Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №12 за 1981 год

Морестроители

Длинная вереница машин в сторону Чебоксарской ГЭС. Грузовики, тягачи, тракторы. Наша маленькая «Волга» в этом потоке. Едем тесно, плотно. Мы — какое-то одно целое, медленное, скученное, подчиненное единой силе: хочешь не хочешь, а движешься в этом сплошном потоке и делаешь то, что необходимо делать.

На ГЭС мы приехали затемно. Шофер подвел меня к крутому обрыву и сказал: «Вот!» Шел снег, мелкий, колкий. Сильный ветер гнал поземку, закрывая все плотной пеленой. Только где-то высоко над головами угадывались яркие белые сферы.

— Там Волга... Там плотина... Там шлюзы..

Я долго вглядывался в берега и застывшую реку, силясь хотя бы почувствовать за снежной завесой стройку...

— Да, разыгралась зима,— сочувственно заметил шофер.— Ну еще увидишь И не раз.

И снова дорога, тревожные всполохи фар встречных автомобилей, то и дело теряющиеся в снегу красные огни впереди идущего МАЗа. Неожиданно наша машина взвыла на больших оборотах и бессильно уперлась в сугроб. Проголосовать мы не успели: остановился автобус, вышли люди, казавшиеся неправдоподобно большими в этой круговерти. Они не прятали лица в воротники, а только еще больше хмурились под ветром. Они взяли нашу «Волгу», вынесли ее на дорогу и направились к своему автобусу.

Утро выдалось морозное, солнечное, и я наконец увидел стройку. Белые берега, белый безжизненный лес, застывшая подо льдом и сверкающим снегом Волга; протянувшись через эту режущую глаз белизну, лежало тяжелое серое тело плотины. Плотина была окутана паром, как и солнце, встававшее над ней в морозном мареве. Она казалась горячей, и лужи стаявшего снега блестели на бетоне словно капли пота Сыпала острые иглы сварка, автоприцепы везли бетонные балки, из гибких извивающихся металлических прутьев монтажники вязали конструкции — растили плотину.

За день до этого в управлении мне рассказывали о Чебоксарской ГЭС, о том, что она восьмая, последняя в Волжском энергетическом каскаде и самая мощная в Нечерноземье, что она войдет в десятку сильнейших станций Союза и что с завершением строительства энергоресурсы Волги будут использованы на 80 процентов.. Инженеры сыпали терминами и цифрами, оперировали тысячами кубометров, миллиардами киловатт-часов и, видя, что мне это не совсем понятно, искали более простые и доходчивые цифры, как ищут более убедительные слова. С помощью одного киловатт-часа электроэнергии можно, оказывается, добыть и доставить из шахты 75 килограммов угля, или выпечь 88 килограммов хлеба, или вспахать 250 квадратных метров земли.. Ну а что даст конкретный, чебоксарский, киловатт-час? Он может, например, освободить до 8—10 рабочих, занятых тяжелым физическим трудом на полях Нечерноземья, столь бедного людскими ресурсами Таких киловатт-часов станция будет вырабатывать до 3,5 миллиарда в год...

Подъемные краны осторожно несли в тонких клювах металлические фермы, отбивали дробь отбойные молотки, огромные калориферы, шумя лопастями вентиляторов, гнали горячий воздух в тело здания ГЭС — там шла сборка агрегата

Откуда-то с севера показались тучи — тяжелые, снежные, они шли стройными рядами, солнце затуманилось, лес потух, Волга стала уже, будто съежилась Только сооружения гидроузла не изменились, плотина лежала прежняя — спокойная, серая, строящаяся. Трудно было оторвать взгляд от панорамы стойки,  впрочем, можно, ли привыкнуть к возникновению на земле нового?

...Ветер, как нож, срезает макушки сугробов и, распылив, бросает в лицо. Снег сыплется за воротник, тает. Рядом с прорабской, у металлических ферм, совсем молоденький парнишка крутит болты. Подбросит один, поймает, вставит в паз, навинтит гайку. Снова подбрасывает, снова ловит... Грудь у него нараспашку.

— И не холодно?

— Стоять холодно, работать — нет.

Мне стыдно за свой поднятый воротник.

— Опусти,— советует.— Ведь сначала все на воротник, а с него за шиворот. Он у тебя как снегоуловитель.

У самого лицо красное — от ветра, от мороза.

Он подбрасывает очередной болт, ловит, вставляет в паз. Я подхожу ближе.

— А чего ты их подбрасываешь?

— А так интересней.

После смены мы с Александром Домрачевым, монтажником с трехлетним стажем, вместе ехали в город. Он будто и не работал целый день — говорит, говорит; кажется, даже чуть-чуть красуется:

— Думаешь, сладкая жизнь у меня? А все потому, что я местный, на дне Чебоксарского моря вырос. Еще недавно соседи шуткой встречали: «Это ты нас топить собираешься?», а теперь один старик сосед с моими стариками здороваться перестал. Вообще-то жалко их,— понижает он голос.— Как новые дома посмотрели, шли — улыбались, а переезжать — в рев «На этом самом месте я в сороковом телочку выхаживала...»

Как-то неожиданно за окном начинается город. И так же неожиданно обрывается. Только что были многоэтажные дома, потом пониже, постарее — и вдруг ничего.

— Ну-ка, выйдем,— торопливо встает Домрачев.— Эй, притормози!

Крутит поземка. Тишина. Лишь вдалеке, у крайнего домика, топчется какая-то старушка.

— Красная площадь,— негромко говорит Саша.— Скоро тоже под воду уйдет. А отсюда, говорят, Чебоксары начинались...

Мы идем по кромке громадной котловины к городу, к старушке, все так же одиноко стоящей над бывшей площадью.

— Распроститься пришли? — спрашивает она нас, будто обычное это дело — прощание с площадью.— Тоже переселили? Всех переселяют. Квартеры дают И нам сулят — трехкомнатную, большу-ую. Пока не тронули, и слава богу.

Ее глаза слезятся на ветру Красная площадь, дома низенькие, с разноцветными крышами да речка Чебоксарка в деревьях и кустарниках — вот что видится старой чувашке.

Кучи еще не вывезенных пней, железобетонные блоки да Чебоксарка, никогда не замерзающая, быстрая, шумит, как вечно шумела,— вот что перед нами.

— Одна осталась... Замерзнет теперича, ой, замерзнет...

Как объяснишь старушке, что из десяти вариантов проекта принятый — самый оптимальный?

— Можа, пособите, сынки, чтоб нас не нарушали? Ежели море руками делать, так можно его и подвинуть чуток в сторонку! Я ж взросла здесь.

— Во-во, то же самое! — отойдя, в сердцах говорит Саша.— Вот и суди, легкая у меня жизнь?

В кабинете инструктора обкома комсомола раздался стук в дверь.

— Войдите!

Кто-то долго вытирал ноги в коридоре, наконец переступил порог, снял шапку.

— Здравствуйте вам!

Парень как парень, приехал на ГЭС из дальнего чувашского села, работать согласен кем угодно, но лучше всего шофером.

— Почему на ГЭСстрой? — спрашивает инструктор.— А не на тракторный, например,— такая же могучая стройка? ГЭС ведь кончают скоро

— Нет, на ГЭС,— твердо отвечает паренек и, будто застеснявшись этой своей твердости, добавляет: — Раньше не мог — из рядов Советской Армии только что прибыл.

До комсомольского штаба стройки мы ехали вместе. Удивительно простым и легким казалось все рядом с этим двадцатилетним пареньком. Дорога, забитая машинами, вызывала у него восхищение:

— Вот это да! Это по-нашему! Как на больших учениях.— Потом застенчиво добавил: — Еще б хороших друзей найти...

Я обещал познакомить его с Домрачевым.

Обрадовался, не знал, как и благодарить,— развязал свой солдатский мешок и тут же, в кабине самосвала, стал угощать меня и водителя. Прибыл на ГЭС с шаром шыртана (Шыртан — домашняя чувашская колбаса) , буханкой хлеба да с парой толстых шерстяных носков про запас. Я запомнил его имя и фамилию: Василий Васильев.

...У турбинистов обедали. Бригадир жевал колбасу с черным хлебом, запивал горячим чаем из алюминиевой кружки и одновременно играл в шахматы. В каждом его движении, в каждом слове — обстоятельность.

— На первой ГЭС народилась первая дочка. На второй — вторая...— начинает он рассказывать мне свою биографию.

После этих слов следует долгая пауза, словно бригадир вспоминает, как все было, как рождались у него дети, как жена сидела с ними.

— Яслей и садиков тогда не было, это теперь стройки начинаются с жилья, со всяких там удобств, раньше было не так. На четвертой, значит, они уже в школу ходили...

И опять пауза, после которой он сообщает о следующей вехе —на пятнадцатой ГЭС старшая пришла и сказала: «Я — замуж, папа...»

Он строил почти все станции на Волжском каскаде. И много других — в Сибири, на Урале, за границей. Чебоксарская для него — семнадцатая.

— Последняя?

— Новый каскад начну.

Он доедает хлеб, запивает последним глотком чая, вытирает рот тыльной стороной ладони, делает последний ход на шахматной доске. Все удивительно спокойно и своевременно в жизни этого человека.

Так познакомился я с Петром Сергеевичем Стародубцевым, турбинистом высочайшего класса, больше известным по прозвищу Каскадер,— не первый каскад гидроэлектростанций заканчивает он.

Его турбина должна собираться в тепле, и поэтому над ней возвели огромный ангар. Здесь свои прожекторы, краны, свои бытовки Канаты и тросы, поручни, лестницы, люки, колодцы с черной гулкой пустотой. В этот ангар въезжают машины и вкатываются по рельсам вагоны, груженные деталями. Слышно, как турбина монтируется, но увидеть ее нельзя. Разве что на чертеже бригадира Стародубцева.

В ангаре все движется — канаты, тросы, краны. Только людей не видно .. Петр Сергеевич идет неторопливо, вразвалочку, остановится, заглянет в люк, а там человек; развернет перед ним свой чертеж и только ткнет пальцем. «Да, хорошо, Сергеич, хорошо»,— кивает турбинист.

Ангар трудится, ангар собирает турбину. Осторожно переступая, держась за поручни и канаты, идет по ангару парнишка в зеленой робе.

— Или ноги чужие?

— Да ведь тут наворочено ..

— Не бойся, но и не спеши.

Четвертый день я хожу к Сергеичу, как на работу. Он принимает турбину от ночной смены, передает дневной, потом вечерней — где и что доделать, куда переходить. Он ведет турбину от первого дня до последнего, как учитель ученика из класса в класс. Он знает каждый винтик, каждый выступ. Что-то не совмещается на 0,75 миллиметра. Чертит мелом линии, значки на шкафчике для инструментов.

— Понял? — спрашивает он у турбиниста.

— Теперь понял!

Шкафчики зеленые, как доски в аудиториях университета. Все они исписаны и исчерканы.

Стародубцев снова идет по ангару. Тот же парень в зеленой робе навстречу — лихо перепрыгивает через колодцы.

— Ты что так скачешь?

— Привык. Не боюсь!

— Теперь я за тебя боюсь Привыкнуть — хуже всего.

И дальше — от турбиниста к турбинисту.

— Какая у нас жизнь? Для Пети главное — работа,— рассказывает Юлия Никитична Стародубцева.

Петр Сергеевич пригласил меня вечером в гости. Саша Домрачев, узнав, что я направляюсь к Каскадеру, аж присвистнул от зависти. Я рискнул взять его с собой. И вот мы сидим в чистенькой гостиной — цветочки на окнах, кружевная салфетка на телевизоре — поджидаем хозяина Жена вроде и не удивилась незнакомым гостям. Задали вопрос: как живется? — и отвечает просто, без прикрас:

— Обижалась я спервоначалу: затемно уходит, затемно приходит, а весь дом на мне. В палатке, в бараке, в общежитии обустраивались. Нонешним не в пример легче,— кивает она на притихшего Сашку.— А теперь все дети разъехались, мы одни остались в двух комнатах — и пусто вроде...

Хлопает входная дверь. Пришел хозяин. Не глядя, протянул жене авоську, кивнул: «Здесь накрывай!», повернулся к нам, вскинул глаза на Сашку:

— Откуда будешь?

Домрачев вытянулся, как солдат перед генералом.

— С монтажного. По пятому разряду.

— Давно?

— Четвертый год пошел.

— Чего на ГЭС-то занесло?

— Здешний.

— Значит, первая и последняя,— теряя интерес к гостю, заметил Петр Сергеевич.

— После этой на Днестр двину,— позволяет себе поперечить Сашка.

— Что так?

— До большой воды охотник.

— Женат?

— И с сыном.

— Надо, чтоб еще хозяйка согласилась.

— Не вопрос.

— Садись,— уже добродушно приглашает Сергеич — На Днестре, может, и встретимся.

Потом был ужин, были тосты; разбирали награды хозяина. Медаль «За боевые заслуги».

— За Белоруссию. «За отвагу».

— За Варшаву.

Орден Трудового Красного Знамени.

— За Саратовскую ГЭС.

...Поздним вечером хозяйка проводила нас до дверей подъезда.

— Так и живем. Не успеешь контейнер разобрать — собирай, поехали. Что уж поделаешь, коли моря строим...

Домрачев пригласил меня в субботу в деревню — к родителям. Я представил себе, как долгими выходными днями сидит Вася Васильев на койке в общежитии, и предложил Александру взять его с собой. Подвернулась оказия — вертолет управления шел в ту же сторону. В сборах, в спешке парни успели только познакомиться.

Сын приехал!

— Мне нонче поросята снились. Верно говорят — к гостям это,— все приговаривала мать Сашки.

Закололи свинью. Это уж точно к доброму обеду. Перед обедом Домрачев устроил «допрос» Василию:

— Откуда будешь?

— Вурнарский.

— Из района, значит. И давно у нас?

— Третий день, в шоферах.

— Чего на ГЭС занесло?

— У нас, чувашей, пословица есть: в засушливом году тринадцать месяцев,— отвечает Василий.— Хочу год покороче сделать.

— До большой воды охотник?

— Вроде так.

— Закончим — в свои Вурнары двинешь?

— Взяли б куда на ГЭС...

— Женат?

— Не-е.

— Садись,— добродушно приглашает Домрачев.— На Днестре, может, и встретимся.

За обедом он особенно радушно потчевал Василия.

— Мы, морестроители...

К вечеру вышли прогуляться. Встретился нам старик сосед, поклонился первым: «С приездом, Ляксандр Василии!» Сашка толкнул меня в бок, зашептал горячо: «Тот самый! Чего это с ним?»

У клуба выяснилось: прилетели мы утром, через час в деревне говорили, что на ГЭС всех передовиков премируют вертолетом — «лети, куды хочешь».,.

— Саш,— говорю я,— а может, твой сосед прослышал наконец про Фокинскую систему?

Сашка пожимает плечами.

Про Фокинскую систему сейчас много говорят в Чебоксарах. Говорят с надеждой. Конечно, всем жаль земель, которые попадают в зону затопления Чебоксарского моря. Но те инженерные защитные системы, что предполагается построить (а Фокинская система, самая крупная из них, уже строится), сберегут от затопления тысячи гектаров пойменных лугов, пашен, перелесков и лесов... И крупные затраты на создание защитных систем со временем окупятся сторицей — богатыми урожаями на пойменных угодьях. Такой хозяйский подход, когда при возведении крупной гидростанции думают и о сохранении природных богатств, не может не радовать. И даже, может быть, как-то смягчает горечь расставания местных жителей с насиженным углом...

Море рождалось на глазах девяти тысяч человек. Люди приветствовали его с берегов, с волнорезов, с плотины... Самосвалы исправно подвозили тетраэдры, и с каждой глыбой, сброшенной в воду, росло волнение собравшихся. Был ветер, был мороз, но люди не расходились до утра.

А утром снова начались будни. Я пришел на стройку — попрощаться с плотиной, с друзьями. Шел и спрашивал Домрачева. Саши на земле не было. Он был «на высоте», как говорят монтажники.

— Саша! — крикнул я, запрокинув голову.

Он работал на верхней площадке и услышал меня.

— Приезжай! — крикнул Домрачев и помахал рукой.

А куда приезжать — на Волгу, на Днестр?

Петр Сергеевич все так же ходил по ангару.

— Все? — сложив чертежи, он стиснул мне руку.— Бывай!

По дороге шли грузовики, так же плотно и тесно, почти боками терлись. Я уже понимал: этот — к Домрачеву, этот — к Стародубцеву.

— Садись, подвезу.

— Вася?!

Он уже обжился в машине: прямо перед рулевым колесом, так, чтобы было удобнее, лежали сигареты и спички, в дверном кармашке — учебник водителя второго класса, на сиденье — транзистор, у ветрового стекла — фотография смеющейся девчонки.

У откоса он притормозил, давая мне возможность последний раз взглянуть на плотину. Там работал Сашка — все выше и выше, вырастая вместе с ней. Там писал на шкафчиках Петр Сергеевич, и мел крошился в его руках.

— Только до вокзала не смогу,— сказал Вася Васильев.— Работа.

Сегодня Чебоксарская ГЭС уже дает ток. В XI пятилетке вступят в строй все агрегаты этого гидроузла, и на земли Нечерноземья хлынет мощный энергетический поток.

А. Лоскутов, наш спец. корр. Чебоксары, Чувашская АССР

Батарея у Волчьих Ворот

«С такими людьми только и работать: если надо — горы своротят. Их мужеству, выносливости и стойкости можно позавидовать. Особенно храбро дерутся морские пехотинцы. Настоящие орлы...»

Эти слова Леонида Ильича Брежнева приводит в своих мемуарах «Испытание огнем» генерал-полковник М. X. Калашник. В беседе с ним в политуправлении Черноморской группы войск Л. И. Брежнев высоко оценил героизм защитников Новороссийска в грозные сентябрьские дни 1942 года. Рассказывая о боях в районах Глебовки, Молдаванского, на перевале Волчьи Ворота, Л. И. Брежнев отметил мужество морской пехоты, сдерживающей при поддержке артиллерийской батареи старшего лейтенанта В. И. Лаврентьева в несколько раз численно превосходящего противника.

Подвигу этой батареи посвящается наш очерк.

Они смотрели на горы, проступавшие в утренних облаках все яснее, отчетливее. Темные пятна скал, зеленые склоны в прорывах лучей солнца — будто из пелены далекой дымки возникала для них осень 1942 года.

За спиной, у синего моря, лежал оранжевый город. Оттуда поднимался тихий рабочий гул, прорезаемый свистками тепловозов у цемзавода и гудками судов в порту. Где-то далеко внизу под вечный шелест листвы текли по улицам Новороссийска пестрые толпы людей, мелькали бескозырки моряков

Сейчас, в этом безмолвии кавказского предгорья, уже не верилось, что всего час назад там, в шумном людском водовороте у автобусного вокзала, летели выкрики «Кому на «Малую»?», «Кому к «Волчьим»?» Никто не удивлялся этим словам — названия остановок были привычны, так же как и аллеи города, перекрестия мачт в бухте и это безмерное осеннее небо. Только одни они, сражавшиеся в здешних местах, молча переглянулись. Потом уже комендор батареи на перевале Волчьи Ворота, защищавшей Новороссийск, Семен Кузьмич Мельников сказал мне, что, как только услышал название остановки, сразу в груди заныло.

Их вез тряский автобус, оставляя за собой пыльный хвост, и они притихли, приникнув к окошкам прежнее, пережитое туманило глаза. Они сошли на остановке «Волчьи Ворота» К знакомой им вершине взбирались по едва пробитой тропе, не спеша, обходя крутые подъемы, перекуривая. Хотя эта гора не так уж высока, как рисовалась в рассказах батарейцев, но давалась она ветеранам нелегко. Особенно трудно поднимался Семен Кузьмич, припадая на одну ногу, смахивая со лба крупные капли пота.

— Не то что раньше, Семен, не пробежишь за водицей вниз к родничку да вверх под пулями с полным ведерком,— грустно подшучивал друг-батареец Василий Иванович Безвесил.

Мельников жадно курил частыми затяжками, тряс своей седой чубатой головой, приговаривая «И-и-эх, надо же, будто вчера все было-то, аж не верится». Он снова и снова оглядывал невысокие кустики, лохматящиеся по склонам, заплывшие землей, заросшие окопчики и ямины от бомб, словно хотел узнать ту высоту военных лет, где держала оборону батарея старшего лейтенанта Лаврентьева.

Сам командир батареи Венедикт Иванович Лаврентьев стоял лицом к горам, подставив грудь прохладному ветерку,— прижало немного сердце. Перед глазами катились кудрявые зеленые холмы, схваченные уже золотом осени, и над всем этим спокойствием виделись ему черные шапки разрывов.

Мельников, пройдясь по заросшей травой площадке, копнул носком ботинка землю и, тяжело наклонившись, поднял ржавый кусок рваного железа.

— Смотри, Венедикт, осколок.

— Чего же удивляться, ими тут вся вершина нашпигована, сколько бомб и снарядов на этот пятачок немец кинул — не счесть.

В те тяжкие дни сорок второго года здесь, на подступах к Новороссийску, занимала позицию батарея 31а— «ключевую позицию», как потом отметят в документах.

Вот уже сутки, надрывно урча и громыхая гусеницами, тягачи тянули два 152-миллиметровых орудия с береговой батареи на Мысхако. Под тяжелыми орудиями горели полозья, оставлявшие сзади борозды в асфальте. Они медленно двигались — каждое за двумя тягачами,— пропуская воинские части, зачехленные пушки, машины с боеприпасами. На дорогу выходили станичники с нехитрым угощением, а в глазах был немой вопрос «Что с городом-то будет7»

Когда матросы, дружно навалившись, подставляя ломики под полозья, помогали орудиям вскарабкаться в гору, они еще многого не знали. Они не знали, какая черная сила, вооруженная до зубов, прикрытая авиацией, попрет на их вершину, навалится на приморский город. Они даже не могли представить, сколько огня, снарядов и бомб обрушится на эту голую, самую «проглядную» для обстрела высоту.

Краснофлотцы по-хозяйски обживали орудийный дворик, если можно обживать место, где суждено драться до последнего. Здесь в заранее вырытых котлованах были установлены клеткой шпалы, закрепленные болтами на стальных листах Затем всю клетку заливали бетоном, и крепчайший куб фундамента был готов, чтобы выдержать отдачу орудий при залпах. Когда орудия намертво поставили на эти клетки, то все сооружение стало носить уставное название — «орудия на деревянных основах».

Тут же поблизости находились четыре приданные батарее 45-миллиметровые пушки. Скинув рубахи, матросы рыли лопатами каменистую землю — окопы для боезапаса, оборудовали пулеметные точки, командный пункт и, конечно, землянки для всего личного состава батареи, а их было семьдесят человек. Укрытия укрепляли фашинами, работали весело, с шуточками, будто и не им надо было вступать через несколько дней в смертельный бой.

Наблюдательные посты устроили на соседних высотах. Корректировщики первые заметили, когда серо-зеленые колонны немцев зашевелились на подходах к поселку Горный. Издали странными жуками задвигались танки, медленно поползли в лягушачьих разводах пушки.

Нашей морской пехоте, залегшей на окраинах поселка, требовалась помощь.

— Точность огня у батареи, надо сказать, была высокая,— вспоминает день 25 августа 1942 года Венедикт Иванович Лаврентьев — На батареях Мысхако краснофлотцы успели пройти отменную школу. Пришлось переучиваться — одно дело вести морской бой, другое дело поражать из корабельных орудий наземные цели. Но скоро овладели и этим искусством в ближайшее озеро снаряды клали, как грибы в лукошко, или где-нибудь в горах натягивали простыню, командный состав отходил подальше, и первый залп точно накрывал цель. Так что фашистам у поселка Горный не поздоровилось после первых выстрелов мотопехота остановилась, немцы бежали с дороги, горели грузовики, а их пушки, попробовавшие огрызаться, были добиты нашим огнем.

Как часто бывает после первого испытания, удачного боя, люди повеселели, приободрились. Разведчик Иван Чавычало, всеобщий любимец, бойко рассказывал, как он засек «живой» стог сена и как, наверное, удивились фрицы, когда их пушку накрыли наши снаряды. Комиссар батареи Григорий Васильевич Ткаченко, присев у орудия, деловито разбирал результаты стрельбы, а старшина Андрей Трофимович Мазнюк балагурил с матросами и все приговаривал, что не так страшен черт, как его малюют, что это только начало — потом фашисту еще жарче станет.

Мазнюк был постарше других и в жизни повидал побольше. Работал в Новороссийске на цемзаводе, где вступил в партию. Потом послали его поднимать сельское хозяйство. Привык к деревне, стал председателем краснодарского колхоза «Путь к социализму», откуда и ушел на фронт. В боях за Крым получил ранение и после госпиталя попал на Мысхако.

Еще там стал он душой батареи. Если матросы собирались в кружок и слышны были раскаты неудержимого смеха — значит, там Мазнюк. Умел он и без обиды строгим словом одернуть, но больше любил подойти к человеку с добрым словом, а главное — Мазнюк как-то по-своему готовил молодых, необстрелянных к схватке с врагом. Любо было глядеть на его ловкие движения, когда он показывал приемы рукопашного боя или засекал время и быстренько выкапывал окоп. Никому не было понятно, когда же он отдыхал и отдыхал ли вообще. Так, и остался он в памяти батарейцев по-отечески заботливым, неунывающим, подвижным человеком. Люди на батарее сильно горевали, когда его сразил наповал вражеский осколок. Погиб он одним из первых. Случилось это как раз после появления над вершинкой немецкого разведчика. Еще только-только утро занималось, а «фокке-вульф» делал круги над батареей, высматривал, как стервятник, добычу.

— Засекли фрицы. Ну, теперь начнется,— жестко выдохнул кто-то в притихших окопчиках.

«Рама» лениво сделала последний заход, и только она улетела, как сразу же и началось. Шквал огня обрушился на вершину, а с неба сыпались бомбы — «юнкерсы» делали один заход за другим, с воем пикировали на пятачок батареи. Дым от горящего хвороста и пыль от разрывов пеленой окутали высоту. Помогло только то, что вражеские пушки и минометы еще не пристрелялись. Видя столб дыма на высоте, фашисты осмелели и пустили по дороге танки. Но залпы с вершины накрыли их — один танк вспыхнул факелом, остальные повернули назад.

Нерешительно опускались сумерки на израненный, дымящийся клочок земли. Вроде немец затих. На батарее началась обычная жизнь. Повар Павел Харченко, стоя у перевернутого котла с борщом, ругал на чем свет стоит фашистов. И вода кончилась, запаса было мало. Обычно приходилось спускаться за ней к ерику — километра полтора ходу.

Первым вызвался коренастый, сильный, как медведь, комендор Семен Мельников. Сам из сибиряков, хотя перебрался перед войной на Ставропольщину, ворочал в деревне тяжелую работу хоть в поле, хоть в кузнице. Когда пришел на батарею, его подвели к штанге, которую он никогда не видел. Поднял сразу легко семьдесят килограммов, потом все сто двадцать. Ребята с ним остерегались здороваться за руку, того и гляди так сожмет, что косточки хрустнут .. С ним за водой пошли наводчик Овчаров да связист Василий Безвесил.

Спускались с горы вприпрыжку, стараясь не греметь ведрами, жадно хватая на бегу потрескавшимися губами кислую алычу.

Только оттащили от берега труп в серой форме и дали воде устояться, как на дороге раздался мотоциклетный стрекот. Пробрались поближе кустами, тихонько выглянули не торопясь катили два мотоцикла — наверное, впереди колонны мотопехоты. Слегка присев и вдруг неожиданно распрямившись, как тугая пружина, Мельников швырнул между мотоциклами противотанковую. Грохнул короткий взрыв. Машины перевернулись, полыхнули огнем. От одной к канаве пополз раненый немец, но брать его рук не хватало — вода была дороже. Вернувшись к речке и напившись прохладной водицы, стали подниматься, двинули с полными ведрами к себе во дворик. Пока было затишье, Харченко сварил новый борщ.

С рассветом все повторилось Опять закружила проклятая «рама», и вслед за ней снова полетели бомбы с «юнкерсов», а снаряды ложились все ближе и ближе к окопам и орудиям. Появились раненые.

— Риск для жизни бойцов усилился, и я подал команду: «В укрытие!» — рассказывает Лаврентьев.— Но мне отвечали: «Будем прятаться— фашисты в город войдут». Никто не отходил от орудий, бивших по врагу. Дышать в дыму и пыли было просто нечем, и я отдал приказ надеть противогазы.

Разогнавшиеся к Новороссийску немецкие колонны с танками и пушками застряли в Волчьих Воротах, как верблюд в игольном ушке, тем более что ближе к городу их громила еще одна береговая батарея. Поэтому бомбежка и артобстрел становились с каждым днем все ожесточеннее. К тому времени немцы хорошо пристрелялись к высоте, и снаряды уже чаще попадали в орудийный дворик.

Один из них пробил стальной лист основания орудия — загорелись шпалы в клетке фундамента Тушить нечем: воды нет, песка тоже — кругом один камень, а шпалы, сидящие глубоко в земле, тлеют. Стрельба сотрясала бетонный куб, притушенные шпалы загорались вновь. Из-под тяжелого орудия при выстреле вырывался столб искр и дыма.

Внезапно то ли мина, то ли снаряд угодил прямо в боезапас. Вспыхнуло пламя. На воздух могли взлететь и люди и орудие. Первым кинулся тушить огонь Андрей Шкуро. Выскочив из окопа, он успел сделать к снарядам несколько прыжков, но, как подсеченный, упал, раскинув руки. Вражеский осколок попал прямо в грудь. Оборвалась жизнь доброго, честного парня, комсомольского вожака. Двое товарищей отнесли его в укрытие, а бойцы тушили огонь: прикрыв лицо, обжигая руки, они скидывали вниз пороховые заряды, быстро растаскивали снаряды, сбивали пламя.

Командовал ими лейтенант Костя Климович, командир огневого взвода. Именно он не растерялся и тогда, когда прервалась связь с командным пунктом. Ни разу не выпустивший ни одного снаряда самостоятельно, Климович не моргнув глазом стал подавать команды на орудие, хотя до скопления немцев было далековато. Раздались первые выстрелы, разрывы повисли над колонной фашистов, и вот уже взлетают в воздух обломки машин и пушек.

Спустившиеся с этой раскаленной вершины все до единого помнят ликование, охватившее батарею. Тогда, третьего сентября, «юнкерсы» подошли неожиданно на бреющем полете.. Вдруг один будто споткнулся, клюнул носом и, густо задымив, отвалил в сторону. Где-то невдалеке глухо прозвучал взрыв. Подбитый самолет врезался в новороссийскую землю.

Сбили самолет сорокапятки, которые вскоре выручили батарейцев в беде.

Возню около дальнего тоннеля у железнодорожного полотна, до которого было побольше километра, заметил Иван Чавычало Уже смеркалось, но были видны перебегающие серые фигурки немцев. Они, видимо, намеренно дожидались вечерней темноты, чтобы начать штурм вершины Все-таки батарею бомбами да снарядами взять оказалось нелегко. Она хоть и торчала на высоте, как на ладошке, но, затянутую дымом, да еще при ответном огне, уничтожить ее можно было только при прямом попадании. Вот немец и решил взять вершину внезапной атакой.

У тоннеля развернулась цепью примерно рота автоматчиков. Пока они двигались, на батарее готовились встретить фрицев. Лаврентьев приказал повернуть на тоннель пулеметы и 45-миллиметровые пушки. Фашисты шли тихо, но смело, в полный рост. Опоздай батарейцы на десяток минут — цепь оказалась бы в мертвом пространстве. Заметить-то заметили бы, но стрелять из пушек не смогли. А тут как только фрицы оказались без прикрытия на голом месте, по ним разом ударили сорокапятки и пулеметы.

Виктор Соломенцев, скинув бушлат, в одной тельняшке лежал у пулемета как впаянный, только желваки и ходили на строгом лице. Очень он злой на фашиста был: средний брат и сестренка у него погибли на фронте.

Стоило немцу попасть под огонь сорокапяток, и на поле осталась недвижимой почти вся цепь. Он больше не рвался в лобовую атаку. Но батарейцы все же на всякий случай заминировали подходы к высоте.

...Кажется, это была предпоследняя, особенно тревожная ночь. Лаврентьеву не спалось, прислушивался к ночным звукам: не звякнет ли автоматом по камню подползающий немец. Но где-то вдали только тоскливо выли шакалы. Ночью фрицы не открывали огня — в темноте не попадешь,— но атаковать в последние дни они пытались.

На соседних высотах сидели их корректировщики, а в ложбинках стояли невидимые минометы. Немцы обошли батарею, так что она сама должна была заботиться о своих флангах и тыле. Каждый день приносил новые жертвы, но бойцы держались, оглушенные взрывами, истекающие кровью. И сейчас, ночью, слышались стоны раненых, вскрики контуженных. Матросы вспоминали Большую землю, родных; тихо шевеля губами, который уж раз перечитывали затасканные треугольники писем, словно не веря уже в этом грохочущем аду,  что может быть другая жизнь.

Кончились продукты и снаряды. Связи со штабом дивизиона не было с самого начала. К тому же с позиций сняли две сорокапятки, увезли в Новороссийск. «Значит, надо надеяться на себя,— думал Лаврентьев,— сражаться до последнего снаряда».

И снова сползал с вершины рассветный туман, забиваясь в глубокие щели, и снова фашисты открывали по батарее прицельный огонь. У одного орудия осколками разбило приспособления для наводки. Тогда навели орудие прямо через ствол и дали еще один залп. Немецкие корректировщики с ближних высот хорошо видели дым и искры горевшего основания другого орудия. Снаряды на батарею ложились все точнее. Между вражескими залпами, когда так трудно оторвать голову от земли под свистящими осколками, матросы ухитрялись зарядить и выстрелить из единственного орудия.

Больно было смотреть на орудия. Одно совсем вышло из строя, под другим тлели шпалы и шатался фундамент — того и гляди свалится громадина. Да и снарядов оставалось всего с десяток. И вот прогремели последние выстрелы по врагу, и орудие замолкло. Это случилось 5 сентября. Надо было оставлять вершину.

Когда горы растворились в темноте, в стволы орудий забили по последнему снаряду и подорвали их.

Матросы уходили в ночь молча, сжимая кулаки...

Они присели на теплую траву, казалось, в бессчетный раз обрастала ею вершина за ушедшие годы; думали и говорили, помогая вспоминать друг другу те дни, войну, страшным валом прокатившуюся по этим холмам.

Они не произносили высоких слов, не говорили о невиданном мужестве и нечеловеческом терпении, страдании, о той безоглядной любви к своей земле и своему дому, которая помогала вынести все и устоять, пожертвовать жизнью и победить... Они просто делились тем, что жгло постоянно их память...

Взорвав орудия, батарейцы выскользнули из фашистских клещей. Когда гитлеровцы, заметив их, открыли огонь, Семен Мельников выследил минометную батарею, пополз в обход и забросал ее гранатами. Добыв у поселка повозку, погрузили в нее раненых, и Иван Чавычало погнал лошадей по дороге, успел-таки прорваться в город. Матросы с боями прошли окраины Новороссийска. Соломенцев с Овчаровым, наткнувшись на колонну немецких мотоциклистов, отбили у них мотоцикл с пулеметом... Пройдя все испытания, артиллеристы наконец вышли к родной 31-й береговой батарее на Мысхако. Отсюда, отбросив немцев в штыковой атаке, ушли на сейнерах в Геленджик...

Батарейцы дали клятву вернуться. И они высадились в рядах десантников на Малой земле. В первом броске участвовали Виктор Соломенцев, Костя Климович, Иван Чавычало, Семен Мельников.

Через год, как ушли моряки со своей огненной высоты, гитлеровцы были вышвырнуты из Новороссийска, и Москва салютовала его освобождению.

...С этой вершины у Волчьих Ворот, куда память неотступно ведет батарейцев, хорошо и далеко смотрится. Здесь место для памятника, пусть небольшого обелиска, который напоминал бы живущим ныне и нашим потомкам о тех, кто отстоял их землю и победил.

В. Лебедев, наш спец. корр. Новороссийск

Заброшенный мир Укаяли

Слава первооткрывателя Амазонки по праву должна принадлежать испанскому мореплавателю Висенте Яньесу Пинсону В 1500 году он вошел в устье огромной реки на восточном побережье Южной Америки и назвал ее Рио Санта Мария де ла Мар Дульсе — Река Святой Марии Моря Пресной Воды. Но Пинсон не понял что открыл великую реку Америки и мира. Ведь в те времена никто еще точно и не знал что найденная земля — новый, неизвестный континент Настоящим первооткрывателем Амазонки перуанцы считают Франсиско де Орельяну.

Как то до ушей конкистадора Франсиско Писарро дошли слухи о богатейшем государстве, расположенном к востоку от Кито. Эту богатую землю, в которой, «по совершенно достоверным сведениям», находилось Эльдорадо, решено было немедленно найти и захватить. Франсиско Писарро поручил поиски своему брату Гонсало. Тот собрал в Кито несколько сотен воинов, четыре тысячи индейцев носильщиков, взял с собой провизию, тысячи голов живого скота и отправился в путь. Писарро заранее обговорил участие в экспедиции своего друга Франсиско де Орельяны.

Гонсало пересек Анды, спустился в низину. В горах ему пришлось бросить большую часть запасов, и отряд начал ощущать нехватку продовольствия. На берегу одной из рек измученные голо дом и болезнями, уставшие от жары и насекомых, испанцы остановились и приняли решение построить корабль. Расковали коней, вытащили из подков гвозди, на гвозди пошли и личные украшения конкистадоров из золота и серебра. Из одежды и сбруи изготовили снасти и спустили корабль на воду.

Гонсало Писарро решил отправить Орельяну с полусотней солдат на разведку. Индейцы объяснили, что немного дальше течет огромная река, на берегах которой можно найти еду. Напрасно ждал его Писарро. Орельяна исчез.

Почему Орельяна не вернулся и бросил в беде начальника? Скорее всего он не нашел продуктов в достатке и, кроме того, понял, что против течения его корабль подняться не сможет. Путешествие вниз по большой реке длилось восемь месяцев и закончилось на побережье Атлантического океана. Там, думается, конкистадор и осознал всю важность сделанного открытия. Плывя вдоль берегов Южной Америки, он добрался до Антильских островов и, дождавшись оказии, немедленно от плыл к королю.

Приняли его в Испании как героя и пожаловали в управление все открытые земли. В рассказах о своем походе Франсиско, как это часто случалось с конкистадорами, для пущей убедительности сочинил встречу с амазонками, и реку назвали Амазонкой. Так одна легенда позвала в дорогу, а другая дала название реке.

Но что же случилось с Гонсало Писарро оставленным в джунглях? Не дождавшись возвращения Орельяны с продуктами для отряда, он решил, не смотря на все трудности, возвращаться в Кито. Больные, изможденные, оборванные они пересекли непроходимые леса, одолели снежные перевалы и все-таки вернулись в Кито.

Чтобы никто не думал, что так просто организовать хорошую экспедицию на Амазонку даже в наше время, замечу, что верховья двух основных притоков Великой Реки — Мараньона и Укаяли — были изучены перуанскими учеными только в 1955 году.

Вот в этот район мне и предстояло отправиться.

Моя поездка стала возможной в связи с открытием на Амазонке, в перуанском департаменте Лорето, нефти. Нефть обещала большие изменения в экономике и, следовательно, социальной жизни страны, и потому ознакомиться с разработкой месторождения было необходимо.

Я собирался пройти часть водного пути от Пукальпы по Укаяли до Икитоса на Амазонке, используя какое-нибудь не очень дорогое плавательное средство, а уж потом переместиться в нефтеносный район, где бурили в то время скважины, расчищали сельву.

Я взял билет на самолет и отправился в Пукальпу

В большом дощатом, похожем на сарай здании пароходной компании Пукальпы я с трудом нашел полусонного дежурного матроса, который посоветовал поторапливаться в порт, поскольку «ланча» «Уальяга» отправляется через полчаса. Следующий рейс ожидался лишь через десять дней. В считанные минуты я добрался до места, которое называлось портом, у крутого глинисто го берега стояли большие и малые каноэ с подвесными моторами, несколько плотов и выглядевшая среди них гигантом «ланча» — двухпалубный речной трамвай «Уальяга» Нижняя палуба его возвышалась над водой на десять сантиметров

Потом я узнал, что трамвайчик был построен11 в Великобритании, в Глазго, в 1906 году, и все гадал, каким же образом его доставили через океан на Амазонку.

Деловито стуча дизелем, «Уальяга» двинулась по течению мимо почти не обитаемых берегов

Шестидесятилетний капитан Энеи нас, похожий на старого грифа в очках, узнав о том, что я журналист, сообщил мне все, что, по его мнению, было не обходимо знать о судне пассажиру Ход «Уальяги» — 9 узлов, скорость течения от 5 до 6 узлов, так что двигаться будем со средней скоростью 10—12 узлов От Пукальпы до Икитоса чистого времени при такой скорости 58 часов, но сейчас, в сухой период, реки мелеют, идти в темноте опасно, поэтому ночами будем отстаиваться у берега, в Икитос придем на седьмые-восьмые сутки.

— Согласны? — осведомился он, как будто у меня мог быть выбор.

Мели на Укаяли были разные, на любой вкус. С одних можно сняться своим ходом, с других — с помощью буксира с красивым названием «Ларейна де Амазонас» — «Королева Амазонки», с третьих — никогда. Корабль засасывал песок.

Сложность плавания заключалась и в том, что никакой навигационной службы на реке не было, и едва ли не единственным ориентиром для капитана были воронки на поверхности воды. Там, где воронок больше, должны быть глубокие омуты. Но эта примета не всегда срабатывала. Нужно было еще принимать в расчет очертания берегов, знать, как они изменились за последние недели, откуда река могла забрать грунт, где его отложила образовав новую мель. «Уальяга» совершала три рейса в два месяца, и капитан все это время должен был следить за изменениями реки, запоминать. А если что то пропускал, то самым тщательным образом выспрашивал у коллег обстановку на речном театре действий. Посадить корабль (так он называл трамвайчик) на мель — позор.

Мы шли по Укаяли дотемна. Ночевали у берега, неподалеку от поселка Сан Педро де Типиска. Тронулись в путь с первыми лучами солнца. Около полудня остановились у Паукочи — небольшой индейской деревушки на крутом берегу. Мы еще не успели причалить, а на берегу уже возникли несколько молодых девиц и женщин с детьми на руках. Они пришли к трамвайчику с товарами — бусами из крашеных зерен, фруктами в корзинках, принесли несколько десятков яиц. Три молодые женщины — как выяснилось, сестры — смущенно улыбались под взглядами пассажиров, а с кручи за ними наблюдала мать. Она то и дело кричала дочкам, чтобы не заходили на палубу, чтобы торговали с мостков, чтобы были осторожны. Я спросил у пассажиров, почему мать так волнуется. Мне со смехом, без тени сочувствия к старой женщине, ответили, что, случается, таких вот девушек увозят с собой матросы. А девицы, мол, и сами не прочь сбежать из скучной деревни.

На этот раз обошлось без похищений, бусы, фрукты и яйца были проданы, а девушки остались на берегу. Провожать «ланчу» прибежала вся деревня Больше всего меня удивило, что некоторые из молодых женщин, довольно бедно одетых, улыбались пассажирам, сверкая золотыми зубами. И это — в за брошенной деревушке Паукочи? Я почувствовал себя Франсиско де Орелья ной, наконец-то нашедшим свое Эльдорадо? Неужели это и есть золотая страна? Интересно, где жители берут золото? И почему нет золотых браслетов, колец, серег — только зубы? Наверное, вода или пища здесь так плохи, что зубы портятся уже в молодости и приходится ставить коронки? Но откуда в Паукочи дантист? Я поделился своими соображениями с капитаном. Тот всплеснул руками.

— Дантист! Старатели индейцы здесь есть они знают места, моют золото и продают перекупщикам. Но вот зубного техника можно найти только в городе — за сотни километров. А что касается Эльдорадо. Это не вы нашли его, а вот эти девицы. Они тоже понемногу моют золото, с оказией едут в Икитос и, чтобы выделить себя, делают золотые коронки для шика. Зубы то у них здоровые.

Я размышлял о превратностях «золотой» страны, некогда искомой конкистадорами, а капитан продолжал ворчать.

— Зубы, видите ли! Лучше бы за здоровьем своим последили. Вон, посмотрите, как они пьют грязную воду из реки — И он показал на уходящий от нас берег.

В реке по колено стояла женщина и пила из кувшина только что набранную воду. На нашем трамвайчике категорически запрещалось пить забортную воду и даже чистить с ней зубы.

Каждый день мы отправлялись в путь на заре. Пока держались середины реки, ветер приносил прохладу, и путешествие напоминало прогулку по Волге, как ни странно, наши леса и перуанские джунгли с большого расстояния похожи, а вода — везде вода.

В большом поселке Контамане на борт поднялась стайка юных учительниц. После средней школы и трехмесячных курсов министерство просвещения направило их на работу в джунгли. Одна из них, Делисия Белькерс, говорила, что мечтает поступить на педагогический факультет университета, но учителей в сельве не хватает, и она решила сначала поработать здесь.

— Сельва меня не пугает,— рассказывала она,— я родилась здесь. Жаль только, что в большинстве школ образование лишь начальное. Дети научатся читать и писать, а дальше что? Знания остаются без применения. Если бы добавить к ним ремесло или профессию.

В нашем плавании самое трудное положение было у капитана. Кроме судовых забот, на нем лежала еще одна — добывать пропитание для пассажиров.

— В поселке две с половиной тысячи жителей,— сокрушался он,— а я смог купить только четырех уток и одну черепаху. Разве можно этим накормить людей? Но больше у крестьян ничего нет. Производят только самое необходимое для себя.

Это старая проблема. Из 56 миллионов гектаров земли, которые можно обрабатывать в сельве, используются процента два-три. Большинство хозяйств крестьян-индейцев — небольшие клочки земли, отвоеванные у за рослей вручную, топором и мачете. Еще в Лиме мне рассказывали, что, несмотря на большие возможности для животноводства, мясо да и другие продукты питания доставлялись в Икитос с побережья самолетами.

Сельва богата и щедра. Поэтому бедности, бьющей в глаза, здесь не увидишь. Нет нищих, опухших от голода детей. Лес дает людям необходимый минимум. Бананы, манго, папайя растут всюду — протяни только руку. Но эти бамбуковые домики с крышами из пахи  (Паха— плотное плетеное покрытие из высокой речной травы (Примеч. авт.)) или пальмовых листьев. Но настороженные взгляды матерей индеанок, следящих, успешно ли их дочери про дают пассажирам самодельные бусы. Но горы бананов, обмененные матросам на несколько зачерствелых булочек. Надо всем этим витал призрак заброшенности, отрешенности от мира, одиночества. Однажды этот призрак стал вполне зрим

Около пяти вечера раздался гудок. Очередная стоянка. Раздетый по пояс матрос втащил на пригорок два мешка и большую жестянку с галетами. Потом вернулся на судно, взял под мышку малыша лет трех и опять полез по почти отвесному склону. Изловчившись, ухватился одной рукой за корень, а другой — выкатил мальчишку наверх, в траву. Вслед за ним неловко карабкалась старуха с деревянным чемоданом. Под общий смех матрос вытолкнул на берег и ее. Никакого жилья поблизости не было, никто их не встречал Я все время боялся, что мальчик оступится и упадет с обрыва в воду.

Вахтенный дернул за ручку гудка. Малыш вздрогнул и присел на большую белую кастрюлю. Во время плавания она служила ему горшком, и, очевидно, возле нее он чувствовал себя в безопасности.

Машина дала задний ход Старуха с ребенком выпрямились, на мгновение лица их стали серьезными От них уходил веселый и добрый к ним мир. Женщина нагнулась, подняла мешки и пошла вдоль берега. Мальчик двинулся было за ней, но потом вернулся, подобрал кастрюлю, прижал ее крепко к груди и уже уверенно зашагал вперед. Судно снесло течением, и мы увидели в просвете леса четыре бамбуковых столба, увенчанные навесом из сухих листьев. Ни стен, ни окон. Ничего не обычного в этом жилье не было, так живут многие крестьяне-индейцы, но все почувствовали одиночество этих двоих. Мальчик еще раз обернулся, провожая взглядом уходящее судно.

— Эй, бабка,— неожиданно строго крикнул капитан,— достала бы мачете — вдруг змея, парень то у тебя босой.

Шел косой дождь ветер усиливался она не ответила

Как то, узнав о том, что я из газеты, ко мне подошел пожилой мастер нефтяник и, не поинтересовавшись даже из какой, начал рассказывать о том как обманывают рабочих в одной из иностранных компаний, взявших в концессию участок земли у перуанского правительства.

— Не платят сверхурочных, питание отвратное. В Икитосе никто из нас не догадался заключить трудовой договор ведь вербовщики заманивают людей на работу, обещая золотые горы. А когда человек приехал, деваться ему некуда. В перуанской государственной компании «Петроперу» условия много лучше. Но ведь вернуться из сельвы можно только с оказией. Вот и работаем за то, что дают.

Я попросил его назвать себя, но он наотрез отказался.

— Ты что, парень, у меня семеро детей. Жалобщика никто на работу не возьмет. Приедешь в Лиму, напиши об этом, может быть, разберутся.

Шел шестой день путешествия вахтенный матрос радостно прокричал «Выходим на Амазонку!» Схватив фотоаппарат я бросился на палубу. Но снимать было нечего. Водная гладь. Рощица белоствольных деревьев сетико, издали похожих на березки, подступала к самой воде, обозначая начало Великой Реки.

Теперь до Икитоса — столицы перуанской Амазонии — рукой подать. Шли, не опасаясь мелей. В порту быстро показали сумки таможенникам, и вот мы капитан и я в городе.

— Эльдорадо, - подмигнул мне капитан и рассмеявшись хлопнул по плечу.

Мы пожали друг другу руки как будто через несколько часов могли встретиться снова и расстались навсегда.

Возглас капитана пробудил во мне какое то смутное воспоминание. Словно что то шло мне в руки. а я упустил словно не побывал где то где очень хотел быть.

И я вспомнил. Как то жарким днем, когда я, разморенный, сидел на палубе мимо «ланчи» проплыл и скрылся в извивах Укаяли поселок под названием Орельяна.

Владимир Весенский

Школа в Шахре-Нау

На левом берегу реки Кабул, над магистралью, идущей к  столице с востока, высится Колонна независимости. Ее установили в 1919 году, после третьей англо-афганской войны,— в честь завоевания Афганистаном независимости. Дальше — совсем молодые кварталы Кабула, разительно непохожие (что совершенно естественно для революционной столицы, развивающейся в последней четверти XX века) на скученный, пыльный старый город, где глинобитные, саманные домики лепятся один над другим на склонах горы Шер-Дарваза. Это — район Шахре-Нау, или Шерпур: прямоугольная застройка, обильная зелень садов, просторные улицы, красивые здания.

Как раз в Шахре-Нау и расположена школа имени Мухаммеда Этибара, известного афганского революционера, смелого летчика, погибшего под Джелалабадом в схватке с душманами — басмачами. Она отличается от многих других подобных учебных заведений города огромным двором со спортивными площадками. Такой двор во владении школы, можно сказать, роскошь. Ведь в столице Афганистана на счету каждый клочок земли: возможности роста города ограничены из-за трудностей водоснабжения и невеликого количества удобных для застройки площадей.

...Рано утром к этому дому сбегаются дети, садятся за парты. Звенит звонок, входит учитель, начинается урок — математики ли, географии или истории. Вроде бы ничего особенного. То же самое происходит во многих школах мира. Но для Афганистана массовая школа — явление особенное, революционный переворот в просвещении, знамение новой культуры. А школа имени Мухаммеда Этибара — в ряду лучших, к тому же здесь проводите очень важный для республики эксперимент

Еще совсем недавно далеко не все дети Шерпура, как, впрочем, и других районов Кабула, переступали школьный порог. До Апрельской революции даже в столице школы посещало менее трети детей. Остальных прибирали к своим рукам нужда и невежество. На их долю оставалось идти «в люди»: прислуживать — «подай-принеси» — в различных конторах, дуканах — лавках, мастерских, на рынках. Путь к грамоте и знанию для большинства был закрыт.

Курс школьного обучения длился 12 лет, и эта простая временная величина превращалась в серьезное препятствие, в своего рода имущественный ценз: столько времени посещать школу могли дети лишь наиболее состоятельных родителей. Что уж говорить о содержании программы... К примеру, в учебнике по биологии совершенно серьезно утверждалось: «...воробьи склевывают значительную часть урожая, поэтому люди голодают»,— получалось, что в вечном голоде, который был спутником жизни миллионов афганцев, повинны всего-навсего птички. Курс истории сводился в основном к жизнеописаниям шахов, эмиров, ханов, сиятельных придворных и духовных особ.

— Таким было обучение в афганской школе при прежнем режиме, но разве могло оно оставаться в этом виде после революции? — говорила мне Махмуда Азиз, директор школы имени Мухаммеда Этибара.— Конечно, нет. Мы должны были ломать старую школу и создавать новую, которая отвечала бы требованиям сегодняшнего дня и служила революции.

«Мы» на первых порах в шерпурской школе означало двух человек — директора Махмуду Азиз и заведующую учебной частью Парвин Расули. Молодые, энергичные, они страстно искали путь к решению проблем афганского образования. Обе вышли из семей разночинцев, в которых высоко ценилось просвещение, грамотность. Махмуде Азиз повезло: еще до революции она побывала в Советском Союзе, знакомилась с работой преподавателей Москвы, Минска, Бреста, Ташкента. Вернувшись домой, стала обивать пороги разных управлений министерства просвещения — предлагала реорганизовать школьное обучение по советскому образцу. Ее выслушивали и вежливо выпроваживали. Любая инициатива в деле просвещения рассматривалась как посягательство на устои. Начальник одного из управлений спросил Махмуду Азиз:

— Сколько у вас детей.

— Двое,— ответила она

— Я вам советую,— сказал он с усмешкой,— завести еще троих-четверых, тогда вам будет чем заняться. О всяких новациях, реформах забудьте. Существующая у нас система образования освящена авторитетом президента Дауда и пересмотру не подлежит!..

После победы Апрельской революции в жизни Махмуды Азиз и Парвин Расули наступил новый этап. Теперь ничто не мешало приступить к реформе школьного образования, а начинать нужно было — представлялось молодым учительницам — с введения прогрессивной методики обучения и создания новых учебников.

В министерстве просвещения ДРА преподавательниц внимательно выслушали. Оказалось, что большая группа методистов уже работает над новыми программами и учебниками, и женщины из школы имени Мухаммеда Этибара могут незамедлительно к ним подключиться.

За короткое время афганские педагоги — при содействии советских специалистов — подготовили свыше 60 учебников на языках фарси-дари, пушту, узбекском, туркменском и белуджском. А для взрослого неграмотного населения, для системы ликбеза, насущно необходимой стране, был составлен букварь, подобного которому, быть может, не существовало ни в одной стране мира. В этой книге и правила грамматики, и элементы арифметики, сведения по географии и истории. . Место, где можно было бы испытать на практике новые учебники и пособия, долго искать не пришлось. Выбор пал на школу, которой руководят Махмуда Азиз и Парвин Расули.

— По новой программе и пособиям мы учим второй год,— рассказывала мне Махмуда Азиз.

Была перемена, мы сидели в ее светлом кабинете на втором этаже. За окнами расцветала кабульская весна. Совсем недавно, 21 марта, начался новый учебный год. Он закончится в декабре. Зима — самое тяжелое время года — ушла, и малышня и пионеры в красных галстуках с черно-зеленой окантовкой были особенно шумливы и радостно озабочены.

— Конечно, трудностей немало,— продолжает директор,— но мы стараемся преодолевать их вместе. Это, кстати, тоже новшество. Педсовет, созданный в нашей школе,— первый в стране. Раньше о таком органе в афганской школе и речи быть не могло. Впрочем, трудности всегда будут. Главное, что эксперимент, на мой взгляд, проходит успешно. Наши школьники овладевают грамотой за год, а прежде на это тратилось до четырех лет…

Итак, школа имени Мухаммеда Эти-бара стала базово-экспериментальной. В мае 1980 года на первом съезде афганских учителей в Кабуле говорили о том, чтобы распространить ее опыт на другие учебные заведения столицы и провинций.

Во втором экспериментальном классе урок географии ведет учительница Мари Ахмад Хусейни; за партами девочки. До революции они о школе и мечтать не могли. Урок проходит в быстром темпе, концентрация внимания полная: идет борьба за минуты и часы, которые помогут школьницам наверстать упущенные годы…

В четвертых и пятых классах школы начинается изучение иностранного языка. На одном из занятий ребята под руководством учительницы из Советского Союза Лидии Андреевны Жагирновской разучивают на русском языке песенку: «С голубого ручейка начинается река…» Видно, и песня, и мотив, и смысл ее понятны и нравятся детям: поют, улыбаясь.

…Министерство просвещения, расположенное напротив муниципалитета в самом центре Кабула, занимает одно из крупных зданий. Здесь трудится около двух с половиной тысяч человек. У штаба ликбеза Афганистана дел много: новые программы и учебные пособия, методические семинары, перестройка школьного образования, строительство новых школ, увеличение финансовой помощи действующим.

На стене в коридоре огромный плакат: «Борьбу с культурной отсталостью не выиграть, если не ликвидировать в ближайшие годы тяжелое наследие прошлого — массовую неграмотность населения». Были на стене и еще какие-то лозунги, диаграммы, таблицы, но я не успел их рассмотреть: секретарша пригласила меня в кабинет министра просвещения ДРА Факира Мухаммеда Якуби. Факир Якуби был первым афганским ученым, которому в Советском Союзе присвоили степень доктора физико-математических наук.

— Одним из первых документов революции был декрет о ликвидации неграмотности, ведь Афганистан занимал до сегодняшнего дня — стыдно сказать! — 127-е место в мире по уровню грамотности. Девять из десяти наших граждан не умеют читать и писать,— начал министр, едва мы познакомились.— После Апрельской революции в стране развернулось строительство новых школ, многие из них возводятся при активном участии рабочих, крестьян, интеллигенции — участии добровольном и безвозмездном. Работа предстоит колоссальная. Кампания по ликвидации неграмотности должна завершиться в Кабуле и центрах провинций в 1987 году, а в деревне — к 1990 году. Уже сейчас в стране 22 тысячи курсов обучения грамоте, которые посещают более полумиллиона человек.

Создание прогрессивной системы просвещения — важнейшая задача. Все существующие ныне типы массовых школ — кроме духовных, которые останутся в ведении мусульманского духовенства,— мы преобразуем в единую школу: с едиными требованиями, учебными планами, программами. Поэтапный переход к новой структуре займет десять лет. Сначала, в первое пятилетие, введем всеобщее начальное образование. Для разработки рекомендаций по проблемам просвещения откроем в Кабуле центр педагогических исследований.

В успех мы верим. У нас прекрасные помощники. В кампании по ликвидации неграмотности принимают участие тысячи профессиональных педагогов, студентов, школьников старших классов.

Но борьба за просвещение требует не только знаний, но и мужества, отваги. Враги демократического Афганистана — внутренняя контрреволюция, душманы, диверсанты, засылаемые из Пакистана, американские спецслужбы, Пекин — хотят сломить наш строй и остановить процесс культурных преобразований в стране, оставить народ в невежестве. Учителям угрожают расправой, басмачи налетают на небольшие города и селения, зверски убивают педагогов и активистов, вырезают школьников. Порой и в Кабуле слышатся взрывы. Вы, конечно, знаете об этом…

Как раз в весенние дни Афганистан узнал о новом кровавом преступлении в Кабуле. Контрреволюционеры взорвали бомбу в помещении инженерного факультета Кабульского университета — крупнейшего в стране вуза. Запугать учащуюся молодежь (главная «вина» которой не столько в том, что она учится, сколько в том, что учит других) не удалось, хотя несколько студентов и преподавателей были ранены.

Едва ли не каждую неделю мы слышали об убийствах активистов ликбеза и поджогах школ в провинции.

Летом — новые преступления в Кабуле. 21 июня в помещение четвертого класса пригородной школы «Насван хайрхана» террористы бросили две бутылки с горючей смесью. 22 июня подожгли школу в шестом районе столицы…

Особенно опасными стали басмачи-террористы, переодетые в форму работников милиции и органов госбезопасности. На их счету преступления и во втором районе Кабула, где находится школа имени Мухаммеда Этибара. Многие учителя — члены отрядов защиты революции. По ночам они патрулируют улицы, охраняют важные объекты и государственные учреждения. В этом им помогают старшеклассники — в основном члены Демократической организации молодежи Афганистана, которых сейчас более 40 человек. Не так давно ученики и педагоги школы имени Мухаммеда Этибара выследили группу бандитов, переодетых в форму милиции. Шайку обезвредили в тот момент, когда душманы готовили поджог школьного здания.

— Невыносимо горько терять людей, прекрасных педагогов, лучшую часть нашей интеллигенции,— эти слова Факир Мухаммед Якуби произнес сквозь зубы, стиснутые словно от острой боли.— Они гибнут не от болезней, а от черной руки врагов, от пуль и кинжалов душманов, продавшихся Вашингтону и Пекину. Но на место каждого убитого учителя приходят десятки, сотни новых, преданных революции людей. Народ нового Афганистана — грамотный, образованный, просвещенный народ —  победит любые силы зла!

…Я много раз бывал в школе имени Мухаммеда Этибара. Сидел на уроках. Бродил по коридорам и просторному двору. Разговаривал с учениками и родителями. Как-то раз в углу коридора заметил седобородого мужчину в каракулевой шапочке, сидевшего на корточках. Он, видимо, ожидал кого-то. Мы разговорились. Проницательный взгляд, точная, лаконичная речь, непринужденность в беседе с иностранцем обличали в нем человека образованного. Оказалось, что Махмуд Голь ранее много лет проработал учителем математики. В школе он ждал классную руководительницу своего внука.

— Хорошо стало в Шахре-Нау,— говорил старик, поглаживая шелковистую бороду.— Все больше и больше детей ходят в школу. Правда, многие еще не учатся. Школа только становится на ноги. Но в скором времени учиться будут все.

— Махмуд-моаллим, наверное, в вашей семье все грамотные? — спросил я.

— Какое там! — Махмуд Голь махнул рукой.— Из шести сыновей только двое кончили школу. О дочерях не говорю. Сам учительствовал почти всю жизнь, а детям не смог дать образования. На учебу нужны были деньги, а их взять неоткуда: мой род не из богатых. Но уж за внуков я взялся. Ни один не останется неграмотным. Стране нужны знающие люди, специалисты, и мои внуки ими станут. Обещаю вам! Клянусь хлебом! — с неожиданной горячностью воскликнул старик, как будто именно я требовал с него это обещание и не мог уйти, не заручившись клятвой.

Л. Миронов, соб. корр. «Правды» — специально для «Вокруг света» Кабул — Москва

Тропой архаров

Едущие в Бадхыз сходят с поезда в Моргуновке, не доезжая одного перегона до Кушки. Мы проспали и, когда проводница догадалась нас разбудить, выскочили из вагона одетые кое-как, держа в охапку рюкзаки. Это было пятого марта, когда даже в Россию приходит весна. А здесь крутом лежал снег. Мой отряд на сей раз (это было несколько лет назад) состоял из друга, Вити Меркулова, пожелавшего провести свой отпуск в экспедиции, и Вали, моей жены, сотрудника на общественных началах.

Чуть свет я отправился в поселок заповедника, разбудил заместителя директора по научной работе Юрия Горелова, попросил помочь. Все мы, зоологи, знаем друг друга, если не лично, то по работам, понаслышке. Стоило мне назвать себя, как Горелов сказал: «Все ясно», и протянул руку.

В десять утра мы погрузили снаряжение в машину и поздним вечером подъезжали к кордону Акарчешме, где предстояло жить и работать. Позади остались непростая переправа через реку Кушку, кордон Кызылжар с его знаменитым оврагом, где на устроенный людьми водопой приходят сотни куланов и джейранов.

Из всего, чем славен Бадхыз, меня влекли лишь архары. Лучшее для них урочище — Акарчешме — было потому и для нас самым привлекательным местом. Долгое время я изучал домашних овец, теперь необходимо было повторить наблюдения, но уже с их дикими предками. Тогда стало бы ясно, что унаследовано овцами от архаров, а что создал человек за века одомашнивания.

Там, где прошли отары овец, возникают тропинки. Чабанские стоянки окружают разбитые, струящиеся по ветру пески. Зеленая пустыня отступила, она перемята, загублена овечьими копытами. Слишком просто было бы все объяснить неумелостью или жадностью людей, взявших с пустыни непосильную дань. Овцы и козы вредят ей в силу привычки ходить след в след, из-за того, что пастухи не позволяют им вольно рассеяться, разойтись небольшими группами. Важно понять, насколько изначальны беды овцеводства, что идет в нем от диких предков, а что зависит от методов работы человека. Так возникла и укрепилась мысль изучить жизнь архаров. Оставалось лишь добиться ее осуществления.

Горелов проводил нас до Акарчешме, провел по окрестностям. Сразу от кордона мы поднялись круто вверх, на хребет, прошли два километра, пока со взлобья не открылся просторный вид на долину, густо иссеченную оврагами. Здесь Горелов предложил нам сесть и победно повел рукой окрест. Как видно, он не впервые проделывал этот номер и заранее знал, что удивит. В километре от нас, на поляне, зажатой между двух оврагов, паслось и лежало около трехсот архаров!

Горелов стоял над нами и оттого казался еще более широкоплечим, чем был. И лицо было счастливое, решительное, сверкающее улыбкой. Правда, улыбка уже отсвечивала стальным блеском; в голубых глазах сквозила пронзительность фанатизма — этот человек больше двух десятков лет сражался за природу Бадхыза. Горелов держал в руках карабин, дотрагиваясь до вмятин на окованном прикладе, и рассказывал о былых схватках с браконьерами...

Горелов звал нас вперед, хотел показать другие заветные уголки, и моим любознательным спутникам совсем не по душе было оставаться здесь, на продутом ветрами взлобье, где одни архары да зоологи чувствовали себя хорошо. Но пробил мой час. Я наладил подзорную трубу. Горелову пришлось распрощаться. Его звали свои дела.

Прежде всего мы пересчитали архаров. Они лежали несколькими группами, и трудно было определить, случайны ли эти скопления. Лежали они головами в разные стороны, так что невозможно было подойти к ним, оставаясь незамеченным. Когда пасшиеся архары ложились, лежавшие вставали и начинали пастись. Ясно, что роль сторожей никто постоянно не выполнял.

К вечеру архары зашевелились. Те, что лежали в глубине скопления, выходили ближе к краю, начинали пастись. Вскоре оживление усилилось, и в центре показалось пятно, свободное от животных. Пасущиеся архары образовали кольцо. На моих глазах кольцо стало шириться, архары расходились в разные стороны. Потом они повернулись головами к ветру. Вмиг стадо приобрело форму подковы, концы ее стремительно растягивались в стороны, тогда как центр уходил все дальше на ветер. Передо мной была уже дута метров пятьсот длиной. Архары расходились все дальше, дуга стала рваться на части. Отдельные группы-части в своем движении оказались над обрывами. Пути вперед не было, группа собиралась воедино, и тотчас картина, только что увиденная мной в большом стаде, повторялась. Кольцо, подкова, дуга — формы стада закономерно сменяли друг друга, причем происходило это очень быстро, в считанные минуты. Несмотря на голод, животные не терпели тесноты, стремились вперед, к ветру, если находились в центре дуги, или в стороны до тех пор, пока не оказывались в двух-трех метрах друг от друга. Те, что отстали, образовывали вторую дугу, метрах в пятидесяти позади первой.

Закономерность происходящего приводила меня в восторг. Ощущение удачи, находки, открытия, если хотите, большого или малого, но открытия, причем в такой важнейшей области этологии, как поведение животных на пастбище, охватило меня...

Наблюдая, как рассеивалось скопление архаров, я тотчас вспомнил множество подобных изменений в стадах овец, в табунах лошадей. Но там вмешательство пастухов тотчас меняло естественный ход перестройки животных. Нужно было забраться на заснеженные холмы Бадхыза, чтобы понять природную основу рассредоточения животных по пастбищу. Теперь становились ясными и причины многих трудностей управления стадами домашних животных. Можно было попытаться разработать новые приемы пастьбы.

Через час мы встретились с Виктором и Валей, которые ушли побродить по горам, так и не дождавшись часа вечерней кормежки архаров. Они тоже были полны новостей. Нашли гнездо грифа, самка высиживала яйцо. Фисташковое дерево, на котором сложено гнездо, растет на склоне оврага, в него легко заглядывать сверху. Когда вылупится грифенок, будет интересно сфотографировать. Кроме того, Витя принес два черепа архаров с неплохими рогами. Видно, это были остатки зимних волчьих пиршеств. Еще они видели лису.

При свете свечки Валя варила кашу, а мы с Витей сделали две ходки за дровами: обламывали у фисташковых деревьев нижние сухие ветки. Они были очень твердыми, едва поддавались топору. Зато горели жарко.

Кроватей в домике не было, пришлось разложить спальные мешки на полу. Егери заповедника, жившие с семьями на кордоне, дали нам войлочные кошмы. Стулья из ящиков, свет свечи над столом, где горячая каша в мисках, тихая музыка из транзисторного приемника — мы, похоже, совсем неплохо устроились.

Как ни радовали меня наблюдения за поведением животных на пастбище, надо было воспользоваться еще лежавшим на холмах снегом, чтобы закартировать тропы архаров. Запоздавшая весна могла наконец-то прийти, и тогда мы бы упустили эту возможность. Следующие пять дней мы неустанно лазили в окрестностях Акарчешме, и вскоре жизнь архаров «у себя дома» стала нам знакомой и понятной.

Хребет, возвышавшийся над кордоном, огибал ручей. Его притоки глубоко врезались в склоны, бежали в ущельях с крутыми бортами. Поднимаясь по дну ущелий, мы видели высоко над головой зубчатые цепи скал. Между ними протянулись щебнистые поля, на которых ноги тонули в красном месиве из снега и почвы. Архары предпочитали ночевать посредине таких полей. Здесь ни сверху ни снизу к ним нельзя было подойти бесшумно.

Мы бродили теми же тропами, что волки ночью, видели их попытки добыть барашка, большей частью неудачные. Месяцем раньше, когда снег был глубже, волки могли настигнуть архаров, согнав вниз на дно ущелья. Мы находили здесь еще свежие кости, Виктор собирал рога, не ленясь приносить их к кордону. У бадхызских архаров рога редко закручены больше чем на один оборот. Все же они казались весьма привлекательным сувениром, и бедный Витя никак не мог сделать выбор.

Судя по следам, вспугнутые волками архары не уходили далеко, стремились остаться на той же осыпи, предательски шуршавшей при каждом шаге хищников. Столь же излюбленными местами ночевок были карнизы и пещеры на скалах. Помет и сильный запах хлева говорили, сколь живо это место ночью.

Следы на снегу вели нас от одного излюбленного места пастьбы или отдыха архаров к другому. Вскоре мы знали «большую стоянку», показанную нам Гореловым, «грифиный овраг», где нередко заставали две-три большие группы, «вулкан» — место дневного отдыха семи красавцев рогачей. Валя — геолог по профессии — ахнула, когда впервые увидела округлую впадину жерла вулкана с выдавленной вверх куполовидной пробкой магмы посередине. По ее словам, этот вулкан следовало бы перенести в геологический музей, такой он был «правильный». Когда она обследовала вулкан, сверху, с купола, удивленно клоня рога то в одну, то в другую сторону, смотрели семь баранов. Они предпочитали не слезать со своего стола в нашем присутствии. Может быть, чувствовали себя наверху в большей безопасности.

Таким же любимым местом ночевок архаров была родниковая щель, где ручеек бежал по базальтовым ступеням, разливаясь на каждой маленьким озерцом. Возвращаясь после работы домой, мы набирали в родниковой щели воду во фляжки и котелки, осторожно, боясь споткнуться, несли ее километра полтора. Брать воду из большого ручья рядом с кордоном мы уж не решались. С начала таяния снега вода в нем стала красной, густой от ила. Наши соседи брали воду из цистерны, запасенную еще с зимы.

Нам не хотелось составлять егерям конкуренцию, да и очень вкусной была вода в родниковой щели.

В свободные часы Виктор увлекался фотографированием животных. По нескольку раз в день бегал к гнезду грифа и так надоел «несчастной курице», как говорила Валя, что она даже не слетала с гнезда.

Потом он переключился на черепах. Они вылезли из нор как-то внезапно, все сразу. Первая даже напутала нас. Днем возвращались на кордон, и вдруг под ногой шевельнулась, поползла кочка — как оказалось, огромная черепаха, еще не стряхнувшая землю с панциря. После нее за каких-нибудь два километра пути мы встретили сотню таких же едва очнувшихся от зимней спячки, медленно ползущих «кочек».

Пришла пора черепашьих свадеб. Виктор фотографировал весь свадебный ритуал. Самцы, большей частью мелкие, круглые и толстые, возбужденно окружали самку, случалось, дрались между собой, ударяясь мордочками. Победитель продолжал суету вокруг большой и плоской дамы, действуя примерно так же, как в драке с соперником,— тыкая подругу головой.

Много фотографировали и архаров. Скажем, я измерял расстояния между пасущимися и лежащими животными. Самой удобной меркой служили сами архары. Я мысленно выстраивал их цепочкой по пастбищу и считал, сколько бы зверей поместилось между двумя пасущимися группами. Перестроения стада во время пастьбы или бегства можно было поймать только с помощью фотоаппарата. Мы могли снимать издалека. Но постепенно нас стало одолевать желание сфотографировать архаров в упор. Мы задумали подкараулить архаров на переходе с места ночевки к пастбищу.

Однажды вечером, одевшись потеплее, медленным шагом, чтобы не, вспотеть перед холодным ночлегом, мы отправились с Витей в горы. Подходящие ложбинки уже были известны. В ненастные дни, когда архары до полудня медлили с выходом на пастбище, мы встречали группы именно в этих районах.

Не зная, будет ли утром время все приготовить к съемке, я заранее установил треногу, приготовил «к бою» аппарат, укрыл его тряпицей и лишь после этого занялся устройством ночлега: наломал веток и соорудил под фисташкой что-то вроде гнезда. Вспомнились слова Горелова, что летом в тени фисташек любят отдыхать кобры. К счастью, до лета еще было далеко.

Стемнело быстро, но мне не спалось. Когда надоело крутиться с боку на бок, я вдруг решил проведать архаров, благо ближайшая их ночевка находилась совсем близко, стоило лишь перевалить через горбину хребта. Подсвечивая фонариком, я поднялся вверх по ложбине и еще метров триста по плоскогорью. Дальше надо было найти любую западинку и спускаться. Как мы знали, все они вскоре переходили в глубокие ущелья. Я взял чуть правее, склоном, шел очень осторожно, стараясь не поскользнуться. Встреча с архарами произошла внезапно. Я услышал внизу под собой шорох ползущей осыпи, стрекотанье бегущих вниз камешков и взволнованный свист испуганных животных. Судя по шуму, отбежав метров пятьдесят, они остановились и ждали, что я предприму.

Спускаться на осыпь не хотелось, и все же надо было. Едва не на четвереньках я немного приблизился к архарам и вновь услышал, как они отбежали подальше. Уходить с места ночевки архары явно не хотели. Это и требовалось доказать. В последующие ночи мы еще не раз убеждались в этом.

Я поднялся наверх, однако не мог найти «своей» ложбины. Бродил взад-вперед, пока не услышал свист— Витя тоже не спал. Посовещавшись, решили ночевать вместе. Легли спина к спине, так было теплее, и очень скоро заснули.

Проснулись, едва забрезжил рассвет. Я отправился на свой пост, к треноге. Солнце только-только показалось из-за горизонта. Здесь, наверху, все было заполнено светом. Искрилась каждая травинка, покрытая ночным инеем. Сверху, с бугра, послышался шум катящихся камешков. Группа архаров — черные силуэты на фоне неба — неспешно направлялась на кормежку. Едва они скрылись, я поднялся наверх. И напрасно— следующая группа прошла ложбиной. Архары заметили меня, остановились, как обычно, сгрудились в кучу, вперед вышла овца-вожак. В сильный объектив были отчетливо видны ее узкие глаза.

Я сделал несколько шагов вперед, и вожачка легким галопцем повела группу прочь, вскоре вновь замерла, не уходила, ждала, что я буду делать. Как только я остановился, группа вновь начала движение. Было ясно: бараны реагировали на каждую перемену в моем поведении, начинал я движение или останавливался. Казалось, они совсем не торопились прекратить эту игру. За это время я хорошо рассмотрел и овцу-вожака, и ее ягненка, почему-то желавшего встать впереди матери, но спиной ко мне, и крупного барана с превосходными рогами, единственного, кто за этот час все норовил ущипнуть клочок травы, видно, проголодался. Всего в группе было четырнадцать архаров, в том числе три взрослые овцы с ягнятами, крупный самец, несколько более молодых самцов и самок без ягнят.

Во время работы в Копетдаге я уже обращал внимание, что архары, если их не слишком преследуют, не торопятся уйти, предпочитают пастись и отдыхать, не теряя человека из виду. Однако в Бадхызе архары подпускали меня втрое ближе. Если видишь диких животных всего в двухстах метрах от себя, если они не убегают и отчасти даже подчиняются твоей воле, когда используешь пастушеские приемы, невольно начинаешь думать, что труд охотника и пастуха сходен. Быть может, тысячи лет назад вот так же учился охотник управлять архарами. Только происходило это чуть западнее — в степях Анатолии или на Иранском нагорье.

Так в нашей работе появилась новая задача — попробовать управлять архарами. Была и конкретная цель — заставить их выйти прямо на фотографа.

Ранним утром следующего дня мы вновь были на своем посту над долиной, но она лежала безжизненной. Солнце быстро сушило легкую, рыхлую почву. Кое-где из-под ног фонтанчиками вспыхивала пыль. Тут и там пробились из земли зеленые шильца еще свернутых в трубку листьев тюльпанов. Над долиной, где мы привыкли видеть архаров, словно стоял зеленый туман. Это сквозь прошлогоднюю жухлую траву светила молодая, зеленая.

Полдня мы искали пропавших баранов. И ругали их, и звали, как будто слова могли помочь. Дошли до Валиного вулкана, взобрались на его вершину и только отсюда в подзорную трубу увидели всю нашу компанию. Судя по тому, каким зеленым было пастбище, где архары проводили дневку, они нашли себе хорошее место. Интересно, что они перешли на новое место сразу, не то, чтобы сначала корм нашла одна группа, а подражая ей, туда ушли остальные. Как видно, животные отлично знали, что и когда случается «у них дома». Несколько жарких дней — и они были уверены, что поспело новое пастбище, отправились жировать туда.

Наши ежедневные маршруты протянулись на двадцать километров, с утра до темноты мы мотались в окрестностях Акарчешме.

Зеленая трава особенно быстро поднималась по кромкам оврагов в еще сырых, но прогреваемых солнцем ложбинах. И архары реже собирались большими скоплениями. Чаще мы видели их группами по десять-пятнадцать голов. Они стали более подвижны, чем раньше. С горушки повыше всегда можно было заметить группу архаров, растянувшуюся цепочкой по пути к какой-то ведомой им цели.

Как это всегда бывает, через две недели поток новых наблюдений схлынул. Оставалась неосуществленной лишь одна мечта: хоть на день стать пастухом диких архаров, доказать и себе и другим, что между охотником и пастухом нет принципиальных отличий.

Переход к пастушеству был важным этапом в истории человечества. Люди перестали зависеть от воли случая, переменчивой охотничьей удачи. Однако в основе работы и охотника и пастуха, как я считаю, лежало одно и то же знание законов поведения животных.

Собрать несколько групп архаров в одну большую, заставить ее пастись на одном месте нам удавалось. Конечно, не только «беря на испуг». Наоборот, собрав большую группу, мы старались поменьше пугать животных, сидели или лежали вдалеке. Раз заметив, они уже не теряли нас из виду. Архары даже привыкли к нам и пугались, если мы прятались. Однако вся эта видимость пастьбы редко продолжалась подолгу. Что-то начинало беспокоить зверей. Вожаки тянули то в одну, то в другую сторону. Наши попытки преградить дорогу лишь усиливали их возбуждение, рождали панику и безоглядное, на прорыв, бегство.

Изучая, куда побегут испуганные архары — на ветер, или поднимутся по склону ближайшей горы, или к месту последней ночевки,— мы заметили, что их поведение легче предсказать, если приметил, куда они шли до тревоги.

Быть может, мы смогли удержать архаров поблизости, если бы не противоречили сильно их желаниям. Взялись пасти, значит, должны были думать и о кормежке, водопое, отдыхе. Жаль, что мы сами не могли питаться травой и уж очень любили свою избушку в Акарчешме.

Все же решили попробовать. Долго выбирали себе группу. Хотелось, чтобы в ней были приметные животные, которых не спутаешь с другими. Наконец нашли подходящую: вожак — старая овца с обломанным рогом, один из ягнят хромает, в группе три крупных барана, всего двадцать одна голова. Они мирно паслись на плато за вулканом. Не знали еще, что будут «одомашнены».

Архары приметили нас сразу, да мы и не скрывались. Вожачка долго провожала нас взглядом, однако не испугалась, потому что мы не прятались. Только отвела свою компанию чуть подальше.

До полудня ситуация мало менялась, а потом вожачка забеспокоилась. Предстояло понять, чего ей не хватает. Нам было жарко, и мы предположили, что архаров тянет туда, где ветерок. Мы поднялись повыше на склон. Однако архары рассудили по-своему, перешли на край плато. Здесь на перегибе к долине они улеглись на отдых. То ли кругозор был там лучше, то ли сквозняк сильнее.

Часов в пять вечера наши подопечные стали подниматься, щипать травку. Сначала, где лежали, потом двинулись к грифиному оврагу. Выстроившись друг за другом, они без остановки пересекли овраг, поднялись по склону и пропали за горизонтом. А мы, обескураженные и невеселые, как могли скорее следовали за ними следом.

Часам к шести мы подошли к грифиному оврагу. Едва заглянули в него, как на противоположном склоне вскочили с места, метнулись в одну, в другую сторону архары. Их было много, как подсчитали потом по фотографии, 120 голов. Здесь собрались на дневной отдых несколько групп, каждая со своим вожаком, и это лишило стадо однозначности решений. Архары устремлялись было за одной из овец, но та, испугавшись собственной смелости, останавливалась, возвращалась в общую массу, и тогда следовал рывок за другой овцой. Собравшись в плотную массу, животные теряли самостоятельность, больше надеялись на соседей, чем на себя, предпочитали подражать, а не принимать решение. Не будь передо мной глубокого оврага, можно было бы попробовать управлять стадом архаров — я помнил, как пас когда-то северных оленей.

Наконец одна из крайних групп направилась вверх по кромке оврага, вытянулась цепочкой вслед за однорогой овцой, а за ними устремилось и все стадо. Чуть поодаль одной из вожачек приглянулся другой путь бегства, она отделилась, повела часть архаров в сторону. За время сумятицы мы успели сделать несколько снимков. К сожалению, мы недооценили порывистость движений испуганных архаров. На фотографиях их изображения оказались чуть смазанными.

Через полчаса, уже под вечер, мы обнаружили множество групп архаров на знакомом плато в верховьях большого оврага. Том самом, где увидели баранов в первый день пребывания в Акарчешме. Долго искали свою группу, нашли только вожачку с обломанным рогом в массе других архаров. Посовещавшись, решили подойти поближе, снова побыть на глазах у наших подопечных и, если будет возможно, собрать их в плотную массу. Я уже размечтался, как угоним все стадо на старое место. Это ли будет не проявление нашей власти над архарами?

Не прячась, во весь рост пошли через плато. Архары сначала мало беспокоились, расступались в стороны, продолжали пастись. Потом вдруг потянулись наверх, туда, где мы обычно располагали наблюдательный пункт.

Изрядно устав за день, мы наконец плюнули на наши пастушеские заботы и, словно в театре, смотрели, как играют на закате солнца годовалые ягнята. Друг за дружкой, хороводом они носились вверх-вниз по склону. Вдруг возникала притворная драка. Малыши с налета сталкивались лбами, потом кто-нибудь вновь убегал, словно приглашая продолжить игру.

Мы вернулись в Акарчешме. С радостью сбросили с плеч оказавшиеся ненужными запасы продовольствия, лишнюю одежду. Валя, совсем не склонная прощать нам отступничество, сказала:

— Мальчики, ну куда вам до древних охотников? Сытые, одетые, какая вам забота гонять баранов?

— Шкуры надеть на себя недолго,— защищался я.— Просто у них было много времени. Они одомашнивали тысячу лет.

— И наверное, знали, как это делать,— не унималась Валя. Такое замечание было обидным, но что делать, пришлось согласиться.

— Я против домашних архаров,— подытожила Валя.— Пусть живут, как жили.

И снова Валя была права. В наше время людей заботит, как сохранить диких животных. И вряд ли нужно их приручать. Другой вопрос, что, изучая «дикарей», повторяя путь от охотника до пастуха, мы надеемся найти новые приемы управления стадами уже одомашненных животных.

Леонид Баскин

«Ла Кампесинита»

С тех пор как Норма Гевара оказалась в изгнании, она жила вестями с родины: там остались ее мама и крошечная дочь. В Сальвадоре разгоралась вооруженная борьба. Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти начал наступление против правительственных войск. Шли ожесточенные бои. Вскоре патриоты контролировали четверть территории страны, им удалось окружить столицу. Казалось, правящий режим вот-вот падет...

Но тут, так же как полвека назад во время мощного восстания сальвадорского народа против военной диктатуры, на помощь поспешили Соединенные Штаты. Была переброшена крупная партия американской военной техники. Американские офицеры обучали карателей обращению с оружием. С населением северных и восточных районов страны расправлялись особо жестоко. Туда вторгались войска Гватемалы и Гондураса. О расстреле трехсот крестьян с семьями — бойня продолжалась шесть часов — сведения проникли в печать. «Я видел, как солдаты подбрасывали детей в воздух и разрубали длинными мачете...» — писал журналист. И все это произошло неподалеку от тех мест, где Норма Гевара родилась и росла,— в самом нищем и засушливом районе Сальвадора, на границе с Гондурасом.

...Они жили тогда в деревушке Ла-Поса, что значит «колодец». Вокруг колодца слепленные из тростника и соломы семь-восемь строений, на сухой, голой земле, среди хлопковых плантаций и кукурузных полей. Работы хватало месяца на три-четыре в году: в пору сева и уборки урожая. Дети собирали хлопок. По двенадцать часов, согнувшись, под жгучим солнцем они двигались вдоль бесконечных рядков, наполняя огромные мешки. Колючие коробочки до крови царапали пальцы и руки. На деньги, заработанные за это время семьей, жили остальные восемь месяцев.

Норма была старшим ребенком из шести. Отца Норма видела мало: он жил в городе с другой семьей. Иногда Норма с матерью нанимались к нему на сезонные работы.

Ни больницы, ни поликлиники не было на сотни километров вокруг. Даже в ближайший городок Сан-Алехо врач приезжал из столицы раз в месяц на два часа. Две младшие сестренки рано умерли от инфекционных болезней.

Норма росла маленькой и слабой, но сообразительной и живой. Мать упросила отца взять Норму к себе в город, чтобы та могла учиться. Училась Норма хорошо, и ей досталась одна из стипендий, выделенных их департаменту Советом попечительства над бедняками. Деньги на дорогу в столицу собрали учителя, родные и подруги.

Но в тот день, когда она сдала экзамены на педагогический факультет, университет заняли войска. Поводом послужили волнения на медицинском факультете. Два месяца студенты бастовали, требуя заменить нескольких преподавателей-реакционеров. Правительство объявило о «коммунистической угрозе» в университете.

Занятия возобновились лишь через полтора года. Но и тогда военные не покинули университет. Была установлена жесткая слежка за студентами и прогрессивными преподавателями. Назначен новый ректор, известный фашистскими взглядами. С первых дней университетской жизни Норма приобщилась к студенческому движению. Студентам удалось кое-чего добиться, хотя власти закрывали университет еще трижды.

Норма предложила взять шефство над жителями поселка Санта-Текла. Она лучше других знала жизнь крестьян. Студенты называли ее «ла кампесинита» — «крестьяночка». Каждое воскресенье, отказавшись от отдыха и развлечений, будущие педагоги добирались несколько десятков километров в Санта-Теклу. В пустующей школе они учили крестьян читать и писать. Обучив грамоте первую группу, они стали готовить из них учителей. Студенты медицинского факультета организовали в Санта-Текле выездную поликлинику. Совместными силами создали театр, воскресными вечерами на школьной сцене устраивали представления для жителей поселка. Окрестным помещикам все это сильно не нравилось. Студентам угрожали, засылали в школу переодетых полицейских, устроили вооруженный налет. Но жители поселка защитили их.

От товарища по фронту университетских действий, который был членом подпольной организации Коммунистическая молодежь Сальвадора, Норма узнала о том, что на факультете создается комсомольская ячейка. Ей и еще двоим студентам предложили вступить в нее.

Постепенно организация пополнялась. Собрания проходили тайно, вне стен университета, в церквах и школах. Сами они называли свою кропотливую и упорную деятельность «муравьиной»: организовывали забастовки, возглавили первую массовую манифестацию сальвадорских студентов. Она проводилась в знак протеста против оккупации национальной гвардией университета города Сайта-Ана.

Было воскресенье. День начинался ослепительно ярко. Солнце искрами вспыхнуло на иззубренных вершинах вулканов, обступивших город, мирно покоящийся внизу в мягкой ладони зелени.

С рассветом по дороге, ведущей к университетскому городку, двинулся поток студентов. Во дворе организаторы манифестации — они всю ночь не покидали университета —строили людей в колонну. По команде, отданной через рупор Нормой Гевара, двинулись на улицу. Впереди шеренга руководителей фронта.

Шли быстро и легко. Слышалось лишь учащенное дыхание сотен людей и мерное шарканье ног. Шоссе сбегало вниз к неширокой бурной реке, там расчленялось на рукава и переплеталось в сложный узор многоярусной развязки, а за рекой вновь собиралось воедино — в широкую магистраль, ведущую к центральной площади города. На подступах к ней дорогу перерезала серая цепь солдат. Решили идти в обход вдоль длинной стены, окружающей городской госпиталь.

Улица была слишком узкой, ряды манифестантов спрессовались плечом к плечу и прибавили шаг, как вода реки в тесных берегах. А навстречу им из центра уже двинулась другая река, свинцово-серая, ощетинившаяся автоматами. Колонна молодежи отпрянула назад.

Напрасно Норма Гевара отчаянно кричала в рупор, призывая манифестантов держаться вместе. Люди побежали к мосту. Но путь назад был отрезан. Спасаясь от пуль, многие прыгали с перил в бурную воду.

Другие пытались вскарабкаться на бетонную стену госпиталя. Норме врезалась в память ослепительно белая от солнца стена и темные фигурки, судорожно цепляющиеся за нее. Под треск автоматов они отскакивали от стены и валились вниз, как в тире деревянные человечки на движущейся мишени.

Норма продолжала кричать в рупор, когда к ней подбежал солдат и ребром ладони наотмашь ударил сзади по шее. Пронзительная боль в позвоночнике выгнула ее тело. А удар приклада в живот и ребра перехватил дыхание и заставил скорчиться. Она повалилась на мостовую, содрогающуюся от тяжести надвигающихся танков. Первый, огромный и грохочущий, был совсем близко, он почти задевал боками стены. В нескольких шагах от Нормы рыдала, сидя на земле, девчонка. Гусеницы уже нависли над ней. Норма рванула девчонку к себе и отбросила в сторону. А сама, вцепившись в еле ощутимые выступы стены, подтянулась на руках и прильнула к ней. Танк обдал ее черным смрадом и прогрохотал мимо. Норма рухнула на землю. Рядом плакала девчонка. «Черт, что же вы тут торчите?» — выругался полицейский, наткнувшийся на них в плотном удушливом дыму. Норма поняла, что ему не до них. На улицу уже въехали военные грузовики, на которые солдаты забрасывали подобранные с земли трупы. Норма перелезла через стену и упала. Там ее подняли и отнесли в госпиталь.

У нее обнаружили перелом ключицы, трещину ребра и вывих колена. Врач, наложивший гипс, сказал, что месяц нельзя двигаться. Но к вечеру ей и другим раненым пришлось покинуть госпиталь: туда нагрянули полицейские.

Те, кто еще держался на ногах, дотащили Норму до дома.

В тот день погибло несколько десятков человек. Военные грузовики вывезли трупы далеко за город и выбросили.

После этой расправы группа студентов захватила кафедральный собор и на неделю забаррикадировалась в нем, объявив голодную забастовку. В день похорон погибших женщины вышли на траурную манифестацию. Со всех концов города, одетые в черное, стекались они к месту бойни, алые цветы на мостовой закрыли пятна крови. В тот день Норма нашла в себе силы подняться — черная накидка скрыла бинты и гипс...

Голод на каждом шагу смотрел глазами крестьянских детей — в последней надежде люди подавались из деревень в город. Были объявлены выборы, чтобы посадить в президентское кресло министра обороны генерала Ромеро. Все было — подтасовка бюллетеней, кража урн; 250 тысяч «мертвых душ» обнаружили при подсчете голосов. И все же перевес оказался на стороне коалиции оппозиционных партий. Тем не менее 20 февраля 1977 года «законным» президентом объявлен был генерал Ромеро — правый даже среди правых.

Возмущенный народ вышел на улицы. Жители Сан-Сальвадора стекались на центральную площадь весь день 20 февраля 1977 года. Шли семьями. К вечеру на площади Либертад собралось тысяч двадцать. Как обеспечить их защиту от провокаций полиции и национальной гвардии? Как не допустить нового кровопролития? На улицах вокруг площади начали строить баррикады. Коммунисты, члены прогрессивной партии Национальный демократический союз и члены Коммунистической молодежи Сальвадора создавали вооруженные отряды для защиты безоружных. Комсомольцам партия поручила руководить людьми, собравшимися на площади. Ответственной была Норма Гевара. Худенькая, с блестящими глазами, она успевала, кажется, всюду. На трибуне у подножия Монумента освобождения разместился организационный штаб манифестации — представители оппозиции, даже военные, даже священники.

Регулярно в штаб манифестации поступали сведения о событиях в городе и стране. Началась общенациональная забастовка. Горят плантации сахарного тростника и поместья латифундистов. К столице стягиваются войска. На улицы входят танки. Баррикады защищают подступы к площади. Кое-где солдатам удается прорвать оборону. В громкоговорители они призывают примкнувших к манифестантам военных одуматься и покинуть площадь. Люди на площади запевают национальный гимн, все двадцать тысяч человек.

Взрываются первые бомбы. Чтобы спасти женщин и детей, штаб принимает решение укрыть их в соборе Росарио; церковные власти согласны, отдали ключи от собора. Норма продирается сквозь толпу с ключами к собору. Главное — организованность! Но испуганные люди лавиной хлынули в церковные ворота. Кто-то падает, остановить людской поток невозможно. Падает Норма. Ее топчут. Какой-то военный подхватывает ее, и толпа вносит их внутрь собора. Он огромен, но ничтожно мал, чтобы вместить всех. Больше трех с половиной тысяч человек набилось внутрь. На площади рвутся бомбы и пули. Слезоточивые газы проникают в выбитые окна, и люди начинают задыхаться.

Дышать все труднее: толпа плачет, молится, кричит. Задыхаются дети. Оставаться в соборе невыносимо.

Снаружи отряды самозащиты, сформированные из членов Коммунистической молодежи, пытаются отвлечь солдатню. То в одном, то в другом конце огромной площади, на прилегающих улицах вспыхивают и взрываются перевернутые автомашины и автобусы. Солдаты устремляются туда; отряды самообороны прорываются к собору и выводят группы людей подальше от площади в безопасные места. Это не всегда удается, солдаты повсюду бьют людей прикладами и рубят мачете.

К собору подъезжают вызванные священниками машины Красного Креста. Они вывозят раненых. Норму выносят из собора на руках, сама она идти не может. К родственникам нельзя: перепуганные, они порвали с ней отношения. В дом, где она снимала угол, ее тоже не хотят пускать. Товарищи забирают ее к себе.

Норма медленно поправляется, возвращается в университет. Вскоре ее избирают в ЦК и Исполком Коммунистической молодежи Сальвадора.

С водворением в президентское кресло генерала Ромеро террор усилился, работать стало сложнее. Запрещены уличные манифестации. Новые условия рождали новую тактику борьбы. Теперь в местах скопления людей — под вечер на городских перекрестках, в селах во время уборки урожая — неожиданно появлялись группы молодых людей и устраивали короткие митинги — на три-четыре минуты. Молодежь призывала народ к протесту против репрессий, к борьбе за освобождение политзаключенных. Факелы разом гасли, и в наступившей темноте все стремительно разбегались.

Даже самые близкие друзья не подозревали, что с каждым днем Норме все труднее выполнять эту рискованную работу. Она ждала ребенка. Родилась девочка. Мать Нормы увезла внучку за город. Поселились в крестьянском доме. Норма приезжала навестить их по субботам.

В один из таких вечеров подступы к дому перекрыли полицейские. Но она задержалась в городе и вопреки обыкновению в тот вечер не приехала. Полицейские прождали более трех часов и вошли в дом. Они задержали жену двоюродного брата и пытались выведать у нее адрес Нормы.

В другой раз переодетые сыщики в штатском поджидали ее у входа в помещение партии Национальный демократический союз. В дверях два типа схватили Норму за руки и потащили в машину. Норма ударила одного тяжелой сумкой с книгами, вырвалась и метнулась через дорогу к дверям бара. Там было полно народа — обеденный час. Выскочившие люди оттеснили шпиков. Норма успела скрыться.

За три года правления генерала Ромеро несколько тысяч сальвадорцев были замучены в тюрьмах и концлагерях, более пятисот «пропало без вести». Потом диктатора убрали, его сменила военно-гражданская хунта— правящие круги напугали события в соседней Никарагуа. Чтобы «выпустить пар из котла», хунта объявила программу реформ. Куцые реформы сопровождались грандиозными репрессиями. Менее чем за полгода число политзаключенных и «пропавших без вести» выросло в десять раз.

Прогрессивные силы Сальвадора объединились в Координационный комитет революционных массовых организаций. 22 января 1980 года в столице состоялась манифестация. В ней участвовало около трехсот тысяч человек. Солдаты открыли по ним огонь. Вновь местом бойни стала площадь Либертад. Погибло около трехсот человек. Тысячи прибывших из провинции людей разместились на территории университетского городка. Войска безуспешно пытались прорваться туда. Сформированные Коммунистической молодежью отряды студенческой самообороны отражали атаки солдат. Студенческий штаб боевых действий возглавляла Норма Гевара. Несколько дней в районе университета продолжались бои... Новые манифестации и новые убийства.

В апреле около пятидесяти оппозиционных организаций страны вошли в Революционно-демократический фронт, ставший ведущей массовой политической организацией в Сальвадоре.

Хунта ответила новыми репрессиями. Реакционная пресса открыто угрожала убийством студенческому лидеру Норме Гевара.

Норма жила теперь на явочной квартире на тихой окраине. Там же укрывался генеральный секретарь Национального демократического союза Марио Агиньяда Карранса с женой. Перед выходом в город всем им приходилось гримироваться и надевать парики. Все же их выследили.

Норма в тот день была в доме одна. Марио с женой вот-вот вернутся из города. Стук в дверь. Странно. Норма не слышала ни шума подъехавшей автомашины, ни шагов на лестнице. Зато на крыше подозрительный шум.

— Кто там?

— Полиция. Откройте.

Сквозь щель в двери Норма разглядела клетчатую рубаху.

— Не открою. Вы не в форме.

Через заднюю дверь дома она выбежала во внутренний двор, надеясь перелезть через стену. На крыше дома, на гребне стены сидели солдаты.

Выбита прикладами дверь, в дом ворвались человек двадцать. Они захватили партийные документы и бумаги, программу передач подпольного радио. Но больше всего они надеялись захватить дома Марио.

А Марио как раз позвонил из города. Сыщик приставил Норме к груди автомат, она подняла телефонную трубку. Марио справился о делах, сказал, что они с женой вскоре приедут. Не сказав лишнего слова, она тоном, голосом ухитрилась дать понять, что случилась беда.

Кажется, Марио что-то заподозрил. А если нет? Боль в висках отсчитывала минуты ожидания. Полицейские оцепили подходы к дому. В окно Норма увидела в дальнем конце улицы прогуливающуюся пару. Ничего подозрительного — мирные обыватели дышали воздухом на сон грядущий. Норма узнала знакомые фигуры. Оценив обстановку, Марио с женой, не торопясь, повернули за угол.

После нескольких часов ожидания полицейские поняли — добыча ушла.

Норму доставили в полицейский комиссариат. Требовали выдать Марио, признаться в принадлежности к компартии. Бе пытали. Старая боль в позвоночнике, поврежденном во время разгона студенческой манифестации в городе Санта-Ана, стала нестерпимой. Несколько раз ее ставили к стене, стреляли поверх головы. Допрашивали четверо суток, не давая спать.

В газетах и по радио было обнародовано заявление банды «Белый военный союз»: якобы это ей удалось схватить Марио. Агиньяду Карранса и Норму Гевара. Заявление явно сфабриковано полицией: властям ни к чему было рекламировать, что нападение на явочную квартиру и арест Нормы дело их рук. Свалив вину на одну из орудовавших в стране банд, они могли безнаказанно расправиться с Нормой. Так бесследно исчезли из тюрем многие патриоты.

Марио устроил пресс-конференцию и сообщил, что сам он спасся от ареста случайно, а Норма Гевара находится в руках полиции.

Прокатилась волна демонстраций: жители Сан-Сальвадора требовали освободить Норму Гевара. Замять дело оказалось невозможным, и его передали в суд.

Речь Нормы Гевара на суде появилась в прессе. За отсутствием прямых доказательств ее временно выпустили из тюрьмы. По решению партии Норму тайно вывезли за пределы страны. Но в Сальвадоре остались ее мать и дочь.

...Их удалось вывезти из Сальвадора лишь полгода спустя. Нервная и запуганная девочка с трудом узнала мать.

Начался новый этап в жизни Нормы Гевара. Новый этап борьбы, в которую вступила когда-то маленькая крестьяночка из деревни Ла-Поса в засушливом и нищем краю Сальвадора.

Ирина Хуземи

Укрощение Чана

Ким Лиен — заядлый охотник. Для него нет большего удовольствия, чем рассказывать о повадках диких зверей, которые, по его твердому убеждению, не менее разумны, чем люди.

Родом он из Иентяу, что в провинции Шонла, на севере Вьетнама. Отец Лиена был старателем, мыл золото на берегах Черной реки. В сухой сезон, когда вода спадала и обнажались отмели, старатели рылись в песке дни и ночи. Намытое золото сдавали в конторы Индокитайского банка. С малых лет Лиен помогал отцу. «Порой,— вспоминает он,— за день намывали по триста граммов золотого песка и самородков. Целое состояние. А все из нужды не вылезали».

Шонла славилась золотоносным песком; там разводили уток, которые, заглатывая рачков и мелкую гальку на реке, набивали зоб золотым песком. В утробе каждой утки года через три-четыре можно было найти несколько золотых гранул величиной с кукурузное зерно. Из самой утки готовили праздничный обед по случаю добычи.

В шестнадцать лет Ким Л иен ушел в партизаны, воевал при Дьенбьенфу. После освобождения остался в провинции Лайтяу, работает шофером в провинциальном комитете. Здешние джунгли полюбились ему обилием зверья.

Вечером он заехал ко мне в гостиницу на старом «джипе».

— Готовься. Завтра на рассвете идем на удава. Мои друзья вернулись с гор. Говорят, что у Патана видели следы. Чан проснулся и с первыми дождями вышел из пещер.

«Чан» — так здесь называют удава. После спячки весной самка откладывает яйца — штук тридцать — в гнездо из соломы и сухих листьев, а самец выходит на поиски пищи. Охотятся на удава-чана в Лайтяу вовсе не для развлечения. Мясо его считается деликатесом, а из позвоночника готовят ценные лекарства, применяемые во вьетнамской традиционной фармакопее.

— Как узнать, что чан вышел на охоту? — опередил Лиен мои вопросы.— Исчезает зверье из лесу. Лес как вымер, а это первый признак, что там водятся удавы. Звери чана панически боятся. С человеком он предпочитает не встречаться, но может напасть, если столкнуться с ним на узкой тропке в колючем кустарнике. Бежать обратно нет смысла: догонит. Тут сразу бросайся в сторону, в кусты, уступи дорогу.

Мы выехали в пять утра по шоссе № 12 на север. Над вершинами гор брезжил слабый свет, белесый туман клубился в долине. Было довольно прохладно, пришлось надеть свитер. Через два часа подъехали к деревне Патан. Оставили машину у дорожного поста и пошли пешком.

У порога своего дома нас поджидал друг Лиена Кхать.

Ходьба по горным тропам — труднее любой работы. Пот течет ручьями. А мои спутники знай продираются через лианы и заросли. По словам Кхатя, удав любит устраивать засаду как раз у самой тропы. Добыча обязательно придет. Чан вытягивается во всю длину по стволу дерева и хвостом цепляется за сук. В таком положении он спокойно проводит по нескольку дней, не меняя позы. Но стоит оленю, кабану либо другому зверю приблизиться к дереву, удав сильным ударом сшибает жертву с ног и душит. Второй раз на этом месте чан устраивать западню не будет, обязательно поменяет. Но если он встретит жертву по пути, тоже не будет церемониться.

Проглотив свой обед, чан около трех месяцев его переваривает. Тут уж, если вы набрели на удава, недавно пообедавшего, можете не опасаться. Беззащитнее существа не найти. Его можно взять за морду, приподнять — он в вашей власти.

— Разве это охота?! — презрительно бросает Лиен.

Мой друг жаждет встречи с удавом голодным, опасным и сильным. Кстати, медики считают полезными мясо и кости именно голодного удава.

У нас тесаки за поясами, ружья за плечами и увесистые палки в руках. Я иду средним, Лиен и Кхать опекают меня, и каждый предлагает свой метод охоты. Главное — надо найти след.

— Долго искать, зато охота очень быстрая,— объясняет Кхать.— Главное — найти след.

Мы вышли на высокогорное плато, покрытое густым лесом. Солнце стояло уже высоко и заливало теплым светом пахучие джунгли. Испарения, поднимавшиеся от влажных кустов, колыхались меж ветвей, ломая золотистые лучи. Когда удав ползет к цели, преследуя намеченную жертву, он не оставляет следов на траве. Концом хвоста как бы «заметает» их, приподнимая помятые стебли. Поэтому решено было искать следы близ ручьев и низин. Там, в болотистой жиже или на мокром песке они заметнее.

Четыре часа бродили мы по густым зарослям, пока наконец на влажном глинистом склоне с теневой стороны увидели едва заметную полосу. Она протянулась снизу вверх. Лиен ощупал полосу руками. Мелкие капли воды растерты совсем недавно. Теперь мы шли, останавливаясь через каждые три шага. Следопыты припадали к земле, крутили головами, о чем-то шептались и двигались дальше. Я снял с плеча ружье, но Лиен знаком показал: убери.

— Палки достаточно, — шепнул он.— Да еще канат — санзей. Ружье только в крайнем случае. Охоту испортишь.

Я много слышал о чудесных свойствах растения санзей. Это лиана — тонкая, длинная и эластичная. Канаты из ее волокон не уступают в прочности, пожалуй, металлическим тросам. В ней содержатся ценные лекарственные вещества, совершенно особый, ни на что не похожий аромат их держится годами. А чана, по словам Лиена, санзей просто парализует.

Вышли на небольшую поляну, покрытую камышом и кустарником. Тростниковые султаны качались над нашими головами. Сквозь густую траву плохо видно, что делается на земле.

Лиен прислушался и кивнул. Здесь! Я уловил еле слышное не то поскрипывание, не то посвистывание, не то стрекотание кузнечика. Приготовив палки и тесаки, мы осторожно двинулись вперед.

Я увидел треугольную голову удава, поднятую над сухими стеблями прямо перед собой. Он смотрел на меня, не шевелясь, будто ждал моего следующего движения. Лиен поднял левую руку, отвлекая внимание рептилии, а правой резко ударил палкой по голове.

Все произошло мгновенно. Удав неуклюже сник, потом его туловище начало подниматься из зарослей. Мы тут же набросили на тело, свернутое кольцами, канаты из санзея. Громадный змей дернулся, кольца его тяжело развалились, и он затих. Лиен прыгнул к нему, схватил конец каната и быстрыми движениями (так пастухи связывают ноги поваленному бычку) обвязал голову удава, а затем и все туловище. Кхать тем временем кинулся в чащу, срубил бамбуковую жердь и очистил от листьев. Мы приложили жердь к прохладному скользкому телу чана и крепко привязали. Все. Охота, можно считать, кончена. Осталось только перетащить ношу в деревню. Лиен смерил добычу взглядом: килограммов тридцать пять.

— Ну как? Правду я говорил? — улыбнулся Лиен.— Санзей действует на чана магически. Если вовремя и точно набросил канат, змей становится неподвижным. А другая веревка не поможет. Было много случаев.

— Некоторые надеются на ружья. Стреляй, пожалуйста, но раненый удав страшен. Его тело начинает крушить все, что попадается. Толстый бамбук лопается словно орех и разлетается в щепки. Даже когда голова удава прострелена, туловище еще долго живет. Лучше к нему не подходить. А когда чан затихнет, он, считай, уже и не годится.

К вечеру мы вернулись в деревню. У дома Кхатя собрался народ. Все рассматривали удава и поздравляли нас. Чана заперли в клетку, и там он через некоторое время пришел в себя. Но за толстыми бамбуковыми кольями он был уже неопасен.

А чтобы чан и не пытался ничего выкинуть, рядом с клеткой положили свернутый бухтой канат из чудодейственного растения санзей.

Б. Виноградов Лайтяу — Ханой

Над квадратом раскопа

Археология всегда была для меня не «наукой о древностях», как точно переводится это слово, а «наукой о прошлом», причем прошлое включало в себя не только историю человеческого общества, но и историю биосферы в целом. В наше время все больше исследователей приходят к мысли, что разных наук со многими целями нет, существуют лишь аспекты единой науки, цель которой познать мир и человека в их единстве. И потому речь здесь пойдет не столько о предметах, найденных при раскопках, сколько о закономерностях, на которые указывает анализ этих предметов; не столько о фактах, сколько о процессах, разворачивающихся на протяжении тысячелетий; не столько о следствиях, сколько о возможных причинах, истоки которых приходится искать иногда за пределами биосферы. А чтобы увидеть все это, понять, какое место в пространстве и времени занимает прошлое, ограниченное тем или иным квадратом раскопа, современный археолог должен уметь преодолевать эти границы, уметь подняться над ними, соединив в своем сознании результаты множества исследований. Вот почему сейчас я пишу не как только писатель или только археолог, а как оба они вместе.

Напротив кремля Ростова Великого, на озере Неро лежит Рождественский остров. Низкий, плоский, чуть-чуть поднимающийся над водой, он заболочен, и лишь узкая полоска песка, почти не видного в мутной воде озера, делает остров излюбленным местом купания горожан.

Как, почему он возник в полукилометре от берега, мне до сих пор непонятно. Впрочем, на озере Неро есть и другие такие же низкие, болотистые острова, в траве которых обитает множество толстых проворных пиявок. Из-за пиявок ни на минуту нельзя было сиять резиновые сапоги. Впрочем, жесткая, острая осока моментально разрезала бы кожу ног. А если вспомнить осколки бутылок, умножавшиеся на острове с каждым летом, то вообще махнешь рукой: в сапогах лучше!

На Рождественский остров меня привели черепки, собранные ростовскими краеведами. Просматривая музейные коллекции, я заметил, что отсюда происходят самые интересные находки. У берега в воде были подняты изящные наконечники стрел Ш черного кремня, обломок сланцевого топора, кости животных, обломки костяных стрел, кинжалов, каких-то еще неопределенных орудий. И черепки. Похоже было, что на острове лежат остатки поселения, отличающегося от остальных, известных мне в этом районе. Так случилось, что мои первые самостоятельные раскопки оказались не на берегах Плещеева озера, где в предыдущее лето я нашел ряд неолитических стойбищ, а здесь, на Рождественском острове, на фоне почти театральной панорамы древнего Ростова.

Стоянка на Рождественском острове оказалась действительно необычной. Своеобразные формы сосудов, особый способ их изготовления, характерный узор из вертикальных зигзагов, необычные примеси в глину — перья птиц, толченые раковины, трава — позволяли думать, что их изготовили люди, пришедшие из долины Оки и лесостепи в середине второго тысячелетия до нашей эры. У этих людей должны были быть металлические орудия, в слое вместе с черепками лежали кости домашних животных, и во всем этом чувствовалось влияние далеких южных степных культур, замирающее здесь, на границе Ополья и леса.

Но главным здесь были не столько находки, сколько весь «слоеный пирог» Рождественского острова.

Слой с заинтересовавшей меня керамикой залегал на метровой глубине от поверхности острова и, что самое главное, на шестьдесят сантиметров ниже уровня озера Неро, в самом низу иловатых суглинков, под которыми шел чистый белый мергель. Мергель откладывается только под водой. Следовательно, чтобы на этом месте мог поселиться человек, уровень озера должен был значительно снизиться. В начале первого тысячелетия до нашей эры на Рождественском острове снова поселился человек, оставивший здесь слой с ложнотекстильной керамикой. После этого наступил новый подъем воды, и остров оказался затоплен. Волны намывали на остров илы и песок. Но я полагал, что в прошлом имело место еще одно понижение уровня озера Неро: в песчаных слоях я нашел обломки горшков домонгольского времени, которые могли попасть сюда только в том случае, если остров в это время опять поднялся над поверхностью воды.

Сами по себе колебания уровня озера в прошлом не удивляли. Открытые в середине прошлого века свайные поселения на швейцарских озерах показали, что такие колебания происходили неоднократно. Древнейшие свайные постройки относятся к эпохе неолита и возобновляются в эпоху бронзы: во время Римской республики уровень озер стоял высоко, но в начале нашей эры и в раннее средневековье на этих местах снова жили люди, как то можно видеть по монетам римских императоров и европейских королей до эпохи крестовых походов. Так происходило не только со швейцарскими озерами. Погребения бронзового века были открыты на бывшем дне озера Севан в Армении, а на затопленные кварталы древнегреческих городов я сам не раз спускался с аквалангом и просто в маске и ластах. Наконец, специальные исследования сапропелей озера Неро показали вероятность таких колебаний уровня озера и в глубокой древности.

Вспомнить об этих колебаниях мне пришлось довольно скоро. Если в первые годы на берегах Плещеева озера я находил стоянки на песчаных валах древнего берега, возвышающихся на два-четыре метра над озером, то, по мере того как накапливался опыт и возникали новые вопросы, мне все чаще приходилось спускаться в сырую озерную пойму. Остатки сезонных стойбищ открывались иногда прямо под слоем дерна, но чаще их прикрывал озерный песок. И черепки здесь были окатаны. По-видимому, волны озера не раз играли ими, затирали песком, и, приглядевшись, на всех этих местах, как и на гребнях песчаных валов, можно было заметить перемешанные остатки разных культур, относящихся к разным эпохам.

Чаще всего встречались «берендеевские» черепки с косо поставленной цилиндрической ямкой, образующей на тулове сосуда ряды треугольников, зигзаги и ромбы. Раннюю ямочно-гребенчатую керамику так низко я ни разу не нашел. Попадались более поздние черепки с похожим узором, и почти всегда в этих местах лежали черепки с ложнотекстильным орнаментом — на современном уровне озера или даже чуть ниже его,— показывая, что во время жизни на этих местах человека озеро отступало еще ниже по меньшей мере на метр-полтора. И в одном случае вместе с «берендеевскими» черепками и ложнотекстильными я нашел такую же керамику, как и на Рождественском острове под Ростовом Великим.

Получалось, что на двух не связанных друг с другом водоемах колебания происходили одновременно.

Однако самое любопытное ожидало меня на Польце.

Копать это огромное многослойное поселение, где, словно визитные карточки, лежат черепки самых различных культур, отдаленных зачастую сотнями километров друг от друга, было трудно. Трудности возникали оттого, что подстегивали сроки: за лето надо было вскрыть большую площадь, чтобы освободить место для строительства железнодорожной станции, во всем требовалось разобраться сразу, все увидеть, сравнить, взвесить. Нельзя было остановиться, подумать, отложить на следующий сезон, чтобы вернуться с новыми силами и новыми мыслями: Вместе с тем копать было захватывающе интересно. Каждый день открывалось что-то новое — новые соотношения археологических комплексов, новые возможности истолкования прошлого, новые факты, понять которые удавалось порою спустя годы.

То было удивительное лето на берегу еще прозрачной тогда и рыбной реки, под солнцем и соснами, где прошлое переслаивалось настоящим, глубокая древность — современностью. Я рассказал об этом времени в своей книге «Дороги веков» — о том, как мы жили, копали и что находили. Тогда, казалось мне, я написал о Польце все, что только можно, описал все, что увидел и раскопал. Но прошли годы, и теперь я вижу, что не упомянул о самом главном, к чему привели меня эти раскопки и что открылось для меня совсем недавно.

Замысел был несложен: начать вдали от берега, на окраине поселения, где почти нет находок, и постепенно двигаться к реке. По вертикали берег можно было разделить на три части, заметно отличающиеся друг от друга: болотистую пойму возле реки, первую речную террасу, а в некотором отдалении вторую. Когда-то вторая терраса служила древним берегом Плещеева озера. Раскоп разрезал их все и кончался в пойме. И по мере того, как мы двигались, я обнаруживал, что на каждой из этих террас залегает как бы отдельное поселение. Центральная часть верхнего поселения примыкала к пологому, почти незаметному для глаза откосу, который отделял вторую террасу от первой. В свою очередь, культурный слой нижней террасы не достигал этого откоса, образующего, как говорят специалисты-геоморфологи, «тыловой шов», а был сдвинут к берегу реки.

Но главное отличие заключалось в составе каждого из поселений.

Серовато-желтый песок культурного слоя верхней террасы лежал на остатках древней погребенной почвы и был перекрыт тонким слоем современного подзола. На древней почве кое-где сохранились следы мезолитического стойбища: тонкие ножевид-ные пластинки, вкладыши, характерные для того времени наконечники стрел с частично обработанными жальцем и черешком. Основной слой являл собой «классический» неолит с ямочно-гребенчатой керамикой, листовидными наконечниками дротиков и стрел, многочисленными скребками и редкими желобчатыми теслами. Над ним в слое современного подзола мы обнаружили остатки третьего, более позднего комплекса, относящегося к эпохе энеолита, переходной от неолита к бронзовому веку.

Каждый предшествующий комплекс был старше последующего на одну-полторы тысячи лет. Подобное сочетание встречалось мне и на других стоянках Плещеева озера, где точно так же над мезолитическими остатками могли залегать неолитические, а над неолитическими — энео-литические или эпохи бронзы.

На первой террасе у реки все было иначе. В отличие от второй террасы здесь не было и намека на какие-либо остатки древней почвы. Находки начинались сразу в слое современного дерна. Черный пачкающий руки культурный слой в своих верхних горизонтах заключал керамику с ложно-текстильным орнаментом. Ниже вперемешку с поздней ямочно-гребенчатой керамикой лежали черепки различных культур эпохи бронзы — поздняковской, абашевской, фатьяновской. Удалось найти два обломка сверленых боевых топоров и, что особенно интересно, каменный стерженек, образовавшийся при сверлении.

Черный культурный слой лежал на белом озерном песке — чистом, без единого кремневого отщепа или черепка из верхнего слоя. Граница между слоями была ровной, как если бы на утрамбованную песчаную площадку насыпали, а потом разровняли черный перегной. Как могло такое случиться? Почему внизу, на первой террасе, нет ни одного черепка с верхней? А ведь ходить к реке, надо думать, обитателям второй террасы приходилось именно здесь...

Кое-какие догадки появились позже, когда в ряде мест на фоне этого ослепительно белого песка проступили овальные коричнево-серые пятна. То были остатки нижней части слегка углубленных жилищ «янтароносных» волосовцев. От вышележащего культурного слоя они отделялись столь же резкой границей, как и белый озерный песок. Они уходили в глубину на пятнадцать-двадцать сантиметров, были заполнены плотно слежавшимися черепками сосудов «берендеевского» типа, а обволакивающий их крупный речной песок, отличающийся от белого песка материка, был перемешан с остатками костей рыб, животных и с обломками костяных орудий. Здесь не было маркого гумуса. Создавалось впечатление, будто все лежащее внутри этих впадин многократно промыто речными водами. На самом дне жилищных впадин лежали обломки волосовских горшков и две янтарные подвески, указывающие первоначальных хозяев.

Чем внимательнее всматривался я в эту необычную картину, чем дольше размышлял, отделяя друг от друга ножом слежавшиеся черепки, тем больше склонялся к выводу, что передо мной следы какой-то катастрофы. Необычен был разрыв между заполнением жилищных впадин и верхним слоем. Похоже было, что жилищные впадины остались от некогда мощного культурного слоя, начисто смытого потоками, которые прокатились из Плещеева озера по руслу Вексы. Смыв первоначальную почву со следами человеческой деятельности, эти же потоки постепенно нанесли ил и гумус, на которых отложился новый культурный слой.

Предположение не заключало в себе ничего невероятного. Я помнил разливы Вексы еще десять-пятнадцать лет назад, когда по весне на лодке можно было идти прямо по затопленной пойме через кусты, вода поднималась почти до уровня первой террасы, и, если бы не плотный дерновый покров, быть ей, как и раньше, наполовину смытой... Получала объяснение «промытость» остатков в жилищных впадинах, сохранность костей и костяных орудий, плотность слежавшихся черепков. Произойти такое могло в период между отложением слоя с «берендеевской» керамикой и эпохой бронзы. И, вероятнее всего, именно в это время на второй террасе появились энеолитические черепки: на первой террасе было слишком сыро и неуютно жить...

Тогда и мелькнула у меня мысль: что, если разница в положении других стоянок на Плещеевом озере объясняется этой же причиной? Сначала резкое повышение уровня, своего рода «всемирный потоп» в переславском масштабе, потом столь же резкое его понижение, быть может, связанное с пресловутым «ксеротермическим» периодом, когда возникают свайные поселения и образуется «пограничный горизонт». Время ксеротерма падает на эпоху бронзы, оно соответствует понижению уровня озера Неро и слою стоянки на Рождественском острове, следовательно... Картина получалась правдоподобной. Такой взгляд на события, отвечавший тогдашнему уровню знаний, как нельзя лучше подтверждался составом культурных остатков, залегавших над белым песком первой террасы. Все они относились уже к эпохе бронзы, и самые древние при всем желании не могли быть датированы временем раньше середины второго тысячелетия до нашей эры.

Оставалось найти еще геологическое подтверждение нарисованной картины. Где и что искать? Теперь на помощь пришла геоморфология. Поскольку речь шла о времени формирования первой террасы в том виде, как она предстает перед нами сейчас, следы создавших ее потоков могли сохраниться не у реки, которая их неоднократно уничтожала, а в противоположном направлении, у тылового шва. Если уровень Вексы поднимался, современная пойма уходила на дно, первая терраса становилась затапливаемой поймой, а вторая терраса — первой. На стыке первой и второй террас так же, как на стыке современной поймы и первой террасы, по весне мог откладываться ил, проходить русла временных проток.

И такие следы нашлись. В слоях песка гораздо ниже культурного слоя, отмечая профиль древнего весеннего берега разлившейся Вексы, были заключены тонкие линзы весенних паводков — светлые глинистые слои, оседавшие из потока в затишье берега. Судя по их слоистости, откладывались они не год или два, а гораздо дольше.

Казалось бы, теперь настало время заняться остатками неолитических стойбищ, лежащих у самой воды или ниже ее уровня, чтобы выяснить время и причины их затоплений. Но то, что кажется очевидным сейчас, далеко не казалось таким очевидным двадцать лет назад. Должны были пройти годы, накопиться опыт, произойти новые открытия, прежде чем отдельные факты стали выстраиваться в последовательность гипотезы.

...Мы привыкли воссоздавать в своей работе человека из остатков его деятельности, из орудий труда, из мест его обитания, из его охотничье) добычи. Бесплотный, угадываемый лишь внутренним зрением, этот человек двигался среди наших построений, чувствуя себя центром внимания хозяином положения. Но вдруг, бывает, когда меняешь фокусировку бинокля и прежнее изображение поле зрения расплывается, уступ; новому, четкому, расположенному гораздо дальше, я почувствовал, что человек не предел, не цель; он сам является «мерой всех вещей», масштабом для постижения тех грандиозны; явлений, которые мы учимся прослеживать в веках и тысячелетиях.

Андрей Никитин

Быстрые лодки Акинола

После долгого, изнурительного пробега из Лагоса в Бадагри, городок на западе Нигерии, перегрелся мотор. Я съехал на обочину, выключил зажигание. В опущенные окна хлынул какой-то необычно громкий шелест листьев, прошитый звонким посвистом птиц. Пронзительно верещали обезьяны. Затем неподалеку, во всяком случае так мне показалось, справа от шоссе, раздались мерные удары топора. Звучали они глухо, утробно. Судя по всему, рубили большое дерево. Мне доводилось слышать о местных дровосеках, которые одним топором валили деревья-великаны в несколько обхватов, но видеть их в деле не случалось. Не раздумывая, я перепрыгнул через неширокий кювет и ступил в лес.

Когда-то здесь буйствовала многоярусная непроходимая гилея, сведенная ради ценной древесины колонизаторами, еще сравнительно недавно хозяйничавшими в Нигерии. Вторичный лес, поднявшийся на месте порубок, был не таким мощным, как его прародительница, но все же, по нашим меркам, вполне мог сойти за джунгли.

Измучившись и изодрав рубашку, я уже было решил отказаться от своей затеи, но тут лес начал редеть, удары топора стали слышнее. На светлой полянке, куда я выбрался, красовался чудом уцелевший лесной колосс — кап-махагони. Он прочно уперся в землю выступающими от пяты корнями, которые походили на массивные доски, поставленные ребром. От этих корней-распорок на высоте примерно в три человеческих роста начинался гладкий, без единого сучка, неохватный ствол, который метрах в тридцати от земли словно бритвой был срезан молнией.

Над корнями повис зыбкий помост из тонких жердей, стоя на котором два нигерийца в такт ожесточенно долбили топорами толстенную колонну. Звук был такой, будто били не по древесине, а по прочной кирпичной кладке, причем каждый удар оставлял лишь небольшую зазубрину.

Я окликнул дровосеков. Они разом опустили топоры и недоуменно уставились на меня: откуда, мол, взялся здесь «ойинбо» — белый человек...

— Тяжело идет,— посочувствовал я моим новым знакомым — рослому Нвеке Аджа и невысокому крепышу Омо Умару, кивнув на кап-великан.

— Еще как. Двадцать лет в лесу работаем, сколько деревьев повалили, а такое кремневое первый раз попалось. Сухое больно, все руки отбили. Если бы не одна задумка, ни за что бы за него не взялись,— сказал Нвеке Аджа.

— Какая же, если не секрет?

— Новую лодку нужно справить. Старая отяжелела, подтекать начала. Для гонок уже не годится, не с чем в Лагос появиться. Знаете, наверное, что там каждый год самые быстрые лодки со всей страны собираются?

Я кивнул в знак согласия. О ежегодной осенней регате я действительно слышал много, хотя видеть ее еще не приходилось.

— Было время, и мы первые приходили, а теперь каждый раз обставляют нас,— продолжал Нвеке Аджа.— Все одни и те же. Проворные...

— Откуда, кто такие?

— Нашлись одни... А-а,— рубщик махнул рукой и досадливо поморщился.

Через две недели я опять проезжал по этой дороге. Остановился у примеченного места. Но в шелесте леса уже не услышал барабана лесорубов. Неужели убедились, что дерево не по зубам, и ушли ни с чем?

Подстегиваемый любопытством, я раздвинул придорожные кусты и стал пробираться сквозь зеленые дебри. На знакомой полянке торчал здоровенный пень, а ствол исчез. О нем напоминала лишь ровная вдавленная ложбинка, уходящая в глубь леса, да буйволиные следы по обе стороны. Километра через два ложбинка вывела меня к рыбацкой деревеньке. У околицы след бревна неожиданно оборвался, словно какие-то фантастические существа, обладающие циклопической силой, подняли его и куда-то унесли по воздуху. Поскольку в джиннов я не верил, то решил продолжить поиски.

Деревенька спряталась под пальмами. Как в большинстве нигерийских селений, затерявшихся в глубинке, улиц в ней не было. Глинобитные хижины на четыре угла с островерхими камышовыми крышами стояли вразброс: каждая семья строила свое жилище, придерживаясь одного правила— не мешать соседям. Мое появление вызвало настоящий переполох. Через несколько минут я был в окружении, наверное, всех жителей деревеньки. Сквозь толпу протиснулся пожилой нигериец с завитушками седых волос, одетый в потертый коричневый костюм, который, видимо, должен был свидетельствовать о его высокой должности деревенского чифа. Этот местный вождь Росиджи Модипе взял меня под свою опеку. Он учился когда-то в школе и неплохо изъяснялся по-английски.

Узнав о цели моего прихода, Модипе охотно вызвался показать «исчезнувшее» бревно, на ходу рассказывая о деревеньке и ее жителях.

Односельчане чифа во многом унаследовали уклад своих предков. В деревеньке насчитывается около пятисот человек, причем вся их жизнь зависит от того, каким выдастся улов. Мужчины промышляют рыбу в основном в лагуне и лишь иногда выходят в открытое море. Местные рыбаки, разумеется, наслышаны о моторных лодках и баркасах. Конечно, пара, тройка таких суденышек была бы очень кстати, но негде взять денег на покупку. К тому же нет своего механика, надо нанимать человека со стороны. Да и бензин стоит недешево...

Так за разговором мы незаметно вышли к деревенской «судоверфи», где вовсю кипела работа. Бревно уже заострили с обоих концов, наметив нос и корму. Пятеро нигерийцев, среди которых я сразу узнал Нвеке Аджа и Омо Умару, были настолько заняты делом, что не обратили никакого внимания на наше появление. От носа до середины лодки был разложен сверху костер. Нвеке Аджа расхаживал с палкой вдоль бревна и следил, чтобы огонь горел равномерно. Омо Умару по указанию товарища подкладывал в то или иное место заранее приготовленный хворост. На другой половине бревна, уже выжженной, три мастера теслами выбирали изнутри древесину. Главное тут — не пробить ненароком борта или днище, не сделать их слишком тонкими. Ладят мастера лодку на глазок, без каких-либо измерительных приборов. Интуитивно рассчитывают конструкцию так, чтобы она при плавании не зарывалась носом, не оседала на корму, выдерживала бортовую качку.

— На эту лодку у нас особые надежды...— задумчиво сказал вождь. — Мы уже были победителями. И не раз. И вот на тебе: уже какой год на корму других смотрим...

После посещения рыбацкой деревеньки я полгода с нетерпением ждал очередной регаты.

Наконец этот день наступил.

Нигерийскую столицу нередко называют «африканской Венецией». В Лагосе, правда, нет многочисленных каналов, заменяющих улицы, но расположен он тоже на островах. Два из них — Лагос и Икойи — отделены друг от друга так называемым каналом Макгрегора. Этот канал выходит южной частью в широкую протоку Пяти ракушек, откуда стартуют гонки.

Десятки ярко раскрашенных лодок уткнулись в берег. Около каждой шумными кучками толпятся гребцы, одетые в ярко-красные, ослепительные белые, темно-синие агадбы — похожие на балахоны национальные одежды свободного покроя. Поскольку начало регаты назначено на десять часов, когда стихает бриз и в бухте уже не гуляет упругая накатистая волна, зрителей еще нет.

Мое внимание привлек высокий широкоплечий нигериец, который подходил то к одной, то к другой команде, что-то спрашивал, давал какие-то указания. Это был ответственный организатор регаты Акпан Ковале, о чем извещал большой, как блюдце, жетон на правом лацкане пиджака. Представившись, я попросил ввести меня в курс дела, поскольку, мол, собираюсь дать информацию о предстоящем празднике. К счастью, Акпан Ковале оказался весьма словоохотливым человеком и свой рассказ повел издалека...

— Нигерийский народ никогда не прекращал борьбу против английских колонизаторов, поработивших страну в конце прошлого века. Вооруженные столкновения вспыхивали в разных городах и провинциях вплоть до 1 октября 1960 года — Дня независимости,— старательно выговаривал он английские слова, для верности зажав мою руку с микрофоном в свой огромный кулак.— Одно из таких восстаний в начале 30-х годов охватило юго-восточные провинции. Возмущенные неимоверными поборами, местные жители направили колониальным властям петицию, в которой умоляли уменьшить размер налога. Английские правители не вняли просьбе. Более того, приказали полицейским забирать у нигерийцев скот, птицу, домашнюю утварь, взимать деньги не только с мужчин, как это делалось ранее, но и с женщин...

Из дальнейшего рассказа Акпана Ковале я узнал, что действия колонизаторов вызвали небывалую волну возмущения. Первой отказалась платить налог Нваньерува, жительница селенья Олокр, выставившая за дверь двух колониальных чиновников. Нваньерува понимала, что одной ей не устоять: чиновники могут вернуться с карателями. Поэтому она отобрала восемь самых крепких девушек и наказала им известить жителей окрестных городов и деревень о необходимости совместных действий против колонизаторов.

В юго-восточной Нигерии в ту пору почти не было дорог. Сообщение осуществлялось в основном по рекам и протокам, которых там немало. После недолгих сборов девушки отправились на легкой лодке выполнять поручение Нваньерувы. Люди назвали их на своем диалекте «акинола» — «смелыми». Англичане пытались перехватить гонцов. Полиция охотилась за ними на лодках, для которых были отобраны лучшие гребцы. Но каждый раз акинола уходили от погони. Быстроходная ладья, как птица, носилась от селения к селению, доставляя «ому» — пальмовую ветвь, означавшую просьбу о помощи и призыв к оружию. Вскоре восстание охватило весь край...

В 1937 году Нигерию почтил своим посещением член английской королевской семьи. Желая угодить титулованной особе, местные власти решили устроить в Лагосе регату. По стране были разосланы указания прислать гребцов. Направили свою женскую команду и жители Олоко. Но колонизаторы, помня об акинола, не допустили ее к участию в регате.

После завоевания страной независимости регата стала национальным праздником и одним из любимых зрелищ нигерийцев. Лет пять назад для участия в ней — до этого состязались только мужчины — деревня Олоко вновь прислала свою женскую команду — внучек знаменитых акинола. Всем на удивление она пришла к финишу первой. Потом так и повелось: команда «Акинола», как ее назвали, стала постоянно выигрывать гонки.

— Самолюбие мужчин оказалось уязвлено: женщины — и вдруг их обгоняют. И что еще удивительно, Олоко каждый раз выставляет новую команду. Мужчины из кожи вон лезут, чтобы отыграться. Но пока это им не удается. Вот и сегодня опять другая «Акинола» пожаловала,— Акпан Ковале указал на группу женщин, одетых в одинаковые белые кофточки с изящным рисунком в виде распускающихся цветков и желтые полосатые юбки. Усевшись на песке возле своей лодки, акинола обменивались репликами и беззаботно смеялись, будто им и дела не было до предстоящего} противоборства с лучшими гребцами страны.

Пока я брал интервью, берег густо заполонили зрители. Многие потрясали трещотками, чуть в стороне дюжие парни били в гулкие тамтамы, и под эту оглушительную какофонию толпа ритмично приплясывала и подергивалась.

Но вот на трибуну поднялся Акпан Ковале и, как дирижер, взмахом руки подал сигнал. Громыхнула стоявшая неподалеку старинная пушка, известившая о начале водной феерии. Зрители на секунду притихли, но тут же их возгласы слились в единый восторженный крик. Море людей расступилось, и на песчаный откос вышел жрец духа воды Олокуна, культ которого до сего времени сохранился у многих прибрежных племен. Внешность жреца была весьма впечатляющей. На голове красовалась миниатюрная белая лодка с восемью фигурками гребцов — по четыре с каждой стороны — и двумя фигурками мужчин, стоящих на носу и корме. Лицо жреца скрывала белая маска с прорезями для глаз. Массивную грудь прикрывала цветастая рубашка, поверх которой был наброшен красный платок, испещренный яркими цветами. Выставив вперед поднятые руки с кисточками-талисманами, жрец как бы прикрывал лодку, олицетворяющую корону духа Олокуна. Следом за жрецом шествовали рослые воины в темно-синих одеждах и время от времени палили в воздух из старинных шомпольных ружей.

На берегу лагуны кортеж остановился. Жрецу подали поднос с какой-то снедью и бутылью «тумбо» —пальмового вина. Он сунул талисманы под мышку, отведал кушанье, хлебнул из горлышка тумбо. Затем содержимое подноса последовало в воду, и жрец громогласно объявил, что контакт с духом установлен и что могучий Олокун будет милостив к участникам сегодняшнего праздника.

Зрители опять разразились восторженным воплем.

Затем начался парад на воде. Лодки с гребцами одна за другой не спеша отчаливали от берега и медленно скользили по голубой лагуне. Как ни велика была флотилия, каждый экипаж придерживался установленного порядка прохождения. Впереди следовали управляемые пятью нигерийцами легкие дозорные долбленки. На них напирали рыбацкие баркасы с двадцатью-тридцатью гребцами. Процессию замыкали тяжелые лодки, вмещающие человек по сто.

Каждая лодка представляла какой-либо нигерийский штат, провинцию или селение. Посылая команду, тамошние жители принарядили, как могли, гребцов-соплеменников, украсили лодки флагами, масками. Не забыли вывести на бортах нравоучения, сжато выразив тем самым свой характер или настроение: «Нет денег — нет друзей», «Не торопись обгонять», «Если ленив, не жалуйся на лодку», «Чужому не завидуй», «Честная команда», и даже грозные названия: «Тигры», «Крокодилы», «Леопарды».

Парад длился недолго. Легкие челны и тяжелые баркасы ушли в канал Макгрегора, а вдоль берега, напротив трибуны, стали выстраиваться в ряд рыбацкие лодки. Предстояло главное событие праздника — гонки с участием команды «Акинола».

Пока экипажи готовились к старту, динамики раз за разом напоминали условия соревнования: «Старт общий. В каждой лодке должно находиться не более двадцати человек. Дистанция — полтора километра. Гребцам следует дойти до красного буя, быстро обогнуть его и повернуть обратно. Победительницей считается та команда, чья лодка первой коснется берега» .

Помощники Акпана Ковале подали сигнал о готовности всех экипажей. Снова пальнула пушка. Дружно замелькали весла, по бортам лодок вспенилась вода.

Акинола двинулись со старта очень мягко, словно крадучись, а потом как бы прыжками стали набирать ход. Разогнав лодку, перешли на длинные гребки. Синхронно вгоняли весла в воду, равномерно вели их. Закончив гребок, делали паузу, давая лодке самой скользить по инерции, а затем снова дружно наваливались на весла.

Я заметил, что мужчины, напротив, глубоко опускали весла и, полагаясь на свою силу, с натугой вели их по всей длине гребка. При такой технике трудно было добиться согласованности движений. Поэтому мужские баркасы шли виляя, то зарываясь носом в воду, то оседая на корму.

Длинные ритмичные гребки обеспечили ровный ход лодки «Акинола», и вскоре она на три-четыре корпуса оторвалась от «Тигров», «Крокодилов», «Леопардов». Лишь безымянный баркас шел почти вровень с ней. Один из помощников Акпана Ковале протянул мне бинокль. Взглянув в окуляры, я узнал среди гребцов моих старых знакомых Нвеке Аджа иОмо Умару. Их сосредоточенные, напряженные лица говорили, что команда полна решимости на новой лодке взять реванш.

Перед буем «Акинола» чаще заработала веслами, стараясь почти вплотную подойти к нему правым бортом. Их преследователи тоже сделали рывок. У буя женщины, сидящие справа, разом остановили весла посреди гребка и наклонились к самой воде, а их подруги слева продолжали грести с удвоенной силой. По крутой дуге женская команда обогнула буй и понеслась к финишу.

Я перевел бинокль на лодку, где находились Нвеке Аджа и Омо Умару. Их команда не рассчитала, проскочила буй и только метров через десять сумела развернуться. Экипаж, все еще не теряя надежды, бросился догонять лидера. Но тщетно: «Акинола», будто не было позади трудной половины дистанции, резко увеличила скорость, словно включила на лодке невидимый мотор, и стала быстро приближаться к берегу...

Финиш! Зрители в восторге повскакали на ноги, закричали, замахали руками. Грянули трещотки и тамтамы. Когда лодка «Акинола» ткнулась в песок, сияющие от счастья девушки положили весла вдоль бортов, легко выпрыгнули на берег и тут же попали в объятия болельщиков.

— Пора и нам поздравить победительниц! — сказал Акпан Ковале. Но протиснуться к ним сквозь плотную толпу возбужденных зрителей не удалось.

Второй пришла к финишу лодка с Нвеке Аджа и Омо Умару.

— Что же вы «Акинолу» пропустили? — с обидой спросил какой-то болельщик.

— Лодка у них быстрая,— ответил Омо Умару, с трудом разгибая спину.

— Может, оно так и есть,— Акпан Ковале хитро прищурился.— Только сдается мне, что дело не только в лодке. А?

Омо Умару ничего не ответил.

Юрий Долетов

Люди леса

Охота на Сонду

Группа пигмеев-мбути, среди которых я жил, состояла из двух родов: Нджобо и Эльянги. Мелким внутренним неурядицам среди пигмеев способствовал третий род, который постоянно пытался влиться в эту группу. Этот род был связан с двумя другими брачными отношениями, и просто изгнать его было невозможно.

Главой рода (хотя вообще неверно говорить о главе среди пигмеев) был лукавый мужчина по имени Сефу. У Сефу не хватало людей, чтобы составить самостоятельную охотничью группу. Поэтому он старался присоединиться к Нджобо и Эльянге. Порой это удавалось, так как и Нджобо могло не хватать людей для настоящей охоты. Когда же у Нджобо гостили родственники, прибытие Сефу с родичами делало группу чересчур громоздкой. Но Сефу был предусмотрителен. Он разбивал свой лагерь где-нибудь поблизости. Он всегда шел за чужой охотничьей группой.

В случае неудачи люди винили его.

Охота у пигмеев — дело общее, особенно охота с сетью. В ней должны участвовать и мужчины, и женщины, и дети. Перед охотой все собираются к священному костру. Считается, что он приносит благословение леса.

Костер разводят недалеко от лагеря, у основания дерева, в центре круга, обведенного длинной тяжелой лианой. Всю добычу несут в этот круг, а затем делят.

С людьми Нджобо и Эльянги мы сидели у огня. Вскоре подошла основная группа охотников, и кто-то спросил, где Сефу. Мы его не видели. Оказалось, что он покинул лагерь вскоре после нас, но не пошел мимо большого костра, а свернул на другую тропу. Кто-то намекнул, что он развел отдельно свой священный костер, но все закричали, что этого не сделает даже такой, как Сефу.

Когда достигли места, где должны были установить первые сети, все хмуро молчали. Не помогло и то, что здесь мы увидели Сефу, который с довольным видом уплетал печеные бананы. Он дружелюбно приветствовал нас, а когда его спросили, почему он пошел другим путем, удивленно выпучил глаза и сказал, что, наверное, не понял указаний и двинулся не по той тропе. Послышались сердитые замечания, но Сефу продолжал невозмутимо жевать бананы, благодушно улыбаясь нам.

Эльянга со своими людьми провел разведку и, вернувшись, пояснил, как лучше поставить сети. Женщины, собиравшие грибы, взяли корзины, подхватили малышей и пошли вперед. Они шли легко и бесшумно, лишь иногда хрустела сухая веточка, спрятанная под ковром листьев. Все растянулись полукругом, и каждый знал, кто у него справа и кто слева. Я пошел с парнем по имени Майпе, которого Нджобо направил со своей сетью. Мы потеряли остальных из виду, но Майпе твердо знал, где ему положено ставить ловушку, и шел кратчайшим путем. Я быстро потерял ориентировку и понятия не имел, откуда женщины, дождавшись сигнала, погонят дичь. Вот Майпе огляделся и сел на землю. Затем слева появился его племянник Моке; он тащил сеть сквозь густой подлесок.

Моке остановился в нескольких футах от нас, и Майпе ловко соединил обе сети, спуская петли с плеча, а затем прикрепил ячейки к нижним ветвям и молодым деревцам. Сеть тянулась примерно метров на сто, так что с одного конца не было видно другого. Майпе пошел вдоль нее, поправляя, чтобы она касалась земли и прочно держалась. Там, где сеть провисала, он срубал молодое деревце, втыкал его в землю и сгибал назад, нанизывая несколько петель, чтобы не соскользнули.

Он поднял камень и стал точить копье. Минут через пять Майпе внезапно выпрямился и сделал мне знак. Охотник стоял неподвижно, склонив голову, прислушиваясь и приподняв копье. Я тоже прислушался. Лес молчал, даже сверчки перестали стрекотать. Майпе приподнял копье, и тут начался страшный шум — крики, хлопанье в ладоши, свист и улюлюканье — это женщины и дети гнали дичь. До них было полмили, и по мере приближения гвалт становился оглушающим. Мы увидели антилопу, большую рыжую «сонду»: прижав уши, она, казалось, мчалась прямо в нашу сеть. Но в последний момент заметила нас и свернула вправо. Майпе мог бы убить ее копьем, но только сказал: «Это не наша, она попадет в сеть Эльянги».

Тут завопил мальчишка-племянник. Майпе перепрыгнул через сеть и, ловко обходя препятствия, помчался сам, как антилопа.

Через сеть племянника Моке попытался прорваться водный оленек — «синдула». Синдула — одно из редких животных в Итури, размером не больше собаки, опасное и злое. Мальчишка Моке пытался справиться с ним сам, так как все бросились помогать Эльян-ге. Парню было лет тринадцать. Первым же ударом копья он попал оленьку в живот и пригвоздил его к земле. Синдула, однако, прогрыз сеть и, согнувшись дугой, пытался острыми зубами сломать древко копья. Майпе ударил добычу копьем в шею, но оленек все еще сопротивлялся. Лишь третий удар копья поразил жертву в сердце.

Эльянга свежевал сонду, когда я добрался до сети. Животное было крупным и не помещалось целиком в корзину. Обычно дичь приносят в лагерь и там делят. Но Эльянгу окружили женщины, требовавшие свою семейную долю. «Мой муж одолжил тебе копье...», «Мы давали твоей третьей жене печенку, когда она голодала, а тебя не было в лагере...», «Мой отец и твой всегда охотились рядом...» В этих доводах, собственно говоря, не было нужды: все знали, кому какая доля положена, и подчинялись правилам.

Сефу-нарушитель

...Вернувшись в лагерь, я с удивлением увидел, что многие охотники уже здесь. Они шли напрямик вдвое быстрее, чем Моке и я. Одни говорили, что испугались надвигающегося дождя, другие громко кричали, что им не нравится, как шумит Сефу. Женщины хотели сменить тему разговора, и тогда Моке сказал, что видел следы леопарда. Все развеселились: ох, и перепугаются же охотники, которые пойдут этим же путем и увидят следы! Один из пигмеев принялся изображать леопарда, залегшего в ожидании добычи, и грозно поводил глазами то влево, то вправо. Другие стали в цепь, подражая охотникам. С каждым их шагом «леопард» подпрыгивал, свирепо рычал, и люди бежали, прячась за деревья.

Танец еще продолжался, когда вошли в лагерь охотники. С мрачными лицами они бросили сети у своих навесов и сели, подперев голову руками, молча глядя вдаль. Подошли и женщины, большинство с пустыми корзинами, но отнюдь не молчаливые. Они ругались друг с другом, ругали мужей, но больше всего бранили Сефу.

Кенге, охотник, спавший в хижине, вышел и тоже стал кричать. Он был единственным мужчиной, не севшим на корточки у хижины. Он был молод, обладал громким голосом и язвительным языком. Я слышал, как он закричал: «Сефу старый бесплодный дурак. Нет — старое бесплодное животное. Мы с ним обращались как с человеком, теперь он для нас животное!»

Все вроде уже угомонились и ругали Сефу поспокойнее, хотя перебирали все его прегрешения. Зачем он разбил лагерь вдали от деревни? Почему плохо обращается с родичами? Он стал обманщиком, в своем лагере грязи накопил, да и в личных делах нечистоплотен!

Наконец вернулись остальные, впереди всех Сефу. Без единого слова он прошел в свой лагерь. Эльянга сел к костру и провозгласил, что Сефу все испортил и теперь придется уничтожить огонь и покинуть лагерь. Было решено собраться всем и позвать Сефу. Дело срочное, решать надо немедленно. Кенге, воспользовавшись случаем подкрепить свою репутацию остряка, стал в центре лагеря и, глядя на лагерь Сефу, закричал: «Ньяма"е, ньяма"е, пика"и, ньяма"уе!..» («Там животное, там животное, выходи, животное!») Молодежь смеялась, но старшие не обращали на него внимания. Настроение у Кенге испортилось. И тут появился Сефу.

Он шел, нарочито не торопясь. Все сделали вид, что заняты своими делами. Глазели на огонь или на верхушки деревьев; жарили бананы, курили, строгали стрелы. Эльянга и другие охотники проявляли нетерпение, но молчали. Никто не сказал ни слова. Сефу подошел к обрубку дерева, на котором пристроился молодой парень. В обычное время тот без разговоров уступил бы ему место, но сейчас сидел развалившись. Сефу подошел к обрубку, где устроился другой парень Амабосу, и, видя, что и тот не обращает на него внимания, потряс его за плечо. Тогда кто-то сказал: «Животные валяются на земле».

Сефу пустился в долгие рассуждения: он старейший охотник, один из лучших охотников, нехорошо обращаться с ним как с животным. Вы, мол, ведете себя грубо, как высокие люди в деревне.

Старый охотник Масиси поддержал его и велел Амабосу уступить место. Амабосу с презрительным выражением лица поднялся и отошел. Старик Маньялибо встал и произнес речь о том, как всем хочется, чтобы лагерь был хороший, чтобы люди собирались с песнями, обильной пищей и куревом. Но, сказал он, Сефу никогда не участвовал в общих сборищах, его род никогда ничего не приносил в общую корзину.

Сефу пытался прервать Маньялибо, но Масиси, поддержавший его во время инцидента с молодыми парнями и имевший родичей в лагере Сефу, грубо оборвал крикуна. Он напомнил Сефу, что, когда умерла его дочь, тот с готовностью принял помощь и пищу, слушал песни. Все ему помогали. Все! А он? Эльянга вскочил с места и резко взмахнул кулаком над огнем. Он выразил надежду, что Сефу упадет на свое собственное копье и сдохнет, как животное. Все гневно кричали, а Сефу разразился слезами.

Получалось, что, когда расставляли сети последний раз, Сефу, не поймавший за день ни одного животного, ухитрился поставить свою сеть впереди других. Конечно, к нему и побежали от загонщиков первые животные.

Сефу робко доказывал, что случайно оторвался от остальных охотников, что ждал их и, только когда начали гнать дичь, тогда и расставил сеть. Он сказал, что вообще ему полагалось место получше у общей сети. Разве он не важная фигура, не вождь своего рода? Маньялибо потянул Эльянгу за набедренную повязку, чтобы тот сел, и сказал, что нет смысла продолжать разговор.

Сефу — большой вождь, а вождь бывает только у высоких крестьян. У мбути никогда не было вождей. У Сефу свой род, где он вождь, так пусть идет со своими и охотится в другом месте, где будет вождем,— закончил Маньялибо.

Униженный Сефу понял, что потерпел поражение. Он просил прощения, повторяя, что не знал, где поставил сеть, и отдаст все мясо. В сопровождении толпы мужчин он отправился в свой лагерь и приказал жене отдать добычу. Отказать она не могла, тем более что пришедшие обшарили ее корзину и навес, где она, конечно, и припрятала печень. Опустошили даже котел, в котором варят пищу. Семья Сефу громко протестовала, он плакал, но слезы его были явно вымученные. Он хватался за живот и говорил, что умрет от голода.

Сефу совершил одно из самых отвратительных — в глазах пигмеев — и редких преступлений. Справедливость была восстановлена просто и внушительно.

...Когда Масиси поел, он взял горшок мяса с грибами и тихонько скользнул в тень, направляясь к своему несчастному родичу. Стоны затихли, а когда зазвучали песни, я заметил, что вместе с нами сидит и Сефу. Как и все мы, он сидел на земле. Он пел, а это означало, что он такой же мбути, как и все люди вокруг.

Кенге вышел из леса

Мне очень хотелось проверить, как будет вести себя пигмей в неизвестном ему мире за пределами леса. Я убедил опытного охотника Кенге поехать со мной в Национальный заповедник Ишанго, в кишащую дичью саванну.

Мы загрузили машину продовольствием: гроздь бананов, корзина риса, клубни маниоки, сушеная рыба и груда земляных орехов, из которых, как я убедился, Кенге готовил вкусный соус, добавляя лесные томаты, лук и перец.

В Бени, где кончается лес, мы попали под проливной дождь. Не видны были даже обочины дороги, и Кенге не понял, что лес остался позади.

До гостиницы оставалось тридцать километров по узеньким дорогам, раскисшим после ливня. Кенге пересел поближе ко мне, освободив с краю место для Анри, проводника из племени азанде. Дорога шла чуть вверх, а вокруг раскинулась волнистая, поросшая травой равнина. Горы остались позади нас. Кенге ворчал:

— Ни деревца, ни одного дерева — это очень плохая страна.

Я заверял его, что страна эта хорошая и он увидит много дичи. При этих словах Кенге приободрился, а Анри спросил его, не пигмей ли он, и сказал, что здесь будет столько дичи, сколько пигмей никогда не видел в лесу, но только здесь нельзя на нее охотиться. Кенге не мог понять этого: ведь животные для того и существуют, чтобы на них охотиться. Завязался длительный спор.

Когда мы поднялись по склону и взглянули на равнину, Кенге остановился как вкопанный. Все признаки веселья сошли с его лица. Он открыл было рот, но ничего не мог сказать. Медленно, не веря своим глазам, он огляделся. Внизу под нами раскинулась на мили волнистая равнина с сочной, свежей зеленой травой и лишь кое-где на фоне расчистившегося ослепительного неба стояли, словно стражи, отдельные деревья или кусты. А за равниной было озеро Эдуарда — огромное, уходившее вдаль водное пространство, река без берегов и без конца. Такого Кенге еще никогда не видал. Повсюду паслись животные: небольшое стадо слонов слева, десятка два антилоп впереди — они с любопытством глядели на нас, а справа огромное, голов полтораста, стадо буйволов. Но казалось, что Кенге их даже не видит.

Раз или два в год бывает момент, когда сильная буря совершенно очищает воздух и во всей дикой красе, в гармоничном сочетании камня и снега открывается могучий хребет Рувензори. Нижние склоны заросли густым зеленым лесом; выше поднимались крутые зазубренные скалы, а над ними гордо высились снежные пики. Ни одно облачко не соперничало белизной со снегом. Кенге не мог поверить, что это те же горы, что мы видели из леса,— оттуда они представлялись ему просто большими холмами. Я попытался объяснить, что такое снег — он принимал его за белые скалы. Анри сказал, что это вода, цвет которой на высоте изменился, но Кенге хотел знать, почему же она не течет с гор, как всякая вода. Когда Анри пояснил, что на высоте она затвердевает, Кенге долго и внимательно глядел на него и сказал: «Бонго яко! — Ты лжец!»

Хотя он и не понял объяснений, но с типичной для пигмеев практичностью воспринял горы такими, как они есть, повернулся к ним спиной и поглядел вокруг. Сорвал пучок травы, попробовал ее на вкус, понюхал. Он сказал, что трава плохая, что грязь — плохая грязь. Принюхался к воздуху и сказал, что воздух плохой. В общем, как он говорил и раньше, страна эта очень плохая. Проводник показал ему слонов, думая, что это вернет его к привычной обстановке. Слоны не произвели впечатления на Кенге — какой в них толк, если не разрешено охотиться. Анри показал антилоп, которые подошли еще ближе и с любопытством смотрели на нас. Кенге ударил в ладоши, заявив, что их мяса хватило бы на много месяцев. А затем он заметил пасшихся внизу, в нескольких километрах от нас, буйволов. Он обратился ко мне:

— А что это за букашки ползают там?

Сначала я не понял, что он имеет в виду, но потом сообразил, что в лесу поле зрения человека ограничено и, рассуждая о величине предмета, нет нужды делать прикидку на расстояние.

Когда я объяснил Кенге, что «букашки» — это буйволы, он рассмеялся и сказал, чтобы я не болтал чепухи.

Дорога шла вниз по холму, мы приближались к стаду; «букашки» становились все больше. Кенге сидел теперь с. краю у опущенного стекла и категорически отказывался закрыть его. Я так и не понял, что происходит в его голове — кажется ли ему, что «букашки» превращаются в буйволов, или это миниатюрные буйволы, которые растут, просто растут на глазах. Он только заявил: это не настоящие буйволы; он не выйдет больше из машины, пока мы не уедем из заповедника.

Утром Кенге впервые с одобрением отозвался о здешних местах. Может быть, он почувствовал себя увереннее, когда далеко к югу в дымке показалась цепь вулканов Киву и теперь был виден дальний конец озера.

Внезапно мне показалось, что я опять внизу, в лесу, и когда заговорил Кенге, я понял почему. Как хотелось бы мне передать тембр его голоса — мягкого, и музыкального, и очень тихого. В лесу я не раз слышал, как говорят его обитатели, когда что-то глубоко переживают. Движением губ, глазами и жестикуляцией он иллюстрировал свои слова. Словно напевая под нос, он говорил:

— Я был не прав, это хорошее место, хотя оно мне и не нравится. Оно должно быть хорошим, ведь здесь так много животных. Оно хорошее, потому что небо чистое и земля чистая. Оно хорошее, потому что я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя так, будто я и весь мир спим и видим сон. Почему люди всегда так сильно шумят?

И с бесконечной тоской в голосе добавил:

— Если бы только побольше деревьев...

Реформатор и фасоль

Обратный путь превратился в триумф Кенге. Чем глубже мы въезжали в лес, тем громче он пел. Последняя остановка была около Момбасы, в селении, где местный администратор из самых добрых побуждений, но не задумываясь о последствиях, освобождал пигмеев от «ига крестьян». Он вырубал лес вдоль дороги и строил для пигмеев деревни, чтобы они могли создать плантации, а вырастив урожаи овощей и фруктов, продавали бы их государству и на рынке. Кенге заливался смехом при словах о своем «освобождении» и говорил, что пигмеи все равно будут ходить в деревни. Зачем трудиться на своих плантациях, если можно украсть у крестьян?

Администратор, толстый и жизнерадостный человек, весьма дружелюбно относился к пигмеям. Но его нельзя было убедить, что подобные реформы не принесли ничего хорошего. Он собирал группы пигмеев к местам порубок и объяснял, что правительство снабдит их всеми необходимыми орудиями для обработки почвы и даст семена. Впоследствии в каждой деревне пигмеев будет дом для собраний, как в деревнях банту, школа, а в поселках покрупнее — амбулатории. Затем он по всем правилам демократии опросил пигмеев: готовы ли они селиться здесь и принять его план? Все закричали «да», и администратор с торжествующей улыбкой поглядел на меня. Затем он приказал крестьянам, которых привел с собой, выдать каждому пигмею фасоль и объяснить, где и как ее сажать. Пигмеи стали в очередь. Получив свою долю столь редкого для них лакомства, они снова становились в конец очереди. Когда таких мошенников удалось обнаружить, их отвели к участку земли и заставили посадить фасоль. Они мрачно выслушали инструкции и принялись за работу.

Через полчаса половина фасоли была сварена и съедена.

План был заранее обречен на провал по ряду причин: пигмеи не переносят прямого солнечного света; вне леса они часто болеют, так как их организм не способен сопротивляться болезням, связанным с оседлым образом жизни. У африканцев-крестьян к ним выработался иммунитет. Вода, которую пьют селяне, вызывает сильные желудочные заболевания у пигмеев, привыкших к родникам. Мухи и москиты разносят микробов, неведомых в лесу. Но самое главное: весь образ их жизни и мышления за тысячи лет приспособился к кочевьям в лесу. Заставить их жить оседло в деревне — значит вынудить сразу отказаться от него и принять совершенно новый.

...Кенге встречали как героя. Даже крестьяне из деревни пришли послушать его рассказы. Но больше всего поразили соплеменников рассказы об образцовых деревнях пигмеев, через которые мы проезжали на обратном пути.

— Что, они так и живут в этих деревнях? — спрашивали его.

И когда Кенге отвечал, что некоторые живут, ему задавали следующий вопрос:

— А если поблизости нет дичи?

Кенге мог лишь передать слова администратора: «Можете охотиться сколько угодно, только ухаживайте за посевами». Все знали, что это невозможно. Охота занимает все время, и каждый род уходит в лес на долгие месяцы. Требуется сотрудничество всех — мужчин, женщин, детей. Кто же будет ухаживать за полями?

Я разговаривал об этих планах со многими пигмеями, и когда Кенге вернулся в Епулу, он должен был рассказывать о них больше, чем обо всем ином, что он видел во время поездки. Старый Моку так подвел общий итог:

— Лес — наш дом. Если мы покинем лес или если умрет лес, мы умрем. Мы люди леса.

Колин Тэрнбул, английский этнограф Перевел с английского О. Орестов

Шестой трофей. Гр. Тёмкин

Закончив сеанс связи, Стас еще немного посидел в радиорубке, представляя себе, как жена и сын купаются в таком далеком-далеком Мексиканском заливе. В его воображении возник желтый, поросший кокосовыми пальмами язык пляжа, пестрые «грибки», скамеечки, сотни шумных, веселых людей, выбравшихся на пару дней отдохнуть в Варадеро. Хорошо... Но не в его вкусе. Завзятому рыболову нужен не такой отдых...

Стас тряхнул головой, словно отгоняя незваную мимолетную грусть, и гулко зашагал по коридору. Подошел к двери, распахнул ее и с удовольствием вздохнул полной грудью. Прекрасный воздух. Свежий, чуть влажный, пахнущий цветами и прелой травой. Ничуть не хуже, чем на Земле.

Стас уселся на верхнюю ступеньку трапа, свесив ноги, и еще раз мысленно похвалил себя, что посадил ракету именно тут, на этом холмике.

Место и впрямь было выбрано необычайно живописное. Вдоль широкой, как озеро, реки тянулась до боли в глазах пестрая пойма — сочная зелень высокой, в рост человека, травы, золотистые кляксы песчаных дюн и отмелей и цветы, повсюду цветы...

Там, где кончался луг, сплошным частоколом поднимался первобытный лес. Время от времени из туго сплетенных в одну зеленую крышу крон вырывалось что-нибудь летящее, бегущее или ползающее, бросалось в сторону реки — а может, и корабля, кто знает — и, наткнувшись на невидимую стену биозащиты, испуганно поворачивало обратно. Только похожий на муравьеда, но с рогами зверь уже два с лишним часа упрямо царапал лапами неподатливую пустоту.

Стас еще раз сфотографировал угрюмую остророгую голову и представил ее на стеллажах среди его прочих трофеев. Да, было бы эффектно. Жаль все же, что на планетах типа Д-8 охота категорически запрещена. Можно на следующий год попробовать выбраться на какую-нибудь Д-6 — поохотиться в заказнике. Хотя нет, рыбная ловля его влечет больше. Где еще добудешь такие трофеи, как на планетах земного типа? Два года пришлось ждать в Обществе рыболовов очередь на путевку...

Вечерело. С реки задул сильный, порывистый ветер. Словно испугавшись шелеста травы, закрыли свои яркие венчики цветы. Устало скулил, улегшись у границы биозащиты, рогатый муравьед. Изредка на отмели звонко всплескивали гоняющие мелочь хищники. Но по мере наступления темноты все неуютней становилось на берегу, все менее земным и все более чужим, враждебным казался этот мир. Когда солнце наполовину утонуло за горизонтом, Стас, поеживаясь, вернулся в ракету, чтобы подготовиться к завтрашней рыбалке.

«Насадкой называют естественную приманку, которая надевается на крючок. При ловле используются животные и растительные насадки»,— вспомнилось вдруг Стасу наставление из старинной книги по рыболовству. Стас рассмеялся, быстро оглядел легкий гибкий хлыст спиннингового удилища, проверил емкость батарей, контакты, пощелкал тумблерами небольшого ящичка и, удовлетворенный осмотром, полез под одеяло.

...Рыжее солнце выплыло из-за леса, высвечивая яркие капли цветов и песчаные прогалинки на лугу, просунуло острый лучик в иллюминатор каюты и щекотнуло им Стаса по щеке. Стас сонно махнул рукой, будто сгоняя назойливую муху, и проснулся. Быстро всунув плотное мускулистое тело в рыбацкий комбинезон, он подхватил снасти и выскочил из ракеты.

Кивали раскрывшимися головками цветы, над деревьями гортанными переливами всхлипывали похожие на цапель птицы, снова принялся за защитное поле неуемный рогатый муравьед, но Стас этого не видел. Он, не сдерживая нетерпения, бегом несся к излучине реки, которую только что освободил от биозащиты. «Рыбалка!» — выстукивало у него сердце. «Рыбалка!» — вторила жилка на виске. «Рыбалка!» — отбивали по песку подошвы.

На берегу Стас извлек из ящичка наушники, погрузил в воду стержень микрофона и ушел в мир рыбьих голосов.

В наушниках пищало, потрескивало, щелкало, а на экране аппарата возникали и исчезали странные тени и диковинные силуэты. Появилась стайка полосатых окунеобразных рыб. Стас нажал клавишу, и в память прибора записалась частота издаваемых ими в воде колебаний. Еще одна стая. Снова запишем частоту... Хотя мелковаты. Нет, решил Стас, на такую мелочь расходовать свой лимит отлова он не станет. Это же надо, до чего додумались в Обществе: шесть трофеев на рыболова! Шесть, и ни одной штукой больше. По два в день. Хоть один трофей сверх нормы, и на путевку в Обществе можно уже не рассчитывать.

К полудню у Стаса были собраны частоты по крайней мере десяти видов речных обитателей, достойных занять место среди его рыбацких трофеев, и среди них крупный ракоскорпион, запеленгованный в яме недалеко от берега, и жуткое, похожее на кальмара существо, которое постоянно всплывает к поверхности и высовывает из воды толстые, покрытые свисающей бурой слизью щупальца.

Стас прикрепил к удилищу катушку, продел леску сквозь кольца, зацепил за карабинчик на конце лески блесну-манок с вложенной в нее программой. Теперь, упав в воду, блесна будет модулировать колебания в диапазоне определенного вида рыб. А от искусства и опыта рыболова зависит из сотен возможных в данном диапазоне сигналов выбрать не те, которые на «рыбьем языке» означают боль или опасность, а такие, которые заставят рыбу принять блесну за добычу и схватить ее. И тогда...

Короткий взмах, и блесна с легким всплеском опустилась на воду. Подождав, пока леска провиснет — значит, блесна легла на дно,— Стас подернул удилищем и начал быстро крутить катушку. Десять забросов. Пусто. Смена частоты. Еще десять забросов. Снова новая волна. И снова заброс. И еще, и еще, пока вдруг блесна не зацепилась за что-то тяжелое, упругое. Короткое ожидание с согнутым в дугу спиннингом, и вот эта тяжесть оживает, двигается с места, непреодолимо тянет прочь от берега. Есть! Струится с барабана катушки тонкая леска; пляшет, то пригибаясь к воде, то выпрямляясь, кончик спиннинга.

Почти час понадобился Стасу, чтобы подвести рыбу к берегу. Показалась на поверхности и тут же скрылась усеянная шипами и наростами голова. Бессильным взрывом вывернулся из воды мощный хвост. С трудом вращая катушку, Стас не сводил глаз с ярко-красной полоски, нанесенной на леске в четырех метрах от блесны. Все ближе, ближе подползает красная отметина к «тюльпану» на конце спиннинга... «Н-на!» — выкрикнул Стас, нажимая кнопку разрядника, как только полоска дошла до стального кольца. Пораженная рыбина судорожно дернулась и, перевернувшись вверх брюхом, застыла в неестественно-тугом изгибе.

Когда Стас извлек из пасти блесну, металлическая пластина оказалась перекушенной почти наполовину.

Два следующих дня пролетели как два часа. Все это время Стас провел у реки, без устали хлестая спиннингом искрящуюся голубую рябь, лишь изредка возвращаясь в ракету, чтобы изжарить на скорую руку яичницу и запить ее глотком горячего кофе. Да еще, на всякий случай оглядываясь на все бодающего защитное поле рогатого муравьеда, отвозил в грузовой отсек очередную добычу. А там, в капсулах для трофеев, красовались два выловленных в первый день шипастых страшилища, большой, как крокодил, ракоскорпион с бешено выпученными глазами и странная двухметровая рыбина, формой тела напоминающая леща, но с носом меч-рыбы. Только две капсулы оставались пока пустыми.

Глубоко утонув пятками в сыром песке и отклонившись далеко назад, чтобы уравновесить мощь взявшей приманку рыбы, Стас вываживал новую добычу. Амортизируя отчаянные рывки, пружинисто кланялось удилище. Несколько раз, тщетно пытаясь освободиться, рыба делала «свечки», и тогда на солнце изумрудными полосами вспыхивало каплевидное, как у тунца, тело, радужным парусом загорался огромный раскрытый спинной плавник, яростно открывалась и закрывалась алая пасть со впившейся в нее блесной.

Наконец рыба ослабила сопротивление и стала приближаться к берегу. Раскрасневшийся от борьбы Стас позволил себе отвести взгляд от натянутой, как струна, лески и поглядеть на темный, в мелких водоворотиках омут несколько левее. Как он и ожидал, из воды снова высунулись два слизистых щупальца и остроконечный грязно-коричневого цвета верх туловища, похожий на ночной колпак великана. Все утро сегодня Стас кидал блесну в эту яму, но безрезультатно. Ни одна из предложенных частот так и не соблазнила «кальмара». Зато всякий раз, когда Стас подводил к отмели новую добычу, существо зачем-то всплывало из глубины и демонстрировало над поверхностью свои склизкие бурые телеса.

Вот и сейчас, когда он, решив не тратить последний день рыбалки — завтра на орбите его будет ждать егерский корабль — на в общем-то заурядное головоногое, поменял в манке программу и с первого же заброса подсек великолепной окраски экземпляр, проклятый «кальмар» снова всплыл и будто дразнит.

— Что уставился? — заорал Стас, вытер со лба локтем пот и погрозил существу кулаком.— Погоди у меня, и до тебя доберусь! Каракатица мокрая!

От «тюльпана» до красной полоски на леске оставалось всего несколько метров, и Стас считал, что пятый трофей уже у него в ракете, как случилось непредвиденное. Рыба вдруг полностью прекратила сопротивление, рванулась в сторону, куда тянула ее леска, и пулей вылетела из воды. Красная метка легла на «тюльпан». Стас нажал кнопку разрядника, и в то же мгновение десятки килограммов уже мертвого веса рыбы ударили его в грудь.

Стас сдавленно вскрикнул, выпустил спиннинг и рухнул на песок. Сквозь ускользающее сознание он чувствовал, как сползает с берега в воду, как вода обволакивает его, проникает в горло, в легкие, в мозг...

Первой мыслью у Стаса, когда он очнулся, было оттолкнуться от дна ногами и плыть на поверхность, но тут до него дошло, что он уже на берегу. Видимо, выполз без сознания, на одном инстинкте, решил Стас. Ну силен рыбак!

Стас приоткрыл глаза.

Он лежал на песке у самой воды. Рядом валялся спиннинг, а чуть поодаль, выгнув ярко-зеленый бок и растопырив плавники, переливался на солнце чуть не стоивший ему жизни инопланетный тунец.

Ну что ж, без риска нет рыбалки, подумал Стас и тут заметил, что блесны в пасти у рыбы не видно.

Щурясь от яркого света, Стас посмотрел на спиннинг, скользнул взглядом дальше, вверх по леске... И замер: вывалив половину своего куполообразного тела на берег, ощупывал манок длинным, в присосках и когтях щупальцем бурый «кальмар». Тихо журчала вода, обтекая упругую гору студенистых мышц, шевеля похожими на водоросли лоскутами бурой слизи.

Стас лежал, боясь пошевелиться, стараясь даже не моргать. Сердце его колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в каждой клетке тела пьянящим, яростным азартом. Вот он, шестой трофей! Сам вышел на ловца. Ну, милый, не вспугнись, подожди секундочку...

Медленно, миллиметр за миллиметром, Стас подтянул ладонь к рукоятке удилища. Коснувшись теплого пластика, осторожно повел пальцы вверх, к кнопке разрядника.

«Кальмар» переложил блесну в другое щупальце, поднес ее к узкой изогнутой ротовой щели и принялся поглаживать металлическую пластину десятками маленьких суетливых усиков.

А ведь запрещено применять рыболовный разрядник на суше, мелькнула мысль у Стаса. А-а, мало ли что, отмахнулся он и тут же сочинил себе оправдание: в конце концов, кальмар не на суше, а наполовину в воде.

Палец дополз до основания катушки и лег на хорошо знакомый резиновый бугорок. Стас замер на миг, сделал выдох и привычным движением вжал кнопку в рукоять.

Последний разряд!

С тонким, почти комариным писком существо высоко подпрыгнуло, судорожно выбросив в стороны щупальца, и рухнуло вдруг окаменевшим телом у кромки воды.

На следующий день корабль Общества рыболовов благополучно подобрал ракету Стаса с орбиты. Егеря поздравили его с удачным уловом. Мало кто из рыбаков, возвращающихся тем же рейсом с различных Д-8, мог похвастаться столь крупными и экзотическими трофеями, как у Стаса.

Словом, все шло прекрасно, и давно бы Стас позабыл слегка щекотливые обстоятельства, при которых он добыл свой шестой трофей, если б не один вопрос, въедливым червячком грызущий его.

Дав разряд, он вскочил на ноги, чтобы отправить в ракету чрезмерно любопытного «кальмара». Но если из реки на берег он выкарабкался самостоятельно, почему тогда с его комбинезона бахромой свисала липкая бурая слизь?

Зеленый мальчик с пальчик. Клиффорд Саймак

После ленча я вернулся в контору, устроился поудобней, закинув ноги на стол, и принялся усердно думать над тем, как отвадить пса, который растаскивает мусор у меня из бачка.

Вот уже несколько месяцев как я воевал с этой животиной и был готов прибегнуть к крайним мерам.

Я загородил мусорный бак тяжелыми бетонными плитами так, чтобы пес не мог его опрокинуть. Но кобель был здоровый: поднявшись на задние лапы, он вставал на бак и легко выгребал из него мусор. Я уже подумывал: не поставить ли небольшой лисий капкан, чтобы, когда пес сунет морду в бак, ему прищемило бы нос? Однако если так сделать, то я как пить дать в какой-нибудь четверг утром забуду убрать капкан и вместо собаки в него попадет мусорщик.

Я даже, хотя и не всерьез, собирался подвести к баку электропроводку, чтобы пса стукнуло разок током. Но, во-первых, я не знал, как эта проводка подводится, а потом, если я ее и сделаю, то десять шансов против одного, что подведу ее так, что бедняга вместо того, чтобы быть напуганным, будет просто убит током, а убивать пса мне не хотелось.

Понимаете ли, я люблю собак. Это, конечно, не значит, что я должен любить их всех без разбора. Не так ли? И если бы вам пришлось каждое утро вновь собирать мусор, то вы бы разозлились на этого остолопа не меньше моего.

Пока я размышлял над тем, нельзя ли в какой-нибудь особо аппетитный кусок выброшенных продуктов подсыпать чего-нибудь такого, от чего пес заболел бы, но не умер, зазвонил телефон.

Звонил Пит Скиннер из Экорнриджа.

— Вы не могли бы сейчас приехать ко мне? — спросил он.

— Мог бы,— ответил я.— Чего хорошего вы заимели?

— Яму на сороковом участке.

— Выгребную?

— Нет. Похоже, кто-то ее выкопал и всю землю увез.

— Кто бы это мог сделать, Пит?

— Откуда я знаю? Но это еще не все. Возле ямы оставлена куча песка.

— Может быть, этот песок из ямы?

— Нет. Вы же прекрасно знаете,— заметил Пит,— что на участке нет песчаной почвы. Все, что есть у меня, так это чернозем.

— Хорошо, сейчас приеду,— сказал я и повесил трубку.

Мне, как окружному агенту по развитию сельского хозяйства, приходится выслушивать ^много всяких вздорных звонков, но этот превзошел все остальные. Чума у свиней, кукурузная совка, черви на плодовых деревьях, рекордные удои молока — все они хоть как-то относились к моей компетенции. Но яма на сороковом участке?! Извините!

Но мне все-таки сдается, что раз Пит позвонил именно нам в контору, а не кому-то другому, то это следует принять как комплимент. Когда ты работаешь окружным агентом пятнадцать лет, то многие фермеры начинают верить в тебя, и часть их, подобно Питу, считает, что ты можешь разрешить любое затруднение. А я, признаться, страсть как люблю похвалу, не в пример другим. Чего я не люблю, так это головную боль, которая приходит вместе со всякими затруднениями.

И я поехал к Скиннеру.

Его жена сказала, что он на сороковом участке, так что я направился туда и застал, кроме Пита, еще нескольких его соседей. Все они разглядывали яму и высказывали массу глупых предположений. Мне никогда до этого не доводилось видеть более озадаченной толпы людей.

Яма — почти идеальный конус — была диаметром не менее семи футов, а в глубину — почти десять, и совсем не походила на яму, которую выкопали лопатой и киркой: ее стенки были срезаны гладко, как фрезой, однако земля вокруг не была примята, как это обязательно случилось бы, будь для этого использована какая-нибудь машина.

Рядом с ямой лежала куча песка. Глядя на нее, я подумал, что если весь этот песок сгрести в яму, то он заполнил бы ее тютелька в тютельку.

Песок был самый белый из всех, какие мне только доводилось видеть: не просто чистый, а абсолютно стерильный — словно его промывали по крупинке.

Я постоял немного, уставившись наряду с другими на яму и горку песка, страстно желая, чтобы меня осенила какая-нибудь блестящая идея. Но увы, ничего интересного в голову не приходило. Вот яма, а вот песок. Верхний пахотный слой земли был мокрым, и на нем обязательно были бы видны следы колес или чего другого, если бы эти следы были. Но в том-то и дело, что их не было.

Я сказал Питу, что ему, быть может, лучше огородить все вокруг колючей проволокой: вдруг шериф или еще кто из штата или университета захочет взглянуть на эту штуку. Пит сказал, что мысль хорошая и он это сделает немедля.

Я вернулся назад на ферму Пита и попросил миссис Скиннер дать мне пару банок. Одну из них я наполнил песком с горки, а другую с большими предосторожностями, так, чтобы стенки ямы не осыпались, набил почвой из ямы.

Тем временем Пит с двумя соседями нагрузил фургон столбами, мотками колючей проволоки и привез их к яме. Я помог разгрузить фургон, а затем поехал назад в контору.

Там меня уже давно ожидали три человека. Я передал своей секретарше Милли банки и попросил ее послать их немедленно в почвоведческую лабораторию сельскохозяйственного колледжа штата, после чего занялся приемом граждан.

Было уже далеко за полдень, когда в мой кабинет вошла Милли.

— Вам звонил банкир Стивене и просил заехать к нему по пути к дому.

— Что от меня нужно этому жирному борову? — спросил я.— Он же не фермер, а денег я у него не занимал.

— У него с цветами случилось что-то страшное,— сказала мне секретарша.— Он прямо убит горем.

По дороге домой я завернул к Стивенсу. Банкир уже ждал меня на улице. Вид у него был ужасный. Он повел меня за дом к большому цветнику, представлявшему печальное зрелище. В саду не осталось ни одного живого цветка. Все они погибли и, увядшие, валялись на грядках.

— От чего это могло произойти, Джо? — спросил Стивене так, что его слова и тон, какими они были сказаны, вызвали во мне жалость.

В конце концов эти цветы многое значили в его жизни. Он выращивал их из особых семян, все время нянчился с ними, и они у него были высший сорт.

— Возможно, их спрыснули каким-то химикатом,— заметил я.

Обойдя кругом сад, я пристально осмотрел увядшие цветы, но нигде не заметил следов ожогов, обычно оставляемых химикатами.

Затем я увидел маленькие ямки — сперва только пару, а затем, осмотрев все вокруг, еще целую дюжину.

Диаметром в дюйм, ямки виднелись по всему саду, словно кто-то взял черенок лопаты и понатыкал дыр по всему участку. Опустившись на колени, я увидел, что ямки имели коническую форму — так образуются лунки, когда из грядок выдергивают растения с толстыми корешками.

— Вы что, недавно пропалывали сорняки? — спросил я Стивенса.

— Да, но не такие крупные,— отвечал банкир.— Вы, Джо, знаете, сколько сил и труда я вкладывал в эти цветы: поливал и разрыхлял землю, опрыскивал, вносил точно установленное количество минеральных удобрений в почву...

Я, слушая вполуха и не мешая ему выговориться, тем временем подобрал комочек земли и растер его пальцами. Это была совершенно высушенная земля, она рассыпалась от малейшего прикосновения.

— Вы давно поливали эту грядку? — спросил я.

— Вчера вечером,— отвечал Стивене.

— А когда вы увидели, что ваши цветы погибли?

— Сегодня утром. Вчера вечером они были в хорошем состоянии, а сегодня...— и его глаза быстро заморгали от слез.

Я попросил у него стеклянную банку и наполнил ее почвой.

— Пошлем в лабораторию и посмотрим, что с ней случилось,— сказал я Стивенсу и, распрощавшись, ушел.

По дороге домой я увидел, как свора собак окружила что-то у ограды перед моим домом. Собаки, как известно, любят гонять кошек. Я припарковал машину, взял черенок от старой мотыги и вышел на улицу спасти кота, которого собаки, видимо, загнали под изгородь.

При виде меня собаки разбежались, и я стал искать бедного кота под забором. Но там никого не оказалось, так что мое любопытство усилилось, и мне захотелось понять, на кого же тогда собаки накинулись. Итак, я продолжал поиски.

И нашел!

Оно лежало на земле под самыми нижними ветками живой изгороди, словно заползло туда в поисках укрытия.

Я протянул руку и вытащил его наружу: какой-то сорняк, футов пять длиной, с очень странной корневой системой: восемь корней, каждый диаметром с дюйм у основания. Корни не перевивались, как обычно у растений, а были похожи на какие-то отростки по четыре в ряд на каждой стороне растения. Я осмотрел их внимательно и увидел, что корни не были отломаны, а имели тупые прочные кончики. Стебель у растения внизу был толщиной с кулак. От него отходили четыре крупные ветки, покрытые толстыми прочными мясистыми листьями, однако концы ветвей с фут длиной были голыми. На верхушке имелось несколько мясистых завязей стручков. Самый крупный был похож на небольшой кофейник.

Сидя на корточках, я разглядывал растение, но чем больше его разглядывал, тем сильнее недоумевал. Мне, как окружному агенту по сельскому хозяйству, следует хоть немного знать ботанику, но это растение ни на что из виденного мною прежде не было похоже.

Я перетащил его через лужайку к сараю с инструментами и бросил там, решив заняться им посерьезней завтра утром. Затем направился домой, чтобы организовать ужин: поджарить бифштекс и приготовить тарелку зеленого салата.

Поужинав и вымыв посуду, я заглянул в справочник по ботанике: нет ли там каких-либо сведений, которые могли бы помочь определить, что за растение я нашел?

Однако в справочнике ничего такого не оказалось. Перед тем как лечь в кровать, я взял карманный фонарик и вышел во двор, чтобы заглянуть в сарай, возможно, рассчитывая, что сорняк окажется каким-то другим, чем я его помню.

Открыв дверь в сарае, я осветил фонариком то место, где бросил растение, но его там не оказалось. Но в одном из дальних углов послышался шелест листьев, и я направил луч света туда.

Мой сорняк переполз в угол и старался подняться — его ствол, прижавшись к стенке сарая, изогнулся так, как человек изгибает спину, когда хочет подняться.

Стоя с раскрытым ртом и глядя, как сорняк старается выпрямиться и встать, я в первый момент оцепенел от ужаса, а затем кинулся в угол сарая и схватил топор.

Если бы тому удалось подняться, я, вероятно, изрубил бы его в куски. Но пока я стоял с топором в руке, я понял, что растение не сможет этого сделать. И меня ничуть не удивило, когда оно свалилось на пол..

То, что я дальше сделал, было столь же неразумно и выполнено помимо моей воли, как инстинктивное хватание за топор.

Я отыскал старую ванну и наполнил ее водой. Затем подобрал с пола растение, почувствовав при этом, как оно начало извиваться, словно червь, и сунул его корнями в воду. Потом перетащил ванну к стенке сарая так, чтобы сорняк мог, держась за стенку, стоять прямо.

Вернувшись в дом, я перерыл два чулана, пока нашел кварцевую лампу, которую купил несколько лет назад, чтобы подлечить свой артрит плечевого сустава. Установив лампу, я направил свет на растение и, набрав полную пригоршню земли, высыпал ее в ванну.

Вот и все, что я мог, по своим расчетам, сделать: дал растению воду, питание, искусственный свет. Я боялся, что если сделаю еще что-нибудь, то могу навредить, ибо понятия не имел, в каких условиях оно привыкло расти.

Но, кажется, сделал все правильно. Растение сразу же ожило и, пока я суетился, похожий на кофейник стручок на его верхушке поворачивался туда-сюда, следя за каждым моим шагом.

Некоторое время я наблюдал за ним, потом передвинул немного подальше кварцевую лампу, чтобы она не обожгла ему листья, и вернулся в дом.

Вот тут-то я действительно перепугался не на шутку. Я грешным делом испугался еще в сарае, но сейчас был просто потрясен. Перебирая в памяти все заново, я начал понимать более четко, какого рода создание нашел под изгородью. Помнится, что я еще не был готов к тому, чтобы сказать об этом вслух, но, по всей вероятности, мой гость был разумным существом с другой планеты.

Каким образом он сюда попал, думалось мне, и не он ли понаделал ямок на цветочных клумбах у банкира Стивенса, и не связано ли все это с ямой на сороковом участке Пита Скиннера?

Я посидел немного в раздумье, ибо человек не пойдет так вот просто шнырять по чужому саду в полночь.

Но должен же я все выяснить!

Темным переулком я прошел на зады усадьбы Стивенса и пролез в сад. Прикрыв фонарик шляпой, я еще раз осмотрел лунки на загубленных цветочных грядках. Меня не слишком удивило, что ямки встречаются группами по восемь штук: по четыре на каждой стороне — точно такие же лунки оставило бы растение, находящееся в моем сарае, если его воткнуть корнями в землю.

Вернулся я к себе как раз вовремя, чтобы застать расшвыривающего мусор пса за работой. Он засунул голову прямо в бак, и мне удалось незаметно подкрасться. Учуяв меня, он пытался выпрыгнуть из бака, но еще больше застрял в нем. Прежде чем ему удалось высвободиться, я наградил его таким пинком в одно наиболее подходящее для этого место, что, получив такое ускорение, пес, надо полагать, установил новый мировой рекорд скорости среди собак.

Я подошел к сараю и открыл дверь. Ванна, полная мутной воды, оставалась на месте, кварцевая лампа горела по-прежнему, но само растение исчезло. Я оглядел сарай, но нигде его не увидел. Тогда я выдернул из штепселя шнур и направился к дому.

Сказать по правде, я почувствовал облегчение оттого, что мой гость ушел. Но когда я завернул за угол дома, то увидел, что это не так: растение стояло в оконном цветочном ящике, и герани, которые я выращивал всю весну, безжизненно свисали по краям ящика.

Я стоял и смотрел на растение, и у меня было такое ощущение, что оно также смотрит на меня. И тут я подумал, что ему пришлось не только пройти от сарая до дома, а потом взобраться в цветочный ящик на окне, но надо было еще открыть запертую дверь сарая и запереть ее снова.

Растение стояло твердо и прямо и, как видно, находилось в полном здравии. В цветочном ящике у окна оно выглядело столь же нелепо, как если бы кто-то вырастил там кукурузу, хотя растение ничем не напоминало кукурузный стебель.

Взяв ведро воды и вылив его в цветочный ящик, я вдруг почувствовал, как кто-то хлопнул меня по затылку, и поднял глаза: надо мною склонилось растеньице и одобрительно хлопало меня одной из своих веток, мягкий лист на конце которой вытянулся так, что стал похож на кисть руки.

Я зашел в дом и свалился на кровать. Размышляя над случившимся, я главным образом думал о том, что если растение станет мне очень досаждать или окажется опасным, то все, что нужно сделать, так это смешать сильную дозу какого-нибудь минерального удобрения, мышьяка или чего-то столь же смертельного и напоить его этой дрянью.

Хотите верьте, хотите нет, но я уснул спокойно.

На следующее утро после завтрака я вышел во двор, чтобы посмотреть на растеньице и, может быть, запереть его на весь день в гараже, где замки получше, но ни на подоконнике, ни в другом месте его не оказалось. А поскольку день был субботний, когда в город наезжают фермеры, многие из которых наверняка решат заглянуть ко мне в контору, то я поспешил на работу.

Весь день я занимался делами и не имел ни минуты свободного времени, чтобы подумать или поволноваться, но когда занялся упаковкой образцов почвы из сада банкира Стивенса, чтобы послать их на анализ в лабораторию, то мне подумалось, а не следует ли известить кого-нибудь в Вашингтоне о моем растении, но не знал, с кем там связаться и в какое министерство обратиться.

Вернувшись вечером домой, я нашел растение на огороде, где оно стояло на маленькой грядке редиса. Хотя несколько листьев редиса завяли, в остальном все вокруг было в полном порядке. Я бросил добрый взгляд на растение, и оно помахало мне парой своих веток — нет, не думайте: то не ветер их пошевелил, ибо никакого ветра не было,— затем кивнуло своим кофейным стручком, как бы давая понять, что узнало меня.

После ужина я обшарил изгородь перед домом и нашел еще два таких растения, но оба были мертвы. Поскольку мой ближайший сосед ушел в кино, то я осмотрел также и его участок и нашел еще четыре растения в одном из укромных уголков под кустами, куда они заползли, чтобы спокойно умереть.

Я все понял: семь этих растений выбрали цветочные грядки банкира Стивенса себе на завтрак, но минеральные удобрения, которые он применял, погубили их всех, кроме одного. Этот единственный оставшийся в живых пришелец как-то добрался до моего участка.

Я спрашивал себя, почему редис, герань на окне, цветы в саду Стивенса среагировали таким вот образом. Быть может, эти растения-пришельцы вырабатывают какой-то яд, который впрыскивают затем в почву, чтобы другие травы и деревья не могли расти там, где поселились они. Такое предположение не лишено оснований. Ведь есть же на Земле деревья и травы, которые проделывают точно такую же операцию различными способами. Или, возможно, пришельцы высасывают из почвы всю влагу и питательные вещества так, что другим ничего не остается и они погибают от голода?

Если они прибыли с другой планеты, то должны были прилететь на каком-то корабле. Так что яма на сороковом участке у Пита образовалась там, где пришельцы приземлились, чтобы возобновить запасы пищи, оставив рядом с ямой равное количество отходов.

А эти семь, как они очутились здесь? Бросили корабль, спасаясь от опасности, как моряки, терпящие бедствие?

Корабль, наверное, поискал пропавших членов экипажа и, не найдя их, улетел. Если это так, тогда мое растение — единственный оставшийся на Земле пришелец. Но, может быть, корабль все еще продолжает поиски?

Я сильно устал, размышляя над всеми этими вопросами, и завалился пораньше спать, однако долго еще лежал без сна, беспокойно ворочаясь. Но в тот самый момент, когда на меня напал сон, услышал, как у мусорного бака опять завозился пес. Думаете, после того, что случилось с ним накануне, он решил избегать мой двор? Не на таковского напали! Он как ни в чем не бывало гремел и стучал по бачку, стараясь его опрокинуть и выпотрошить.

Схватив с кухонной плиты кастрюлю с ручкой, я открыл заднюю дверь и бросил кастрюлей в него, но промахнулся на добрых три метра. Это меня так раздосадовало, что я даже не захотел пойти и подобрать кастрюлю. Я просто вернулся и снова лег спать.

Прошло порядочно времени, когда меня внезапно поднял с постели визг смертельно перепуганной собаки. Я вскочил на ноги и бросился к окну.

В свете луны пес мчался по садовой дорожке так, словно за ним гнались черти. Следом на всех парусах летело растеньице-гость. Оно схватило одной веткой бедного пса за хвост, а оставшимися тремя наддавало ему пару.

Они выскочили на улицу и скрылись из виду, но долго еще в окрестностях раздавался собачий визг. Спустя некоторое время я увидел, как растение ступило на усыпанную гравием дорожку сада и зашагало, словно большое насекомое, на своих восьми корнях.

Свернув с дорожки, растеньице пристроилось возле куста сирени и, как видно, расположилось на ночь. Если во всем происходящем и нет ничего хорошего, решил я, то по крайней мере мусорный бак теперь будет вне опасности. Если пес еще раз попробует вернуться, мой гость всегда готов задать ему трепку.

Долго я лежал с открытыми глазами, силясь понять, как это растение догадалось, что я не хочу, чтобы пес рылся у меня в баке с мусором. Вероятно, оно видело — если это надлежащее слово,— как я гнал разбойника со двора.

Я уснул с приятным чувством, что наконец-то мы с растением начали понимать друг друга.

На следующий день было воскресенье, и я занялся оранжереей, чтобы привести ее в порядок и посадить туда пришельца, который пока что отыскал для себя на огороде солнечное местечко и имитировал собой большой, особенно неприглядный сорняк, который я поленился раньше выполоть.

Во время работы ко мне подошел сосед, чтобы дать бесплатный совет, а потом долго стоял и мялся, и по всему было видно: ему хочется еще что-то сказать мне, но он не решается.

— Странное дело,— наконец выпалил он,— но моя Дженни клянется, что видела, как какое-то небольшое деревце расхаживает у тебя по двору. Мой мальчишка также видел его и говорит, что оно гналось за ним.— Сосед, смущенно хихикнув, закончил: — Дети есть дети, как ты понимаешь.

— Да, конечно,— отвечал я. Постояв еще немного и дав мне еще пару каких-то советов, сосед пересек двор и ушел к себе.

Меня встревожили его слова. Если растение в самом деле начнет гоняться за детьми, то хлопот не оберешься.

Весь день напролет я работал в оранжерее, но нужно было так много сделать, ибо ею не пользовались почти десять лет, что к вечеру я устал до чертиков.

Поужинав, я вышел на заднее крыльцо и уселся на ступеньки посмотреть на звезды. Тишь да гладь стояла вокруг.

Не прошло и четверти часа, как до меня донесся шелест листьев. Я оглянулся и увидел растеньице, которое вышло из сада на своих корнях и подошло ко мне. Оно как бы опустилось рядом со мной на ступеньки, и мы сидели вдвоем и смотрели на звезды. Или лучше сказать, это я смотрел на них: ведь, по сути, мне неизвестно, может ли мое растеньице видеть. Если нет, то у него, видимо, имелась какая-то другая способность, которая была ничуть не хуже зрения. Итак, мы просто сидели и смотрели на звезды.

Немного погодя растеньице протянуло одну из своих веток и взяло меня под руку своим похожим на ладонь листом.

Я слегка вздрогнул, но оно коснулось меня столь деликатно, что я остался спокойно сидеть, решив, что если уж нам приходится жить вдвоем, то незачем избегать друг друга.

Спустя некоторое время я начал постепенно ощущать, как на меня накатываются волны благодарности, словно растеньице хотело мне сказать «спасибо».

Слов, сами понимаете, не произносилось. Растеньице, кроме как шелестеть листьями, других звуков издавать не могло, однако я понял, что существует какая-то система общения: без помощи слов, а чувствами — глубокими, чистыми, крайне искренними.

Наконец такое беспрерывное излияние благодарности стало несколько смущать меня.

— Ну, хватит, хватит,— сказал я, стараясь положить конец этому.— Вы бы то же самое сделали для меня.

Каким-то образом растение, должно быть, почувствовало, что его признательность понята и воспринята, так как чувство благодарности немного ослабло и вместо него возобладало другое — ощущение мира и спокойствия.

Растеньице поднялось и пошло прочь, но я окликнул его:

— Эй, погоди минутку!

Оно, видимо, поняло и вернулось. Я взял его за ветку и повел вдоль границ своего участка, стараясь как можно усердней внушить, чтобы оно не выходило за изгородь.

К концу этой передачи мыслей я был весь мокрый от чрезмерного напряжения. Но в конце концов растение сказало нечто вроде «о"кэй!». Тогда я нарисовал в уме картину, как оно гонялось за мальчишкой, и мысленно погрозил пальцем. Растение согласилось. Затем я попробовал сказать ему, чтобы оно не ходило средь бела дня по двору, когда люди могут его увидеть. Не знаю, то ли это наставление было труднее понять, то ли я уже устал, но мы оба выдохлись до конца, прежде чем растеньице показало, что поняло меня. Лежа ночью в кровати, я долго размышлял над проблемой общения. По-видимому, это была не телепатия, но что-то также основанное на мысленных образах и эмоциях. Я уснул, радуясь мысли, что мой дом и сад станут школой для инопланетянина.

На следующий день мне позвонили из почвоведческой лаборатории сельскохозяйственного колледжа.

— Что это за дрянь вы нам прислали? — спросил незнакомый голос.

— Образцы почвы,— ответил я слегка обескураженно.— А чем они вам не нравятся?

— С образцом номер один — полный порядок. Это обычная для округа Бартон почва. А вот образец номер два — песок, причем не простой, а в смеси с блестками золота, серебра и меди. Все частицы, разумеется, очень мелкие. Но если у какого-то фермера в вашем округе такого песка целая шахта, то он может считать себя миллионером.

— Ну у него этого песка самое большее пять вагонеток.

— А где он его взял?

Глубоко вздохнув, я рассказал все, что мне было известно о происшествии на сороковом участке Пита.

Ученый-почвовед сказал, что они сейчас приедут к нам, но прежде, чем он повесил трубку, я спросил его насчет третьего образца с участка банкира Стивенса.

— Что он выращивал на этой земле? — спросили меня на другом конце провода озадаченно.— Насколько мы понимаем, она абсолютно истощена. Скажите ему, пусть прежде, чем что-нибудь сеять на ней, внесет как можно больше органических удобрений и все необходимое, чтобы земля вновь стала плодородной.

Почвовед приехал на участок Пита вместе с тремя другими учеными из колледжа. Чуть позже,на неделе, после того, как газеты под крупными заголовками протрубили на всю страну об этом инциденте, прикатила парочка господ из самого Вашингтона. Однако они, как видно, ничего не могли понять из случившегося, так что в конце концов отчалили обратно. Газеты еще немного пожевали эту тему, но вскоре бросили ее.

За это время масса любопытных посетила ферму Пита, чтобы собственными глазами посмотреть на яму и песок. Они растащили больше половины кучи и довели Пита до бешенства.

— Я решил засыпать эту яму — и дело с концом,— заявил он мне, что и сделал немедленно.

Тем временем в моем доме положение все более улучшалось. Растеньице, кажется, поняло мое предупреждение не выходить со двора, вело себя как и подобает растению днем и оставило детей в покое: пусть их играют себе на здоровье на моем дворе, если это им так нравится. Но самым прекрасным было то, что пес, совершавший набеги на бак с мусором, больше ни разу не показывался.

Много раз, пока продолжался ажиотаж вокруг ямы у Пита, мне страсть как хотелось рассказать кому-нибудь из ученых о моем госте, но каждый раз я откладывал, потому что мы с ним мало продвинулись по части преодоления языкового барьера. Правда, в других отношениях мы ладили отлично.

Я предоставил как-то раз пришельцу возможность посмотреть, как разбирается, а затем вновь собирается электромотор, но был не слишком уверен, что он понял что-либо. Я пытался объяснить ему, что такое механическая сила, и показал, как мотор эту силу производит; попробовал рассказать немного об электричестве, электронах и протонах, однако быстро запутался, так как сам не очень хорошо разбирался в этом предмете. Сказать по совести, я не думаю, чтобы растеньице поняло что-либо по части электрических двигателей.

Зато с автомобильным мотором мы преуспели лучше. Затратив целое воскресенье, мы его разобрали на части, а затем снова собрали. Следя за моими действиями, кажется, растеньице заинтересовалось мотором всерьез.

День был жарким, а дверь в гараже нам пришлось держать на запоре, и я грешным делом предпочел бы потратить воскресенье на рыбалку, а не на разборку грязного, в мазуте, двигателя. Десятки раз я задавал себе вопрос, стоит ли вообще заниматься этим делом и нет ли каких-то более легких методов ознакомления моего гостя с фактами нашей земной жизни.

Я так устал за воскресенье, что в понедельник утром не расслышал будильника и проснулся на час позже, чем нужно. Быстро натянув на себя рубашку и штаны, я кинулся к гаражу: дверь оказалась раскрытой, а внутри находилось растеньице. Оно разбросало по всему полу части двигателя и продолжало, радо-радешенько, трудиться над моей автомашиной. Я чуть было не набросился на него с топором, но вовремя сдержался. Заперев дверь гаража, я пошел на работу пешком.

Весь день меня мучил вопрос, каким образом пришелец попал в гараж. Может, он проник туда вечером заранее, когда я отвлекся, или же он умеет открывать замки отмычкой? Я также спрашивал, в каком состоянии окажется автомашина к моему приходу, и уже ясно представлял, как работаю в гараже допоздна, собирая ее.

Я ушел с работы на час пораньше, решив, что если уж мне нужно возиться с машиной, то лучше начать поскорей.

Придя домой, я увидел, что мотор собран, а пришелец стоит на огороде, изображая собой сорняк. Значит, он умеет открывать замки: ведь я, уходя на работу, гараж запер.

Держа пари сам с собой, что мотор не заведется, я включил зажигание. Однако двигатель заработал вполне нормально. Я проехал по улице, чтобы проверить машину: она оказалась в полном порядке.

Для следующего занятия я постарался найти что-нибудь попроще. Я достал столярный инструмент, показал его моему гостю и дал возможность посмотреть, как я буду делать птичью клетку. Не то чтоб мне очень нужна была такая клетка. В доме их имелось достаточно, но я полагал, что так мне будет легче и проще показать, как мы работаем по дереву.

Растение внимательно следило за мной, но мне показалось, было чем-то недовольно. Положив руку ему на ветку, я спросил, в чем дело, но в ответ получил угрюмое молчание.

Я был озадачен. Почему растеньице проявило самый живой интерес при разборке мотора, а тут, когда я стал делать птичью клетку, опечалилось? Я не мог догадаться до тех пор, пока несколько дней спустя мой гость не застал меня за срезанием цветов для вазы в столовой.

И тогда он ударил меня.

Растение есть растение, а цветы являются растениями. Да и доски тоже когда-то были растениями. Я стоял в саду с подрагивающим в руке букетом, а пришелец смотрел на меня, и я подумал о всех тех потрясениях, которые его ожидают, когда он получше узнает нас: как мы вырубаем леса, выращиваем растения на корм и одежду, выжимаем из них соки и извлекаем лекарства. Как я понял, растеньице во всем напоминало человека, который попал на другую планету и увидел там, как некая форма жизни выращивает людей себе на корм.

Растеньице, казалось, не разозлилось и не убежало от меня в ужасе. Оно просто опечалилось, а когда оно печалилось, то становилось самым печальным существом, какое вы только можете себе представить. По сравнению с ним пропойца с похмелья выглядит наверняка веселей.

Если мы когда-нибудь доживем до такого момента, когда действительно сможем разговаривать друг с другом (я имею в виду беседы о таких вещах, как мораль, этика, философия), я тогда узнаю, какие чувства испытывает ,мой гость к нашей потребляющей растения цивилизации. Он наверняка пытался рассказать мне об этом, но я не сумел понять многое из того, на что он намекал.

Как-то раз вечером мы сидели на ступеньках крыльца и глядели на звезды. Еще раньше пришелец показал мне свою родную планету, а может быть, одну из планет, которую он посетил,— не знаю. Все, что я уловил тогда, состояло из каких-то смутных образов. Одно место казалось горячим и красным, другое — холодным и голубым. Было еще одно, третье. Окрашенное во все цвета радуги, оно вызывало на душе спокойное, чуть радостное чувство, словно там веял нежный, прохладный ветерок, журчали фонтаны и в легком сумраке пели птицы.

Мы уже довольно долго сидели на крыльце, когда вдруг мой гость положил свою ветку на мое плечо и мысленно показал какое-то растеньице. Должно быть, ему приходилось делать значительные усилия, чтобы дать мне его визуальное изображение, ибо картина была четкой и ясной. Растеньице было тощим и поникшим и выглядело, если такое возможно, еще более печальным и грустным, чем мое, когда оно впадало в печаль. Я проникся жалостью, и тогда мой гость начал думать о доброте, а когда он думает о таких вещах, как доброта и печаль, благодарность и счастье, то прямо изливается ими.

Пришелец вызвал во мне столько возвышенных, благородных мыслей, что я боялся, что меня разорвет на части. И пока я сидел на крыльце, думая таким путем, то мысленно увидел, как бедное растеньице начало понемногу оживляться и расти, а потом расцвело и превратилось в самый красивый цветок, какой только мне доводилось когда-либо видеть. Семена созрели, и растеньице рассыпало их. Мгновенно из семян проросли маленькие растеньица, тоже крепкие, полные жизни.

Несколько дней я ходил сам не свой под впечатлением виденного, спрашивая себя, уж не схожу ли с ума. Я пробовал избавиться от этого наваждения, но не мог: картина навела меня на одну идею, и единственный способ, каким я мог избавиться от нее, — это проверить ее правильность на практике.

Возле сарая с инструментами росла желтая роза — самая печальная и жалкая из всех роз в городе. Зачем она год за годом цеплялась за жизнь, я не мог понять. Она росла там, когда я еще был мальчишкой. Единственная причина, почему ее  давным-давно не вырыли и не выбросили, заключалась в том, что никому не нужен был тот клочок земли, на котором она росла.

Я решил, что если какое-то растение нуждается в моральной помощи, так это желтая роза.

Итак, я тайком, чтобы пришелец меня не заметил, пробрался к сараю и встал перед этой розой. Я начал думать о ней добрые мысли, хотя одному богу известно, как трудно думать доброжелательно о таком жалком кустике. Я чувствовал себя дураком и надеялся, что никто из моих соседей не увидит моих упражнений, но продолжал свое. Кажется, на первый раз я достиг немногого, но раз за разом возвращался к розе. Через неделю или около того я дошел до того, что в самом деле полюбил эту розу.

А еще через четыре дня заметил в ней некоторые перемены. К концу второй недели роза из тощего жалкого куста превратилась в цветок, который любой любитель роз был бы горд иметь в своем саду. Роза сбросила свои изъеденные червями листья и выпустила новые, которые казались такими блестящими, словно их навощили. Затем она выбросила крупные цветочные почки, и вскоре куст весь засиял в желтом ореоле.

Однако я не совсем поверил первому опыту. Где-то в глубине души я подозревал, что пришелец видел мои упражнения и слегка помог мне, и я решил проверить свою теорию еще раз там, где мой гость не мог помешать.

В нашей конторе Милли вот уже два года старалась вырастить африканскую фиалку и к описываемому мною моменту уже готова была признать свое поражение. Я часто отпускал шутки на счет этой фиалки, так что иногда моя секретарша даже дулась на меня. Подобно желтой розе, это было несчастнейшее из растений. Его поедали насекомые, Милли часто забывала его полить, цветок не раз роняли на пол, а посетители использовали горшок в качестве пепельницы.

Я, естественно, не мог дать фиалке такой интенсивный курс лечения, как желтой розе, но взял за правило ежедневно останавливаться на несколько минут возле окна и думать о ней по-доброму. Через пару недель фиалка стала выпрямляться и крепнуть, а к концу месяца расцвела впервые за свою жизнь.

Тем временем курс обучения пришельца продолжался.

Вначале он отказывался входить в дом, но в конце концов достаточно поверил мне, чтобы войти в комнаты. Однако он не любил проводить много времени средь закрытых стен, так как дом был чересчур переполнен напоминаниями о том, что наша цивилизация — цивилизация, потребляющая растения. Мебель, одежда, крупы, бумага, даже сам дом — все было сделано из растений. Я достал старую кадку, наполнил ее землей и поставил в углу столовой, чтобы мой подопечный, если захочет, мог питаться в доме, но я не помню, чтобы он хоть раз воспользовался этим.

Хотя тогда я и мысли не допускал об этом, но понимал, что все, что мы с пришельцем делаем, все это обречено на провал. Сумел бы кто-то другой сделать лучше или нет — не знаю. Думаю, что сумел бы. Но лично я не знал, с кем и как начать разговор об этом, так как боялся, что меня высмеют. Ужасно, как мы, люди, боимся показаться смешными.

Кроме того, надо было считаться и с гостем. Как бы он воспринял передачу на руки кому-то другому? Я не раз подбивал себя на то, чтобы предпринять какие-то конкретные шаги, но тут из сада выходило растеньице, усаживалось рядом со мной на ступеньки, и мы начинали беседу — ни о чем, по сути, конкретном, а о счастье и горе, о братстве и воле, и моя решимость постепенно улетучивалась.

С тех пор я часто думаю, насколько мы, должно быть, были похожи на двух затерявшихся детей, незнакомых, выросших в разных странах, которым очень хотелось бы поиграть вместе, но ни один не понимал ни правил игры другого, ни языка.

Знаю, знаю! Вы скажете, что надо было начинать с математики. Вы показываете инопланетянину, что дважды два четыре. Затем рисуете Солнечную систему и показываете ему на чертеже Солнце, а затем тычете пальцем на светило в небе, потом показываете на рисунке Землю и показываете на себя и на пол. Таким путем вы даете ему знать, что вам известно о Солнечной системе, о космосе, звездах и так далее. Затем вы вручаете ему карандаш и бумагу, чтобы он нарисовал звездную карту родного неба, свою солнечную систему и ту планету, откуда он прилетел.

Но что, если он не знает математики? Что, если выражение «два плюс два равно четырем» для него ничего ровным счетом не означает? Что, если он никогда не пользовался чертежами и диаграммами? Что, если он не умеет чертить или видеть, слышать, чувствовать и думать так, как это делаем мы?

Чтобы иметь дело с пришельцами из другого мира, надо иметь какую-то первооснову.

Но, может быть, математика не есть такая первооснова?

Чертежи также?

В этом случае надо искать что-то другое.

Ведь должны же быть какие-то определенные, всеобщие, универсальные первоосновы.

Думаю, что я знаю, каковы они.

Если уж ничему другому, то этому растеньице научило меня.

Счастье — вот первооснова. И горе — первооснова. И благодарность, возможно, в чуть меньшей степени. Также доброта. И вероятно, ненависть — хотя мы с моим гостем никогда не имели с ней дела.

Быть может, братство.

Но доброта, счастье и братство — инструменты, не очень удобные в обращении, когда хотят добиться понимания по какому-то конкретному вопросу, хотя в мире растений это может быть и не так.

Приближалась осень, и я начал подумывать, как устроиться с моим гостем на зиму. Разумеется, я мог бы его держать в доме, но он не любил пребывать среди закрытых стен.

Как-то раз вечером мы сидели вдвоем на ступеньках заднего крыльца, слушая первых сверчков за сезон.

Корабль спустился бесшумно. Я заметил его только тогда, когда он оказался на уровне деревьев. Он опустился вниз и приземлился как раз между моим домом и сараем.

Я слегка вздрогнул, но не испугался и, кажется, не очень удивился. Где-то в глубине души я все время интересовался: неужели товарищи и собратья растеньица так и не разыщут его в конце концов?

Корабль весь светился мерцающим светом. Из него вышли три растеньица, но странная вещь — ни дверей, ни люков на корабле не было, и растеньица как бы вышли из него сквозь стены, и они снова закрылись за ними.

Мое растеньице взяло меня за руку и потянуло слегка за собой, показывая, что хочет взойти вместе со мной на корабль. Чтобы успокоить меня, растеньице начало изливать на меня мирные утешительные мысли. И все время, пока это продолжалось, я слушал разговор между моим растеньицем и тремя вновь прибывшими, но улавливал только какие-то неясные обрывки их беседы, едва ли осознавая, что ведется разговор, и уж, конечно, не понимая, о чем они говорят.

Потом мое растеньице встало рядом со мной, а трое сошедших с корабля подошли поближе. Они по очереди брали меня за руку и некоторое время смотрели на меня, благодаря за помощь и желая счастья.

То же самое сказало мое растеньице, а затем они вчетвером направились к кораблю и скрылись в нем.

Я стоял и смотрел, как корабль медленно уходит в ночь, до тех пор, пока он не исчез из виду. И чувства благодарности и счастья постепенно меркли во мне, уступая чувству одиночества и печали.

Я понял, что где-то там, наверху, есть большой корабль-матка, что в нем много других растеньиц, одно из которых жило со мной почти полгода, тогда как другие шесть его товарищей умерли под забором по соседству.

Я понял также, что это корабль-матка вычерпал плодородную землю с участка Пита Скиннера.

Наконец я перестал смотреть на небо. За сараем я увидел красоту желтой розы в цвету и опять подумал о первоосновах общения живых существ.

Я хотел знать, уж не используются ли счастье и доброта, а быть может, даже такие чувства, о которых мы, люди, еще не знаем, в мире растений так, как мы используем науки?

Ведь расцвел же розовый куст, когда я стал думать по-доброму о нем. А африканская фиалка? Разве она не обрела новую жизнь в человеческой доброте?

Пусть покажется удивительным и звучит несуразицей, но этот феномен не так уж нов или неизвестен. Есть люди, которые умеют получить из грядки или сада все, что захотят. О таких говорят, что у них дома живет зеленый помощник — мальчик с пальчик.

И может быть, наличие зеленого помощника, мальчика с пальчик, зависит не столько от уменья или трудов, вкладываемых в растения, сколько от доброты и интереса, проявляемого к ним человеком?

В течение многих веков растительная жизнь на нашей планете воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Все было легко и просто. В целом растениям уделялось мало любви. Их сажали или сеяли. Они росли. В должное время с них снимали урожай.

Иногда я спрашивал себя: а что, когда голод сожмет нашу перенаселенную планету в своих тисках, разве тогда не появится крайняя нужда в раскрытии секрета садоводческого искусства, тайны зеленого мальчика с пальчик.

Если доброта и любовь могут побудить растения производить в несколько раз больше своей обычной нормы, то неужели мы не возьмем доброту в качестве орудия, с помощью которого можно спасти Землю от голода?

Во сколько раз больше можно получить зерна, если фермер полюбит, скажем, выращиваемую им пшеницу?

Конечно, такой простой принцип вряд ли получит одобрение.

Во всяком случае, он не сработает, не сработает в потребляющем растения обществе.

Ибо как можно сохранить у растения убеждение, что вы его любите и испытываете к нему добрые чувства, когда из года в год доказываете, что ваш единственный интерес к нему сводится к тому, чтобы или съесть его, или сделать из него одежду, или срубить на дрова.

Я прошел за сарай и встал возле желтой розы, стараясь найти ответ. Роза разволновалась подобно красивой женщине, которая знает, что ею восхищаются, однако никаких чувств от нее не исходило.

Благодарность и счастье исчезли, растворились. И ничего не осталось, кроме чувства тоски и одиночества.

Вот собачьи дети эти растительные пришельцы, растравили человека так, что он теперь не может спокойно съесть кашу на завтрак!

Перевел с английского Н. Колпаков

Бесхозный остров

Неподалеку от Новых Гебрид и Новой Каледонии расположена частица суши, окруженная со всех сторон водами Тихого океана. Площадь ее всего двенадцать гектаров, а название — Матью. Несмотря на малые размеры, остров нанесен на все карты южных морей. В этом нет ничего удивительного: на безбрежной океанской глади отмечают обычно любой клочок земли. Удивительно другое: в разных атласах страна — владелец острова — обозначена по-разному. На англоязычных картах остров числится за Францией, на французских — за Англией, на остальных — как придется. Безлюдный и труднодоступный, остров Матью, видимо, во время горячки колониальных захватов не представлял ни для кого интереса. И мимо него просто прошли. Долгое время картографического разнобоя никто не замечал.

Первыми на этот факт обратили внимание два человека: австралиец Боб Поул и француз Анри Мартине. Люди энергичные и не отягощенные каким-либо постоянным занятием, они решили взять управление островом в свои руки. У Мартине был спортивный самолет, Поул владел маленькой шхуной. Таким образом, будущее островное государство располагало воздушными и морскими силами. Впоследствии предполагалось вступить в ООН. Но прежде всего следовало попасть на остров. Что именно собирались учинить отцы-основатели на острове Матью, осталось тайной, ибо довольно скоро выяснилось, что делили они шкуру неубитого медведя.

Для придания действиям законности Поул и Мартине проинформировали о своих намерениях соправителей тогдашнего англо-французского кондоминиума Новые Гебриды — каждый своего. О том, что Матью хозяина не имеет, соправители услышали впервые. До сих пор оба считали, что у острова хозяин есть.

— Друг мой,— сказал британский представитель Поулу,— бросьте эти шутки. Всем известно, что остров наш.

И в доказательство вытащил французскую карту.

Поул в ответ предъявил карту Британского адмиралтейства. Похожая сцена разыгралась во французском представительстве с Мартине.

Соправители не знали, что же делать: анналы колониальной истории такого случая не хранили. Попытки убедить компаньонов отказаться от авантюры провалились. И хотя у властей кондоминиума дел было по горло—Новые Гебриды должны были вскоре получить независимость,— они приняли решение послать к берегам Матью военный корабль. Казалось, что на время ожили бурные времена раздела мира, когда каждый силой старался захватить все, что плохо лежит, раньше соседа.

В распоряжении британцев корабля не оказалось, зато французы располагали крейсером. Его отправили на остров Танна. Там он взял на борт полицейского комиссара — для отпора самодеятельным попыткам основать государство.

Но, как назло, остров Матью попал в область циклона, сила ветра не позволила крейсеру пристать к берегу. Высадку отделения морской пехоты и подъем флага пришлось отменить. Утешением служило лишь то, что и другим претендентам на остров не попасть. Крейсер вернулся в порт Нумеа на Новую Каледонию, и комиссар первым же самолетом улетел домой, на Танну. Обо всей истории стали мало-помалу забывать.

Анри Мартине, которому заботы по основанию государства успели надоесть, нанялся в торговую компанию — в качестве пилота аэротакси. Но Боб Поул продолжал свою деятельность, хотя британский представитель неустанно его отговаривал. Совещания между англичанами и французами по проблеме острова продолжались. Взаимные подножки и интриги тоже.

Упорство Поула возбуждало подозрения у властей: с чего это он так упрямится? Поскольку его авантюрные наклонности и неудержимое стремление крупно заработать были достаточно известны, у соправителей возникло убеждение, что он работает на кого-то, стоящего за его спиной. Доказательств тому сыскать не удавалось, но все равно никто не верил, что он затеял просто так весь этот сыр-бор. Кроме того, содержать шхуну, не выполняющую теперь никаких торговых заказов, было дорого. Очевидно, кто-то оплачивал расходы на плавание взад-вперед к берегам Матью.

Предусмотрительные чиновники обеих сторон решили во что бы то ни стало опередить Боба Поула. Но при этом прежде всего они старались помешать друг другу. Французы стали опять готовить крейсер. Британская сторона, узнав об этом, запротестовала, утверждая, что бесхозность острова Матью заметили первыми они. Потому и остров их. Крейсеру пришлось остаться в Нумеа.

Однако французскому представителю удалось привлечь на свою сторону Анри Мартине. С этой целью его переманили из торговой компании и договорились, что он высадится с воздуха на спорный кусочек суши. На аэродроме его провожала специальная комиссия. Анри взял с собой французский флаг.

К сожалению, никто — в том числе и Мартине — не знает толком побережье острова. Поэтому приземлился он на весьма неудачном месте. Шасси зарылось в песок, самолетик несколько раз перевернулся и разломился пополам. Сам Анри Мартине уцелел.

Когда путешественник не вернулся в назначенный срок, была организована спасательная экспедиция. Утомленного и поцарапанного Анри доставили в Нумеа. Во избежание интриг коварного Альбиона о цели его полета старались не упоминать ни в газетах, ни по радио.

И вскоре Анри вновь — уже на казенном самолете с механиком — направился к негостеприимным берегам острова Матью. Предполагалось высадиться на острове, водрузив трехцветный французский флаг, отремонтировать первый воздушный аппарат и двумя самолетами вернуться в Нумеа.

Словно кто-то заколдовал никому до сих пор не нужный остров Матью! Стоило попытаться ступить на него ногой, как стихии будто срывались с цепи. На этот раз ураган отшвырнул самолет, и оба члена экспедиции оказались в море. Спасла обоих проходившая мимо яхта.

Пришлось Анри Мартине смириться с потерей своего аэротакси. Да и Боб Поул оставил свои притязания на недоступный Матью, или же его неизвестные наниматели разочаровались в затее.

На том бы все и кончилось, но капитаны кораблей, проходивших мимо острова, обращали внимание на обломки самолета, торчащие из песка на берегу, и каждый раз сообщали по радио ближайшим властям о том, что кто-то, очевидно, потерпел крушение на Матью.

Британцы потребовали от французов очистить пляж. Ничего не оставалось, как вновь отправить тот же крейсер из Нумеа. Гордиев узел был разрублен с античной простотой: залпом из трех бортовых орудий обломки были разнесены в прах.

Англия и Франция утратили к остро ву интерес: людей там нет, полезных ископаемых, судя по всему, тоже. В 1980 году англо-французское правление на Новых Гебридах кончилось. Но сдать остров Матью правительству республики Вануату, провозглашенной на Новых Гебридах, оказалось невозможным.

Он не принадлежал никому, никто его никому и не мог передать..

Л. Ольгин

Прикосновение к бересте

Речка Шемокса, приток Северной Двины, не спеша течет мимо березовых и еловых перелесков по зеленым заливным лугам. Смотрятся в ее глубокие зеркальные омуты потемневшие от времени избы деревень с резными коньками на крышах, с кружевными наличниками на окнах. Здешние жители испокон веков славились столярным и плотничьим мастерством, искусными изделиями из бересты.

Береста — самый древний и самый распространенный на Севере материал для поделок. Из нее изготовляли обувь, посуду, игрушки, чемоданы, кузова и даже вырезали кружево.

Исследователи северных народных ремесел считают, что шемогодская прорезная береста возникла в конце XVII или начале XVIII века, когда искусство просечного орнамента по железу стало приходить в упадок и его приемы как бы перешли на другой материал — бересту. По утверждению старожилов, зачинателями этого промысла были мастера Вепревы. Эту фамилию носили все жители шемогодской деревни Курово-Наволок, что рядом с Великим Устюгом. В 1882 году здешний мастер Иван Афанасьевич Вепрев за свои изделия из прорезной бересты получил на Всероссийской выставке в Москве большую золотую медаль. В начале нашего века рукодельные берестяные изделия на Всемирной выставке во Франции были удостоены диплома с отличием.

В 1918 году из кустарей-одиночек в Шемогодском уезде создали кооперативную артель. Дело поначалу пошло бойко, но потом берестяную продукцию почему-то сняли с производства: говорят, не находила она широкого спроса. После долгих переговоров артель на правах цеха объединили с местной мебельной фабрикой, а потом и вовсе закрыли. Казалось, что народное искусство, которое развивалось долгое время, вот-вот погибнет...

Так рассказывала мне одна из старейших мастериц шемогодской резьбы Александра Егоровна Маркова, полная, круглолицая женщина с характерным для северянок быстрым окатным говорком. Александра Маркова училась этому ремеслу в годы войны на шемогодской фабрике, у Анны Алексеевны Рядовиковой, перенявшей в свое время мастерство у Вепревых.

После закрытия цеха Маркова переехала в Великий Устюг, работала на мебельной фабрике, в детском саду. А вечерами, закончив дела по хозяйству, садилась вырезать берестяное кружево. Изводила давний запас бересты на туески, кружки, шкатулки. Дарила их подругам, соседям, просто знакомым. Постепенно ее мастерство заметили, появились заказы для выставок, музеев, частных коллекций. В конце 60-х годов стала работать в Кузине, где на заводе открыли цех шемогодской резьбы, а вскоре Маркову пригласили наладить производство берестяных шкатулок на Велико-устюжской фабрике художественных кистей. Заглохший было промысел стал понемногу возрождаться.

...В цехе берестяных изделий пахнет июньским лесом. Мягко стучат по дереву молоточки — это собирают шкатулки. За столами, расставленными вдоль окон, сосредоточенно работают девушки. Перед каждой мастерицей — стопка берестяных полосок-ленточек, заготовленных заранее. С одной стороны ленты матовые, бархатистые, бело-розовые, с другой — блестящие, темно-желтые. Еле заметные выпуклые «иголки» не портят отшлифованной поверхности берестяной ленты. Тут же нехитрый инструмент: слегка притуплённое шило, циркуль, линейка, короткое острое лезвие ножа на длинной деревянной рукоятке и гладкая буковая досочка размером с тетрадь.

Александра Егоровна кладет одну из берестяных полосок на доску, берет шило и мягко касается им центра ленты. Под ее рукой возникает извилистая линия — главный стебель. И вот уже на нем вырастает первый трилистник, второй, третий... Плавные, округлые стебли с расходящимися в стороны веточками постепенно оплетают всю поверхность берестяной ленты.

— Самое трудное в нашей работе — разводка,— объясняет Александра Егоровна.— Хороший глазомер мастерице нужен, чтобы равновесие в рисунке было, чтобы ничего не выпадало и не перегружало его.

Отчеркнув с помощью линейки кайму и разбросав штрихи— тычинки в цветах, прожилки в листьях,— Александра Егоровна откладывает шило и берет в руки резец. Ловко, ухватисто держит она длинную рукоять ножа. Резец точно касается известных только мастерице мест на бересте...

— Береста, она, знаете, тоже с характером,— продолжаем Александра Егоровна.— По мягкой хорошо резать, по твердой и слоистой — труднее: края задираются, чистоты фона и тонкости уже не будет. Вот почему не последнее дело — заготовка сырья. Каждый год, в начале июня, получив разрешение у лесничего, мы все вместе едем в лес. Выбираем березы не старше пятнадцати лет, обязательно в смешанном лесу. Снежно-белая, пахнущая березовым соком кора снимается легко. Только чуть надрежешь сверху вниз ствол —и готово. Деревья при этом не портятся, продолжают расти. Потом бересту просушиваем в тени, прессуем, шкурим, сглаживаем. Только после этого выкраиваем нужных размеров заготовки для шкатулок, туесов, зеркальных рам...

Дивное берестяное кружево растет прямо на глазах. Мастерицы ведут резьбу уверенно и быстро, при этом они не пользуются каким-либо типовым образцом, а держат рисунок в памяти.

Принято считать, что старые шемогодские мастера в основном резали трилистники с отделочной каймой, хотя в изделиях начала века встречаются и сложные сюжетные орнаменты — например, изображение охоты, масленицы. Сегодня Маркова и ее ученицы, продолжая лучшие традиции шемогодских мастеров, разрабатывают новые современные детали в резьбе.

Перебираю готовые к оформлению шкатулок берестяные ленты. Матрешки и мишки, ягоды и птицы, ромашки и васильки, одуванчики и подсолнухи искусно переплетены в сложной вязи орнамента.

— У каждой девушки свой почерк,— говорит Александра Егоровна, принимая у мастериц берестяные заготовки.— Вот эти свежие василечки во ржи вырезала Галина Вологдина, а эти подсолнухи выполнены Людой Баженовой — ее руку сразу узнаешь, ни с какой другой не спутаешь.

Мне хотелось проследить до конца, как делается берестяная шкатулка. Когда кружево для нее готово, мастерицы вырезают на концах ленты «замок» и, аккуратно промазав ее клеем, прикрепляют к подтемненному морилкой берестяному фону. Потом подкраивают нутрецо, тоже из бересты, и, соединив все три слоя вместе, натягивают их на сулаги, так здесь называют деревянные болванки. Немного подсушивают, потом загибают края, потом опять сушат. Когда береста примет форму шкатулки, сулаги вытаскивают, а вместо них вставляют донышко и крышку, предварительно отшкурив их и отлакировав. Осталось только приклеить на крышку кружевной берестяной кружочек — и шкатулка для чая готова.

В мастерской на гладко оструганных деревянных полках хранятся папки с эскизами, шкатулки разных цветов и размеров, берестяные туеса, деревянные поделки, сувенирные лапти, плетеные табакерки... Поймав мой заинтересованный взгляд, Александра Егоровна объясняет:

— Эти изделия подготовлены для утверждения в производство. А это — моя работа для Всесоюзной выставки народного творчества.

Я беру с полки светло-палевый, теплый на ощупь сундучок, плотно затянутый кремовым берестяным кружевом. Вглядываюсь в крышку шкатулки и вижу — кучер погоняет лошадей, и мчится, мчится тройка, взвихряя снежную пыль...

Е. Фролов А, наш спец. корр.

Потомкам для известия. Глеб Голубев

Помятую льдами дубель-шлюпку привели обратно в Якутск и стали ремонтировать. В отряд прислали нового командира — Харитона Прокофьевича Лаптева.

О нем мы тоже знаем очень немного. Лишь совсем недавно удалось историкам выяснить, что родился Харитон Лаптев в небогатой помещичьей семье неподалеку от Великих Лук. Окончил Морскую академию вместе с Чириковым и Прончищевым и плавал на Балтике.

Поначалу ему крепко не повезло. Фрегат «Митау», на котором служил мичман Лаптев, в 1734 году коварно захватили французы. После размена пленных всех офицеров за сдачу корабля неприятелю без боя сгоряча присудили к смертной казни. Но вскоре, к счастью, разобрались получше, выяснили, что никакой их вины не было, а только роковое стечение обстоятельств, и всем вернули прежние чины. А через год Лаптев так отличился в кампании на фрегате «Виктория», что молодого мичмана тут же назначили командиром царской яхты. Однако, узнав о смерти Прончищева, Харитон Лаптев вместе с мичманом Иваном Чихачевым «низко бил челом», прося назначить его командиром отряда взамен погибшего товарища. Просьбу Лаптева уважили, произведя его в лейтенанты. Чихачева направили в помощники к Чирикову, с ним он совершит историческое плавание к берегам Америки — и домой уже не вернется...

Отряду Прончищева повезло: он получил достойного командира. Харитон Лаптев и Семен Челюскин с превеликой энергичностью взялись готовить «Якутск» к плаванию. Знания, опыт Челюскина и всесокрушающая напористость нового командира — это было отличное сочетание.

Седьмого июня 1739 года подновленный «Якутск» наконец снова отправился в плавание. Но оно оказалось весьма многотрудным. Вышли в море из дельты Лены без помех и сравнительно рано. Но еще не дойдя до Оленекского залива, встретили густые «льды носячие».

Поставили впередсмотрящего, чтобы он криком предупреждал о больших льдинах. А матрос вдруг заметил вдалеке «якобы какое судно». Стали все всматриваться. Зрительная труба переходила от Лаптева к Челюскину. В самом деле, похоже, виднеется на горизонте какой-то корабль. Откуда бы ему тут взяться? Все были встревожены.

Лаптев не стал размышлять долго, приказал пальнуть из пушки. Она рявкнула довольно жиденько над бескрайним Ледовитым океаном. На загадочном судне не подали никаких признаков жизни...

— Остров это, Харитон Прокофьевич,— покачал головой Челюскин.— Или стамуха, может, или гора ледяная.

Больше порох тратить не стали. Поплыли дальше. И некогда им было гадать, что за призрак такой встретили: льды окружали их все теснее и едва не затерли. Всем пришлось потрудиться, даже иеромонаху с барабанщиком. Топорами да пешнями еле прорубили себе выход из ледяной ловушки.

Зашли все же в устье реки Оленек, поклонились могиле Прончищевых. И поспешили дальше, оставив на берегу запасной склад провианта.

Тяжелые льды преградили вход в Хатангский залив. Пробиваясь сквозь них, получили пробоину, началась сильная течь. Вода залила трюм и выгороженные в нем кубрики, поднялась под самую палубу! К счастью, на берегу оказалось зимовье. Успели устроить его тут за эти годы неустрашимые промышленные, назвав Конечным.

Поспешили подойти к берегу, шлюп разгрузить и попробовать починить. Сняли пушки, все снаряжение, провиант, бочки с пресной водой — «с великим трудом получили спасение». Наскоро залатав пробоины, отправились налегке дальше, оставив солдата сторожить сгруженное имущество. Даже ялбот не взяли, чтобы не задерживал хода.

Плыли все дальше на север мимо островов, открытых в прошлое плавание и впервые нанесенных на карту штурманом Челюскиным. Для надежности уточняли их положение. Открыли еще несколько островков. Их в прошлое плавание не заметили, приняли за превеликие льдины. Теперь решили все открытые острова для верности окрестить. Лаптев не, стал утруждать себя, давал островам имена святых, заглядывая в святцы: Петра, Андрея, Павла, Самуила, Фаддея.

Но уплыли недалеко. Не достигли даже тех широт, где прошлый раз повернули назад. Опять преградили путь густые льды.

Теперь они подготовились к путешествию лучше. Не только устраивали на всякий случай в разных местах склады провианта на берегу, но и взял Челюскин с собой нарты с собаками. Послали на этих нартах с опытным каюром на разведку по льдам геодезиста Никифора Чекина 1. Вернувшись, Чекин доложил, что дальше пути нет. Все море сковали непроходимые стоячие льды.

1 Кажется, это было впервые в истории полярных исследований.

Был уже конец августа. Консилиум решил — встать на зимовку. Но пошли для этого не в устье реки Оленек, остановились гораздо севернее — в Хатангском заливе. Правда, пристать возле своего склада в Конечном не смогли: уже помешали льды. Челюскин объездил все берега залива и нашел другое подходящее место — где было стойбище безоленных тунгусов, как тогда называли эвенков. Тут и встали на зимовку, построив избы из плавника.

С эвенками подружились и советовались, намечая план дальнейших исследований. Решили, прежде чем начинать новое плавание, времени весной не терять, провести несколько санных походов, чтобы разведать, сколь же далеко на север простирается эта дикая ледяная земля.

Лаптев приказал всем по примеру местных жителей питаться неотказно строганиной. Больше у них в отряде не было ни одного смертного случая от цинги. Становились они опытными полярниками. Этому бы порадовался Прончищев. Покойный командир незримо продолжал путешествие вместе с ними. Его часто вспоминали в разговорах.

И все яснее становилось, что Василий Прончищев, Мария и другие участники экспедиции отдали свои жизни хотя и слишком рано, в самом начале трудного пути, но недаром. Их гибелью был оплачен неоценимый опыт познания Севера, приносящий теперь «многоразличные и наиважнейшие пользы». Он помогал Лаптеву и Челюскину вести своих людей все дальше на север.

Правда, новый командир многим показался после Прончищева слишком крут и властен. Кое-какие приказы Лаптева вызывали ропот среди команды. Как записали в шканечном журнале, слышались от некоторых солдат «нерегулярные и неистовые слова»... Лаптев поступил по уставу: «Кто будет непристойно рассуждать о указах от начальника, на теле наказан будет».

Но в общем зимовка прошла успешно. Чтобы скоротать время, любознательный Лаптев стал вести свой особливый журнал, куда записывал «для известия потомкам» всякие любопытные сведения:

«По сей тундре, а паче близь моря лежащие находятся мамонтовые роги, большие и малые, також и другие от корпуса кости... А на иных реках здешней тундры из берегов вымывает и целые звери мамонты, с обеими рогами; на них кожа толщиною в 5 дюймов, а шерсть и тело истлелые; а прочие кости, кроме помянутых рогов, весьма дряблые... Сей зверь мамонт есть, мнится быть, и ныне в море Северном, на глубоких местах...»

Мамонта Харитон Прокофьевич считает морским зверем, еще и сейчас обитающим где-то на глубинах. Как молода наука!

Интересовали Лаптева и местные жители. Отметил, что понравились они ему «мужеством и человечеством и смыслом». Все изучал и записывал, и то, что видел собственными глазами,— весьма точно:

«Шаманство их состоит разными манерами: иные ножами режутся и кричат, иные скачут и в бубен бьют и поют, иные замышляются и тихо говорят, потом придет в такое безумие, что в беспамятстве якобы видит дьявола и говорит с ним, чего от него требует. Оное шаманство от них происходит не инако, как нарядяся в особливое к тому платье страшное, на котором множество звонцов медных и разных штучек железных на тоненьких плетенках...»

Ранней весной, еще в конце марта, отправили в далекий поход отважного Никифора Чекина с якутом-каюром Никифором Фоминым и солдатом Антоном Фофановым. Они вернулись с очень важными вестями: открыли Таймырское озеро и прошли от него вдоль реки Таймыры до самого моря! Начал геодезист составлять уже и карту побережья к западу от ее устья, но успел пройти всего сотню верст. Помешали жестокие морозы и сильные ветры, а главное — голод. Было у них на троих всего по пуду муки и крупы и совсем мало корма для собак. Отметив место на берегу, куда успели дойти, каменной пирамидой, решили возвращаться. И еле добрались целы «с крайнею нуждою» — пешком, потеряв от бескормицы всех собак и бросив нарты.

Вот снова подвиг, еще герои, и опять ничего о них мы толком не знаем! Никаких биографических сведений о Никифоре Чекине — даже отчество неизвестно. Лишь докопались недавно историки-краеведы, что был он вроде из мелких дворян Тульской губернии. А от спутников его остались в истории только имена и фамилии. Многим другим, как мы знаем, повезло еще меньше...

Предусмотрительный Лаптев отправил в устье Таймыры двух промышленных и несколько эвенков, чтобы устроили там жилище, набили оленей и наловили за лето побольше рыбы. А сам сильно надеялся, что на сей год удастся наконец пробиться туда сквозь льды вдоль побережья, нанести все на карту.

Но не получилось. В августе прошли почти до тех пределов, какие достигли в первом плавании под командой Прончищева. А потом ветер переменился, льды наглухо закрыли все полыньи, и «Якутск» оказался в ловушке. Вокруг «подобно горам» громоздились стамухи.

Льдины сжимали суденышко все крепче, плотнее. Тщетно пытались отталкивать их веслами, бревнами. Затрещали борта, выломало форштевень. В трюм хлынула вода.

Пытались заткнуть пробоины мешками с мукой, всю ночь вычерпывали воду ведрами. Но она все прибывала. Дубель-шлюпка, «изнеможа продолжать плавание», легла на правый борт. Стали выгружать на лед все, что можно, пытаясь облегчить и спасти судно: пушки, якоря, провиант. Люди тоже сошли на лед. А разводья еще не затянуло свежим льдом. Проваливались в эти полыньи.

— Оружие береги! Порох! — срывая голос, командовал Челюскин.

— Не спасти шлюп, Харитон Прокофьевич,— сказал он Лаптеву.— Надо уходить на берег. До него, чаю, миль пятнадцать. А то унесет в море... И торосить, наверно, начнет. Ветер жестокий и все крепчает.

Лаптев только молча кивнул.

Челюскин, покинувший судно последним, записал в журнале: «Видя уже неизбежную гибель его, командир... решил спасать команду, и все сошли на стоячий лед».

В ту ночь никто, конечно, не спал. Устало, тяжело дремали, сбившись в кучу, чтобы хоть немного согреться. Тревожно прислушивались, как трещит вокруг лед. Каждую минуту ждали: вдруг разойдутся льдины — и утонут они в ледяной воде...

Как писали в те времена: «Легче будет себе представить печаль и уныние сих несчастных людей, нежели оное изобразить словами». Но бог миловал, обошлось. И за ночь мороз закрыл многие разводья тонким ледком. Утром пятнадцатого августа пошли цепочкой в ту сторону, где должен был находиться берег. Нагрузили нарты провиантом — он был дороже всего. Толкали, помогая собакам. Остальное, что смогли, тащили на себе.

Челюскин с Чекиным шли впереди, то и дело сверяясь с компасом, выбирали кратчайший путь среди коварно прикрытых непрочным ледком разводьев.

А ветер опять дул встречь, в лицо, с берега и отгонял льды в море. Снова началась гонка со смертью...

Шли весь день без останову, но все равно ночные сумерки застали их еще далеко от берега. Хорошо стал он вроде уже виден. Опять пришлось ночевать прямо на льду, не поевши горячего. Это в их-то одежонке и обуви! Одеревенели все так, что ни рук, ни ног не разогнешь.

И опять всю ночь прислушивались, как трещит, громоздится вокруг торосами, как колышется, вздрагивает под ними непрочная льдина. Похоже, уносит ее куда-то все дальше от суши...

Утром первым делом кинулись смотреть, раздирая смерзшиеся ресницы,— виден ли берег? Виден, не пропал! Хотя вроде и вправду отнесло от него немного...

Снова двинулись в путь. Шли, несмотря на неимоверную усталость и тяжкую ношу, все ускоряя шаг. Тяжело дыша, чуть не бежали.

А к вящему несчастию ветер вовсе погнал лед в море. Дорогу им преградила широкая полынья. Вот когда нужен был ялбот! Но они уже давно плавали без него...

Стали переправляться через полынью на льдинах, словно на плотах, отпихиваясь шестами. Соскользни с качающейся под ногами льдины — и все, обратно уже не взберешься. Да еще и товарищей утопишь, если будешь цепляться за льдину. А вода ледяная, в ней и минуты не проживешь.

Но уцелели, все уцелели! Голодные, промокшие, чуть живые выбрались, выползли наконец на прочный, надежный берег. Долго лежали без сил, отдыхали. Потом насобирали плавника, разожгли костер. Немножко обогрелись, пожевали сухарей. И, разбившись на две партии, взялись за работу. Одни под командой Лаптева спешили построить дотемна две полуземлянки-юрты из плавника. Других, кто посмелее, Челюскин повел обратно по льдинам на корабль спасать уцелевшие продукты.

Перетаскивали их на берег целых две недели — понемножку, сколь могли. Путь среди разводий с каждый днем удлинялся: корабль оттаскивало все дальше. И все же «Якутск» не тонул, поддерживаемый льдами. Стали уже разбирать его на дрова: мало на берегу нашлось плавника. Дров хватало только для костра, а юрты и обогреть нечем. Люди промерзли до костей, еле двигались. Некоторые падали и не хотели вставать:

— Все равно помирать, ваше благородие...

Но Челюскин поднимал их снова и снова:

— Вперед! Давай, давай, а то замерзнешь!

— Ваше благородие, а «Якутск»-то, гляньте! — ахнул один из матросов.

Челюскин обернулся и уже не увидел родного корабля. Сомкнулись льды, поглотили его. Все море теперь сковал белый панцирь.

Стремительно наступала зима, грозя погубить их на пустынном берегу. Но подоспели на помощь эвенки. Лаптеву и Челюскину удалось вывезти отряд к жилью промышленных, названному Конечным.

«И в том пути от великих стуж и метелиц и от пустоты претерпевали великую трудность...» Четверо умерли. Но остальные были спасены, благополучно перезимовали.

Теперь у них не было корабля. Превеликая беда произвела полную перемену  в обстоятельствах. Но они не сдались, не отступили! За зиму штурман Челюскин разработал маршруты — и с восхождением солнца три отряда отправились на собаках в путь. Партии были небольшие, по два-три человека. Одну возглавил Лаптев, другую Чекин, третью Челюскин.

На суше не качало, и для определения Широты по высоте солнца над горизонтом можно было пользоваться квадрантом. Все же он был поточнее градштока, но зато тяжеленный и требовал к себе бережного отношения.

Результаты получались, пожалуй, лучше, точнее. Но работа была адова и подвигалась медленно. Выбрав место повыше, останавливались. Доставали из ящиков треногу и тщательно укутанный, чтобы не разбился, пель-компас. Установив его на треноге, Челюскин неторопливо и тщательно пеленговал все приметные мысы, скалы. Подробно записывал их особенности, измерял углы между ними с помощью астролябии.

Затем отмечали место, откуда провели пеленгование, репером — пирамидкой из камней, если удавалось их насобирать, или бревном, которое на сей случай возили с собой, и переходили с приборами на самую высокую из уже нанесенных на карту точек. Все повторялось снова: пеленги, измерения углов — теперь уже с этой позиции.

Каждый вечер Челюскин тщательно подсчитывал, сколько пройдено за день, чтобы можно было хотя бы примерно определить долготу нанесенной на карту местности. А расстояния между отдельными приметными мысами и скалами определяли уже гораздо точнее, таская в обмороженных, избитых в кровь руках металлическую мерительную цепь...

И все это на морозе за двадцать градусов, на ледяном ветру, секущем до костей. Пальцы не повиновались. Руки примерзали к железу. Солнце, отраженное снегом, так слепило глаза, что потом приходилось несколько дней отлеживаться в темноте, в наскоро поставленном чуме.

А сколько раз бывало: только устроится Челюскин для работы, только склонится над пель-компасом, солдат вдруг испуганно окликает:

— Ваше благородие! Медведь подкрадается!

— Где?!

Челюскин оборачивается и видит совсем рядом спешащего к нему огромного медведя. Надо успеть схватить ружье, проверить шомполом, забита ли пуля в дуло; окоченевшими пальцами насыпать пороху на затравку; прицелиться поточнее, сдерживая дрожь в усталых руках; выстрелить...

Медведь еще успевает сделать несколько шагов, прежде чем тяжело рухнуть в снег, ткнувшись мордой прямо в ноги Челюскину. А если бы кремень дал осечку? Или порох бы отсырел?..

Но медведь — это бог хорошо им послал. Будет мясо и людям и собакам, а то продукты уже на исходе и через несколько дней, прервав работу, пришлось бы спешно возвращаться к ближайшему жилью. И хорошо, если не ошибется штурман в расчетах и ничего не случится по пути...

Так, за весну и начало лета 1741 года им удалось до наступления распутицы объездить почти весь полуостров Таймыр; нанести на карту не только побережье, но и реки, озера, горные хребты, обнаруженные в тундре.

И только одна часть побережья — самая главная! — продолжала зиять на карте пустотой: на севере полуострова, от места, достигнутого еще с Прончищевым, и до точки, куда сумели они пройти по суше к востоку от устья реки Таймыры. Неведомо оставалось, как же далеко в Ледовитый океан вдается полуостров и где же, на какой широте находится его Мыс Самый Северный?

Челюскин попросил дозволения самому выяснить это и отправился в путь из Туруханска в самый разгар полярной ночи, пятого декабря 1741 года. Его сопровождали четверо солдат.

Великая Северная экспедиция продолжается. Идут во мгле полярной ночи сквозь метель и пургу штурман Челюскин с солдатами. Двигаются медленно. Опять подвели местные приказчики. Не приготовили, хотя было им приказано загодя, ни хороших собак для упряжек, ни хороших оленей. Челюскин решил уменьшить свой отряд. Троих отправил обратно, продолжил путь с одним солдатом — Константином Хороших.

Был самый разгар зимы. Стужа стояла такая, что даже железо не выдерживало. Как-то утром, когда стали колоть дрова, топор разлетелся на мелкие осколки, как стеклянный. Теперь топоры на ночь брали в чум: все же потеплее.

А вот дерево от стужи, наоборот, только крепчало. Не брал его топор. Надо было выбирать самые сухие бревна. Сырые не расколешь.

И огонь вечерами не сразу добудешь. Не держат кремень и кресало замерзшие пальцы. А так хочется поскорее хоть немного согреться, похлебать горячего...

Утром встают, с трудом разгибая закоченевшие ноги и спины. Немножко согреваются у костра, наскоро обедают. И снова весь день в пути. Монотонно, убаюкивая, скрипят нарты да снег под лыжами. Бывает, и подремлют путники на ходу. Но ружья держат наготове. Уложены они сверху, чтобы можно схватить в любую минуту. Шомпол тут же, пули. И по два патрона согревают за пазухой, чтобы не отсырели, не подвели. Не ровен час набежит шальной медведь, осатаневший от голода...

Так вдвоем они пересекли весь Таймырский полуостров там, где он шире всего, и пятнадцатого февраля, оставив позади без малого полторы тысячи верст, достигли восточного побережья, прибыли в Хатангское зимовье, с которым было связано столько воспоминаний.

Челюскин не считал это подвигом. Для него это была просто работа. Точнее, даже еще не работа, а только приготовление к ней. Работа предстояла впереди.

Он проверил все инструменты, разместил их на нарте поудобнее, чтобы можно было быстро достать и приступить к съемке.

Третьего апреля 1742 года на четырех нартах они вышли на север. Челюскина сопровождали зимовавшие здесь три верных, все повидавших солдата — Фофанов, Сотников и Горохов — да несколько старых друзей-эвенков.

За десять дней Челюскин и его спутники еле добрались до зимовья Конечного. «...Стал в зимовье и ехать невозможно за великою метелью и стужей». А непогода не унималась, и Челюскин решил не терять времени, пошел дальше, отмечая вечерами в журнале: «Погода мрачная, снег, метель, туман, ничего не видно...»

Некоторые собаки совсем ослабли. Из тех, что покрепче, Челюскин собрал три упряжки. Сотникова решил отправить назад, в зимовье. Простились с Челюскиным и эвенки, не пошли дальше.

Дальше простиралась ледяная пустыня, не было уже ни зимовий, ни кочевых чумов. Вот тут и началась работа. Ее стали исполнять деловито и неспешно штурман Челюскин и его помощники — солдаты Фофанов и Горохов.

Часто останавливались. Выбрав подходящее место, доставали инструменты. Вырубали яму во льду, ставили бревно-репер. Брали пеленги, измеряли расстояния мерительными цепями. Переходили на другое место, все начинали заново.

Потом инструменты с великим бережением упаковывали, опять вырубали изо льда примерзшее бревно, взваливали на нарты — и «поехали в путь свой» до новой точки съемки. День за днем неуклонно отмечал в журнале Челюскин свой путь.

С бревном расставаться было нельзя. Плавник попадался так редко, что не всегда могли раздобыть дрова. Спали в нетопленом чуме. Ели всухомятку. Даже кипятком, размочив в нем окаменевшие сухари, не погреешься. Но заветное бревно берегли.

Наступила весна, и начались пурги. Порой даже при ясном небе все вокруг закрывала поземка. А в немногие погожие дни мешало брать пеленги, слепило глаза блистание снега под солнцем.

Следом стаями шли голодные волки Вожаками были громадные волки-альбиносы. Тунгусы суеверно считали, будто в этих снежно-белых зверей вселились после смерти души злых шаманов. По ночам волки кольцом окружали чум, придвигались все ближе, заставляя выть и тревожно лаять собак,— ждали, надеялись. Выходя успокоить собак,

Челюскин видел, как мерцают вокруг ярче холодных колючих звезд голодные волчьи глаза, и палил наугад из фузеи. Волки на время отступали, порой пятная снег алой кровью. На раненого собрата тут же кидалась вся стая и разрывала его...

С каждым днем солнце поднималось выше, и они стали работать и передвигаться ночами, пока снег плотнее и крепче, легче скользят нарты. А широту можно было рассчитать и в полночь — по нижней кульминации светила.

Первого мая 1742 года озябшими, неповинующимися пальцами Челюскин записал в путевом журнале: «Погода мрачная. Пополудни в 1-м часу приехали к мысу Святого Фаддея и нашли малое число дров и то гнилье; и стали для отдыху собак, понеже собаки стали весьма худы; стала великая метель, где стояли всю ночь». Что устали собаки и потому пришлось остановиться, он часто отмечает. О себе и о солдатах ни слова.

Кончались продукты. Сами еще несколько дней протерпеть смогут. Но голодные собаки ведь не потянут... Но повезло! «Ехали по сему берегу, наехали свежий медвежий след... поехали в море по оному следу».

Челюскин поспешил налегке и взял лишь одного солдата, другого со всей кладью оставили на берегу. Ехали быстро, но все равно времени ушло немало: пришлось гнаться без малого верст двадцать.

Собаки, почуяв зверей, подняли лай, поддали ходу. Челюскин увидел впереди сначала двух медведей. Похоже, медведица с двухлетним медвежонком, который вымахал уже поболе ее. Они стояли и с интересом смотрели на приближающихся людей. А в стороне, невдалеке, стоял третий медведь — крупный, молодой. Но он оказался трусливее, сразу скрылся за торосами, напуганный лаем собак.

Пустить на медведей собак, чтобы отвлекли их, как обычно делалось при охоте, Челюскин не решался. Покалечит, побьет медведица хотя бы нескольких — придется нарты на себе тащить, не одолеть им тогда оставшегося пути, пропадут. Собак пуще всего беречь следовало.

Пока он с тяжелым ружьем в руках раздумывал, а солдат с трудом сдерживал осатаневших собак, шерсть у медведицы на загривке поднялась дыбом. Это был тревожный знак. Сейчас бросится! Челюскин начал тщательно целиться...

Но медведица вдруг громко, негодующе фыркнув, кинулась прочь. Медвежонок за нею. Мясо убегало!

— Пускай собак, а то уйдут! — крикнул Челюскин.

Но собаки запутались в постромках...

В этот момент из-за ближнего тороса показался еще один медведь — четвертый! Челюскин насыпал пороху на затравку, неспешно прицелился. Фузея громыхнула, словно маленькая пушка. Из ее дула вырвалось густое облако дыма. Отдача едва не сбила Челюскина с ног. Медведь грозно замахал лапами и рухнул.

— Теперь с мясом,— тихо сказал Челюскин.

В тот день Челюскин, кратко описав охоту, отметил в графе «Состояние берегов и островов»: «Как ездил морем, островов никаких не видел». Дело прежде всего. И в полдень, как положено, воспользовался сиянием солнца, рассчитал широту — 77°27".

Это было седьмого мая. А «по полуночи стало мрачно и поземная метель великая, что ничего не видно». Восьмого после полудня все же двинулись дальше, хотя пурга не унималась и вдобавок наполз туман. Ехали почти ощупью.

Вскоре выехали на большой мыс, далеко вдавшийся в море. Пурга немного утихла. Стало развидняться. И Челюскин увидел, что дальше к западу берег все больше заворачивает к югу. Все к югу, к югу...

Он не поверил глазам. Выбрал самое высокое место, подогнал туда нарты, встал на них, чтобы лучше осмотреться. Сомнений не оставалось: этот мыс был самой северной точкой на их многотрудном пути! Дальше берег пойдет к югу.

Как долог оказался путь сюда! Прошло семь лет с того июньского дня, как отплыли они на разукрашенном вымпелами дубель-шлюпе из Якутска. Нет верного корабля, раздавлен льдами. Умерли незабвенные друзья Челюскина. Из всех, кто отправился тогда в путь, дошел сюда только он один.

Солдаты кирками и лопатами вырубили в промерзшей земле неглубокую яму и поставили маяк «потомкам для известия» — бревно плавника. Не зря берегли его, твердо веря, что пригодится. А в журнале Семен Иванович только и записал:

«Сей мыс каменной, приярой (то есть обрывистый), высоты средней; около оного лды глаткие и торосов нет. Здесь именован мною оный мыс: восточный северной мыс».

Для пущей надежности на следующий день они прошли еще восемнадцать верст по льдам на север, в открытый океан. Вдали «виден был перелом (то есть полынья) шириною в 1/4 версты». Но никакой земли ни с одной стороны не приметили. Значит, был этот приярый мыс точно самым северным! Задача выполнена, можно возвращаться.

Теперь они, веселея с каждым днем, шли по берегу все на юго-запад, и пятнадцатого мая произошла встреча: к ним спешили на выручку Константин Хороших и Никифор Фомин! Они привезли провиант, дрова, юколу для собак.

Челюскин прикинул: прошел он за эти два весенних месяца по льдам и снегам еще никак не меньше полутора тысяч верст (а всего им было пройдено 6300 верст!). И сделал последнюю запись в когда-то новеньком, а теперь истрепанном, местами с кровавыми пятнами на страницах путевом журнале:

«И тут стал для отдыху собак, понеже собаки стали худы и безнадежны». Вот и все.

Никто еще на свете не знает, что открыта самая северная точка всего Азиатского материка. И еще многие десятилетия сюда никто больше не сможет добраться — ни морем, ни берегом. Станут считать, будто сей мыс на корабле обойти вообще невозможно по причине вечных льдов. Не обратят внимания на запись пунктуального Челюскина в журнале о том, что видел он широкую полынью. Значит, бывают и тут подходящие разводья, по которым можно проплыть! Но это важное наблюдение географы и моряки оценят лишь со временем.

Долгое время самый северный мыс оставался безымянным. На правах путешественника, побывавшего в этих краях впервые после героев Северной экспедиции, академик А. Ф. Миддендорф хотел назвать его мысом Прончищев-Челюскин, так и пометив на карте, которая стала известна многим географам. Это было бы справедливо. Но за десять лет, которые он потратил на подготовку своих дневников к печати, утвердилось привычное нам название— мыс Челюскин, и Миддендорф не стал его оспаривать: «Как бы то ни было, но если северо-восточный мыс получит имя Челюскина, то он сохранит это имя с честью. Челюскин не только единственное лицо, которому сто лет назад удалось достигнуть этого мыса и обогнуть его, но ему удался этот подвиг, не удавшийся другим, именно потому, что его личность была выше других. Челюскин, бесспорно, венец наших моряков, действовавших в том крае».

Оказалось даже, что «Якутск» тогда пробился гораздо севернее, чем предполагали Челюскин и Прончищев. Уточнение измеренных ими широт показало, что несовершенные приборы «обманывали» более чем на полградуса. Это подтвердил и анализ глубин — не зря их так тщательно замерял Челюскин, «обрасопя паруса» и кладя дубель-шлюпку в дрейф, хоть и дорога была им каждая минута. Тщательно изучив записи в шканечном журнале «Якутска», гидрограф В. А. Троицкий в 1971 году пришел к выводу, что, судя по глубинам, корабль практически заплыл дальше Мыса Самого Северного, побывал даже в проливе Вилькицкого, как его теперь называют...

Долгие годы об этом еще никто не знает. Лишь со временем станет ясно, какую точную карту составил Челюскин. «Его карта — лучшее доказательство того, что им сделано. Мыс Челюскин нанесен на ней совершенно правильно»,— писал Амундсен.

Но подлинной карте Семена Челюскина, на которой он сам впервые выводил очертания суровых берегов, только что открытых островов, мысов, этой карте не повезло. Она сгинула, пропала. И, похоже, уже совсем недавно: видимо, при пожаре во время эсеровского мятежа в 1918 году в Ярославле (туда был вывезен временно архив из Петрограда).

А может, она все-таки цела, и ее еще найдут среди старых бумаг на чердаке какого-нибудь дома в Ярославле? Такие случаи, к счастью, бывают.

Теперь имена их навеки на карте мира: мыс Челюскин, море братьев Лаптевых. Кроме того, именем Харитона Лаптева названы берег и мыс на Таймыре. Другой мыс носит имя геодезиста Никифора Чекина. А в устье реки Таймыры есть остров Фомина, названный в честь якута — одного из каюров отряда.

Именем Василия Прончищева названы мыс, озеро, горный хребет и весь восточный берег Таймыра. И есть на том берегу бухта Марии Прончищевой. Еще назвали именем Марии небольшой полуостров на Таймыре.

И носят имена героев Великой Северной корабли...

Они по-прежнему все трое вместе. Неразлучны теперь уже навсегда: и в трудах историков, и в легендах, и на карте мира — берег Василия Прончищева, бухта Марии Прончищевой, мыс Челюскин.

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №12 за 1981 год

Морестроители

Батарея у Волчьих Ворот

Заброшенный мир Укаяли

Школа в Шахре-Нау

Тропой архаров

«Ла Кампесинита»

Укрощение Чана

Над квадратом раскопа

Быстрые лодки Акинола

Люди леса

Шестой трофей. Гр. Тёмкин

Зеленый мальчик с пальчик. Клиффорд Саймак

Бесхозный остров

Прикосновение к бересте

Потомкам для известия. Глеб Голубев