Архангельский Александр Николаевич

Музей революции

Александр Архангельский

Музей революции

Роман

Оглавление

ЧАСТЬ 1. Герой Второго Уровня

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

ЧАСТЬ 2. Технология улитки

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

ЧАСТЬ 3. Сибирское свидание

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

ПРИЛОЖЕНИЕ

Я поведу тебя в музей!

Сказала мне сестра.

С. В. Михалков

ЧАСТЬ 1. Герой Второго Уровня

Первая глава

1

Зазвонил телефон.

— Алё!

— Ало.

— Алё, говорю!

— Да ало, ало. Ало же. Вам кого?

— Ччерт.

Трубку швырнули на крюк; удар по барабанной перепонке. Мобильный так не отключишь. Мобильный — зверок деликатный, треньк, треньк, ответьте, плз. И звонили не из дому, был слышен приземистый гул автомобильной трассы. Неужели телефон-автомат? Разве их еще не отменили?

Опять звонит. Отвратительный сигнал у городского телефона, тонкий, въедливый. И мелодию не поменяешь.

— Алё!

— Ало. Как, будем говорить, или продолжим трубками кидаться?

— Опять я, что ли, здесь?

— Опять.

— А кто это?

— Слушайте, не я же вам звоню. Вообще-то. Сами представьтесь.

— У, чччерт.

Снова раздаются дробные гудки.

Нет, на этом мужичок не остановится. Голос рыхлый; говорит рывками, сразу слышно, что упрямый. Должно быть, кряжистый и невысокий, а на плечах топорщатся черные волосы с проседью. Слева кустик, справа кустик. На голове залысины. Лоб в тяжелых морщинах. И брови нависли.

А вот и он.

— Алё.

— И снова здрасьте. Может, все-таки вы объясните, кто вы? и куда звоните? и кому? может, вам дали ошибочный номер?

— Домой я звоню, понятно? Супруге. А попадаю к тебе. У меня сейчас карточка кончится. А киоски все позакрывались до утра. А симка, прикинь, не контачит. Такая тут страна.

— И что же, из отеля слишком дорого?

Подпустил иронии, не удержался.

Неизвестный голос помягчел, стал высокомерно-снисходительным.

— Ты не понял, брат. Мы тут на джипах, через всю страну, мы едем.

— А, сафари? Соболезную. Попробуйте жене на сотовый набрать, у нее же есть мобильный?

Еще один укольчик, легкий, но болезненный. Впрочем, кажется, у мужика слоновья шкура, он таких укольчиков не замечает.

— Да не берет она, ты понимаешь? — железо в голосе вернулось, но стало ржавым. — Опять небось забыла где-нибудь. А он на первом же звонке включается, зараза, пи-пи-пи, оставьте сообщение. И деньги жрет. А послезавтра вылетать домой, не сговоришься. Чччерт. Чччерт. Чччерт.

Слышно, как мимо звонящего проносится машина; ветер бьет взрывной волной.

— Что же вы так чертыхаетесь? Побойтесь Бога.

— Какого бога? А, ты в этом смысле. В общем, ладно. Как, говоришь, тебя зовут? Меня — Старобахин. Николай Петрович. Николай. А ты?

— Саларьев. Павел Саларьев.

— Павел, послушай сюда. Если уж так. Сейчас у вас там сколько? Двенадцать уже? У меня десять тридцать. Ну да. Так точно, десять тридцать. Ручка есть? Мужик, прошу, давай по быстрому, пока не поздно, спиши мой номер. Три девятки семь восемь ноль семь. Списал? И мобильный супруги, на всякий… Успеваешь? Позвони с утра на станцию, узнай, в чем дело, лады? Не нравится мне это. Я карточку куплю…

Телефон сглотнул, и связь оборвалась.

Саларьев отругал себя за мягкотелость; нужно было нахала послать, далеко и надолго. И решил, что надо позвонить домой, в Питер. После этого — «мужик», «по быстрому», «списал» — почему-то захотелось вдруг услышать честный, ровный, без малейших примурлыкиваний голос Таты. Вяловатый, выдохшийся, как минеральная вода в приоткрытой бутылке. Но домашний ласковый и теплый. Или же, наоборот, холодный — когда они поссорятся. В Тате странно сочетаются расплывчатость и определенность.

— Тат, привет.

— Ой, Пашуля, мой милый... Я так соскучилась! Когда же тебя наконец выпустят на волю?

— Вот сдам экзамен на звание швеи-мотористки, и сразу. Как поживаешь, Татуся? Что куколки? Какие в Питере погоды?

— Холодно и ветер, как положено... Начинаю новую... Нет, ну все-таки, когда?

— Завтра сдаемся, если все тудем-сюдем, через два дня.

— И навсегда?

— Навсегда. Пока труба не позовет.

— Я тебе дам трубу. Пашка, хватит с нас труб. Давай переходить к оседлой жизни. Пашк, ну правда, сколько можно? Я взаперти, ты неизвестно где…

— Я известно где. В столице нашей родины. Москве.

— …незнамо где, так жизнь пройдет, состаримся, умрем, Паш, я правду говорю, возвращайся домой, под бочок, и больше никуда и никогда.

— Тат, давай не будем.

— Что не будем?

— Начинать не будем, вот что. А то опять схлестнемся. Не хочу.

— И я не хочу. Но и жить мне так тоже надоело. Рваным стежком…

— Надоело — не живи.

— Зачем тогда звонил?

— Пообщаться думал.

— Пообщался?

— Пообщался. Спокойной ночи.

Бух. Она швыряет трубку громче Старобахина.

И так всегда. Начинается по мелочи, слово за слово, доходит до крика: а ты? а ты! Разругавшись, ходят надутые, обоим плохо, оба ждут, кто не выдержит первым. Час, день, три дня, неделю. Настроение паршивое, все валится из рук. Но как только кто-то побеждает гордость, идет с прижатыми ушами замиряться, тут наступает всемирный рассвет, камень падает с сердца, все ладится и удается слету. А через недолгое время опять: это ты сказал! нет, это ты сказала! ах, так?!

Раздраженный Павел смял бумажку с телефоном Старобахина, хотел было выбросить в мусорку, но почему-то вдруг остановился. Стало интересно. Как в книжке, когда завязался сюжет — ну-ка, что там у вас приключится? Он сдвинул очки на кончик носа и, не отрываясь от бумажки, набрал по проводному телефону продиктованный номер: девять-девять-девять семь восемь ноль семь. Услышал мелкие гудки. Занято. Через минуту повторил. И тот же результат. Попробовал отвлечься. Заварил никудышного чаю. Неспешно выпил, глядя в телевизор. Звук выключен: мелькание картинок расслабляет, а про что там говорят — неинтересно. Набрал еще разок. Ту-ту-ту. Разговорчивая дамочка, однако… и вдруг промелькнула догадка, смутная, прохладная, как тень.

Не вставая с кресла (руку протянул — и в коридоре; квартиренка крохотная, общей площадью шестнадцать метров), цапнул с тумбочки под вешалкой мобильник. Пробежался по упругим кнопкам: три девятки семь восемь ноль семь. Замер. Смертельно тихо. Капля из крана звонко бьет по железной раковине: надо будет срочно починить.

— Стойте! я больше не буду! не буду! да подождите вы! — из-за окна доносятся пивные голоса.

Две секунды ожидания… нормальные, протяжные гудки… четыре… в коридоре заныл городской телефон. Павел снял проводную трубку, прижал ее к правому уху, а мобильник к левому, сказал в него: ало. В правом ухе неприятно раздалось: ало. Как прикажешь это понимать? — как прикажешь это понимать? Сумасшедший дом — сумасшедший дом.

Он разговаривал с собственным эхом. Набирал продиктованный номер, а попал на собственный домашний.

Вот тебе и черт-черт-черт. Нехорошо.

2

Офис Ройтмана расположился в самом центре, на Софийской набережной. Напротив, через Москву-реку — восточный Кремль; он как будто сделан из папье-маше и раскрашен веселой гуашью. На узкой улице толкаются роскошные машины; прохожих мало, как посетителей в заброшенном музее. Когда-то здесь стоял особнячок. На излете 90-х Ройтман начал расширяться и облюбовал себе местечко близ Кремля; особняк решили не сносить, и полностью встроили в новое здание. Теперь из сердцевины полированного мрамора выступают белые колонны и стыдливо-желтые оштукатуренные стены. Словно гигантская галька с окаменелой ракушкой внутри.

В офисном предбаннике царит непроницаемая тишина, искусственная легкая прохлада — Юлик Шачнев, куратор проекта, постоянно жалуется, что воздух пахнет надкушенной сливой, а он терпеть ее не может. Футляры долго, скучно проверяют. Бережно, слоями вынимают вкладыши, чтобы не сколоть фигурки, висящие на петельках; неспешно изучают документы. Из отдельной зашторенной комнаты выходит человек, космически вежливый и безразличный. В толстом панцире бронежилета он похож на черепашку. Молча, прижимая локтем автомат, сопровождает на восьмой этаж, где расположены хозяйские покои.

Двери лифта раздвигаются с достоинством. Перед глазами распахнут простор. Внешняя стена стеклянная, обзорная, без перекладин. Этаж завис на уровне соборных куполов Кремля; сквозь белое на золотом сочится небо. Снизу, как малиновая оторочка, проступает зубчатая линия стены.

В обе стороны, направо и налево — полукольцом уходит коридор. Слышится мягкая поступь. Из левого изгиба прорастает тень: еще один сопровождающий, такой же молчаливый, в черном. Тень жестом приглашает следовать за нею. Они ныряют в желтоватый полусумрак. По обе стороны — состаренные книжные шкафы в английском стиле, золотым тиснением мерцают корешки.

На обрыве коридора вспыхивает свет, как на ярком кончике светодиода.

— Я вас оставляю.

Тень ускользает.

— Ну что, старечог, спасибо нашим поварам за наш последний ужин, начинаем готовиться к встрече?

Это Юлик. Сдобные щеки зарумянились, глаза возбужденно блестят: ну, ребяты-демократы, молодцы!

3

Когда-то, на излете перестройки, Саларьев получил хорошую стипендию и на полгода улетел в Стокгольм. Обезличенная дама в светло-синей форме пролистала красный паспорт и брезгливо шлепнула печать; на таможне твердый господин скептически взглянул на чемодан, дерматиновый, потертый, и ничего досматривать не стал. Автоматические двери расползлись, как театральный занавес, и Павел оказался за границей. Свет в Шереметьево был тёмно-жёлтый, комковатый, а здесь — бесцветный, ярко растворяющийся в воздухе. За окнами — безжизненное утро, беспросветно серое, тяжелое, а внутри — неутомимое свечение. И бодрый запах булочек; маминых, воскресных, теплых. А еще цветочной лавки, свежесваренного кофе, маринованной сладкой селедки. За одним из столиков сидели милые старушки и азартно резались в карты…

Почему-то сразу стало ясно, что никакой науки тут не будет. Будет — бесконечный островерхий город. Город — был. Вокруг могучего и нагло вздыбленного корабля «Васа» бродили мелкие японцы, потрескивали меленькими вспышками. В затемненном зале Нобелевского фонда, как хорошие детсадовские девочки, сидели бабушки с фиолетовыми буклями и послушно смотрели кино на трех параллельных экранах. Накануне демонического Хэллоуина по вековой брусчатке аккуратно пробегали ряженые; в ресторанах был скромный, холодный уют. Мужчины распускали галстуки, расстегивали верхние пуговки. Крупные в кости, но худощаво-вытянутые женщины весело болтали, напрягая спины и держа осанку.

За день до отлета в Ленинград ему позвонил куратор, короткоствольный рыжий швед, профессор Сольман. Куратор говорил по-русски чисто, но с тягучим, вежливым акцентом: «Павел! есть хорошая идея, подъезжайте!». Ехать очень не хотелось; начинался насморк, в горле наждачно скребло, и вообще он собирался почитать в постели, слушая, как дробно отлетают капли от мансардного окна. Но Сольману отказывать нельзя; он охотно прикрывал Саларьева, даже поощрял прогулы, его любимое присловье — русское, с мягким гуттаперчевым акцентом: а ничего, давай, нарушим.

Павел обреченно отстегнул замок велосипеда, и сквозь мелкий клубящийся дождь поехал к Университету. На мосту его обогнала пижонская двухместная машина; тонкая вода взвилась из-под колес, закрутилась в воздухе и облепила Павла коконом. Мгновенно обожгло лицо; за шиворот потекли ледяные струйки, башмаки разбухли, стали хлюпать.

Увидев мокрого стажера Сольман охнул, отечески обтер ручным полотенцем, плеснул аквавита, и потянул за собой: прям обалдеем.

Было поздно, часов одиннадцать, порядочные шведы по кроваткам, и Сольман счастлив, что опять нарушил. Они одни в пустой, предельно скучной комнате; на офисном столе из ДСП, прогибая его ненадежный каркас, высится компьютерный экран. Таких тогда никто еще не видел; университетской нормой были маковские ящички, тяжелые и неуклюжие, с небольшими черно-белыми экранами, а этот был не меньше метра в высоту и сантиметров семьдесят в ширину. Непривычно вытянутый по вертикали, узкий и покатый; на стекле играет радужная дымка, как на раздутом мыльном пузыре.

Экран неуверенно пфыкнул. Сверху вниз сползало медленное изображение. Краски взбухшие, фактурные, со следами грубоватой кисти. Синее, сиреневое, розовое, нежное, телесное, воздушное и плотское… актриса Сара Бернар. Изображение застыло на минуту, дрогнуло, Сара заместилась загорелыми купальщиками: старозаветные хитрые лица, холмистая местность, белесая, перетекающая в синеву; издалека, навстречу купальщикам, но на самом деле к нам, а через нас и дальше — движется Мессия...

Очередная смена декораций. И еще. И еще. И опять.

Раздался веселый чпок, проявился пенный запах: это распоясавшийся Сольман открыл пивную банку и предложил залакировать.

Павел отказался.

— Как хотите, мне больше достанется, — по-русски возразил ему Сольман, выпил залпом и по-английски (чтобы получилось коротко и четко) рассказал про музейный проект. Выделено восемнадцать миллионов крон. Королевский фонд сканирует все главные картины мира — те, на которых держится цивилизация. Их выложат на общую платформу. Скорость интернета увеличится, и можно будет из любого города, да что из города! деревни! заходить на виртуальный склад и скачивать любые образы. Люди будут плавать в них, как плод в плаценте; переходя на английский, Сольман избегал искусственного просторечия, и говорил подчеркнуто литературно.

Павел смотрел на экран, потрясенный, счастливый. Как щенок, которого, мотая в воздухе, за шкирку отнесли во двор. Сколько новых впечатлений! Двор огромный! Из конца в конец бежать — не добежишь! Сердце бешено забилось, кровь прилила к голове, начало немного морозить, покручивать руки в запястьях, как в детстве при игре в крапивку; он успел насмешливо подумать: что за девическая впечатлительность? И плюхнулся на стул: внезапно подкосились ноги.

В больнице спросили страховку, изучили краснокожий паспорт: застрахованы до послезавтра? виза действует до тридцать первого? Тогда применим шквальное лечение.

В таких количествах лекарствами его еще не пичкали. Температура спала, кожа обтянула кости; он чувствовал себя, как мумия в гробнице. Но зато в назначенное время, на своих двоих, он пересек священную границу, сел в самолет, и сразу провалился в сон. Каким-то запасным сознанием он понимал, что в иллюминатор жестко светит ледяное солнце; слышал, как сосед в полосатом костюме, читавший на взлете длинный черно-желтый мусульманский календарь, резко всхрапывает и просыпается, чтобы снова уснуть, и всхрапнуть, и проснуться, а тетенька опасного, избыточного возраста продолжает тормошить напившегося мужа: муж! а муж! да очнись ты! скажи, что меня любишь.

Едва оправившись, Саларьев стал обзванивать друзей, ушедших в бизнес. Реакция была примерно одинаковой. На что — на что дать денег? на музей? искусственный, в компьютере? Полмиллиона? Паш, ты с глузду съехал! какие музеи в настоящий момент времени? тем более в компьютере. Купи себе лучше джип, трехлетку, дизель. Хочешь перегонщика дам, из надежных?

Но год от года дешевела техника; можно было обойтись без посторонней помощи. Он разработал первую свою программу, волне еще топорную, смешную. Пошел к ребятам, делавшим компьютерные игры: побей, но выучи. Лохматые ребята, сидевшие в прокуренном полуподвале на Литейном, научили. Он часами наблюдал и восхищенно слушал жреческое бормотание:

— Так-так-так, и будет нам великое счастье… здесь нужна бомба… где тут у нас война? а, вот у нас война, как же вдруг мы — и без бомбы… Поехали, ее сейчас нормолазом сделают.

А потом появились заказы. Скромные, на пробу. Серьезные, с размахом. И даже грандиозные, как этот.

4

Юлий позвонил примерно год назад. Представился. Кто, что и как — неважно. Рекомендовали правильные люди, сказали, что Саларьев главный по музейной виртуалке. Вкратце изложил идею, предложил увидеться. В Москве? Зачем же? Можно и в Питер приехать, город подзапущенный, но ничего, когда-нибудь займемся. (В этом месте нужно было рассмеяться; Павел вежливо прихмыкнул.)

Они сидели в модном ресторане на крыше зингеровского особняка. Ресторан был высвечен рассудочно; на застекленный купол налипал сероватый ноябрь; было в этом что-то скандинавское, далекое. Невский двигался с одышкой, вязко, Публичка и Александринка оплывали в дымке. Павел полюбил и город, и его упрямых граждан, аристократически ленивых, с пролетарским апломбом, умных, нервных, быстро каменеющих от гнева, легко приходящих на помощь, умеющих терпеть свою судьбу и слегка презирающих этих равнодушных москвичей, которые вместо нормальных хлеба и булки едят свой черный хлеб и белый хлеб. Но ленинградский климат ненавидел. Люто. Как всякий южанин, с детства прогретый насквозь. Хуже всего в ноябре; по утрам невозможно проснуться, вечером — уснуть; кровь становится клейкой и густой, от бесконечных мокрых перепадов ветра закорачивает мысли, кажется, они перегорели и пахнут окалиной.

Павел сжал себя в кулак, сосредоточился. А Юлик ничего не замечал. Он был упитанный, в очках, со слоновьими уютными ушами; похож на мелкопоместного помещика, приехавшего в город принимать права наследства. Отстегнул сапфировые запонки, с черными брильянтами, утопленными в платину, положил в атласный футлярчик. Рукава сорочки закатал, розоватый галстук распустил, вечерний пиджак вольготно повесил на спинку. И не уставая похохатывал.

Тарелки в здешнем заведении не полагались: в круглой стеклянной столешнице были сделаны углубления, куда официант, поворачивая стол вокруг оси, поочередно выкладывал блюда. Замызгали салатом, прикрыли непрозрачной крышкой из цветного темного стекла — поворотик — переходим к супу; выхлебали суп — прикрыли — поворот — и мясо.

— Безумное чаепитие! — смеялся Юлик. — Жаль, что нету углублений для вина! прикиньте, Павел, как бы мы тут чокались! Вино в поддоне! Гениально.

Но переходя от светских шуток к делу, он менялся. Щедрая улыбка исчезала, как будто с нижней части лица сдирали наклейку. Глаза темнели, вдруг переставали бегать и смотрели прямо, как в прицел. Губы делались тонкими, кончики загнуты вниз. Обвислые мягкие уши вставали торчком.

— Итак…

Заказ был фантастический — и денежный, и жизненный, и даже несколько научный; таких предложений Павлу до сих пор не делали — обычно было либо, либо, либо.

Компания, которой распоряжался… совладел… неважно… Михаил Ханаанович Ройтман (его все называли Михаил Михалыч или по-простому — бог), была грандиозной; половина благодетелей усадьбы, в которой Павел работал заместителем директора, были так или иначе связаны с ройтмановской империей, всосавшей без остатка города и веси; в каком-то интервью сам Ройтман (то ли в шутку, то ли почти что всерьез) сказал о новом, незамызганном рабовладении — многие его за это осудили.

И вот пришла пора слегка притормозить. Перенаправиться, как выразился Юлик. Неважно, по каким причинам. Надо. Юлик объяснял рывками, не заканчивая фразы, пропуская глагольные связки; так после антивирусной программы компьютер выдает обрубленные файлы.

— Словом, старечог, записано… а так, вернуть, продать… короче, надо. На выходе что остается? Ну деньги. Деньги — тьфу, деньги есть. На выходе должна остаться память, понимаешь? На кону семнадцать ярдов… пятнадцать процентов туда, пятнадцать сюда, тридцать этим… все равно немало. Он что придумал: заказать себе музей, сечешь?

Павел — сек. Так сплошь и рядом говорили спонсоры музея: энергично начиная фразу, быстро сглатывая продолжение. Вся их жизнь прошла в словесных прятках, они привыкли обрывать себя, чтобы случайно не сказать чего-то лишнего. Было ясно главное: что Ройтман собирается продать Торинский комбинат. Готовясь к отступлению, он хочет сохранить на память то, что будет с ним всегда, в любой стране, куда ни бросит. Передвижной компьютерный музей. Пятнадцать лет жестокой жизни, история о том, как безнадежный город ждал прихода Ройтмана, как Ройтман взял его в полуразвале, поставил на ноги, вернул надежду; и это правда, а не сказка, это — было!

Ну, и, разумеется, цена.

Павел боролся со спазмом, корчил из себя делягу, небрежно торговался, заранее поняв, что в этот раз — дадут.

Напоследок Юлик попросил:

— А что-нибудь еще придумать можем? Ну такое, для сюрприза, лично богу, типа бонус?

Саларьев глубоко задумался. Вспомнил, как жена учила его делать раскрашенных куколок.

— Эй, старечог, чего молчишь? С тобой порядок?

Павел очнулся, тряхнул головой.

— Да, порядок. Полный порядок. Знаешь, Юлий, я придумал. Давай мы сделаем еще один музейчик, игрушечный, детский, из хлебного мякиша с солью.

— Что-что? — не понял Юлик.

Выслушал и от души развеселился.

— Ну конечно, конечно, лепи! А есть тебе в Москве, где жить? Не то дадим служебное жилье. Неуютное, но зато бесплатно.

Саларьеву было, где жить. Московскую квартирку он купил по случаю, ни для чего. В девяносто восьмом, перед дефолтом. Приехал на денек в Москву, за шведской денежкой — четыре серии документалки про судьбу трофейных книжек, устроенные Сольманом, по старой дружбе. В восемь тридцать вышел из поезда, в десять добрался до офиса, к одиннадцати был свободен и богат. Зашел в кафе, взял бесплатную газету объявлений, стал попивать латте, запененное в узкой чашке. И наткнулся: срочно продаю, на Силикатной, однушка, 16 м., 14 000 у. е., оформление за день.

Поехал посмотреть — и сразу сговорился. Не то, чтобы понравилось. Чему тут особенно нравиться? Дом гостиничного типа. Длинный узкий коридор упирается в глухую шкрябаную стену. По обе стороны — унылые коричневые двери, тынк-тынк, тынк-тынк. Ровно посредине коридора на старом крученом шнуре, как в стильном кино про 30-е годы, висит стосвечовая лампа. Вокруг болезненно слепящий свет, а дальше нарастает темнота. На улице чадят грузовики, возле дома нахохленными стайками сидят бабули в белых бязевых платочках — по краям платочков похоронно пропущены синие крестики; неуютно и тоскливо. Но слишком страшно было до полуночи таскаться с деньгами в портфеле. Потом в каком-нибудь сортире близ вокзала перекладывать их в набрюшник, сшитый Татой. Возвращаться ночным, и до утра не спать, гадая: кто твои попутчики? нормальные ребята? не бандиты? не вели весь день, чтобы чикнуть ножом, и поминай, как звали?

После кризиса квартирка вздорожала, они ее стали сдавать, а после разговора с Юликом Павел отказал жильцам. Три дня в неделю жил под Питером, в усадьбе, день дома, с Татой, три — в Москве. В своей уютной карликовой норке. В офисе руководил компьютерными гениями, приятно диковатыми, в потертых свитерах на фоне вылизанных офисных гомункулов, придумывал сценарные ходы, рисовал с художниками раскадровку. А вечером, на Силикатной, надевал хозяйский фартук, вымешивал тесто с поваренной солью и лепил забавные фигурки, которые, пока их не раскрасишь, похожи на резиновых девчачьих пупсов — и на греческих богов в миниатюре. Вялые губки распущены, пустые глазницы смотрят в вечность.

Вот истукан в растянутой шляпе с английским двойным козырьком — мясистый нос, капризный начальственный рот, жадные, навыкате глаза. Вылитый Ахилл в античной каске.

Шахтер напоминает Вакха, вывалившего пузо перед нимфой.

Секретарша сдобная, как полагается.

Мякиш тяжелел и покрывался глазурной коркой; Саларьев начинал раскрашивать фигурки и — в духовку. Главное, чтобы не появились трещины, не вывернулось рыхлое нутро; так болезненно-белый грибок разрывает вздувшуюся штукатурку.

5

Они проверили объемные экраны и систему окружающего звука; на ускорении устроили прогон. И направились в комнату отдыха, размером в половину ройтмановского кабинета.

Вдоль стены, в уютном затемнении, был подготовлен многоуровневый подиум, похожий на домашний детский театр, вторая половина восемнадцатого века. Не хватало только оркестровой ямы и занавеса перевернутым сердечком. Округлые выступы, крашенные в тёмно-зелёный цвет, зависали друг над другом; серебристая подставка в центре напоминала милое усадебное озерцо. Саларьев отщелкнул футляры; должно быть, сквозь надкушенную сливу пробился простецкий запах соленых сухариков.

Они расставили фигурки по порядку. От конца позапрошлого века, когда месторождение открыли, но разрабатывать не стали, через ужасы двадцатого столетия — к дню сегодняшнему. Развал преодолен, налажена работа, и хозяину пришла пора прощаться с комбинатом. На полочки встают дробильные машины, цвет вороньего крыла, с инфернальной подсветкой. (Павел ухитрился приспособить пальчиковую батарейку и вставить крохотную лампочку). Ржавые, но миленькие вагонетки; группа милицейских оттесняет дилеров, похожих на бандитов из Техаса; вот жизнь становится уютной; бухгалтерша уснула в кресле у торшера — над ней картина с обнаженной девой, просто заполярная Даная…

Через два часа по этажу прокатился тихий перезвон, волнообразный, как позвякивает люстра со стеклянными висюльками; охрана сообщала по цепочке: бог приближается, встречайте.

Михаил Михалыч вошел в свой кабинет расслабленно. Походка у него была китайская: тело неподвижно, а ножки поочередно выдвигаются из-под живота. На лице застыло ласковое равнодушие, рот приоткрыт в полуулыбке, нижняя челюсть выступает, кожу в рябушках прикрыла темная небритость. Ройтман протянул вяловатую руку, ладонь оказалась холодной и влажной.

— Валяйте, что там у вас. Кофе будете, чаю? Юлик, действуй сам, на собственное усмотрение.

Юлик просиял от удовольствия; зазвенел тонкостенными чашками.

Из-за двери вынырнул помощник, бесшумно протянул мобильный телефон.

— На проводе, — твердо ответил Ройтман. Послушал, подтвердил: — Аналогично.

И дал отбой.

— Ты больше трубку не неси. Только если Сам позвóнит. И Шуру Абова зови. Ну валяйте же, валяйте.

Это уже им.

Услышав имя Шура, Юлик на миг поскучнел, осунулся, но сразу же похорошел. Так хорошеет женщина, узнав об измене любимого. Назло и вопреки всему. Выпрямил плечи, сжал губы, ясно улыбнулся. Подчеркнуто спокойно запустил программу. Как будто каждый день сдает работу на пятнадцать миллионов. Налил себе (и больше никому не предложил) красно-черного чаю, сел поудобней в кресло, спиной к любимому начальнику. И уставился в экран, не поворачивая голову и даже не пытаясь подглядеть: ну как, ну что там, нравится ему затея или нет.

А Павел косил осторожным глазом. Он видел Ройтмана — вблизи — впервые. Михаил Михалыч был доволен; руки сложил под галстуком и даже стал поглаживать животик большим оттопыренным пальцем.

Перед ним на трех экранах разворачивалась вся история Торинска. Купцы Задубные подвозили каторжан на разработки… Сквозь карту Заполярья, как переводная, начинала проступать картинка: охранники в белых тулупах, стреляют в воздух, мечутся лучи прожекторов, снег засыпает свежие трупы... Директор комбината, форма с лычками, чекист, листает картотеку заключенных, отбирая годных для работы в головной конторе; черный лифт уносит шахтеров в преисподнюю.

Абов вошел в середине показа. В тёмно-голубом, изысканно-неряшливом костюме, замшевых ботинках бордового цвета. Полный, низкорослый, расплывчатого возраста; ему могло быть тридцать, сорок, пятьдесят. Неопрятные усы над толстыми губами, пугачевская стрижка в кружок, круглые очки в стиле тридцатых годов. Он подставил креслице за Ройтманом; тот, не отрываясь от экранов, протянул через плечо свою расслабленную лапку, Абов ее осторожно помял.

Юлик и не пошевелился; только повел ушами, как хорошо обученный пес на охоте. Но в боковом продольном зеркале, которым архитектор закруглил пространство Ройтмановского кабинета, было видно бледное лицо: очочки съехали на кончик носа, уголки капризных губ сползли.

Ройтман смотрел-смотрел; заскучал. Но в эту самую минуту (психологи им четко, по секундам расписали, где нужно будет резко обострять сюжет) картинка развернулась, трехмерное пространство как бы наросло перед экраном и сгустилось в бесплотные образы. Полупрозрачный Сталин пошел вдоль Ройтмановского длинного стола. Сухая рука неподвижна, глаза белесые, как у вампира — Ройтман отпрянул, и чуть не свалился на Абова; тот брезгливо подался назад.

Сталин посмотрел на меркнущую карту комбината и тихо растворился в воздухе.

Тут же на полу образовалась голограмма стадиона; на футбольном поле из щебенки соткались маленькие клоны футболистов… Потом появился Хрущев, тугой и быстрый, как гандбольный мяч, а за ним последовали комсомольцы; был красиво показан бардак 90-х, после чего настала кульминация.

От экрана отслоился образ Ройтмана. Вокруг него была толпа директората, сучили ножками молоденькие журналистки, а он сквозь них перетекал к рабочим, которые напоминали войско мертвых из кино про хоббитов и орков…

Немного не дойдя до прототипа, искусственный Ройтман растаял. Настоящий Ройтман мягонько похлопал.

— Ну, браво, браво. Абов, что скажешь?

Тот отвечал певуче, сливая «л» и «в» в один обтекаемый звук:

— Тавааантвиво. Тавааантвиво. Красиво. Но это ж не статей в энциквопедии. Это же довжно быть житие.

— Короче можешь?

— Короче могу. Но не буду. Вы меня ведь за другое держите. — Абов резко поменял стилистику; высокопарность уступила место грубоватому банкирскому наречию; но интонация была все та же, чуть насмешливая, панибратская. — Не отражен выдающий вквад партии, правительства и лично. За это по гоовке не погвадят. Мы с тобой в какой стране живем? В Рос-си-и. А в России забывать про Главного нельзя. Ты, Юлик, не серчай на старика.

Юлий наконец-то посмотрел на Абова. В этом взгляде ненависть смешалась с собачьей покорностью; Саларьеву даже стало жалко Юлика — что за ужасная у них профессия, приходится терпеть такие унижения, и все из-за проклятых денег.

— Я здесь только за идеовлогию. А по креативу все океюшки.

И Абов засмеялся носом, шумно задувая воздух в густые седоватые усы.

Ройтман полурастерянно развел руками.

— Ты чего? Это же на память, а не на продажу.

— Ага, не на продажу. А если что не так — ответим все равно по полной. Лишняя подпись, ты же знаешь, лишний срок. Миш, послушай опытного цензора: оставь себе, как есть, а покупателю пусть поапгрейдят. Чтобы не ты был главный благодетель, а Хозяин, б’дь, Земли, б’дь, Русской. Хотя, ты знаешь? и себе не надо оставлять. Времена сейчас не те, чтоб кукарекать. Обыщут яхту, найдут самиздат и зажопят.

— Не, мы люди правильные, верные, нас не тронут. Скажут шагать налево — пойдем налево. Скажут направо — пойдем направо. — Ройтман как-то кисло улыбнулся.

— А если скажут нале-напра?

— Значит, зашагаем и налево, и направо.

6

В знак благодарности Михаил Михалыч предложил откушать. Юлик сбросил маску равнодушия и поспешил за Ройтманом в комнату отдыха, заранее посапывая от удовольствия.

Ройтман проскользнул в распахнутую дверь, и сделал стойку. Ну-ка, ну-ка, это что такое? Юлик умиленно наблюдал, как маленький, миленький божик изучает зеленые горки со всякими фигурками, знакомых людишек в прикольном игрушечном виде. Он присел, стал нежно брать фигурки, двумя пальцами, как правильные старорежимные старушки берут кусковой, крупно колотый сахар; ставил на ладонь, покачивал и возвращал на место. Одну фигурку даже понюхал: вкусно пахнет; что, она из теста? да не может быть. Он сиял, как младенец в кроватке, когда над ним склонилась обожаемая мама. Никакого ласкового равнодушия, никакой рассеянной полуулыбки, показной усталости от жизни!

Кто им слил, что в детстве Ройтман собирал солдатиков? и не просто собирал, а сам их делал, отливал из душного свинца. В классе все его гнобили; на общей ненависти к тощему еврею маленькие немцы примирялись с русопятыми, а те готовы были спеться хоть с татарами, лишь бы задразнить него: жжжиденок!

Он шел один домой. По пути сворачивал на свалку, разматывал старые кабели, подбирал на помойке консервные банки. Лучше всего из-под сгущенки: из них удобней выливать раскаленную массу. Из кабелей вытягивал тугую свинцовую жилу, банки оттирал от ржавчины и прокаливал на газовой плите. Остатки краски темнели, становились цвета вареной сгущенки, вздувались пузырями, лопались; коммуналка пахла тяжело и давяще, но соседи были на работе.

Потом он размачивал скользкую глину, по любимым историческим книжкам с картинками лепил пехотинцев, уланов, драгун, красноармейцев восемнадцатого года, командармов… Глиняные заготовки обмазывал ворованным больничным гипсом, сушил белесые болванки и раскалывал стамеской на две части. Сверкающим расплавленным свинцом упрямо заливал гипсовые формы. Не выходило ровно — выковыривал обглодыш, снова плавил. И опять, пока не получалось, как задумано.

Половинки солдата склеивал (долго, тщательно шкурил поверхность стыка); брал кисточки, выдавливал краски из тяжелых тюбиков; форма образца героического 12 года, доломан и ментик ярко-красные, воротник и обшлага синие, потому что это лейб-гусар. В самом низу живота холодела радость; она росла и расширялась, и все обиды были ерундой.

Так он заработал юношескую астму. И научился пространственно мыслить. Один занимает позицию здесь… другие столпились у края… все понятно, обойдем их с тыла и нагрянем.

Ройтман стал похаживать вокруг музейчика, губы растянулись до ушей.

— Это мне?

— Вам, — ответил счастливый Юлик.

— А вот это кто — я?

— Вы.

— И это?

— И это.

— Похож. Ну, ребята-октябрята, удружили. Даже настроение улучшилось.

— А чего ж оно плохое? Неприятности? — поинтересовался Павел.

Юлик и Абов натужно смолчали. Они стояли рядом, полуотвернувшись, как магниты с одинаковыми полюсами.

Ройтман напряженно посмотрел на хлипкого историка: он это что, всерьез? Светлые, неряшливо обстриженные волосы, клочковатая веселая бородка. Профессорские узкие очки, прямоугольные, без оправы; кожа смуглая, угристая, немного вялая, под глазами черняки. Выражение лица задорное и нервное; походка прыгающая, птичья; напоминает нахального гномика. Чужой, но все-таки не лох, соображает. И, кстати, может пригодиться — в новом деле. Ладно уж, отвечу тебе, гном.

— Как тебе сказать. Если ты в бизнесе, у тебя всегда неприятности. Либо маленькие, либо большие.

Михаил Михаилович потемнел лицом, как будто отравился раздражением.

— Ладно, давайте не будем о грустном. — И хлопнул в ладоши. — Несите!

Зазвенели серебряные покровцы; божественно сияющие официанты парили в воздухе. Ройтман снова оттаял, сам заговорил о наболевшем. О том, чем будет заниматься после. Конечно же, о главном — ни полслова, ни ползвука, никто не должен знать заранее, иначе инфа утечет — пиши пропало. Но про боковички пожалуйста, не жалко; тоже очень интересное занятие.

Он обращался исключительно к Павлу.

— Что человеку надо? Есть-пить, размножаться, строиться, болеть и умирать. Все остальное может поменяться. А это навсегда. Давай поэтому о колбасе поговорим. Страшная в стране у нас нехватка свинины, ты сам подумай. — Суп он ел прихлюпывая, жадно. — Я в премиальную колбасу кладу парное мясо, а в остальную размороз. А ведь не должен. Против технологии. И кадров нет. Нет свиней и нет людей, остального-то добра хватает.

Взгляд бога снова оживился; голос звучал энергично. Его невероятно увлекала перспектива комбината, он рассказывал, как вел экскурсию. Вдруг Ройтман будто подавился, мышцы лица распустились, и он опять безжизненно провис, превратился в вялого и ласкового истукана.

— Вот что, ребята… Думал, думал, пока говорил... Абов, наверное, прав. Не надо лучше рисковать. Доводите музей до кондиции. Пусть там Хозяин засветится, я его, дескать, благодарю сердечно за решение, и поставьте англикосов на финал.

— А какое решение он принимает? — спросил Павел.

— Да какая разница. Сидит, кивает с умным видом, а я прогнулся, делаю доклад.

— О чем доклад?

— Слушай, ты всегда такой любопытный? О чем-нибудь. Главное, чтоб выражение лица было такое вот… как в детском саду после тихого часа.

И Ройтман показал покорную улыбку.

— И вам не жалко замысла? Это же пошлятина? Как говорили в нашем детстве, невзаправду. Вы не находите?

Абов с Юликом, как по команде, опустили головы: ничего не слышали, не видели, мы тут вообще случайно.

Ройтман побледнел, заиграл желваками, но все-таки в конце концов сдержался.

— Историк… я уже забыл, что бывают такие слова. Замысел, пошлятина, взаправду. Вы не находите… Ты еще на французский перейди. Если хочешь откровенно, то да, конечно, жалко. Только себя еще жальче. Ты меня понял?

— Понял, дело ваше, как скажете. А в куклах тоже добавляем сценки?

Недолгое молчание. Вдох. Выдох.

— Тоже.

7

После обеда Ройтман с Абовым остались порешать вопросы, а Саларьев с Юликом спустились ниже этажом. Кабинетик располагался под комнатой отдыха бога; Юлий иногда замирал на секунду, поднимал глаза, задумчиво смотрел на потолок.

Они условились, как будут завершать работу, подписали акты. Юлик начал намекать, что надо бы уже поторопиться, но Павел попросил его:

— Погоди, мне надо позвонить по делу.

Сначала он набрал свой собственный номер. Городской, домашний. Безупречно ровные гудки. Никто не подходит. Достал бумажку, повторил попытку дозвониться этому… Старобахину. Нет ответа. Тоже равнодушные гудки. Зато на телефонной станции — наглухо занято. Первая попытка, вторая, пятая…

Юлик демонстрировал терпение.

На шестом заходе трубку все же взяли. Хрипловато-неприязненная девушка дослушивать не стала:

— Да, да, гражданин, мы все знаем. Тут бульдозера по кабелям прошли, строят, строят, понимаете, мужчина, вышел сбой. А скоммутировали по ошибке. Ваш номер перебросили на девять-девять девять, а их — на ваш, сто девяносто шесть. Денька три еще придется потерпеть. Все вернем обратно. Не, раньше никак. Ну я же говорю вам, мужчина, как только, так сразу. Вы не одни такие. Там снова надо все разрыть, а бульдозерá ушли.

И опять послышались гудки.

Вторая глава

1

В три Саларьев вернулся домой и позволил себе подремать. На бреющем полете, не проваливаясь в настоящий сон. Через час неохотно поднялся, замешал тесто, быстро и небрежно долепил фигурки. Хочет Ройтман, чтобы Англичанин принимал бразды правления — примет. Просит пристроить Хозяина? ладно. Этот корпулентный человек будет выситься за гостевым столом, читая важные бумажки и мимоходом изучая меленького Ройтмана; перед ним часы с державным двухголовым; Ройтман, Ройтман… свой собственный праздник испортил. И Тата хороша. Трубку бросила, а не звонит.

Павел раскрасил соленых болванчиков, отправил в раскаленную духовку, смыл с пальцев соль и тесто (его приятно мять, покуда свежее; как только начинает подсыхать, резко стягивает кожу), уселся поудобней в кресло, отщелкнул от стены столешницу, поставил ноутбук и попробовал развлечься квестом. К сожалению, игра сегодня не пошла, он застрял на Первом Уровне, бесполезно потеряв Четыре Жизни. Юные айтишники сквозь зубы объясняли, что это все отстой, туфта для старичков; теперь герой проходит через Эпизоды, а если вылетает из сюжета, то возвращается на Эпизод назад, и система меняет сценарий. Но идея Уровней Саларьеву понятнее, он не спешит отказываться от привычных игр.

Полистал Живой Журнал, ответил на попутный троллинг, сам по ходу дела зацепил кого-то, но без нервного подъема… так, поставил галочку. Равнодушно прошерстил Фейсбук: ни одной прикольной фотографии, раскадрованной ссылки на клип или хорошей дразнилки, на которую бросаешься, как бык на красную тряпку. Все неинтересно и неважно. Он даже ворону приманил на подоконник и скормил ей огрызок вчерашнего мяса; ворона мясо взяла, скосила желтый глаз и улетела в сумерки, поджав чешуйчатые ноги.

Шесть часов. Семь, восемь, девять. Духовка оплыла жарой; окна распахнуты настежь; в полдесятого, не зная, чем еще заняться, Павел снял телефонную трубку, поскрипел тугими кнопками, набирая свой собственный, перекинутый на неизвестную квартиру, номер. Кто же поменялся с ним ролями, интересно?

Через минуту он услышал голос.

— Алооу.

Голос был низкий и сочный. Женщина, не девочка. Молодая и телесная, самоуверенная, нежная. От нее как будто веет запахом промытой и не насухо вытертой кожи; фиолетовый голос, ночной. Говор не вполне московский, с южным отсветом.

— Здравствуйте. Я вот по какому вопросу. Вы только не пугайтесь. Мы с вами поменялись номерами.

— Когда это мы с вами менялись?

— Нет, извините, вы не поняли… я не точно выразился… не мы, а нам. Что-то на станции неправильно скоммутировали, и мой номер стал вашим, а ваш — моим.

— А, да-да, мне муж уже звонил. Так это, значит, вы?

Господи, что за голос.

— Как? он дозвонился? Вы наконец-то включили мобильный?

— Что?! А, это. Да-а-а. А вы откуда знаете?

— Оо, я много знаю.

— Интересный поворот. Вы что ж, со мной флиртуете?

Она спросила без кокетливой игривости; мягкая улыбка растворилась в голосе.

— Да нет, — смутился Павел. — Просто. Хотел сообщить. Ваш муж пытался к вам пробиться, все время попадал ко мне, вот мы…

— Жаль. А то уж я подумала. Приятно было познакомиться.

Мне тоже, — хотел ответить Павел, но не успел.

Отбой.

2

Так, наверное, сходят с ума.

Саларьев вертелся вокруг телефона, как голодная собака кругами ходит у пустой, до блеска вылизанной миски: с равнодушным видом вытянется под батареей, но не выдержит и снова сунет нос в кормушку: вдруг хоть что-нибудь еще осталось?

Он говорил себе: прекрати, одевался и шел в магазин за ненужным хлебом. Возвращался, тупо смотрел на экран, гладил пальцем клавиши, но ничего не писал. И опять брал трубку, начинал набор — и сбрасывал. Еще услышать этот голос. Еще хоть раз. Чтобы виски онемели и перед глазами побежали мурашки. Как весной на первом солнце: скачок давления, кончики пальцев дрожат, мысли крутятся на бешеной скорости, и тебе легко от чувства слабости и счастья. Набрать. Не набирать. Тебе не семнадцать. Тебе сорок пять. Это невозможно. Это блажь. Без этого нельзя. Помру. И гнусный, подленький вопрос: а как же Тата?

Вообще-то Павел был нормально влюбчив; если девушка в компании ему внезапно нравилась, он позволял себе слегка увлечься ей — на вечер, без ночных намеков и тем более без продолжений. Беспечное чувство, которому не суждено развиться и отяжелеть, действовало на него, как на гурмана действует роскошное вино. Гурман сидит с прямой спиной и не спешит притрагиваться к свежим устрицам, которые так остро пахнут морем; наливает — сам! официанты уважительно стоят в сторонке — четверть бокала шабли урожая 2005 года, взбалтывает, чтобы вино завихрилось по стенкам, долго смотрит на просвет, восхищаясь едва заметным оттенком зеленого в желтом, и, наконец, на выдохе делает крупный глоток, чтобы испытать почти болезненное наслаждение. Но вот бокал пустеет, вечер окончен, спасибо, прощайте, в следующий раз он закажет другое. Что-нибудь из вин Луары. Или, может быть, Италию.

Но все это метафоры: вино, бокал, гурманы. А Тата — не метафора, Тата лучшая часть его маленькой жизни. И самая болезненная — тоже. Об этом вслух не скажешь, засмеют. Сегодня только православные обмылки с толстой бородой и тонким голосом сохраняют верность скучным женам, потому что больше никому не интересны, а нормальный, здоровый мужчина должен постоянно внюхиваться в запахи подхвостья. Но не потому что очень хочется, а потому что принято — и надо. Положено блестеть веселым глазом, пробрасывать намеки в разговорах, пользоваться репутацией ловеласа и эту репутацию поддерживать. Хотя заранее известно, что после истероидного приключения останется помойное чувство; нужно будет выворачиваться наизнанку, придумывая повод для отлучки, вернувшись заполночь, смотреть в спокойные глаза и думать: догадалась? нет? не догадалась? И давиться макаронами, от которых не откажешься, при том, что ты давно уже поужинал.

Он познакомился с Татьяной в девяносто пятом, перед общей новогодней пьянкой, и сразу же подумал: вот женщина, с которой я готов состариться. Смешно, конечно; сколько ему было? тридцать? Тридцать один? Тате, значит, все двадцать четыре? нормальные такие старички. Но что поделать, если это правда?

Павел добрался до взморья лишь к обеду: в музее перед новогодней паузой плановая консервация, объект сдал, объект принял — в общем, долгая история; выгрузил свою часть выпивки с закуской, сунул ноги в безразмерные валенки — и поспешил на залив, пока не кончился короткий зимний день. Было безветренно, темный асфальтовый лед лежал надежно, ровно, как плита. Рифленые калоши не скользили, но Павел шел очень медленно: голенища били под коленку.

На горизонте образовалась движущаяся точка; как в рисованном старом мультфильме, мелкими наплывами она перерастала в женскую фигуру. Странный зимний свет, серый, слоистый, шел от горизонта и как будто бы подталкивал женщину в спину.

Минут через сорок они сошлись.

— Здравствуйте! — сказала женщина, и Павел для начала с удовольствием отметил, что она чуть ниже ростом. И выговор не питерский. Но и не южный. Вологда? Архангельск? Мурманск? — Я про вас все знаю, мне сказали, что фамилия ваша Саларьев, зовут вас Павлом, вы музейный, а я Татьяна Чекменева, просто Таня, приехала с Петровыми, на их драндулете и по их рекомендации… вот. Представилась. Что бы вы еще хотели знать?

А она не только маленькая, но и симпатичная. Из-под финской многоцветной шапочки выбивается медная прядь. Но при этом кожа очень гладкая, без этих суховатостей, которые так часто портят рыжих. Медовый румянец; крупные ресницы отвердели и покрылись инеем: свежесть. Интересно, есть у нее на руках конопушки? хорошо бы не было.

И, сам от себя не ожидая, сказал вдруг:

— Все хотел бы узнать. Без исключения.

Таня посмотрела на него серьезно. Хотя на такие полупошлости полагалось отвечать с кокетливой насмешкой, то ли отшивая нахала, то ли подначивая.

— Я только что закончила текстильный, но в дом советской моды не пойду, хочу работать в кукольном сегменте.

— Что? — Павел засмеялся; пожалуй, надо быть повежливей. — Какой такой еще сегмент.

— Напрасно вы так, Павел. Куклы вещь серьезная. Я расскажу. Но мы что же, так и будем стоять на одном месте? Мне холодно, Новый год как-никак.

Они пошли на берег, в двухэтажный коттедж, который сняла их разношерстная кампания — остатки студенческих дружб, одноклассницы однокурсников, приехавшие на побывку молодые эмигранты. Такие дома «под аренду» только-только стали строить. Наверное, сквозь запах шашлыка пробивался привкус недовыветренного лака, но к этому моменту он запахов уже не различал: стокгольмская простуда обернулась гайморитом. Гной отсасывали детской клизмой, с затяжным отвратительным звуком. Все сильнее болело во лбу, над бровями, как будто там было зубное дупло, в котором забыли мышьяк; глазные яблоки, казалось, нарывали. Врачи молчали, хмурились; в конце концов его устроили по блату к Загорянской, знаменитому обкомовскому лору. Алмазно твердая дамочка надвинула на лоб большое зеркало, ткнула Павлу в подбородок, снизу вверх; зубы клацнули, он вскинул голову и сразу ощутил, как в носоглотку входит что-то чужеродное, железное, стальные спицы, подключенные к прозрачным трубочкам. По трубочкам пошел мгновенный холод, и боль исчезла. Через несколько минут профессор Загорянская выдернула из носоглотки спицы, как вытягивают гвозди из стены, вложила в ноздри туго скатанные ватки и резким голосом произнесла: ну что же, товарищ Саларьев, будем надеяться, все состоялось. Верхние ткани убиты, слизистая воспаляться больше не будет.

После этого он не болел ринитом, забыл про нафтизин, галазолин и прочие необходимые в промозглом городе лекарства. Но вместе с насморком раз навсегда пропали запахи; он даже собственный одеколон не слышал, и, не желая плохо пахнуть, сбрызгивался слишком щедро, так что сослуживцы за спиной смеялись: купался он, что ли, в парфюме?

Они с Татьяной сели рядом, отвлекались на общие тосты, но в основном вели отдельный разговор. Таня говорила о своих любимых куклах; тон был деловито-ласковый, так педагог беседует с талантливым учеником. Оказалось, что многие теперь решили увлекаться куклами; среди заказчиков встречаются мужчины («специфической ориентации?» — «ну, вы напрасно так»). Таня гордо сообщила, что она универсал; умеет реставрировать, а может разрабатывать сама.

— Покажете как-нибудь своих куколок?

— В гости набиваетесь? Вот так сразу?

— Нет, вы не так меня поняли…

— Почему же? я уверена, что все именно так поняла. И знаете… а почему бы нет? Заходите, адрес и телефон я вам оставлю.

Когда все устали поздравлять друг друга с новолетием (по-простому в их кампании не говорили) и наступила неловкая тишина — ангел пролетел, милиционер родился, — Тата неожиданно запела. Голос у нее был простой, неглубокий, но чистый, без глуховатых тонов и надлома; она ровно вела мелодию, как бы не мешая песне течь через себя. Больше не был слышен ржавый призвук вилок, скребущих по пустой тарелке; все стали слушать, потом кое-кто начал подпевать.

А что она пела? Надо же, забыл. Что-то грустное, как полагается, но без подвизгов, с которыми поют на юге, опрокинув для порядку самогону и набросив на плечи платки невыносимых расцветок, фиолетово-зеленые, красно-салатовые, с люрексом. Он только помнит, что песня была советская, из разряда презираемых в его кругу; это потом он отпустил свои чувства на волю (выражение Таты), и при осторожных, ровных заходах ее голоса: «Летят перелетные птицы в осенней дали голубой…», — начинал бороться со слезами. А тогда испытывал какую-то неловкость, хотя кто ему была Татьяна? только познакомились и позволили себе слегка пофлиртовать. Тате подпевали, усмехаясь; они-то думали, что все это с иронией и по приколу. А Павел понимал, что — нет, всерьез. Когда в детстве к нему приезжала бабуля, они спали в одной комнатушке; чихнув, бабуля непременно говорила: «Будь здорова, як корова, плодовита, як свинья, и богата, як земля»; каждый вечер ровно в девять она выключала свет и включала громкоговоритель; из приемника звучала сладкая музыка —

Снова замерло все до рассвета,

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,

Только слышно, на улице где-то

Одинокая бродит гармонь,

и раздавался печальный голос: «Здравствуйте, меня зовут Виктор Татарский, в эфире триста тридцать первый выпуск передачи «Встреча с песней». И так этот мужчина вежливо произносил свою фамилию — Татарскый, и такой у него был добрый, всезнающий голос, что какую бы песню он потом ни ставил, она сразу же и навсегда становилась любимой.

К пяти народ осоловел и стал расползаться по спальням. Каждый сам решал: кто — с кем — в какую. Павел напрягся, не зная, как действовать дальше; напрашиваться к Тате, или же не торопить события. Но Татьяна сама улыбнулась, пожелала доброго утра, по касательной поцеловала в губы, и ушла к себе. Она умела держать дистанцию; потом, когда он все-таки приехал к ней на Васильевский, в бывшую раздолбанную коммуналку, задешево сданную в найм, она вела себя душевно. Как положено добрым знакомым, у которых только-только зарождается новое чувство. Не менее, но и не более того. Мы друг другу ничем не обязаны; какие отношения решим построить, такие и будут. Дружба между мальчиком и девочкой? Ну, значит, дружба. Любовь? Если выйдет. Не получится и разойдемся? Жаль, но значит, не судьба.

Показала свое производство. В широком, темном коридоре стоял роскошный сундук, еще австро-венгерский, с бронзовой защелкой, обитый по краям железом и окантованный гвоздями с рифлеными круглыми шляпками. В сундуке хранились образцы старинных кукол: опрятные дамы с фарфоровыми личиками домохозяек, разлапистые Петрушки, крохотные китайчата. Их Тата покупала на какой-то барахолке, долго лечила, они возвращались к кукольной жизни.

В прямоугольной комнате (если встать спиной ко входу, то по коридору слева) валялись лица, слепленные из папье-маше и похожие на посмертные маски великих; затылочно-височные части; полые остовы тел и сваренные из толстой проволоки распорки. В комнате стоял неисправимый запах жженого металла, столярного клея, раскисшей бумаги. Павел представил, как рыженькая резко опускает защитную маску, щелкает курком сварочного аппарата, кончик стержня раскаляется добела, и во все стороны летит опасный фейерверк.

Другая дверь вела в пошивочную. Здесь вразлет валялись выкройки, со стульев стекали ткани. На одном из столов был вольготно расстелен алый шелк; на нем сияла вата. Это еще зачем? Швейная машинка «Зингер», черная, с ножным приводом, напоминала скрюченную и недовольную старуху. На полке возле двухметрового окна с растресканной фрамугой были выставлены туфельки, ботиночки, сапожки, размером от наперстка до младенческих пинеток; взрослые пропорции, солидные модели, игрушечные формы. И колодки! настоящие колодки, только крошечные!

В прекрасно искривленной кухне, с потайными уголками, черным ходом, была устроена покрасочная мастерская. Медовый, яичный и масляный дух. В цветочные горшки воткнуты штыри, на них плотно насажены готовые кукольные головы, как в кино насаживают на шесты декоративные черепа. Тата слой за слоем наносила краску; сквозь первый прокрас проступала жеваная, скользкая бумага, второй был мертвенным, белесым; третий розовел и наливался жизнью, последний напоминал напудренную кожу. Потом прилаживала парички.

— А где конечный результат?

— Конечный результат? А нету никакого результата.

— То есть?

— Я доделываю куклу в присутствии заказчика. Соединяю ручки-ножки, прикрепляю к тулову головку, одеваю. И всякие еще у меня есть штуки и секреты, но про них тебе пока не расскажу.

А где же, спрашивается, чаю попить? А для чаю попить — была приспособлена спальня, она же столовая, гостиная и библиотека. Большое окно, в уютном эркере; неровные стены, образующие шестиугольник. В отличие от мастерских, в спальне царил идеальный порядок. Даже, казалось, чуть-чуть нарочитый. Узорчатые покрывала, кружевные занавески, мебель исключительно старинная. Кровать — и та резная, красного дерева, с преувеличенными завитушками. В вазах сухие цветы: яркие китайские фонарики, матовые лунники с отсветом олова.

Рыженькая быстро накинула скатерть — безупречно белую — на овальный стол, поставила маленькие закуски, прикрыла чайник расшитой грелкой… и тут уж Павел разглядел главное. На миниатюрных полочках, комоде, перед книжками на стеллаже во множестве стояли куколки, непохожие на те, что для продажи. Размером с пузыречек из-под йода, но вполне подробные, с детальками. Востроносые лисы с жадными маковыми глазками. Зайки на задних лапах, прижавшиеся спинами к березам и барабанящие в ужасе по пням. Семейство муми-троллей. Целая армия хоббитов. Сотни птиц — похожие на настоящих, но не сороки, не вороны; как всех их зовут, Павел не знал. Как же она их делает? связала из плотной многослойной нити, а потом сняла миллиметровый слой, чтобы распушились? но какие же должны быть спицы…

— Гениально. Как ты их смастерила?

— Не скажу. Секрет.

— И никогда не скажешь?

— Там увидим.

В Тате непонятным образом соединились мягкость, даже некоторая вялость — и корундовый характер; если что решила, значит, будет делать. И наоборот: сказала «там увидим», значит, что увидим — там. Лишь на десятилетие знакомства, когда все неприятности уже случились, она позвала Павла в мастерскую. Показала, как вяжет игрушечки старыми сапожными иглами и сбривает верхний слой опасной бритвой. А еще на столике лежали половинки кукол, полностью готовые, но не сшитые между собою. И внутри, на уровне груди, у каждой в петельке висит атласное сердечко. Тата повела бровями: «понял теперь?» и соединила половинки, как закрывают крышку саркофага.

Поверит кто-то или не поверит, но ни разу за все эти годы он не дернулся на сторону. Даже когда доходило до края, и они изводили друг друга так, что обоим начинало казаться: путь назад отрезан, надо разрывать. На людях делал вид, что о-го-го, что не случайно он всегда в разъездах; бойкий мальчик Желванцов, замдиректора по денежным делам, на дежурной вечеринке крепко выпил и завистливо сказал: у тебя, Саларьев, такие глаза, почти еврейские, с пониманием… иностранки, наверное млеют. Павел возражать не стал. Но улыбнулся.

А тут — его как будто затянуло, и несет в потоке, и нет сил сопротивляться. Голос, голос, голос.

3

Поперек сентиментальностей заверещал мобильный. Не городской, а это значит, что звонят свои. Что, у Танечки проснулась совесть и она решила помириться? Мирись, мирись. Павел сегодня слегка покобенится.

Но это была не Татьяна.

— Паша? Здравствуй, мой дорогой. — У говорящего тяжелый, заедающий акцент, как будто бы язык не умещается во рту, и звукам тесно.

— Здравствуйте, Теодор Казимирович! Раз вас слышать.

— Рад, не рад, а слышишь. Снова здравствуй.

Это их усадебный директор, великий дедушка Шомер. Он сам про себя говорит: «Я — национальное достояние! Какая нация, такое достояние».

Дедушке семьдесят два. Он управляет усадьбой с незапамятных времен; пересидел застой, бескормицу, распад системы, справился с началом беспредела. Сотрудники других усадеб в девяностых плакали от нищеты и унижения; отправляясь в питерские и долгородские командировки, в буфетах покупали только чай и кофе, бутербродики везли с собой и стыдливо разворачивали под столом. Павел этих времен не застал, но и сейчас директора заброшенных усадеб сплошь и рядом впадали в тоску и запои. Иванцову из Мелиссы, бывшему военному строителю, в крещенские морозы стало жарко. Он отрубил в усадьбе отопление — там все разворотило, разорвало полы и стены. Тот же Иванцов, напившись, задавил музейным трактором собачку агронома; нетрезвый агроном обиделся и выкусил директору кусок щеки. Директор побежал за марганцовкой, но деревенские дали мудрый совет: прижги стиральным порошком…

Павлу тогда пришлось по разбитой дороге гнать в Мелиссу, загружать директора в машину, дрожащего от боли, похожего на борова перед закланием, и самому везти его в Долгород: водитель Иванцова крепко выпил — на пару с барином, поскольку одному не полагается. Дорога была колдобистая, их трясло; Иванцов матерился и божился вперемешку: «Боже Иисусе Христе, Пресвятая Богородица, помилуй, ах, чтоб его» — и далее по чину.

В какой-то момент ему полегчало; он ненадолго затих; задумчиво сказал:

— Саларьев, сука, ну почему одним все, а другим ничего? Почему твой толстогубый жирует, как в раю, а мы в говне? Что ли ему жиды помогают, скажи, только честно! ты же русский.

Они подпрыгнули на очередном ухабе; боль накатила; Иванцов завыл, молясь по-матерну.

В Приютине, конечно, никакого рая не было. Но никто и никогда не голодал. По рассказам старых сотрудниц, которые директора и ненавидели, и обожали, уже весной 91 года он почуял, что будет бескормица. Нанял деревенских распахать усадебные земли и расплатился самогоном, который выгнал сам, на барской винокурне, найденной в запасниках. Немногочисленные экскурсанты морщились: во внутренних покоях припахивало сивухой, после дождя над картофельным полем поднимался унизительный запах сортира. Зато в тяжелую реформенную зиму у музейных были и спирт, и картошка, из бочек шел смородиновый дух соленых огурцов и серых чмокающих груздей.

А в это время у соседей из Мелиссы неверующие тетеньки-экскурсоводы считали дни до Пасхи, чтобы сходить на кладбище, где местные их зазывали: Абрамовна, Исааковна, помяните с нами нашего покойничка! Исаковна крестилась, выпивала самогону, закусывала крашеным яичком и домашним куличом. Абрамовна не отставала. Так и шли от могилы к могиле, тяжело пьянели, наедались.

В девяносто третьем к Шомеру приехали бандиты. Мерили усадебные земли, показывали розовые бумажки на вырубку лесных угодий, нагло перешагивали через канаты ограждения, открывали шкафики и шифоньеры, рассматривали на просвет бокалы, морщились: что ж так мутно, редко протираете?

Как дедушка сумел решить вопрос, никто не знает. Но больше никаких бандитов не было. Ни в музее, ни во всей округе. Глава управы лично приходил благодарить, принес в прозрачном целлофановом пакете пачки денег на восстановление усадебного храма. (Несколько пачек дедушка оттуда вынул — и лично, без расписок, роздал музейным: бог, если он есть, подождет, а людям надо как-то выживать). Через год главу управы застрелили; теперь его могила — в ограде усадебной церкви.

А сколько с этой церковью связано! местные сначала были рады, что шомеры открыли храм и выписали батюшку, солидного и в возрасте; потом привыкли, приходили только на крестины, отпевание, родительские, Пасху, Троицу, когда березку рубят. И на Крещение, за святой водичкой, чтоб гадать. В остальное время храм стоял полупустой, холодный, хотя бревенчатый сруб обязан был держать тепло. (Один из владельцев усадьбы, большой оригинал, построил для крестьян обычную кирпичную церквушку, а для домашних служб привез из северных инспекций древнее резное чудо, на столбах. Долгородская болотистая почва была для столбовой опоры слишком мягкой, а вечные проблемы с дренажом обернулись тем, что столбы заплесневели и подгнили. Реставраторы, похожие на лилипутов-стоматологов, заменили их, как меняют зубные протезы. Вышло не слишком удачно, дерево опять мгновенно отсырело, а храм, что называется, «гулял». Зато и выделялся — многокупольный, высокий, заостренный; зимними ночами синеватый снег медленно сползал со стрех). Даже в Рождество на службу мало кто ходил — из деревенских. Лишь скептические тетеньки-музейщицы, из уважения к отцу Борису, который вел себя по-свойски, не чиновно, помогал им копать огороды и безропотно колол дрова, — заполняли храмовую пустоту, дышали морозным паром, вежливо ждали, когда же закончится служба.

Однажды к Шомеру явилась депутация; бабки, натянувшие платки по брови, встали мрачным полукругом.

— Федор Казимирыч.

— Что вам.

— Федор Казимирыч. У соседей дожди. У нас сухостой.

— Вижу. И что теперь прикажете вам сделать?

— Нигде крестов-то больше нет. У нас одних только есть.

Шомер опешил.

— И что?

— Надо крест спилить. Иначе не будет дождя.

— Кто сказал? Кто, говорите, сказал?

— Зачем говорить? Мы — знаем.

Шомер принял грозный вид. Натужился, зная, что на толстой голове вздуются страшные жилы и он станет похож на языческого бога. Набрал побольше воздуху и заорал рывками:

— Пошли! Отсюда! Всех! Порву! Посажу! Ублюды!

Депутация попятилась, бабки отвечали уважительно:

— Да ты что, Казимирыч, не надо, мы так.

На следующий день случился дождь; от Шомера стали шарахаться.

Позже дедушка привадил олигархов, а когда олигархов не стало, приручил губернское начальство. При въезде на усадебную территорию появился маленький отель, в нем уютный ресторанчик старой русской кухни.

От иностранцев не было отбоя и платили они драгоценной валютой. До поры до времени хватало денег и на реставрацию, и на умерено-приличные зарплаты. По крайней мере тем, кто был дедушке важен. Даже старую дорогу на усадьбу, при съезде с федеральной трассы, починили сами, не прибегая к помощи бюджета. Зато теперь экскурсиям удобно добираться; к остальным музейщикам не ездят, а у них как не было отбоя, так и нет. Единственное, что дедушке не удалось — притянуть молоденьких сотрудников; исключая юного завхоза, который все же человек сторонний, не музейный, самым юным был Сёма Печонов, а ведь ему уже за тридцать. Нет молодежи, значит, нет детишек — если не считать киргизов и узбеков, но те ведут себя настолько тихо и покорно, что их никто не замечает; нет детишек, значит, царит благолепие, но, как летом кислорода, не хватает звонкой жизни; есть в их усадьбе что-то ватное, глухое. А жаль. Потому что хорошее место.

Стоит посмотреть на Шомера, и сразу ясно, кто у них начальник. Обширный нос на примятом лице, голова обритая, угловатая, напоминает крупный граненый кристалл; кожа — от неровностей — в порезах, и поэтому всегда припудрена. Любо-дорого смотреть, как дедушка, мясистый, основательный, вышагивает вместе с губернатором, ровно, твердо, горделиво. Оборотной стороной всех этих радостей был дикий норов ласкового Шомера: кого он полюбил, тому прощалось все, а с кем поссорился, тот увольнялся сам, при первой же возможности. За глаза его называли «Наш маленький Людовик», потому что он все время повторял: «музей — это я».

Но в этот раз у дедушки был тон растерянный, почти униженный, просящий.

— Слушай, Паша, слушай меня, мой мальчик. Я тебе никогда не мешаю работать на деньги, это правда, скажи?

— Это правда.

— Значит, я имею право, если все серьезно, попросить тебя о помощи и чтобы ты теперь приехал?

— Конечно. Вы и раньше могли.

— Вот именно, мой дорогой. Но не было нужды. Нужда появилась. Теперь проблема. У нас тут захватили землю.

— То есть?

— То есть приехали с охраной, натянули проволоку и копают! Копают, Паша! ты понимаешь? Знаешь, где у Мещериновых было то, собачье кладбище? у театра? там. И суд не принимает заявление, и есть ешчо проблемы. Кто-то очень сильный там. А кто — не понимаю. Завтра собираем совещание. Ты можешь успеть до полудня?

— Постараюсь.

— Постарайся, мой мальчик. И всего тебе самого доброго.

4

И все-таки Павел не выдержал. Без четверти одиннадцать оделся потеплее, пошел на улицу, искать телефон-автомат. На случай, если там стоит определитель номера. Смеялся над Старобахиным: а что, еще остались автоматы? И сам теперь туда же. Было заранее стыдно, как бывает стыдно в детстве. В кухне очень темно и очень сладко, внезапно включается свет: мама молча смотрит, сложив свои крупные руки под грудью, а на столе образовалась горка из фантиков — мягкие конфеты «Маска» и твердые конфеты «Трюфель»; бабуля привезла на день рождения.

Погода мерзкая. Вчера температура опускалась до минус двадцати пяти, сегодня днем подтянулась до нуля, а вечером опять похолодало. Тротуар блестел, как облизанный леденец; ветер бил под дых: дышать было нечем. Ноги разъезжались, он чудом не свалился на спину, с размаху. Слева, справа, спереди и сзади нависали грозные дома; этажей по двадцать пять, по тридцать. До середины все они достроены, со вставленными окнами, а сверху — пустые каркасы, черные проемы в ярком свете прожекторов. Гигантские краны понатыканы в небо, как толстые длинные иглы в черную подушечку.

И никаких телефонных будок. Пришлось доползти до метро по вымерзшей скользкой дороге; в вестибюле висели в ряд четыре автомата, пошлого синего цвета. И по двум, как назло, говорили. Что у них, сотовых нет? Мелкотравчатый мужчинка восточного вида и девочка-подросток, накрашенная так, что мама не горюй.

Саларьев, как бомж, забился в угол, откуда щедро выдувало полумертвый воздух, стал греться и ждать, ну когда же те наговорятся. Звонить под сурдинку чужих голосов — висе хорошо, зариплату получаю, высылаю денига… а мы тут как залудили по «Отвертке», все торчком, а он и говорит… — невозможно. Позор, себя не уважать.

Ну, наконец-то.

Ту-ту-ту. И вязкий голос Старобахина, сквозь затяжной мучительный зевок:

— Ало. Кто б ни звонил. Сейчас не буду говорить. Я токо прилетел. Я сплю. Звоните завтра.

Ту-ту-ту.

5

По пути в аэропорт пришлось заехать к Юлику, оставить у него фигурки, завернутые в свежую газету, как при переезде раньше заворачивали чашки с блюдцами. Накануне, прежде чем ложиться спать, Павел позвонил, предупредил; Юлик радости не выказал, но деваться ему было некуда: рабочий день давно окончен, а строгая охрана ничего не принимает без письменной воли главного начальства.

Было еще очень рано, темный город ворочался во сне. У таксиста заканчивалась суточная смена, и он все время ерзал, встряхивал головой, шмыгал носом, тяжело вздыхал, курил и без умолку болтал, чтоб не уснуть. И беззаботно перескакивал с политических сюжетов (таксистов хлебом не корми, дай поговорить о ерунде, вроде неминуемой войны на Северном Кавказе) на техосмотры и ремонты тачек.

— Говорили мне, ведь говорили: ты ей перешей мозги. Я не перешил. Теперь ты слышишь? как колдобит? слышишь? нет, а ты послушай.

Они остановились возле господского дома на углу Старопименовского и Малой Дмитровки.

— Ты надолго?

— Минут на пятнадцать, не больше.

— А если и больше, тоже не беда. Я вздремну чуток, а то глаза слипаются. Нет, ты не бойся, мы успеем. Дорога сегодня пустая.

Водитель откинулся в кресле.

Юлик отворил не сразу. Наверное, будильник не сработал. Пришлось обождать в обширном и гулком подъезде.

Наконец, захрипел домофон.

— Ты, что ли?

Где-то в глубине квартиры раздавался мелкий вредоносный лай.

— Я.

— Второй этаж.

Юлик был в цветастом шелковом халате, в тапочках с помпонами на босу ногу, слегка припухший, сдобный. Навстречу Павлу, цокая когтями, шла тугая перекормленная такса.

— Фу, Алекс! Фу! — сдавленным голосом, как будто бы стараясь никого не разбудить, приказал собаке Шачнев.

Алекс тут же завилял твердым тонким хвостом и ткнулся в Саларьева носом; длинная морда собралась в гармошку.

Округлая прихожая переходила в безразмерный коридор; коридор уводил в темноту. А Юлик будто бы смущался и не знал, где ему разговаривать с гостем: в прихожей вроде не совсем прилично, а вглубь квартиры он явно пускать не хотел.

Ладно, никогда не ставьте людей в неудобное положение, первая заповедь музейного переговорщика.

— Юлик, извини, я тут по-быстрому, опаздываю в аэропорт. Вот недостающий эпизод, ты сам его приспособь, куда хочешь, я, честно говоря, заниматься этим не хочу, неинтересно. А программистам я сброшу все, что нужно, завтра к вечеру.

— Да ведь и мне, как ты понимаешь, все это не в кайф. Но — работа. И, потом, я думаю, что Ройтман будет этих куколок держать в коробочке, на антресолях, про запас, как старые елочные игрушки. Случись чего, а как же, вот они, тута, только от ваты отчистим. Давай сюда футляр, поставим повыше, чтоб Алекс не кокнул.

Почуяв новый запах, Алекс поднял голову, насколько позволяла старческая холка; одышливо привстал на задние лапы, но сразу шмякнулся, обиженно залаял. Звонко, въедливо, как молодой.

— Ааалекс! Фууу! — раздался голос из далекой комнаты. Голос был мужской, ленивый.

— Ну, я пойду, — сказал Саларьев.

— Иди, — обвисшим тоном ответил Юлик. — Созвóнимся.

Третья глава

1

Самолет приземлился без четверти десять. Задрожал, как в припадке, взревел и безвольно пригас.

Павел набрал в телефоне: Прилетел. На экране тут же появилась надпись: Сообщение доставлено. Для вас есть СМС. Тата отвечала скорострельно:

Ура! Домой заедешь? ☺

Не успею.

(Сообщение доставлено. Для вас есть СМС.)

Жаль ☹.

Жаль, не жаль, а совещание начнется в полдень; для дома времени не остается. И это очень хорошо. Совесть у Саларьева чиста, он пока не сделал Тате ничего плохого, но смотреть жене в глаза сегодня не хотелось. Потому что хотелось другого. Как ребенку хочется игрушку, про которую он точно знает, что купили: уже шуршала тонкая обертка, был слышен сдавленный шепот, родители пододвигали стул, разгребали на последней полке одеяла, пледы, чемоданы, освобождали место для коробки.

Павел ехал быстро, подворачивая руль; он вообще хорошо и с удовольствием водил. Дорога была совершенно пустая; временами возникало ощущение, что он стоит на месте, а пространство движется ему навстречу. Заиндевелые сосны. Обмороженное небо. Ярко-белая трасса, припудренная желтым: ночью прошли снегоуборочные машины, присыпали ее песком...

По радио передавали новости. Стрекочущая девушка перечисляла: продолжается процесс объединения Кореи — после прошлогодних мартовских бомбардировок об этом говорили часто; арктический шельф снова стал яблоком раздора, Канада высылает наших дипломатов, МИД выступил с официальным заявлением; к биржевым новостям; с вами была Анна Казакова. Ничего особо интересного. Саларьев надавил на кнопку сидюка. Медленно выполз дырявый язык, принял диск, похожий на таблетку. Гаснущая, как пересвеченная пленка, вяло проявилась музыка Филипа Гласса.

Когда-то числиться в усадьбе было выгодно; под глухомань охотнее давали гранты. Но грантовый период жизни завершился, сейчас он мог бы получать заказы где угодно и работать только на себя. Ни министерств, ни ведомств, ни вручную разлинованного ватмана — «мероприятия, ответственные, сроки исполнения», ни дурацких, глубоко советских теток в облотделе: «А вот параграф номер семь гласит …». Думай в свое удовольствие. Зарабатывай легкие деньги. Ну, относительно легкие. Мог бы он так жить. А не живет. Почему? Разумного ответа нет. Просто потому, что хочется. Интересно и приятно. Ненапряжно. Павлу нравится свободная дорога, нравится просторная усадьба, нравится назойливый, ндравный директор.

Что же до науки, которая поручена Саларьеву, то она скоропостижно померла; после нее, как в разоренной богадельне, остались разновозрастные старички. Ученые. Все мне должны, я никому не должен. Каждый день божий день спешат в библиотеку, полчаса сидят в читальном зале, три — в буфете, два в курилке. Раза два в неделю посещают сектор. Все вокруг обшарпанное, милое. Здравствуйте, Абрам Петрович? Добрый день, Иван Ильич! Чайкý? А что же! И чайкý. Между дээспэпшными шкафами — чайный столик, тихо, хорошо, в горшках тысячелистники. Пыльные, надежные. Звяк ложечкой, звяк. Вспоминают прошлое, ругают выскочек, хвалятся болезнями; вдруг лицо у одного из собеседников меняется; он выпячивает челюсть, грозно морщит нос, страсть и ненависть клокочут в голосе: а слышали? вчера на конференции? NN сказал? Дурррак!

А ведь каких-то тридцать лет назад великие ученые еще встречались. В аудиторию, скрипя, входил рассохшийся Каверский. В тёмно-синем, непомерно длинном сюртуке, при галстуке в горошек и почему-то в заячьей ушанке, завязанной на детский бантик. Как бы не выдерживая собственного роста. За ним, как девочка влюбленная в учителя, семенила маленькая жена в бежевом коротком пальтеце из мягкой толстой ткани; на ее лице сияло выражение застенчивого счастья. Она садилась в первый ряд и не отрываясь смотрела на мужа.

— Здравствуйте, Елена Николаевна, — с подобострастной неприязнью, но достаточно громко, чтобы Каверский услышал, шептало ей деканское начальство; она, сияя, отвечала:

— Здравствуйте! — но головы не поворачивала, как бы опасаясь на секунду отлепить свой взгляд от мужа.

Подслеповато и застенчиво, а на самом деле очень зорко и почти тщеславно, Каверский оглядывал публику. Старомодно (при этом четко отмеряя меру старомодности) кланялся первому ряду, где восседал синклит заведующих кафедрами. Потом еще раз, чуть не в пояс, остальной аудитории. На секунду зависал, как молодой комар перед укусом, и вдруг переходил в словесную атаку. Острый голос протыкал аудиторию.

— Прошу прощения за дерзость, но не могли бы вы оказать мне милость, ну закройте же окно, сквозит.

Наконец, все окна были закупорены, двери наглухо закрыты, студентки замирали в умственном томлении; он начинал стремительно картавить.

— Прошу прощения еще раз. Видите ли…

Это фирменное «видите ли» срабатывало безотказно; так йоги достигают просветления, хлопая в ладоши. Студенты трепетали; клочковатая, занудливая лекция звучала цельно; разрозненные пазлы стыковались. Отрешенный лектор наслаждался, наблюдая, как смущают юную аудиторию фривольные цитаты из античных классиков, дошедшие до нас благодаря сортирам (это наилучший социальный показатель — значит, стихи на слуху).

Голос становился все острее и пронзительней, все громче свиристел в ушах; студенты ловили каждое слово, строчили в черных клеенчатых тетрадях за сорок восемь коп., неприязненно затихшие профессора сидели смирно.

Одну из этих лекций по истории античности Саларьев и сейчас мог повторить дословно. Передразнивая интонации. Точно повторяя жесты.

Видите ли… (Полуминутное молчание. Все замирают. Каверский продолжает говорить.) В обязанность профессионального историка входит ежедневное преодоление хронологического провинциализма. Он должен предпринять усилие, покинуть современную обочину, переместиться в глубь событий, разобраться, по слову великого Ранке, wie es eigentlich gewezen war^1. (И, конечно, никакого перевода. Ни с немецкого, ни с арамейского, ни с древнегреческого. Потому что — «всякий знает». Ах, вы дошли пока до альфа-пурум? Я фраппирован, фраппирован… но продолжаем).

Но что же это значит — знать, как было?! Античность умерла; умерла бесповоротно, и то, что мы сейчас имеем, от бесчисленных статуй на улицах Рима до греческих скульптур в Британском музее, суть следы античности, но не она сама. Античность, познаваемая нами, никогда (с капризным напором), никогда не была такой, какой нам кажется. И никто и никогда (еще упорней и еще капризней) ее не восстановит в прежнем виде. То есть, не познает, как она была. Мы только можем бесконечно двигаться навстречу ей, как движется восточный караван навстречу уходящему оазису. Не имея шансов до него добраться.

Но зачем же в таком случае двигаться? Затем, что мы творим через познание — самих себя. Совершив «усилье воскресенья», мы никогда уже не будем прежними. Каверский замирал и осторожно слушал отзвук собственного голоса.

Лет через десять, оказавшись в Цюрихе (жена азербайджанского посла заказала семейный музей), Павел заглянул в Университет. Томас Манн, «Волшебная гора», и все такое. Великолепный атриум — прозрачная, сияющая сфера. Задираешь голову, и видишь, как студенты носятся по лестницам, вверх-вниз, маленькие, кропотливые, смешные. Воздух, просвеченный солнцем, стоит синеватым столбом, от пола и до купольного потолка.

Саларьев сунул нос в аудиторию. И надо же — за кафедрой стоял Каверский.

Располневший, с выступающими щечками, он привычно горбился. Голос был по-прежнему гнусавый, сильный. Но какой-то затупившийся и безопасный. Не поднимая глаз, Каверский читал по бумажке. Вводный курс истории России. Факты, даты, имена. Записали? Следующая тема. Заграничные походы Александра Первого.

Студентов было мало. Они лениво конспектировали лекцию нудного профессора. На первом ряду, сияя прежними глазами, сидела постаревшая Елена Николавна. Огромное старинное окно было настежь открыто.

Павел осторожно вышел; никто не оглянулся на него.

2

Группа экскурсантов в шерстяных разлапистых бахилах скользила по наборному паркету. Дежурные старушки по-учительски, поверх очков, смотрели на заезжих посетителей. В роскошной зале было гулко, пахло мастикой и клонило в сон.

Экскурсанты сгрудились у родового древа и с любопытством слушали заученный рассказ о том, как Петр Борисович Мещеринов, годы жизни 1652–1719 (на поясном потрете слева), был любимцем государя императора Петра Великого, состоял в трех браках («жены у меня не заживаются»), прижил четырнадцать детей, из них тринадцать были девочки, признал семерых внебрачных сыновей, а скольких не признал, и последним браком сочетался с пожилой княжной Одоевской, безнадежно некрасивой, сказочно богатой. Сын Мещеринова, граф Борис Петрович, на поясном портрете слева, суровый, жилистый мужчина, унаследовал не только все долги отца, но и угодья мачехи. Он сначала сделался любимцем государыни Елисавет Петровны, а после поддержал Великую Екатерину и поучаствовал в «ропшинской нелепе», убийстве государя императора Петра Феодоровича.

Состояние Мещериновых умножилось, влияние распространилось, и единственный наследник граф Петр Борисович родился богатейшим человеком. На карте справа можно видеть земли, принадлежавшие Мещериновым по ту и эту сторону Уральского хребта. Темно-синим цветом отмечены заводы и мануфактуры — вон до той черты, вдоль Чусовой, розовым конторы по скупке меха — беличьего, лисьего, собольего, фиолетовым обширнейшие пахотные земли, черным заштрихованы соляные копи в районе Вычегды и Солонихи, оранжевым речные фермы, где выращивали жемчуг, а зеленым — архангелогородские китобойни, за которые когда-то враждовали князь Меньшиков и барон Шафиров. Враждовали Меньшиков с Шафировым, а досталось все Мещериновым.

…Экскурсанты вздрогнули: мимо них, сосредоточенно глядя в тарелку с дымящимся супом, только бы не расплескать! — прошла смотрительница, обвязанная серым пуховым платком...

Первенец Бориса Петровича Второго, Петр Борисович Третий, имел несчастье быть уродцем, росту чуть повыше карлика. С детства у него начинает нарастать горбик, грудь впалая, руки длинные сверх меры. Как все Мещериновы, он страстный женолюб, но любое женское кокетство видится ему ловушкой. Наверное, именно по указанной причине он был заядлый театрал. Вот единственное прижизненное изображение графа, очень позднее, домашнее. Графу здесь пятьдесят пять — пятьдесят семь лет. Петр Борисович сидит в роскошном кресле, одутловатый стиль Людовика Четырнадцатого, но кресло будто бы подпилено и сплющено под неуклюжую фигурку. Подперев рукою щеку, с какой-то щемящей грустью старенький ребенок с седой артистической гривой смотрит на сцену домашнего театра. Крепостные актеры представлены в комических позах. Возможно, здесь отражена комедия самой Екатерины.

— Кстати, наш музей планирует интерактив!

— А в какой форме интерактив?

— В форме детей. Из долгородской школы-интерната. Они тут будут всякое разыгрывать. Приезжайте на масленой, сделаем!

О театральных пристрастиях Петра Борисовича Мещеринова вы узнаете из экспозиции, размещенной в здании усадебного театра, куда мы перейдем позднее. А сейчас, пожалуйста, внимание, молодые люди, вам нужно отдельное приглашение? собираемся в главном зале, просьба не разбредаться. Пожалуйста, бахилы не снимаем.

Не снимаем бахилы, сказала, там паркет наборный, что будет, если каждый — по нему — подметкой?

3

Начальников и благодетелей дедушка встречал официально, в барском кабинете, прозванном «Фонарик» — с белым полукуполом, коринфскими колоннами, малахитовыми вазами на золотых ветвистых ножках. Отсюда сквозь сплошное застекление открывался мощный вид на Храм Цереры, Беседку Дружбы и Собачье Кладбище; было просторно, светло и безжизненно, а на стене висел портрет Благословенного. Царь, вытянув плотные ноги в белых лосинах и прикрыв рукою в перстнях пышный гульфик, обсуждает с юным графом М. план послевоенного освобождения крестьянства.

Пружиня на царском диване, прихлебывая чай из тонкостенных чашек с вензелями, начальство становилось важным, снисходительным. Ну что, хотите волю? ладно, мы дадим. Знало бы оно, в каком кошмарном состоянии, из какой помоечной дыры был извлечен диван, как он вонял кошатиной — и, разумеется, никто из государевой фамилии не располагал на нем филейные части!

А на антресолях было скопище уюта. Дубликаты мебели: два одинаковых бюро, отделанных черным африканским деревом, инкрустированный секретер, с сочными зелеными листочками и беленькими розочками; детский шкафик из дешевого ореха, невесомый столик-бобик, проваленное кресло толстой рыхлой кожи, уютная подставочка для ног, массивный барский стол, покрытый бильярдным сукном. Протискиваясь между реквизитом, посетитель втягивал живот; выглядывая в окна, замечал, что между рамами набит сухой курчавый мох, похожий на табак.

— Павел, дорогой мой, входите! Мы еще не начинали! Вишневочки? Моченого яблочка?

Шомер восседал в любимом вольтеровском кресле и потчевал расстроенных сотрудников: саблезубую старушку Цыплакову, их главного хранителя и по совместительству всеобщего тирана, молодого-бойкого завхоза Желванцова, блаженного смотрителя усадебного храма Сёму Печонова. На коленях у директора лежал его любимец, черный кот Отец Игумен, в домашней версии Игуша, огромный и безвольный; задние лапы с розовыми пяточками долгомясо свисали вниз, как копченые ветчины на картине раннего голландца. Игумен тяжело, заливисто мурлыкал, и отовсюду, с подоконника, из-под батареи и даже с детского резного шкафика на Игумена со странной смесью равнодушия и зависти смотрели многочисленные кошки и коты. А во все цветочные горшки колдовским опасным частоколом были воткнуты заточенные палочки для шашлычков — чтобы эти твари не записали и не погрызли.

От вчерашней растерянности у дедушки не осталось и следа: он твердо улыбался и профессионально изображал радушие. Лысина его была припудрена и напоминала печеную грушу. На месте порезов краснели мелкие обрывки пористой бумаги: брился перед совещанием, готовился.

— А вот прошу вас, Сёма, я не слишком фамильярен? посмотрите на третьей полке слева — именно слева — за каталогом выставки «Москва-Берлин», там должна быть моя любимая рюмочка. А, вот и она, давайте-ка сюда, мы в нее сейчас что-нибудь нальем. Ну что, налили? Говорю первый тост, по традиции: за Приютино от моря и до моря!

Все потянулись чокаться. Цыплакова сделала глоток и, подавшись вперед, как бы дружески сказала:

— Теодор, что же это вы сахар добавляете на выгоне? Разве же на выгоне добавляют сахар? Разве же традиция у нас такая? Как будто не в своей стране живем, мы в ней как будто бы чужие.

И бодро закусила яблоком.

Шомер промолчал, не желая понапрасну тратить силы.

— Очень вкусная наливка, очень, Теодор Казимирович! — торопливо произнес нежнейший Сёма, тридцатипятилетний юноша с прозрачными незамутненными глазами и соломенной, в рыжинку бородой.

— Не на своей земле живем, Семён, — неодобрительно повторила Цыплакова.

Сёма возражать не стал. Он чихнул в безразмерный платок и стал очесывать крапивницу на больших, очень белых руках. Печонов аллергик, а в усадьбе — кошачье царство. Все животные оформлены приказами: зачислить фондовым котом, поручить ежедневный осмотр территории, обеспечить беспрепятственный доступ в подвальные помещения, назначить оклад согласно должностной инструкции, из «кофейных» общих денег.

— А все-таки вы опоздали, — не дождавшись повода для спора, Цыплакова развернулась к Павлу, — а точность первая мужская доблесть. Как вы считаете? Я права? Или я не права?

— Вы правы всегда, — с вежливой язвительностью ответил Павел и подумал: понятно, почему ее тридцатилетний сын, которого все называют детским именем Козя, безвылазно сидит в Манчестере; дело не в науке, а в мамаше — попробуй выдержать такую, сгрызет, и косточки обгложет, и выложит сушить на солнце.

4

— Начинаем неприятный совешчаний.

Директор театрально позвонил в каминный колоколец.

— Итак. Мы что имеем на сегодняшний момент? Вы видите, там накопали, возле театра. Павел, вы успели посмотреть? Вот хорошо. Все меня спрашивали, что происходит, я ничего вам толком не мог сказать, потому что сам не разобрался. Теперь я все равно не разобрался, но выстроил картину. Итак. Месяца три… да, три назад ко мне приехал некоторый человек, доставил бумаги. Бумаги очень нехорошие. Ему опять отходит то, что в девяносто первом нам вернули из энкаведе…

— 250 гектаров? Приданных угодий? Легче застрелиться! — Сёма затряс головой.

— Семен, вы малодушны. Пусть они стреляются. Мы не допустим.

— Вашими устами, дорогая мадам Цыплакова, но бумаги правильные. А человек, который приходил с бумагами, неправильный. Очень равнодушный человек.

— В суд пойдем. Голодовку объявим. Поднимем общественность…

— Мадам, я вас глубоко уважаю, но дайте мне договорить.

— Что же это мужчины такие пошли. Словоохотливы, как женщины.

— Итак, благодарю и продолжаю.

5

Три месяца назад на территорию усадьбы въехал черно-синий «Бентли», замызганный навозной грязью.

Из машины бодро выскочил мужчина средних лет, широкой кости, крепкий и развязный, похожий на недослужившего полковника из тыловиков. Выяснил у гардеробщиц: «где начальник?» — и отловил директора на выходе из складских помещений, где хранилась основная машинерия.

— Шомер? Тема есть. Куда пройдем?

Шомер оценивающе посмотрел на человека и повел его в Овальный кабинет.

Мужчина оглядел царя в лосинах, плюхнулся на царское седалище, по-хозяйски махнул рукой: мол, и ты присаживайся, дед. И начал объяснять — без нажима, хотя грубовато. В приусадебных угодьях начинают строить коттеджный поселок. С теннисными кортами, новым прудом для рыбалки, рестораном и охотничьими домиками. Пустошь, где песчаные холмы спускаются к озерам, станет территорией сафари — зимнего, заметим, не баран чихал — сюда завезут настоящих медведей, зубров, выпустят десяток рысей, росомаху; росомаха будет преследовать лис, пробивая короткими лапами корку снега и замирая в ожидании добычи. Собственно, от Шомера им ничего не надо, только чтобы шум не поднимал и не мешался. Неудобства компенсируем, ты понимаешь. Разрешения, какие надо, есть. А какие надо будет, донесем.

И мужчина вытянул ноги в сияющих черных ботинках без ранта, точь-в-точь, как император на картине.

Дедушка попробовал использовать еще один привычный ход: натужился, чтобы от висков к подглазьям побежала сетка фиолетовых сосудов, а веки по-бабьи набрякли; внушительно заговорил, тяжело разлепляя слова. Про то, кто покровители усадьбы, кто защитник. Чем кончались прежние наезды. Что будет, если…

Мужичок сердито перебил.

— А если — ничего не будет. Уверяю, Старый. Ничего. Это не наезд, Старый, это решение, почувствуй разницу. Но не хочешь, как хочешь, шуми. Вот тебе копии решений, ты покажи своим юристам. А они у тебя, кстати, есть? Только давай торопись. А то включу крутую артиллерию, и разнесу вашу богадельню к чертовой матери. Будет вам Музей Революции. Но денег теперь не проси. Надо сразу было думать.

Звонко хлопнул по коленям, и ушел, не попрощавшись.

Дедушка остался посидеть на государевом диване. Проследил сквозь остекление, как роскошная машина катит по вязкой аллее; сейчас нахал не сможет развернуться и униженно сдаст задом.

Вот-вот. Что и требовалось доказать.

Незваный гость уехал; Шомер вызвал Желванцова. Тот влетел в кабинет — сияющая морда, рот растянут до ушей — и радостно задал свой вечный вопрос:

— Наше вам, Теодорказимирыч, какделаничего?

Поначалу молодая наглость Желванцова необычайно раздражала Теодора; он с трудом уговорил себя зачислить замом по хозяйству этого двадцатичетырехлетнего мальчика, на чем настаивала горадминистрация. Наутро после назначения хозяйственник промчал по анфиладе на беспечных роликах; смотрительницы тихо вжались в стулья, замерли, как восковые экспонаты; Теодор на него наорал: храм! музей! паркет! Но потом привык и даже полюбил Виталика. Мальчик был толковый, хорошо считал. Если что-то уводил себе в карман, то делал это аккуратно, без размаха.

— Дела не так чтоб. Слушай. Только по секрету. Никому.

И он подробно рассказал о наглом визитере. Не для того, чтоб посоветоваться (с кем советоваться? с Желванцовым? не смешите), а для того, чтобы слегка покрасоваться. Шомер в силе и возраст делам не помеха.

Дедушка набычился и потянулся к яично-желтому телефону, с красным гербом на месте наборного круга. С удовольствием послушал долгий, солидный гудок. Однако сам почему-то трубку не взял. Дедушка униженно поморщился, и по обычному аппарату набрал приемную. Начал разговор игриво: как ваша красота поживает, Наташенька, и где сейчас наш великий, когда возвратится в пенаты.

Желванцов сидел напротив, внимательно смотрел на деда; тот постепенно скучнел.

— Странный ситуаций, Желванцов. Губернатор у себя. Но совершенно недоступен. Наташка доложила, а он: не могу, не сейчас. Ладно, ты иди пока. Я позову. И слово дай ешчо раз. Тут что-то непонятное, тут надо секрет.

6

Утром по факсу (Шомер воздел указательный палец: по фак-су!) из приемной губернатора прислали документ. В соответствии с законом, пункт такой-то, объявляется открытый конкурс на управление музейным рестораном, гостиницей, конюшней и кирпичным заводом. Подготовить предложения… на тендер… Особенно деда обидел завод. С миграционной службой все вопросы были решены, налоговая не придиралась, начальник управления культуры был с самого начала в деле, и нате вам, открытый конкурс. А жить они будут на что?

Еще через два дня юристы областного управления по электронной почте (по мей-лу!) прислали уклончивое заключение: с одной стороны, с другой, имеются отдельные претензии, но в целом — отчуждение земель законно и судебной перспективы дело не имеет.

Пролетели сутки; к Шомеру зашел отец Борис, последние пять лет служивший в усадебном храме. Хороший, вменяемый батюшка, хоть и монах (или как это у них там называется, когда они живут без жен; Теодор не вникал), но почти интеллигентный человек, в прошлой жизни сначала десантник, а после военный психолог. Очень остроумный; как-то в усадьбу забрели ребята из спецназа; охотились на уток, заплутали. День был погожий, солнечный; отец Борис, с большим крестом поверх тельняшки, в высоких ботинках на жесткой шнуровке — подарок бывшего командира, сидел за столиком у храма и чистил грузди для засолки. Срежет потрепанный край, поболтает ножиком в миске с водой, и отправляет гриб вымачиваться в чане. Пахнет чесноком, смородиной, укропом, солью… благодать. Спецназовцы подходят, мнутся. Кто перед ними? судя по раздвоенной, солидной бороде, тяжелому кресту — священник; но тельняшка и ботинки… таких у штатских не бывает.

Отец Борис все понял, подмигнул им заговорщицки:

— Здравия желаю. Вам что, еще не выдавали спецодежду? А нам уже все подвезли, готовимся…

Обычно батюшка смотрел глаза в глаза, ровно, как в прицел, даже было порою неловко. Но сегодня сел бочком и уставился в пол.

— Теодор Казимирович.

— Я весь внимание, Борис Михайлович.

— Теодор Казимирович.

— Ну говорите же, отец, говорите. Что-то ведь точно случилось?

— Вы поймите, пожалуйста, в церкви как в армии — куда поставят, там и служишь.

— Хорошее сравнение. А что вытекает?

— Вытекает то, что я сегодня подал рапорт. Прошу благословения перевести в другой приход. Переведут — и слава Богу. А если нет… ну, значит, мне придется делать то, что здесь будет.

— А что же будет здесь?

— Здесь вас попросят снять с баланса храм.

— И?

— И передать на наш баланс.

— Но я не понял. Это же усадебная церковь? Почему возвращать? Как же так? А музей?

— Вот так, уважаемый Теодор Казимирович. Вот так.

— Я откажу.

— Вас очень убедительно попросят. Очень.

Пересилив себя, отец Борис поднял глаза.

Шомер не знал середины; тот, кто бросал ему вызов, по своей ли воле, по чужой, неважно, сразу превращался во врага. Только что он говорил с приятным, неглупым священником, но жизнь как будто вывернулась наизнанку, и перед ним оказался тупой, неначитанный поп. Вроде выражение лица покорное, почти трусливое, но на самом деле самолюбие его сжигает изнутри, все время улыбается неискренне, вон как морщинки побежали в стороны от глаз.

— Что же. Увидим, узнаем. Кстати сказать, я забыл. У нас забирают полставки, и доплату вашу я обязан сократить. Экскурсии вы все равно не водили.

Отец Борис развел руками, твердо улыбнулся: воля ваша.

После чего зависла многомесячная пауза; никаких бумаг от местного епископа, никаких строительных работ — только крохотный абзац в долгородской городской газете о том, что выставляется на конкурс прилегающая территория 248 га для проектной застройки в культ.-массовых целях и лесные угодья в пределах охранной зоны для каких-то там рекреационных целей. Заявки подавать… о месте проведения объявят дополнительно… и ничего. Но позавчера сквозь утреннюю тишину прорвался рокот; все, кто был в усадьбе, высыпали на улицу. В полуметре от усадебного театра, за прозрачным штакетным заборчиком ухала строительная баба, сотрясая промороженную почву; во все стороны бежала тонкая дрожь: сугробы кривились, снег на крыше вспрыгивал, покорно падал вниз.

— Что вы такое? Как вам позволено? Театр! Театр! Он деревянный! — дедушка выбежал без пальто; он забыл, как говорить по-русски.

Чернявые рабочие не обратили на него внимания; баба с острым присвистом воткнулась в землю, дуб передернулся, и дедушке за шиворот свалился снежный ком. Шомер стал обтряхиваться, как раздобревший пес, и с ужасом понял: он смешон.

Из «Мицубиси», сдвоенного, похожего на бронетранспортер, вышел холеный прораб в легкой уютной дубленке; через заборчик молча протянул бумажки, и спокойно вернулся в тепло.

Это был проект строительства. На проекте значился дачный поселок, овраг расширен, огорожен, превращен в спортивную площадку с длинным кортом и большим бассейном; водокачка плотно заштрихована.

— Это кто? Что — штрих? Значит что? — закричал дедушка.

Прораб еще раз вылез из машины, подошел к заборчику, свернул голову набок, чтобы поглядеть на план.

— А, водокачка. Снесем. Точка обстрела.

— Вода! Как вода будет?

— Вода вам будет. Но не сразу. Не волнуйтесь, хозяин, мы вам бочку подвезем. Не звери ж.

Строители стали долбить перемерзшую землю; вечером того же дня прораб зашел к Теодору Казимировичу с зеленым целлофановым пакетом, поставил пакет перед ним.

— Вот, полюбуйтесь, что мы тут нашли, только начали рыть, углубились на каких-то полтора-два метра, и — гляди. Интересные тут, видимо, дела творились, люди явно не скучали.

В пакете, как почерневшие и сгнившие на поле кочаны, лежали маленькие черепа, с круглыми дырками в затылочной части. Под черепами стыдливо прятались кости, обломки тазобедренных суставов.

— Можете открыть еще один анатомический музей, новые хозяева деньжат подкинут, — как бы добродушно пошутил прораб; сквозь показное добродушие повеяло невнятной угрозой. — Нет, но вы точно не в курсе? Так же просто черепа не появляются?

Растерянный Шомер помотал головой. Нет, он не в курсе.

— Вы бы, что ли, узнали. — Прораб изобразил глубокое разочарование. — История все-таки. А косточки отдайте батюшке, у вас же церковь есть на территории? Пускай отпоет.

Но беда никогда не приходил одна; тем же вечером смурной отец архимандрит напомнил о желании владыки перевести усадебную церковь на баланс Патриархии; бумаги на столе у губернатора, тот обещает положительный вердикт.

Жизнь придавила, как могильная плита, и пахнуло плесневелым холодом.

7

Весь тот ужасный день старик отмахивался от сотрудников. Хорошо, что Цыплаковой не было на месте; вернется — будет выедать кишки. Звонил далеким благодетелям; те возмущались, обещали отзвониться вечером, и почему-то ни один не отзвонился. Давление скакало; как бы ему не свалиться, нельзя сейчас сдавать позиции. Завтра утром он откроет совещание; и что предложит? Будет сидеть и растерянно хлопать глазами? Это невозможно, это против шомеровских правил. Он и так прокололся, позвонив Саларьеву в разбитом состоянии; вспоминая, Шомер неприязненно жевал губами и брезгливо морщился. Пашук его, конечно, меньше уважать не станет; он вообще хороший парень, только чересчур уклончивый, незрелый, ни за что не хочет отвечать и помимо основных обязанностей своих занимается какой-то ерундой. Но, хотя Пашук из понимающих, он все равно подумает: сдает старик. Обидно.

Пора использовать успокоительное средство. Он никогда не прибегал к нему зимой — рискованно, только поздней весною и летом. Но, кажется, настал особый случай.

Ранним утром Шомер вышел из усадебной гостиницы; семья… то, что можно называть семьей… жена уже лет двадцать пять жила отдельно, в Ленинграде, а здесь у него был постоянный директорский номер. Посчитал количество машин на освещенной стоянке: четырнадцать, почти все комнаты на выходные были заняты; прекрасно. Даже стройка никого не отпугнула.

Дорожки парка, освещенные садовыми светильниками, были тонкие и ровные, как стрелочки на офицерских брюках; на снежных жгутиках, оставшихся после метлы, тонким правильным слоем лежал красноватый песок. На излете липовой аллеи, сквозь черные сплетения деревьев, в синеве прожекторов сиял господский дом. А ведь когда-то (если мерить мерками истории — недавно) ночью тут светился только старый бронзовый фонарь, случайно найденный в подвале. Года полтора, пока не утвердили штаты, Шомер жил совсем один, на взгорье, в чудом сохранившейся сторожке. Каждый вечер зажигал фонарь. Хоть одно световое пятно, хоть один огонек в невыносимой черноте деревенской ночи. Просыпался в три часа утра; долго слушал, как на чердаке шуруют мыши, а в подклете крыса беззастенчиво грызет опору, смотрел, как моргает фонарь на ветру (похоже на азбуку морзе), и опять засыпал.

Он повернул на боковую тропку, и, пропетляв в кромешной тишине минуты три или четыре, снова оказался в парке. В поздней его части, романтической.

Все было закрыто снегом, а снег облит голубоватой льдистой коркой, пробитой множеством мелких копытец. Вот, царапая тонкие ноги, гуськом пробирались косули — кто-то явно их спугнул. А вот лиса мышатничала… Вокруг Приютина была хорошая охота; егеря, их вооруженная аристократия, умели сговориться с местной властью и зачастую обходились без лицензий, благодаря чему на здешних деревенских землях обосновалось несколько помещиков: так он называл успешных, содержательных людей. Содержательных во всех возможных смыслах.

Много лет назад, в середине иссушающего августа, Шомер нервно спал. Вдруг что-то грохотнуло, потом еще (он спросонок подумал: гроза, слава Богу!), раздался счастливый лай. Теодор Казимирович оделся, вышел — перед ним стоял высокий человек, лысый, крепкий, загорелый, с уверенным въедливым взглядом, похожий на масона девятнадцатого века. Человек опустил ружье дулом вниз, и только после этого заговорил — быстро, чуть невнятно:

— Простите великодушно, разбудил, не знал, что здесь усадьба, я тут первый раз. А вы кто будете? Директор?

— Директор. А вы?

— Сергей Антонович, Прокимнов. Можете просто Сергей.

— Теодор Казимирович, Шомер.

И не добавил — «Можно просто Теодор». Он еще не решил, что будет делать: гневаться или приглашать на завтрак.

Со стороны деревни (это хорошо; значит, стрелял не на их территории), перемахнув через кусты, к ним подлетела мокрая легавая; в зубах у нее, как испанский кожаный бурдюк, обвисала плотная утка.

— Ай, Ласка, ай, молодца, ай, хорошая собака, давай, давай сюда. Ласка! Отдай, сказал. Вот хорошо, вот умница. Простите, Теодор Казимирович, я понимаю, это наглость, но у меня к вам нижайшая просьба. Вы собачке воды не нальете? Мы от самого болота по жаре — бегом, у нее сердце может не выдержать.

Смуглый масон ему показался: хозяин, четкий, ясный человек, без сантиментов и вихляний. Таких директор уважал. И предложил:

— Хотите творога?

Они уплетали деревенский творог, густо заливая его сметаной, и говорили ни о чем, как будто были знакомы сто лет. Собака шумно лакала из миски, издавая звуки, похожие на всхлипы насоса.

В следующий раз Сергей Антонович забрел в Приютино уже в конце утиного сезона; они посидели, как следует выпили, закусывая солеными помидорами, с которых Прокимнов счищал кожуру, как скорлупу с крутого яйца. Потом приехал поохотиться на зимние каникулы: Шомер поселил его в бане — гостевые домики у них тогда еще не появились. А весной Теодор позвонил ему сам и попросил пострелять бобров, окончательно сгрызших плотину.

Через пять лет Сергей Антонович, сдружившийся со всем поселковым советом, получил во владение земли, в полукилометре от усадьбы; вслед за ним построились его друзья, так вокруг усадьбы и сложилось барское подворье. Кстати, это мысль, и неплохая. Надо будет позвонить Прокимнову; тут не только дружба, но и нечто понадежней, интерес: если все застроят, вольная охота прекратится. Так что господа помогут, заодно музею и себе.

Шомер знал свой парк наизусть, как слепые знают жизнь по звуку. В Крокодильем гнезде он построил боскетные залы. На малое Марсово поле вернул фонтанчики. Догадался, где была увеселительная роща (план ее не сохранился). Самолично, этими руками, большими, как дворницкие лопаты, ставил древесные сваи для летних катальных горок и менял скосившиеся шестеренки в механизме карусели. Карусель теперь вращается под музычку, мигает огоньками, детки радуются, взлетая и спускаясь на лошадках, а бабушки и дедушки любуются — и детками, и многоцветным отражением в пруду, и это он без боя не отдаст, не ждите. Ну и деньги. Конечно же, деньги. Сегодня без них никуда.

Идти было трудно; Шомер астматически присвистывал, вокруг него светился мерзлый пар. Прошлой осенью, на этом самом месте, он застукал мужичка с огромной ржавой тачкой. Издалека увидел, затаился. Мужичок штыковой лопатой подрезал зеленый дерн и ровными брикетами укладывал в тележку. Выемки чернели, как прямоугольные заплатки.

— Мужчина, — Шомер подошел неслышно, мужичок от ужаса присел. — Какой же вы дадите объяснений? Это ваше?

— Да я-то что, немного вот, для сада-огорода.

— Милицию будем звать? Или сами туда пойдем?

— Зачем милиция? Не надо. Я все на место положу.

И мужичок проворно стал укладывать брикеты в ямки, ласково прихлопывая поверху лопатой и не забывая кланяться хозяину.

Дорога, огибая пруд, опять вела к усадебному дому — с тыла. В конюшне спросонок заржала лошадь, и, сама себя перепугавшись, подавилась всхрапом. Стеклянная теплица исходила раскаленным светом; над смерзшейся плотинкой нависли мельницы, мукомольная и сукновальная; на месте скотного двора располагались баня и общежитие строительных узбеков, он в шутку называл их крепостными. Там же, в отдельном отсеке, проживали мелкие киргизы (оптом взял, целым семейством); лучших дворников на свете не сыскать. Главное, чтобы с узбеками не очень-то пересекались, друг друга они ненавидят.

В каменном здании суконной фабрики стоял настоящий станок. Экскурсанты толпятся, ткачиха Валя чуть актерствует, бодро вяжет узелки и ловко меняет бобины; ткань, сползающая складками в поддон, режется потом на штуки и продается за большие деньги по заказу: рецептура шпанских сукон настоящая, версальские расцветки, красота. А там, за высоким забором, в бывшем однодневном доме отдыха НКВД, теперь поселились художники. От слова худо. Картины писать не умеют, зато умеют шастать по аллее в диком виде, летом сколотили дом на дереве и ночевали там по очереди, идешь с обходом, а они, как филины, у-ху-ху, жутко. Это все саларьевские штучки, он их ему сосватал, говорит, вы ничего не понимаете, теперь искусство все такое. Бред. Но за аренду платят вовремя.

Шомер прошагал сквозь колоннаду; отпер черный ход — и только тут признался сам себе, что сделал этот крюк совсем не для того, чтоб насладиться утренним морозцем. Он просто не хотел опять увидеть котлован.

В подсобке, по секрету от комиссий, стоял его любимчик, тяжелый и широкий, как бизон, «Харлей». Двурогий, напряженный. Со стальными резкими подкрылками, страстный, сияющий черным огнем, развязный и слегка самодовольный… чудо!

Несмотря на зверский холод, Шомер аккуратно, по-армейски, разделся. На старомодное нательное белье (штаны со штрипками, обметанный суровой ниткой гульфик) натянул молодцеватый комбинезон, с кожаным покрытием поверх утепленной болоньи. Шерстяная шапочка со специально вывязанными ушками и небольшим намордничком. Поверх нее летчицкий шлем и огромные защитные очки со шлифованными металлическими ободками. На ногах высокие берцы на гусарской шнуровке. На руках перчатки с отворотами; он по старинке называл их «краги».

Теперь он был готов. Тяжелый, кряжистый, непобедимый.

8

— Федор Казимирович!

— Гендос!

Они приобнимаются, как плотные боксеры перед боем, голова к голове, отставив обильные попы. Похлопывают друг друга по толстым спинам.

Гена — бог и царь на сорок первом километре; если хочешь почувствовать скорость, позвони ему перед дежурством: ну как там дорога, свободна? Если нет, то Гена виновато отвечает:

— Федор Казимирыч, не получится. Злодеев надо пропустить.

Это значит: ожидается московское начальство. На рассвете выставят посты и будут ждать, когда по рации придет приказ: перекрывайте! Как только сигнал побежит по цепочке, десятки пузатых гаишников выскочат на перекрестки, заранее вращая полосатыми жезлами, как ветряки лопастями: проезжай, кто может!

Вдруг жезлы замирают в вертикальном положении. Стоп. Кто не успел, тот опоздал. Теперь давайте на обочину, на обочину, я сказал!

Над мощной трассой нависает тишина.

Минута… пять… десять… дорога вздрагивает и гудит от многотонной тяжести, по разделительной на скорости сто сорок несется кавалькада, вся в холодноватом свете мигалок. Разлетается тяжелый воздух. Конь бежит, земля дрожит; ничегошеньки с тех пор не изменилось. Кавалькаду замыкают джипы, напоминающие катафалки; джипы лихо делают «восьмерку» и меняются местами, на секунду приспускается затемненное стекло: видна рука, снисходительно приподнятая: ну что, спасибо тебе, брат!

Дискотека проехала.

Полосатая палка опять вращается, гаишник злобно машет кулаком раздолбанному драндулету, который тупо стоял на обочине с невыключенным поворотником.

— Куда ж ты мне сигналишь, не по ранжиру, скромнее надо быть.

Но такое случается редко; обычно Гендос отвечает:

— Ага, давайте, Федор Казимирыч, в шесть тридцать, но не позже. Позже на дороге будет тяжко.

Сейчас как раз шесть тридцать. Гендос считает деньги, широким, вольным жестом прячет свежие купюры в свой безразмерный кошелек, и командует по рации: внимание, пройдет Харлей, номерные знаки область, два пролета. Рация хрипит в ответ, и это значит: можно.

Теодор выжимает ручное сцепление, мотоцикл урчит и оживает.

Летом трудно ехать, потому что попа греется; зимой — потому что зима. Дорога либо смазана тончайшим льдом, как вазелином, либо покрыта мокрой взвесью, которая еще опаснее, чем наледь, и норовит плеснуть в стекло на шлеме. Но об этом успеваешь думать первую минуту-полторы. Потом еще недолго различаешь многослойный свет: на трассе чередуются подсвеченные и затененные участки, а чем дальше от дороги, тем сильнее ночь. И вот врубаешь дальний свет и полностью сливаешься со скоростью, становишься ее нервным окончанием. И нет никаких неудобств, только видно, как полупустая утренняя встречка помигивает меленькими огоньками. Через тебя несется ледяной поток; ты добавляешь газу; ничего не слышно, кроме реактивного рева, который ты вот-вот обгонишь.

Делаем рискованный маневр, на повороте круто клонимся влево, дорога будто прыгает навстречу, еще чуть-чуть, и чиркнешь берцами. Быстрое движение, послушная машина выпрямляется; последний впрыск горючего, рукоятка газа вжата до предела, и начинается полет на запредельной скорости — туда, где жизнь закончилась, а смерть еще не наступила; это счастье.

…Вот скорость опадает. Мир становится обычным, различимым. В длинном свете фар виден только лишь жилет Гендоса; лицо и кисти рук в провале; он похож на негра.

— Вы рисковый старик, Теодор! — уважительно говорит ему Гена, они опять боксерски обнимаются.

Шомер, успокоенный, вернувший силы, разворачивает мотоцикл, включает послушный глушитель, и, строго соблюдая правила, неторопливо возвращается в усадьбу.

Он тихо и спокойно думает. Машин все больше. Скоро рассветет.

9

Когда он вечером звонил Саларьеву в Москву — еще не знал, что будет завтра делать, как выйдет из создавшегося положения. А теперь все стало на свои места, определилось. Жизнь вернулась в отведенное ей русло. Планчик вроде бы нарисовался, пока только в общих чертах, но главное, что есть лихое чувство: все получится! Каждому найдется место в этом плане; каждый сыграет предназначенную Шомером роль.

Сейчас он притворяется, что слушает чужие доводы, ждет от сотрудников совета, а на самом деле просто замеряет их реакции.

Пашук, как водится, скептичен. Губернатор отвернулся, карта бита… а даже если бита, что же, лапки кверху? Веселый Желванцов рисует чертиков и ничего не предлагает; ну, ему паясничать положено по чину. Семён поддакивает, лишь Цыплакова рвется воевать. Что, в общем-то закономерно, к сожалению. Он давно уже заметил — чем моложе люди, тем они податливее и трусливей. Аньке скоро семьдесят, но баба огневая, Пашук еще туда-сюда, но пористый, жизнь течет через него, а он ей просто не мешает. Сёме сколько? Тридцать с небольшим? А он совсем не бойкий, не активный, как будто отсосали из него энергию. Желванцов тот побойчее, но у него одни лишь деньги на уме. Вот уйдем — на кого положиться?

Они его так напряженно слушают, гадают, на кого из них поставил старый Шомер: на боевитую Анну Аркадьевну, на уклончивого Павла Савельича, или на робкого Сёму, чтобы вместе с ним пересидеть беду в кустах? А старый Шомер ни на кого и никогда не ставит, он только сам с собой — и за себя. Но все они ему немного пригодятся, он всех использует по назначению. Потому что понимает: никогда нельзя идти одним-единственным путем. Проскакивая между пулями, нужно все время вихляться.

— Коллеги, спасибо, я понял. Я все обдумаю и дам отдельные задания.

— Что значит задания? Какие такие задания? Вы сами послушайте, что говорите. Мы вам что, порученцы? Кстати, Теодор Казимирович, почему вы ставите для чая кружки? Это же американская манера. Где наши чашки? А как завариваем? Это что, по-вашему, заварка?

Цыплакова вытащила из чайника пакетик, позволила ему чернильно стечь.

— Это акварелька с гуашью, а не чай.

Шомер наконец не выдержал.

Напрягся, помрачнел:

— Когда пригласите нас, мадам Цыплакова, к себе домой, то и нальете нам правильный чай. И подадите в правильных чашках.

Вдруг Отец Игумен перестал мурчать, дрогнул осторожными ушами; кошачье воинство насторожилось.

Прошла минута, две; по графинчикам, бокалам, чашкам пробежала дрожь.

Еще один тупой удар, еще; заныли циркульные пилы; порубка и строительство возобновились.

Четвертая глава

1

— Пашка, ты? Ну, наконец! Я заждалась, соскучилась, люблю! Давай не будем больше ссориться! Прости, прости, я полная дура, прости!

Рыжая пулей выскочила из мастерской; в одной руке игла, в другой — заготовка для тулова. Он должен был подумать: слава Богу, мир! А подумал: что ж ты напустила холод!

— Снова окна настежь? Слушай, ты когда-нибудь доиграешься до воспаления!

Тата не желала замечать напряга. Прижалась, потерлась щекой; волосы растрепаны, должно быть, пахнут свежей краской. Павел чмокнул жену в макушку и вместо ожидаемого умиления, которое всегда приходит, когда они решают примириться, испытал прилив подростковой злости. Безудержной, неуправляемой. Сколько раз просил: ну сделай ты прическу, поухаживай за волосами, красивые же, но нет, мы гордые, нам и так неплохо, обойдемся.

Тут же сам себя перепугался и прикрыл раздражение лаской. Мягко отобрал иглу и заготовку, раздельно положил на полочку (в кукольное тело иглы не втыкают; у кукольников масса заморочек), и предложил:

— Все, стемнело уже, погуляем?

— Ну, пойдем, если хочешь. Хотя я с утра нагулялась.

Тата демонстрировала бабью, деревенскую покорность. Дескать, была виновата, за это даже погулять готова, но только потому, что просишь ты, а сама бы — ни за что и никогда.

Разумеется, он тоже не хотел на слякотный мороз, но как мог, оттягивал минуту, когда они усядутся за кухонный стол, и надо будет разговаривать глаза в глаза. Спешно вынул из шкафа Танину черную кофту, крупной вязки, длинную, разлапистую; поставил сапоги перед диванчиком, подал шубейку. Жена нырнула в рукава и намекающе застыла; он сообразил, что надо притянуть ее, губами коснуться шеи.

Тата довольно повела плечами; повернулась, снова откинулась, на миг прижалась вертким телом.

Фонари на Галерной светили неохотно, словно бы из милости, мутные огни плескались в черных лужах.

— Давай рассказывай, как все прошло?

— Ты про что? про Ройтмана? отлично. Заказчик остался доволен. Деньги будут выплачены в срок.

— А мякиши свои сфотографировал?

— Ах, я дурак. Ты знаешь, не дотумкал. Но диск с виртуальным музеем привез.

— Да нужен мне твой диск. Я люблю, чтобы все самодельное, ручками… Слушай, попроси кого-нибудь, пусть проберется к Ройтману и снимет? Как тать в нощи. А? Ты же можешь. Так хочется взглянуть, что получилось — в целом.

— У Ройтмана, пожалуй, снимешь…

Сквозь Галерную, как через вытяжку, тянуло темным холодом. Они вывернули к лунному Исакию, от Невского свернули на каналы. Здесь ветер сделался потише; окна светили желтым; на многих домах, во всю этажную длину, висели узкие плакаты: продается.

Говорили обо всем, что на язык ложится: кто звонил, а в усадьбе, знаешь, дело плохо, Шомер всем дает штабные поручения, шифруется и рассуждает про линии защиты, но карта, кажется бита, и, кстати, не надо было тогда отказываться от каско на машину, вот у Климовичей опять авария; между прочим, у меня такое ощущение, что у наших крыша окончательно поехала, так недалеко и до войны; да какая война, не смеши; так что, ты говоришь, тебе поручено? Сквозь идиллическое воркование он вспоминал, как позвонил сегодня той, и как включился автоответчик, на котором Старобахин приветствует лающим тоном: «Алё, меня нет, запишите информацию после гудка».

Они вернулись домой через час; вдвоем нарезали салат, настрогали сверху пармезану, Павел открыл бутылку красного, стал наливать — дрогнула рука, он расплескал.

Тата покачала головой.

— Что же ты сегодня так торопишься?

А он и вправду торопился; так плохой дирижер подгоняет оркестр, прикрывая скоростью нехватку чувства.

— Прости. Задергался. Тяжелый день.

— Ну, за тебя. Чтобы следующий был полегче.

Павел внутренне собрался, изобразил домашнюю усталость, выдержал невыносимо нежный Танин взгляд, мужественно перенес ее улыбку и заставил себя посмотреть на жену долгим доверчивым взглядом. Таня даже засмущалась.

— Пашуля, ты чего? так странно смотришь… передай мне, пожалуйста, перец.

Она, конечно, сильно изменилась. Не постарела, нет, но проявились новые черты. Припухлость верхней губки исчезла; нижняя губа, наоборот, чуть выпятилась; снегириные щеки опали, темно-серые глаза стали еще крупнее: что-то в этом есть опасное, базедовое, и привлекательное вместе с тем. Но главное, конечно же, не в этом. А в невероятной, строгой бледности. Рыжие, неприбранные волосы лишь оттеняют эту белизну. Как белилами накрашена. Бедная ты бедная. Врачи бормочут: как получится, не знаем, нервный сбой, соматика, когда-нибудь само пройдет.

Через месяц после тех ужасных родов (прошло уже четыре года — время мчится!) Тата вышла на привычную прогулку. Только что закончился июньский быстрый ливень, все вокруг сияло мокрым светом. Через полчаса вернулась, и Павел ее не узнал; перед ним стояла тетенька, состаренная лет на двадцать, с одутловатой мордочкой, заплывшими глазами и скошенной губой, как после укуса осы или шершня. Маленькие руки превратились в красные раздутые мешочки с отростками на месте пальцев; она с трудом дышала: обложило горло.

Оказалось, пережитый ужас вызвал аллергию. Но не привычную сенную лихорадку на цветение, не астму на клещей домашней пыли, не крапивницу на помидоры; началась редчайшая болезнь: полная несовместимость с солнцем. Стоит прямому лучу попасть на открытую кожу или скользнуть по сетчатке, организм выбрасывает снопы гистаминов, и по телу начинает разбегаться опухоль: вздуваются то уши, то руки, то коленные чашечки, то зоб, то грудь.

Врачи увлеклись интереснейшим случаем, не хотели выписывать Тату; к ней в затемненную палату водили аспирантов, с восторгом заставляли раздеваться и на минуту открывали шторы. Вот, вот, коллеги, видите? пошел процесс. Саларьеву пришлось скандалить; Тату отпустили под расписку, с нескрываемой надеждой, что она когда-нибудь вернется в их больницу.

Не вернулась. Но с тех пор живет усеченно. В пять — подъем, прогулка, если надо, круглосуточные магазины; после наступления вечерних сумерек — как правило, опять прогулка. А в дневное время — заточение. Завеси приспущены, всюду горит электричество. Это не трагедия, не катастрофа. Можно вечером поехать в гости или сходить в кино; на выставки ее пускают ночью. В каком-то смысле это даже лучше. Павел обожает бродить по безлюдным выставочным залам, когда вокруг мигает видео, покачиваются зыбкие конструкции, и такое чувство, что ты внутри проекта, часть чужого замысла, и невидимые зрители наблюдают за тобой.

Единственное, с чем справиться не удалось, так это с белыми ночами. Ядовитый привкус солнца сохраняется почти до самого рассвета, оставляя жалких полчаса на передышку, и квартира превращается в тюрьму. Поэтому в двадцатых числах мая они пакуют вещи, и вывозят Таню до конца июля — за границу. Как правило, в Испанию.

В Барселоне нет невыносимой, иссушающей жары; там дует ветерок, легко дышать. Ночью Тата не ложится. Часов до трех оттягивается в буйном городе, ест тапасы и пьет риоху, наблюдает за стариком-официантом, который важно разглаживает скатерть восковыми дрожащими ручками; протискивается через узкие, как будто бы прорезанные бритвой, улочки, где галопом носятся собаки, и когти цокают об асфальт, как если бы лошадь скакала на цыпочках… Потом на Рамбле вместе с одуревшими футбольными фанатами кричит: Оле-оле-оле! Барса! Оле-оле-оле! И поддевает пьяных англичан. С трех ночи до шести утра гуляет в полном одиночестве. То на покатой Еврейской горе, то в прибрежном парке, где лебеди смотрят на нее своими напряженными глазами.

Возвращается, задергивает шторы и ложится спать. Встает после обеда, пишет письма, чертит выкройки, читает.

Так что в целом они приспособились. Но от современных кукол Тата отказалась: электричество смещает краски. Теперь она делает лишь стилизации под старину. Напудренные дамы в париках, с большими мушками, кавалеры при смешных косичках, все немецкое, добротное, ненастоящее. И Тата тоже стала бледная, как дамы на портретах восемнадцатого века.

…Все темы на сегодня были проговорены. Они скучно жевали салат, запивая простым, неглубоким вином, и молчали — то ли каждый о своем, то ли о чем-то совместном.

— Ну что, чайку?

— Слушай, что-то сегодня не тянет. После вина — не пойдет.

— Тебя — не тянет — чаю? Ушам своим не верю. Паша, ты не болен? Ладно, как скажешь. Отложим чай до завтра.

Видно было: Тата подавила вспыхнувшее мелочное раздражение. Растворила его в себе до конца, размешала, так, чтоб ни осталось и следа. Вымыла посуду, подошла, прижалась теплым животом. Плотно, доверчиво, с легким подтекстом.

О, Господи, только не сейчас, не это.

— Тат, все-таки, ты знаешь, я разбит. — Пришлось добавить толику смущения.

Ага, ты опять разозлилась. Наши бледные щечки пошли ярко-красными пятнами. Ну, сдержишься или прорвется? — Нет, сдержалась.

— Ну конечно, самолет, дорога, долгий день. Тогда по койкам? Что, спокойной ночи?

— Спокойной ночи, Тат. Давай, ложись, я отправлю отчет и приду.

В кабинете все устроено с удобством. Книги — только те, что сегодня в работе. На длинном столе у окна — мощная монтажная система, есть авидовская версия, есть эппловская, есть тридешная программа для объемной анимации. На стене экран, большой, растянутый, киношный, по бокам два приставных экранчика, похожие на электронное трюмо. На подиуме возле мягкого дивана — почти игрушечная телестудия, два метра на два и полметра в высоту. Над выгородкой сеть вращающихся прожекторов. Внизу, на рельсе, крохотные камеры, и еще одна, телескопическая, висит на закрученном тросике.

Обдумывая новую идею, Павел гасит люстру и зажигает маленькие прожектора: сердцевина комнаты мертвенно исходит синим светом, как в больнице. Он запускает камеры, как запускают самолетики или кораблики с дистанционным управлением. Подает с компьютера проекцию — вспыхивают образы музейных залов, экспонатов, посетителей; он чертит электронным грифелем, приводит всех в движение, отслеживая на экране, как будет разворачиваться кадр. Наезд, отъезд, круговой разворот. Конечно же, это излишество; можно обойтись и обычным 3D, но работа, доставляющая удовольствие, начинает словно думать за тебя, она живет своей отдельной жизнью, и с этим чувством мало что сравнится. Только беззаконная влюбленность.

Господи, но что же ему делать? Как избавиться от наваждения, пережить его и не наделать глупостей? Оно же кончится когда-нибудь? Такое не бывает слишком долго? А в подкорке свербело: у тебя же есть ее мобильный, брось эсэмэску с питерского номера, она не догадается, кто написал.

Он сидел, как сыч, в полнейшей темноте, набирая и стирая в телефоне: я хочу вас услышать, хочу вас услышать, услышать. И, уже почти что засыпая, нажал-таки на кнопочку: отправить.

На экране крутанулась яркая спиралька, через секунду появилась надпись: сообщение доставлено.

Он немедленно проснулся и смертельно испугался сам себя. Отключил телефон. Вынул питерскую симку и заменил ее московской.

2

Епископ Петр Вершигора немолод. Семьдесят четыре года; диабет и все такое. Но крепок, кряжист. Как все в его родных Камятах. Там природа! зимой сияет снег, летом солнце раскаляет виноградины, они почти дымятся, жарко обволакивают рот. По ночам собаки начинают перекличку. Гуав — мелко вякает щенок, гооу, гооу — утробно отвечает ему волкодав, подобострастно начинают тяфкать суки, но снова раздается гооу: молчите, лаять буду я! Потом приходит время дробных коз; петушки звенят, как пионерские фанфары; блеют овцы, мыкают коровы: просто рай, где волцы сретаются с овцами.

А кормят в Великих Камятах? блаженство. По утрам на летней кухне дыбится яичница, свежесоленое сало просится на разогретый хлеб, на столе лежат круги домашней колбасы, свиной, перченой, кусаешь — брызжет алым. В большой России не умеют есть. В большой России мало что умеют. Ни работать наотмашь, ни в Бога верить, просто и упрямо. Чем серьезней становится возраст, тем чаще вспоминается, как бабушка их поднимает на рассвете: Катерину, Ивана, Григория, Улю, его. Они идут к иконостасу, украшенному белым рушником, опускаются все вместе на колени, и поют Богородице, Дево, и Отче наш, и Взбранной воеводе, и немножко из акафиста Сладчайшему. Из окна сквозь паутину вытягивается первый луч, застрявшие мухи из последних сил пытаются освободиться. Бабушка кладет земной поклон, и косточки ее хрустят.

Продолжая стоять на коленях, бабушка поворачивается к ним лицом, темным, добрым, как на той иконе, и все они целуются друг с другом, крест-накрест, троекратно, и громко говорят: Христос моя сила! Потом бегут — кто первый — к умывальнику, а бабушка еще стоит в углу, бормочет. Он однажды замешкался — и уловил обрывки. Ничего не понял, но запомнил цепкой детской памятью. Лет через тридцать вдруг очнулся на рассвете, в липком ужасе: бабулины слова ему приснились. Хуже, чем текел, мене, фарес. Бабушка шептала имя папы Пия. Она была, оказывается, тайной униаткой. Но Бог ей тут судья. Мы никому не скажем.

После армии его манили в Ужгород: он был способный паренек, мог пойти в учительский, а там и комсомол, и партия. Но все же выбрал семинарию. Закарпатских в попы принимали охотно — рослые священники везде нужны, старательные и без ложной мудрости.

Он выдержал экзамены весьма успешно; однако накануне зачисления начальник приемной комиссии протянул ему записку — отведя глаза, стыдливо, как суют незаработанные чаевые. В записке был какой-то номер телефона и одно-единственное слово: срочно. Пришлось выменять у прохожего двушку, войти в пропахшую масляной краской телефонную будку. Стальной кружок крутился медленно, с приятным скрипом; было почему-то очень страшно.

— Вас слушают. Вас внимательно слушают. — Голос был глухой, а тон суконный.

— Ало. Я абитуриент Вершигора. Мне сказали связаться.

— Хорошо, Вершигора, что позвонили. Нам бы нужно повстречаться. Когда? Да вот сейчас и встретимся. Подходите к ресторану Прага, знаете? Вы сейчас в Загорске? В электричках перерыв… таак… в пятнадцать тридцать, станция метро Арбатская, налево. Как узнаете? У меня в руках будет газета «Советский спорт», а на голове шляпа. Так, вы задаете лишние вопросы — это моя работа, задавать вопросы. Подъезжайте.

Неразличимый человек с «Советским спортом» предъявил удостоверение, там значилось: Болонкин Сергей Валентинович, капитан КГБ.

— Да, такая у меня фамилия, а что?

Они зашли в стоячий кафетерий, взяли по кофе и куску торта «Прага», капитан уставился в огромное окно и, глядя мимо собеседника, стал ровно и долго журчать. Про хорошую анкету, правильное сочинение и врагов советской власти…

Вершигора все ждал, когда его начнут журить: вы же наш человек, сознательный, зачем вам это мракобесие, однако капитан Болонкин говорил про патриотов, граждан общей родины… шелестел, шелестел и подвел к основному:

— Значит, вы готовы помогать? Мы сговорились?

Вершигора лукавить не стал, дескать, о чем это вы; он ответил просто и честно:

— Я готов.

Болонкин просиял.

— Вы нас, в общем, тксть, не ищите, мы сами вас найдем. И еще есть просьбочка. Правильно ориентируйтесь в своей конторе. Есть разные студенты, держитесь тех, кто понимает.

И назвал пяток-другой фамилий.

Надо же такому приключиться: ровно год тому назад епископа Петра пригласили потрапезничать к соседям, в Псковскую епархию, на юбилей. И там, на торжественном ужине владыка встретил сразу двух из этих… понимающих. Один далеко не пошел, стал обычным служивым священником, которых так легко узнать в толпе по долгополому пальто из темно-синего сукна и покорному уклончивому взгляду. Другой раздобрел, превратился в роскошного старца с улыбчивым спелым лицом и легкой католической бородкой; во время долгого, солидного приема вальяжно разглагольствовал, дескать, этот ваш Путин был настоящий тиран, ничего хорошего не сделал, да и нынешний ничем не лучше.

В общем, оказался либералишкой.

Епископ слушал, ничего не возражал; дождался благодарственной молитвы, выбрался из-за стола, взял под ручку рассудительного иерея, и добродушно спросил у него:

— А что же, отче, ты теперь за демократию?

Однокашник снисходительно осклабился.

— Есть такое дело, владыко.

— Ага. Ну что же, добре, добре.

Прошлись под ручку взад-вперед, перекинулись двумя-тремя словечками и распрощались. После чего владыка пальцем поманил второго понимающего, пошептал ему на ушко, тот послушно покивал; епископ поудобнее уселся в кресле и стал издалека наблюдать за происходящим. Как в долгородском театре, в царской ложе с губернатором.

Служивый батя почеломкался со старым знакомцем, спросил про семью, про внуков, и вдруг, без перехода, резко, как дают под дых, спросил:

— А вот скажи ты мне, отец Виталий, не знал ли ты такого капитана, фамилия его Болонкин? Сергей… Сергей Константинович.

Лицо маститого отца протоиерея вытянулось.

— Что за дурацкая фамилия?

— Оно конечно же. Фамилия дурацкая. А я вот Болонкина знал, не скрываю. Чего стесняться? Ничего же плохого не делали, только разговоры говорили. Неужели и вправду не знал?

И тут случилось нечто невозможное; после владыка вспоминал эту сцену со смесью удовольствия и отвращения. Отец Виталий весь затрясся, как одержимый при отчитывании беса, ноги заходили ходуном, ни дать ни взять заводная игрушка, у которой сорвало пружину механизма, и как пойдет чесать отборным матом!

— Ах ты… продажная… меня… да как ты смел… да я… да где у тебя доказательства… и тратататататататата!

Хорошо, что прием уже закончился, духовенство большей частью разошлось. Но девчушечка-официантка прижалась к стенке, стоит ни жива ни мертва.

И то подумать: два почтенных иерея в тонких рясах, благообразные, и вот один из них вихляется болванчиком, и изрыгает трехэтажное ругательство. Ничего не скажешь, зацепило. А ведь чего, казалось бы, такого? Ну собеседовал. Ну докладал. Не нарушал же церковной присяги, вреда не причинял, соблюдал не нами установленные правила, поступал по-монастырски, за смирение.

Насчет монашества Вершигора решил еще до поступления. Выждал год, понравился владыке ректору, стал у него алтарником. И накануне Троицы, заранее сдав сессию на все пятерки, подошел благословиться. Митрополит взглянул прищурясь, насмешливо мигнул: в ангельский образ? Дело хорошее, знаешь стишок?

Жизнь ударит обухом,

Ты поймёшь потом:

Лучше жить под клóбуком,

Чем под каблуком!

Не слышал, нет? тогда готовься, в воскресенье едем в гости.

— Куда именно, ваше высокопреосвященство?

— На кудыкину гору, мой друг.

Оказалось, ехать надо в Мячиково. В сельском храме все сияло, пахло рубленной березкой, сохнущей травой, рассветом. Медные паникадила были начищены, как трубы в военном оркестре. Подмосковные бабули строго шикали на захожан, стояли образцово твердо, по стойке смирно. Платки завязаны двойным узлом, в торчащих кончиках есть что-то острое, кинжальное.

Они вдохновенно отслужили литургию, возгласили «с миром изыдем», дали бабкам крест на целование, пропели напоследок «не спится на полати деспотам».

И пошли трапезовать.

Тут и раскрылся тайный умысел владыки. За столом сидели: худющий отец настоятель, дородная матушка и четверо поповских дочек, одна другой приятней. Две русые, а две пшеничные, голубоглазые, румяные, корпус тугой. Испытуемый пошучивал с девчонками, уплетая грибную икру, соленья, моченья, пирожки с капустой. (Прежде чем откушать, владыка Киприан спросил: а это у вас что? пироги или пирожки? Хозяйка, зардевшись, отвечала: пирожки. Правильно, — одобрил он, — знаешь прикуп; пироги мои враги, пирожки мои дружки, давай сюда, Господи, благослови.)

Все было хорошо, и радостно, и по-простому. И лишь к концу застолья у семинариста промелькнула мысль: о, брат, а ты попался. Не надо было с дочками заигрывать, а надо было опустить глаза, и сидеть с надутым видом.

Но, видимо, владыка понял, что молодой алтарник радуется девичьим красотам без прицелов, не проявляя тяги к женскому сословию. Что было полной правдой, но какую же надо иметь прозорливость! Благословение митрополит отсрочил, но до конца не отказал, и позвал Вершигору к себе в секретари. Патриарх тогда болел, надо было помогать Святейшему, так что их владыка сочетал и ректорство, и управление делами, и опекал свою епархию в Воронеже. Временно, до перемены ситуации. Но время что-то длилось, длилось, а ситуация не улучшалась.

В семь тридцать Вершигора подъезжал в приемную митрополита, распределял просителей, резко ставил на место зарвавшихся матушек, которым надо было непременно лично встретиться с владыкой: слышь, мать, бумагу напиши, грамоте, небось, обучена? Их могла остановить только его карпатская грубость; вежливых разговоров они понимать не хотели. Потом готовил документы, мотался по Москве со всяческими поручениями, в десять вечера подавал владыке черное уютное пальто (потом себе пошил такое), усаживал в машину.

В пятницу ночным они уезжали в Воронеж; до двух, до трех часов утра владыка ставил визы, разбирал бумаги — нужно было подавать их в развернутом виде и сразу подшивать по темам. По приезде — литургия полным чином, епархиальные дела, финансы, местное начальство, въедливый уполномоченный с округлой лысинкой, точь-в-точь тонзура, Бог шельму метит.

И в воскресенье вечером обратно.

Как он успевал еще учиться? Сам не понимает. Но вопреки всеобщим ожиданиям, Вершигора образцово сдал выпускной. Спал по два часа; когда кровь шла носом — затыкал холодной мокрой ваткой ноздри, и учил, учил, учил. Наизусть. Без пощады. Что такое дисциплина, он знал. И в конце концов он заслужил награду. В шестьдесят четвертом, пятнадцатого октября, владыка возвел его в ангельский образ. День был знаменательный; накануне, во время вечерней в Успенском соборе по лаврским рядам побежал шепоток: сняли! сняли! сняли! И хор с особым чувством грянул: аминь! Хрущева больше не было у власти; злодей, который собирался уничтожить церковь, был повержен!

С тех пор у инока Петра Вершигоры было четкое и ясное сознание: все эти критиканы, которым все не так, начальство не начальство, по дурости не понимают, что значит сила власти. Теперь в среде епископата встречаются молодые-своевольные; скачут быстро, и, как блохи, только вверх. А настоящим, крепким, верным нет большой дороги. Вроде и при деле, а все как будто в запасных.

Вот его предшественник, из русофобов. Распустил долгородских попов, практически разрушил епархиальное хозяйство. Его бы наказать, так нет, поставили в митрополиты и дали назначение в Прибалтику. Ладно, пусть он с тамошней литвой братается. А здесь пришлось потратить слишком много сил, чтобы разоренная епархия пришла в порядок.

А порядок должен быть. И страх, и вера.

3

— Владыко, примете? К вам этот, ну, еще звонили, из музейных.

Подсевакин все-таки смешной. Похож на оловянного солдатика, стоит по стойке смирно. Служит он совсем недавно, с Фоминой. Прежний секретарь, горбун Григорий, был прирожденный управляющий и грандиозный чтец. Выйдет на средину храма в детском, подвернутом стихарике, на спине как будто рюкзачок приделан; опустит голову на вмятую грудь, откроет рот — и Шестопсалмие уносится под купол, гремят громовые раскаты, Илия на колеснице, слезы в горло — и это у него, у старика. А последование ко святому причащению? Слова летят в алтарь, как огненные всплески: хотяй ясти тело владычне… ай, хорошо. Но слишком гордый. А гордым противится Бог. Поставил хозяйство, получил кремлевские соборы в управление, вылущил паломников из общего потока, — все, молодец, постой в сторонке. А Григорий стал давать советы, похожие скорей на указания. Архиерею!

Поэтому пока пусть будет Ярослав. А с горбуном потом решим. Все может статься.

— Ладно, запускай. Посмотрим, что за фрукт.

Фрукт, прямо говоря, плюгавенький. И какой-то, как сказать? Нечеткий. Как плохая фотография. Бывают люди — сразу видно, кто такой. Мужик. Или, напротив, мямля. А этот… ни то, ни другое, глазки спрятал за очками, улыбается, а сам как будто бы в расфокусе. К ногтю его, и вся недолга.

— Слушаю вас. Уважаемый… э… Павел Савельевич. Редкое отчество. Не из столиц?

— Не из столиц. С Азова.

— Это хорошо. Это, говорю, похвально. Что привело вас, уважаемый Павел Савельевич? Да вы присаживайтесь, вот кресло. Большое, не в размер, но в старину других не делали, простите.

— Да-да, владыко, понимаю: богатыри — не вы. — Павел жестко улыбнулся.

Его предупредили, что Вершигора сентиментальничать не станет, прежде чем начать серьезный разговор, попробует взять на излом. Епископ смотрел с упорной лаской, чуть наклонив большую голову с курчавыми, тугими волосами и поглаживая раздвоенную бороду: ну? что? я жду?

Епископ принимал не в городе, а в пригородном монастыре; насколько было все убого на подъезде, барачные постройки мышиного цвета, отсыревшие пятна на стенах, настолько все в обители сияло. Даже слишком. Как будто бы построили не в девятнадцатом столетии, а вчера: ровные дорожки, чернозеленые ели, открыточные сине-золотые купола на толстом низком основании. Со старым храмом гордо контрастирует шатровый стилизованный собор эпохи Александра Третьего; братский корпус набело оштукатурен, с узнаваемой примесью хохлятской синьки; из трубы выдвигается в небо ровный дымок. Такие же дымки, но подлиннее и потолще, тянутся из труб еще одной постройки, новой. Подъезжает быстренький грузовичок, ворота отворяются, и послушники, сияя колпаками и путаясь в подрясниках, спешат с лотками, на которых дышит свежий хлеб.

В епископских покоях тишина. Жиреют могучие фикусы, толстые листья фиалок на окнах покрыты женским пушком. Сотрудники скользят тенями в жарком коридоре: натоплено крепко, на совесть. В кабинете ровно тикают настенные часы, бесшумно ходит медный маятник, гоняя по зеленым стенам солнечных зайчиков, блеклых, зимних. Перед иконами в киотах мелко светят разноцветные лампадки, а по углам на стульях разлеглись ленивые коты, размером с добрую собаку, смотрят нагло, деревенски.

У Шомера коты поласковей, посимпатичней.

— Про богатырей — остроумно, — неожиданно сказал епископ, не дождавшись продолжения. — И самокритично. Но все-таки, хотелось бы, Павел Савельевич, знать, чем, так сказать, могу?

— Видите ли, Ваше высокопреосвященство…

— Я покамест просто преосвященство, без высоко.

— Ваше преосвященство, вы ведь знаете, откуда я, и с чем приехал. У музея нижайшая просьба: давайте оставим все как есть.

— А как все есть?

Голос у Вершигоры утробный, низкий, с опасной хрипотцой; говорит он тихо, чтобы собеседник напрягался; левый глаз прищурен. Владыка явно ценит собственную хитрецу. Ладно, главное — не разозлиться, не сорваться.

— А так все есть, что здание построено владельцами усадьбы и никогда церковным не было…

— А каким же было? Нецерковным? Капищем? Масонской ложей?

Издевается, гад, прости мя, Господи. Терпение.

— Оно было церковным в том смысле…

— Ну, вот видите. Церковным. Правильно. Таким и остается.

— …в том смысле, что там были службы, а юридически он числился домовым храмом, и на балансе церкви не был никогда.

— Интересно мыслите. Баланс. Интересно. Продолжайте, я весь внимание.

— Да что тут продолжать, владыко? Мы не только не мешаем, мы помогаем совершать богослужения…

— О, не знал. А что же вы, читаете, поете?

— Владыко. Очень просим: пусть все остается на своих местах.

Епископ откинулся в кресле (кресло у него вольтеровское, не по сану, ехидно отметил Павел про себя). Посмотрел поверх Саларьева. Внушительно и твердо помолчал, как будто бы чего-то дожидаясь.

Раздался деликатный перезвон часов; внезапно вспомнилось, как по офисным просторам разносился тонкий серебристый звук перед приходом Ройтмана.

— А и так все на своих местах. Павел Савельевич, а? Фундамент, стены, купол, крест. Вот я хочу спросить. Вы читали «Венецианского купца»? Уильяма Шекспира, — зачем-то уточнил епископ.

— Читал, владыко.

— А помните, о чем там говорится?

Павел ответил с такой демонстративной вежливостью, что прозвучало слишком дерзко.

— Я помню, ваше преосвященство. Помню. Но хотелось бы от Вас услышать.

— А там говорится о том, как жид-торговец, Шейлок, пожалел кусочек мяса для христианина. Вот о чем там говорится.

Возникло ощущение, что кто-то скручивает жгутиками кровеносные сосуды в голове, и тихо дергает, чтобы под кожей пробегала судорога. Держаться до последнего, держаться.

— Владыко, Вы простите, но я должен прямо Вас спросить. Это Вы меня называете жадным жидом?

— Нет, я лишь рассказываю вам сюжет Шекспира. — Вершигора осклабился.

Павел наконец-то справился с собой. Давление понизилось; он вновь почувствовал покой, разлитый в воздухе. Противный дед. Но вокруг него — уютно, хорошо. И пора переводить их интересный разговор в другую плоскость.

— Кстати о жидах. Наш директор, Теодор Казимирович Шомер, попросил передать Вам личное письмо.

Вершигора криво ухмыльнулся; хотел было пошутить: «от евреев послания чтение», но промолчал; хватит Шейлока. А парень вообще-то оказался ничего, кусючий.

— Оставьте, на досуге почитаю.

— Владыка, сделайте мне одолжение, прочитайте письмо сейчас. Оно совсем короткое. И, быть может, что-то поменяет. В рассказанном вами сюжете.

— Сюжет уже имеется. Это, мой друг, Шекспир. Там ничего не поменяешь. А о чем письмо?

— Простите, я не знаю. Конверт запечатан.

— А почему не начали с него?

— Аз есмь послушник своего директора, что он поручил, то делаю, в рекомендованном порядке. — Получи, фашист, гранату.

— Ну, давайте, ладно, ознакомлюсь.

Вершигора нажал селектор:

— Подсевакин, принеси очки.

Явился секретарь с небольшим серебряным подносом; ну, ничего себе очки! Советская оправа, роговая, правое стекло надтреснуто, дужки подвязаны ниткой. И, кстати, секретарь похож на Смердякова. В старозаветных окулярах епископ стал напоминать пенсионера.

— На очки не смотрите. Они не то, чтобы. А просто — любимые очки, ношу уже лет тридцать. Состаритесь — еще меня поймете.

Епископ не спеша вспорол конверт костяным ножом; минуты три читал, по-детски шевеля губами. Отложил бумагу, помолчал, подумал.

— Вот что. Павел …э-э-э… Савельевич. Вы передайте Теодору Казимировичу …э-э-э… Шомеру, что нам не худо повстречаться. Хотя я ничего не обещаю. Пусть его секретарша позвонит моему Подсевакину.

Взвесил все еще раз, и добавил напоследок:

— И еще передайте. У меня ведь тоже будет просьба. Какая — потом доложу. Сделаете — может, что и выйдет. Такое вам партийное задание. Павел Савельич.

Эй, Подсевакин, проводи.

4

Что же Шомер написал епископу? Надо было набраться наглости, открыть конверт над паром, да прочесть. Потому что дедушка сам виноват — решил играться во всемирный заговор, ничего не объясняет, с каждым говорит наедине, таинственным притворным тоном. Ну, я прошу Вас, Павел, сделайте мне одолжение, простите старика, позвольте умолчать причину. А что другие? на то они другие, чтобы у них имелось другое задание. Павел, дорогой мой, умоляю. Умолил.

Точно так же умолил он Желванцова. Тот покапризничал немного, для порядка, но в конце концов охотно сдался, принял важный вид, попросил у педанта Печонова губку; уперевшись ногой в основание колонны, до смоляного блеска натер ботинки. Тут же подошла ласкаться кошка, с матрешечным раздутым пузом. Состав оказался липучим; на блестящие мыски намагнитились пучки кошачьей шерсти. Неунывающий завхоз расхохотался, вытер ботинки обрывком газеты, снова их наваксил. И умчался на хозяйской «Волге». То ли в Питер, то ли в Долгород, не уточнил.

Вслед за Желванцовым из директорского кабинета выпрыгнула Цыплакова. Не умея скрыть улыбку торжествующей победы, птичьей ковыляющей походкой направилась к бухгалтеру, Алине Алексеевне, оформлять командировку.

— Анна Аркадьевна, куда же это Вы? — только и успел спросить ее Павел.

Цыплакова, которая обычно притворялась, что прекрасно слышит, гордо показала пальцем на рогульку слухового аппарата, выпиравшую из уха, как темный старческий нарост. Вскоре за окном послышалось голодное урчание ее разбитой таратайки, жука-ситроена восемьдесят пятого года производства.

Через полчаса дверь в директорскую роскошно распахнулась и по лестнице, играя тросточкой спустился их дедушка Шомер.

Он уже переоделся; плечи распирали старомодную тройку, английской темно-синей шерсти, в необычайно тонкую полоску; из петельки бордового жилета через живот тянулась толстая серебряная цепь. Через левую руку Шомер перебросил черное пальто, тонкое, не по погоде; в правой — толстая трость с огромным набалдашником в виде веселого черепа. От наряда разило безвкусной Москвой; дед явно уезжал в столицу.

Как бы вживаясь в московскую роль, Шомер с выправкой аристократа запер кабинет большим ключом; цокая подбитыми ботинками, прошел по коридору, и лишь сделав первый шаг по лестнице, величественно развернулся:

— Я надеюсь быть через неделю. Много — через две. Всех благ!

Пятая глава

1

Усадьба сохранилась чудом.

В мае девятьсот четырнадцатого года Мещеринов-последний переправил мебель, машинерию, библиотеку в малое имение под Выборгом, надеясь привести Приютино в порядок и приспособить к современной жизни. Утвердил ландшафтный план (рощу полагалось проредить, а пруды соединить каскадом), обсудил с архитектором перестройку господского дома. Но в сентябре он ушел на войну, потом угодил в революцию — и в родовое гнездо не вернулся. Крестьяне из соседних деревень загадили господский дом и церковь, устроили в театре лесопильню, потом ее забросили, неприбранная стружка отсырела, превратилась в серую липкую жижу. Что, быть может, и спасло деревянный театр от пожара.

До середины 20-х годов усадьба спокойно ветшала. На колокольне выросли березки, паркет разбух, узорные обои закрутились, на антресолях шуршали летучие мыши.

Летом тысяча девятьсот двадцать шестого года было принято решение: открыть на базе бывш. дворянского владения санаторий. Специфического направления. Ближайший колхоз в тридцати километрах, сифилис не расползется. Отсыревший паркет вколотили гвоздями, пол и стены обшили доской, через одно закрыли буржуйские окна, в целях экономии тепла. Истопником в котельную устроился юродивый, его все называли дядя Коля.

Дядя Коля бормотал под нос какие-то рифмованные глупости, но, в общем, был обычным старичком, коротко остриженным, с инженерной бородкой. Он увлекался фотографией; раз в месяц отпрашивался на день, на два — в Долгород. Как он говорил, «к моим евреям»: местные старьевщики сбывали ему сломанные аппараты, которые он терпеливо восстанавливал; если не хватало денег — обменивал в Долгороде на стеклянные пластины, а как только появилась свемовская фотопленка, то на нее.

Дядя Коля делал фотографии для стенгазеты и отчетов. За что директор санатория выделил ему кабинку в душевой, под фотомастерскую. Дядя Коля запирался на щеколду, затыкал уши ватой, чтобы не слышать бабьих взвизгов: ой, горячо, ой, хорошо, и с помощью устройства, напоминающего папскую тиару, проецировал изображение на глянцевую фотобумагу. Устройство раскалялось и светилось красным, как карбункул, из ванночек с раствором пахло кисло, на бельевых шнурах сушились отпечатанные фотографии.

На излете сентября тридцать шестого года Крещинер сидел в своем кабинетике — том самом, антресольном, куда потом вселился Шомер. Крещинер растопырил пальцы и подставил перепончатые складки Мурке, чтобы та щекотно их вылизывала. Он тоже был большой любитель кошек, а кошки почему-то сходу обживали это место.

Издалека послышался шум. Шум нарастал; со стороны больничного заборчика на территорию заехал грузовик, за ним — типичный черный «воронок». Рядовые с автоматами построились у входа, старший офицер и двое младших подтянулись, поправили ремни, и строго направились внутрь. Цвет лычек и околышков был синий.

Крещинер мягко переложил Рыжую на канапе, откинул крышку на пристеночном столе, и когда офицеры стали шумно подниматься по лестнице, в кабинетике раздался брезгливый хлопок и мягкий стук, как будто уронили куль с мукой.

Между тем, приехали не за Крещинером. Просто в середине лета из Москвы с фельдъегерем доставили секретный документ, правительственной почтой: на территории усадьбы решено создать патриотический музей союзного значения (так что мужичок на синем «Бентли», который угрожал «Музеем Революции», был близок к истине). Именно в Овальном кабинете царь подписал указ об освобождении крестьянства, а в революцию 1905 года молодой хозяин родовой усадьбы из романтических соображений прятал в подвале тираж газеты «Правда». Увековечить. Кроме того, из 300 гектаров приусадебных земель 250 передавались в пользование НКВД, под санаторно-курортные нужды. Венерологов, со всем сомнительным хозяйством, предстояло до зимы переселить на Псковщину. Чекисты прибыли осматривать владения — и привезли солдатиков с палатками, чтобы начать порубку леса под застройку. О чем Крещинера не известили.

То ли это странное самоубийство, то ли приближение войны, но что-то помешало выполнить Постановление. Профилакторий вывезли, земли по всему периметру обнесли глухим забором, но про музей как бы забыли — и вспомнили уже в хрущевскую эпоху. Сняли проволоку, во флигельке устроили временную экспозицию: «Революцией мобилизованный и призванный. П.Б. Мещеринов и редакция ленинской «Правды». А на закрытой территории построили Дом Выходного Дня для сотрудников административно-хозяйственного управления КГБ.

Сотрудники АХУ музею помогали, подключили к собственным коммуникациям, приходили на субботники. Мальчики, остриженные под полубокс, подметали метлами дорожки; добропорядочные девочки протирали тряпочками стекла. Женщины рыхлили клумбы, мужчины занимались столяркой; разогревшись от работы, оставались в белых нижних майках и рубахах. А потом все вместе дружно пили чай и говорили про историю.

Что же до Мещеринова-Последнего, то после гражданской войны он сумел перебраться в Финляндию и поселился в малом выборгском имении. Опростился, завел пивоварню, поставлял отборный табак в Упсалу и Турку. Однако семейную страсть к собирательству книг и театру сохранил. Когда великий архитектор Аалто появился в Выборге, граф заказал ему проект усадебной библиотеки, с театральным секретом. Смещался боковой рычаг под нижней полкой, шкафы приходили в движение, разворачивались задниками, пол начинал вращаться, с потолка сползала бархатная завесь, и библиотека превращалась в сцену. Бродячие актеры, шведские, финские, русские, регулярно давали спектакли; выборгские пивовары и торговцы табаком смотрели Верхарна и Гамсуна, их многомерные жены обмахивались веерами; сюжеты были непонятными и мрачными, но все оставались довольны. После спектакля актеры напивались и буянили в сосновом парке; крики и взвизги прорывались сквозь всплески ледяного моря.

Шомера назначили директором в январе семьдесят пятого: к юбилею первой русской революции временную экспозицию оформили как постоянное собрание, расконсервировали главный дом. Он провел ревизию и ужаснулся: ничего не сохранилось! Вообще — ничего. Все нужно сочинять с нуля. Взял командировку в Выборг: вдруг найдется дедовская машинерия? Но после возвращения советской власти дом покойного Мещеринова отдали комендатуре, библиотечный флигель разбили на барачные клетушки и заселили семьями военных; деревянные шкафы пошли на растопку, металлические шестеренки приспособили к разным хозяйственным нуждам.

Тогда упрямый Шомер заказал по чертежам аутентичные копии и начал восстанавливать театр.

2

Павлу предстоял приятный путь домой, по легкому снежку, с ухающими спадами, резкими взлетами. Только нужно было заскочить к одной старухе. Она давно хотела передать в музей коробки с негативами, которые остались от юродивого, дяди Коли. В последние два месяца старуха им названивала постоянно; в трубке раздавался ломкий, свежий голосок, как будто говорил состарившийся ребенок.

— Здравствуйте, я Анна Леонидовна, батюшка благословил передать вам его фотографические снимки, когда бы вы могли заехать?

— Благословил — когда? На снимках — что? история усадьбы?

Старушка мялась.

— Давно благословил. Там в основном другое. Вы сами все увидите.

Ей увертливо пытались объяснить, что лучше обратиться в областной архив, хотите адрес? телефончик? в музее разбирать коробку некому, негативы пропадут, раскиснут, жалко. Старушка слушала, не перебивала, но как только собеседник пробовал проститься, непреклонно говорила: батюшка благословил успеть до смерти, мне уже восемьдесят семь, и я вам завтра позвоню, а вы, пожалуйста, запомните мой телефон.

В конце концов она пробила настоятеля, отца Бориса. Тот сдался, начал уговаривать директора. Напирал на совесть, на музейный долг, чувствительно рассказывал историю вертепа. Мещеринов-последний заказал его на Рождество тринадцатого года: как человек бездетный, он любил порадовать крестьянских деток. Уходя на фронт, завернул вертеп в восковую бумагу, чтобы тот не сгнил; Крещинер обнаружил игрушку в подвале и страшно обрадовался: это же кошачий домик! Он постелил рогожку, на тросиках подвесил жамканные бумажки, чтобы кошки, развалясь на спинах, били лапами. Но блаженство продлилось недолго, коты вертеп пометили; попытки оттереть его вонючим коричневым мылом ни к чему хорошему не привели, на старый запах наслоился новый, щелочной.

Пришлось отправить вертеп на помойку.

Юродивый узнал об этом, вытащил, проветрил на морозе, что-то в том вертепе усовершенствовал и потом — внимание! — таскал с собою всю оставшуюся жизнь. Перед смертью отдал ученице, Анне Леонидовне. И она — представьте! — сорок лет его хранит, мотается с квартиры на квартиру. Одинокая, неприспособленная женщина.

Шомер слушал и отнекивался, снова слушал. И в конце концов не выдержал. Согласился взять коробку. Но поставил батюшке условия. Во-первых, если вы такие добрые, пусть фотографии хранит и разбирает ваша помощница Тамара Тимофеевна. Та, которая вся в черном, из компьютерного, и еще на полставки экскурсоводом. После рабочего дня. И никаких намеков на отгулы. А во-вторых, вертеп. Пускай отдаст вертеп.

И глаза у Теодора загорелись.

3

Вот ее домишко. Трехэтажный и приземистый, скругленные боярские окошки, обложенные узорным кирпичом. Размазанная наспех штукатурка вздулась пузырями и осыпалась, обнажился темный остов. Окна мшистые, вдоль крыши и на подоконниках висят пещерные сосульки. Дырявый снег под окнами похож на прокисшее тесто.

Павел потренькал звоночком.

— Войдите!

Дверь была не заперта; Саларьев вошел, огляделся.

Он часто заезжал к наследникам, решившим распродать остатки прежней роскоши: обычно это были мрачные квартиры, заросшие антиквариатом. А в этой комнате, просторной, выбеленной, без перегородок, с темными потеками на потолке, не было ни книг, ни антикварных штучек, только в дальнем углу стояли толстые картонные коробки, прикрытые холщовой тканью. В центре — голландская печь с обколотыми изразцами и огромная кровать с резными завитушками на спинках. Возле кровати — деревянный стул, на нем большой транзисторный приемник и старообразный телефон. Беленая печка нетоплена — гриппозное тепло идет от батарей; в перине утонула крохотная, ветхая старушка. Так лежат младенчики, со всех сторон обложенные валиками, чтобы не скатились.

Бабушка хотя и восковая, но улыбчивая.

— Проходите, сделайте милость, — бодро сказала старушка, и непонятно было, как в таком усохшем теле может сохраняться юный голос. — Обувь не снимайте, пол холодный.

— Здравствуйте, — ответил Павел.

Посмотрел на бабушку внимательно, и понял, что она не улыбается. Просто кожа обтянула скулы, приподняла уголки губ. Впрочем, на пергаментном, уже немного не отсюда, личике сияет восторг первоклашки.

— Вас Павел зовут, правда ведь, Павел? Вы не стесняйтесь, осмотритесь. Из окна прекрасный вид. И поближе подойдите, ладно? Если вы не против.

Павел был не против. Лучезарная, но цепкая старушка с некой затаенной гордостью метнула глазами в сторону печки. В глубокой нише, перед медным складнем, утешительно горела синяя лампадка. Конечно, у лампад такое свойство; стоит их зажечь, особенно в сумрачном месте, и сразу возникает ощущение покоя. Бесплотный огонь, спрятавшийся в толстое стекло. А все равно сейчас ему казалось, что лампада въедливой старушки — не такая, как в покоях у епископа Петра. Более домашняя и смирная.

Говорить не хотелось. Хотелось молчать и смотреть.

Старушка глубоко вздохнула, набрала побольше воздуху. Ну, сейчас начнет вещать о Боге! станет скучно. Но вместо этого она заверещала, как девчонка после школы — вперемешку обо всем, наматывая темы друг на друга, как нить на бесконечное веретено.

— А? вы видите, как светит? Это от владыченьки осталось. А вы историк? Я была когда-то горным инженером, представляете? а потом уже стала келейницей. Так вы историк?

— Я историк.

— А что заканчивали? Вы не заварите нам чаю? если можно! я вас разговорами не замучаю, не бойтесь, обещаю. Четверть часика поговорим, и отпущу. Там, на полу, у подоконника, и заварочный, и баночка, и сахар? Вот спасибо. И хорошо, что все-таки приехали. Так что же происходит с Арктикой? Вы в курсе, что там за история? Знаете, тут не с кем говорить, глупые старухи, что они понимают?

— Какая история с Арктикой? — Павел опешил.

— Ну как же. Шельф. Все разругались. Я радио все слушаю, там говорят. Водичка вон там, мне из источника приносят, видите, в эмалированном бидоне?

— А зачем вам нужно знать про Арктику? Ну, разругались, поцелуются, помирятся.

Чайник запыхтел и стал посвистывать; Саларьев выдернул шнур из розетки, но свист прекратился не сразу: медленно и недовольно затухал.

— Мне кажется, что это серьезно.

Вид у маленькой старушки стал внезапно важный, строгий, как у ручной собачки.

— Владыченька нам завещал: читайте, слушайте, не брезгуйте. Правды не скажут, а на мысли наведут. Мы не брезговали. Я теперь одна осталась, все уже освободились. Я младшая была. А вы не откроете чемодан, вон, видите, за печкой? А? или сначала чаю? да? сначала чаю?

Павел подал чашку (мне покрепче, но холодненькой добавьте, ладно?), сел на корточки, раскрыл клеёный чемодан. Там лежали дряхлые листы газетных вырезок, размеченные синими чернилами, с характерными царапками, какие оставляли перьевые ученические ручки. На вырезке, лежавшей сверху, был портрет бровастого генсека, молодого и цветущего красавца-петикантропа. На полях витиеватым, ироничным почерком выведены комментарии: «Надолго», «NB», «Выведут».

— Владыченька уже готовился к отходу. А все вырезал, помечал.

Павел пролистнул бумажки. Покаянная статья попа-расстриги, с четкой пометой: «Из газеты «Правда», 6, XII, 59, № 340.» и отчеркнутым абзацем: «Я вступил во второй брак. Мне пришлось за это испытать немало упреков от фанатиков. Патриарх предпочел оставить меня в академии профессором «под вечным запрещением в священнослужении», но с ношением рясы. На лекциях я должен был продолжать носить это ярмо отсталости и регресса».

Самая старая вырезка, пергаментного цвета, осыпающаяся по краям — за сорок восьмой год.

— А за другие годы почему не сохранились?

— Раньше он не мог. Ну, вы снимочки потом посмотрите и сами все поймете. Чаю выпейте, пожалуйста, и я вас отпущу. Так что там происходит с Арктикой?

Чай был вкусный, густой; Павел смущался горящего взгляда старушки, но чувствовал себя покойно, тихо. Келейница забрасывала его вопросами: а что сейчас читают, а про что романы, а стихи какие, и почему теперь так странно стали говорить? И все-таки про Арктику — узнайте.

— Хорошо, узнаю. А почему вы называете его владыченькой?

— Да как же! Он и был епископ, на покое. Если это называется покоем. А варенья не хотите? мне приносят. Из крыжовника, на подоконнике, возьмите.

4

Четверть часа, тридцать минут, сорок пять. Келейница ввинтилась в биографию учителя, как буром углубляются в породу; во все стороны летели революция, оттепель, детство, Киев, Арзамас, Сибирь, пятидесятые, семидесятые, тридцатые. Не заботясь об удобстве собеседника, она неслась на полной скорости, переходила на язык намеков, обрывала сама себя и перескакивала через темы.

Павел слушал этот стрекот, слушал — и как будто выключился из розетки. Слова его особенно не задевали, барабанили, как дождь по крыше: постриг… обновленцы… голод… карета скорой помощи… Все это вроде было интересно, еще бы разлепить события, выстроить их по порядку, и вовсе станет хорошо; однако у него перед глазами сейчас стоял не дядя Коля с его размашистой биографией, а та женщина, которую Павел не видел, и даже имени ее пока не знает. Она просыпается, тянется, включает свой мобильник, видит эсэмэс и мило морщит лоб — он у нее наверняка покатый, кожа тонкая. Это что ж такое? Номер перепутали? Ответить? Стереть? Павел чувствовал какой-то сладкий страх, последний раз такое чувство было в ранней юности, когда, решившись наконец-то шепнуть на ухо: «Люблю! А ты?», он ждал ответа. То ли счастье, то ли приговор…

— Я вас совершенно заболтала! Простите, Павел, простите, вам будет тяжело тащить коробку, а ведь еще вертеп — вы мне обещаете, что он не потеряется? Пообещайте! Коробка в левом углу, а театрик в правом, вы по одному несите, хорошо?

Вертеп, обернутый пыльным холстом и туго перемотанный бечевкой, был громоздким и легким, он поместился на заднем сидении. А короб с фотографиями оказался совершенно неподъемным. Целый склад. Его пришлось волочить по ступеням; багажник так и не закрылся, Павел подвязал крышку георгиевской ленточкой, случайно завалявшейся в салоне. И, тяжело дыша, поднялся в третий раз. До чего широкие ступени!

Старушка выдохлась; лежала бледненькая, жалкая, хрипела. И как в начале встречи Павла изумила сила голоса в крохотном, усохшем теле, так сейчас он поражался грозной мощи хрипов, как будто он их слушал в стетоскоп.

В паузах между легочным клекотом Анна Леонидовна прошелестела:

— Вот и все… поговорили… Еще две вещи, Павел, пока не забыла. Первая вещь: владыченька писал записки, тетрадь вон там, на подоконнике, завернутая в целлофан. Взяли? Вот и хорошо. Сохраните их… и фотографии. А под кроватью… ящичек. — Она пошевелила пальчиками, показывая под кровать.

— Послушайте, вам нехорошо. Я вызову скорую.

— Не… надо. Все… пройдет. Бутылки.

Пришлось заглянуть под свисающий край одеяла. Он думал, что увидит паутину, обязательное старческое судно, а увидел темный отблеск вымытого пола и аккуратный ящик с круглой ручкой, вроде тех, что носят столяры.

В ящике лежали две бутылки. Очень старые, безнадежно вылинявшие этикетки. Округлая ликерная, с призывной надписью: «Ciokolata cu visine», и простецкий штоф — «Запiканка украïньска».

Старушка говорила все тише; так падает давление звука в настенных часах, перед тем как они остановятся.

— Владыченька… привез из Киева… три бутылки… положите в ящик, чтобы не разбились. Первую велел открыть, когда большевики уйдут.

— Я все-таки вызову скорую?

— Прошу… не надо. Мы ее выпили… Сладкая была… Владыка знал, что тетки будут пить.

— А эти две?

— Украинскую, сказал, «откроют на поминках». А иностранную — «оставьте на крестины». И… улыбнулся. А на какие поминки, какие крестины? кому будет надо, поймут… Возьмите… пусть теперь у вас… а я посплю… ко мне придут… ангела-хранителя…

Старушка перестала легочно хрипеть и вдруг засвиристела носом. Глаза приоткрыты, щеки впали, губы стали бледно-фиолетовыми и быстро высыхали, покрываясь коркой.

Саларьев посмотрел еще немного на лампаду, взял ящичек и, успокоенный, пошел к машине.

5

Но покой оказался недолгим. Как только Саларьев выехал из города, и перед ним легла дорога, прямая, как стрелка на брюках, — накатила беспричинная тоска. Вокруг холодный свет, холодный воздух. Кончики пальцев стало покалывать; на тыльной стороне ладони, у кисти, где опасно сплетаются вены, проявилась легкая, почти приятная ломота. Первый признак надвигающегося гриппа. Так он всегда заболевал: и в детстве, и в университете, и тогда, в Стокгольме. Павел внимательно смотрел на белую дорогу с темно-желтыми песочными присыпками, и вроде ясно видел путь. Взметнулась порошковая поземка, сухо легла на стекло, и слетела. Но ровная картинка все не могла настроиться на резкость.

Перед глазами что-то вспыхнуло и ослепила головная боль, тонкая, невыносимая, как проволока, продернутая через кожу. Саларьев тормознул; воды не оказалось, и горькую таблетку пришлось жевать, с трудом удерживая тошноту. Как только боль ослабла, он снова тронулся, чувствуя, что все двоится. Он вроде бы и едет, и не едет; вдруг стало холодно, до клацанья зубами. Носоглотка чешется, глаза слезятся, в ушах стоит температурный гул.

Выезжая через мост на Невский, со стороны Васильевского острова, он краем глаза зацепил картинку: на Дворцовой площади толпа переодетых свиньями людей скандировала: «Хрюши — За — Хозяина»! Кричали так громко и так вдохновенно, что было слышно даже сквозь закрытое стекло; «не может этого быть», подумал Павел, «но и бреда тоже быть не может, я пока еще в сознании, что происходит?»

6

Жар то спадал, то распластывал на мокрой простыне. Почему-то вспоминалось неприятное и стыдное.

Тата наконец-то забеременела. (На четвертый год или на пятый? Надо же, уже не помнит.) Беременность ей шла: никаких пигментных пятен. Щеки округлились, под широким платьем прятался животик. Пупок, до этого напоминавший впадину, вывернулся и торчал аккуратной фигулей. А глаза покрылись влажной пленкой и сияли странным светом, обращенным внутрь. Говорят, беременные женщины капризны, то им подай заморских фруктов, то еще чего-нибудь. Тата обходилась красной морковкой. Взрывчато грызла, хрустела, и была вполне довольна. Характер у нее переменился — конечно, временно; вспыльчивость ушла и наступила вяловатая покорность. Такое с ней случалось — редко, иногда, и всякий раз это приводило к дурным последствиям.

По средам и пятницам, свободным от усадьбы (тогда он бывал в Приютине три дня в неделю), Павел вел жену на выгул. Они не прятались от въедливого ветра; сворачивали на сквозную набережную, оттуда шли на продуваемую Стрелку, смотрели, как чернеет ледяной нарост, а через неделю вздыбливается, а через две уходит, отчаянно цепляясь льдинами за льдины. Весенний ветер заворачивался по спирали, высасывал тепло, но Тате почему-то нравилось, она с удовольствием медленно мерзла.

Перевалив за середину срока, Тата опять изменилась. Стала двигаться солидно, как полновесная дама. Посреди разговора смолкала и смотрела долго, не мигая.

Все случилось девятнадцатого мая. Отгуляв положенное, Павел прилег на диван с «Будденброками». На сцене похорон, где ужасающе, до тошноты описан мертвенно-величественный запах траурных венков, стал погружаться в сон. Вдруг позвонили в дверь; Павла будто подстрелили на лету. Он заполошно бросился ко входу. На пороге стоял их нижний сосед, крепкий отставник Иван Петрович. В майке, тренировочных штанах и тапках, розовых, с помпонами.

Бурклый голос нижнего соседа их всегда преследовал: стоило открыть окно — в квартиру сизой струйкой втягивался папиросный дым, а вслед за ним вползал приплюснутый голос майора. «Таак, значится, таак. А мы тебя сейчас положим, положим тебя сейчас, вот таак, ложись, да, ложись, вот таак, молодец… Я строгаю, Бэллочка, строгаю, говорю, строгаю. Мануэль, молчи, я сказал, молчать, Мануэль, не гавь».

Иван Петрович состоял из грохота, визгливых тяфков болонки, сварливых окриков жены. При этом стоило Саларьевым включить проигрыватель, или резко сдвинуть кресло, как Петрович набирал их номер, и, бесконечно повторяясь, выговаривал: «Ну мы же под вами живем, живем под вами, так сказать, ну ведь можно же потише, ведь мы под вами, не умеете сами, интеллигенция, понятно, так давайте я вам на ваши креслицы и стульчики, на стульчики и креслицы, набоечки из войлока нарежу и наклею, из войлока, и шума не будет, как же можно так шуметь».

Заслышав занудливый голос, Тата вышла в коридор; заспанная, безмятежная…

— Это что же такое, так сказать, что же это такое? вы как себя ведете? Вы решили дом, что ль, затопить? Да? Затапливаете, тскть, дом? Что же вы, дамочка, не следите за порядком? А, дамочка? Вы что же за порядком не следите?

Иван Петрович, кургузый, похожий на киношного лесовика, суетливо отодвинул Тату и собирался пронырнуть в квартиру. Павла затрясло от гнева; он рявкнул на отставника:

— Руки! Руки, сказал, убери!

Иван Петрович вдруг засуетился, на лице отобразились ненависть, растерянность, подобие испуга. Он отступил, и стал приплясывать на месте, как пес, которому случайно отдавили лапу:

— Вы ж затопили, посмотрите, это как же понимать? как же понимать, хозяюшка, не стыдно как же? совесть надо же иметь?

— Вон пошел! Ты слышал меня? пошел! Иди, сказал, считай убытки! Принесешь расчеты, оплачу. Ты, суч, не видишь, что жена беременна? Ты на кого тут вякал? Замолчал, понятно?

Сосед умолк, попятился, и уже на лестнице продолжил хрипло причитать: вот, б’дь, соседи, вот интеллигенты, вот как не везет, никакого здоровья не хватает, доконают, изверги, соседи, б'дь, интеллигенты…

Павел ринулся на кухню. Двери плотно закрыта. Отворил, а оттуда — потоп. Теплая вода потоком устремилась в коридор. Растерянная Тата в легком балахоне для беременных была как разогнувшаяся прачка с картины девятнадцатого века; в одной руке пластмассовое синее ведро, в другой совок. Саларьев поспешил открыть затычки в раковинах, зачем-то плотно заткнутые Татой, свернул равнодушные краны, бросил простыни под комнатные двери, чтоб не заливало через щели, зачерпывал воду ведром, сгонял ее веником…

Через час все было кончено. Коридорный паркет выгнулся горбом; на плитке оставались мокрые разводы, а в воздухе распространялась сырость, наводящая тоску. Он почувствовал щекочущую боль в ногах; оказалось, пальцы и суставы вздулись пузырями, стерлись о края сандалий в кровь.

И тут Саларьев снова посмотрел на Тату. Лучше бы он этого не делал. Жена стояла в той же позе и на том же месте; в одной руке совок, в другой ведро, на лице — безобидная тупость. Можно было ничего не спрашивать. Тата открыла кухонный кран: залить посуду пеной против жира. Вспомнила, что надо бы наполнить ванную, пустила воду. Забыла и про то, и про другое, пошла вздремнуть. Если бы она оправдывалась: Пашук, не буду больше! или же, наоборот, ругалась: а ты бы сам помыл! я могу побыть беременной? или хотя бы скрылась с глаз долой — он, скорей всего, сдержался бы. Но Тата покорно молчала. И никуда не уходила. А тупых и беспомощных он ненавидел. Так, что готов был убить.

И в этот раз холодная волна пошла от низа живота, ударила в виски, перед глазами побежали яркие мурашки, он затрясся:

— Ты что же, дура, делаешь!

— Я думала…

— А тебе не надо думать! Бог не дал мозгов, так просто делай, как положено! Зачем хватаешься за все? не можешь — так пошла в кровать, залегла, закрылась, ешь свою морковку, сволочь!

А она стояла и молчала.

Он так орал, что самому становилось страшно; до срыва голоса, до визга; вгонял себя в раж.

Если бы она хоть что-нибудь сказала! Но Татьяна — молчала.

Павел потерял контроль над собою, метнулся к этажерке с книгами (как хватило силы, непонятно; в нормальном состоянии он не оторвал бы этажерку от пола), швырнул ее Тате под ноги. Книги выбило из полок, они взметнулись веером, обрушились на пол, а этажерка разломилась.

Тогда жена сказала тихо: ох. И наконец ушла к себе. Нет бы сделать это пораньше.

Припадок гнева завершается не сразу, он медленно выпаривается, нервы стынут, подступает смутное похмелье. Через час-другой наступит следующая стадия, смесь умиления с презрением, и это будет невозможно вынести. Не дожидаясь этой стадии, ты с отвращением идешь мириться. В надежде, что она перед тобою извинится первой. Но с полным пониманием, что этого — не будет. Скребешься в запертую дверь. Слушаешь в ответ молчание. Не то молчание, которое ввергало в ярость. А другое, беспощадное, убийственное.

Тата лежала на спине, подхватив живот руками. Глаза закрыты, губы сжаты, голова закинута.

На секунду ему показалось, что обоняние вернулось, и он слышит кисловатый запах металлической стружки.

— Тат, эй, ты чего?

Молчок.

— Тата?

Ни звука, ни движения. И этот странный — то ли запах, то ли фантом. Он подошел поближе. У Таты обморок? А это что за липкое пятно? Кровотечение? В больницу? Тата, Тата!

Она очнулась и сказала, слабо и спокойно, без обиды:

— Слушай, Паша. Мне, кажется, нехорошо. Придется вызвать скорую. Поищи в столе медицинскую карту и полис. И подай, пожалуйста, трусы и балахончик.

Пощупала себя внизу живота, посмотрела на пальцы, добавила — и вновь без паники, почти что равнодушно:

— И мокрое полотенце.

А потом был ужас. Ужас. Ужас. Гробик, так похожий на обувную коробку. И Татина жестокая болезнь.

7

Тата поскреблась в кабинет, предупреждая: Паш, встань, задерни штору.

Вошла в махровом охристом халате, утренняя, свежая; даже то, что бледная — красиво. Вкатила на милой советской тележке завтрак. Прозрачный чайник с густо-красным крепким чаем, его любимая бадейка, пузатая, объемом в два стакана, желто-белый, как в детстве, омлет. На тарелочке с синей потертой каймой лежали таблетки, похожие на канареечные зерна.

— Поклевать принесла? Смотри, избалуюсь.

— А ты и так, мой милый, избалован.

Тата присела на край кровати, завернув простыню: аккуратистка!

— Но я тебя за это и люблю. Знаешь, Паш, не обижайся, но я даже рада была, что ты свалился — ешь, ешь давай, еще чайку подлить? — как тебя еще посадишь на привязь? А сейчас вот поправляешься, и хорошо, но жалко. Скоро опять усвистаешь… усвищешь… как правильно сказать?

— Скажи — отчалишь, не ошибешься, — ответил Павел с неприлично набитым ртом. Омлет был очень вкусный, воздушный, при этом упругий, просто лучше не придумаешь. — С чего это ты вдруг сентиментальничаешь? Вроде раньше так не было, а?

— Сама не знаю. Люди меняются, верно? Может, засиделась взаперти, как собачка на привязи. Кстати, а не хочешь завести собачку?

— А гулять кто будет? Особенно днем, на свету?

— Да, ты прав.

И Татьяна увлеченно начала рассказывать о каком-то смутном сне, приснившемся ей этой ночью.

Вроде живешь с человеком годами, выучил его наизусть. Тата только начинает говорить, а уже ясно, к чему она ведет. В магазине можно даже не гадать, в каких отделах застрянет, какие обойдет стороной. Ей нравятся тугие свитера, домашние толстые кофты. А брюки в обтяжку не нравятся. Ей действует на нервы, когда он слишком низко наклоняется к тарелке и громко хлюпает. Зато она довольна тем, что у него такие узкие очки. Вот если бы они вдруг были круглые и толстые, в роговой оправе, это был бы настоящий ужас. Она не может пройти мимо грязи, но только если эта грязь перед глазами; будет часами отдраивать каждое пятнышко. А под кроватью пыль сбивается в комки, и они на сквозняке гоняют друг за другом, как невесомые мыши…

— Обычно сны дурацкие, а этот какой-то другой, после него даже хочется плакать… Да ты меня совсем не слушаешь?

— Ты чего?! Конечно, слушаю. А сахару, прости, не принесешь? Я запомнил, где ты остановилась, честно.

— В смысле, напился-наелся, жена, убери посуду, исповедь окончена? Заходите к нам на огонек? Таблетки выпей.

— Зачем ты так? Я ничего такого не имел в виду.

— Ладно, тяжелый больной. Прими антиеботик, и бифидобактерии не забудь. Давай сюда стакан. Кстати, тебе с нарочным доставили тяжеленную коробочку. На ней почему-то написано «Приглашение». Принести?

— Валяй, конечно.

На тонком металлическом листочке, немного темнее, чем сталь, но гораздо светлее титана, было выгравировано:

Многоуважаемый господин

Саларьев,

имею честь пригласить Вас

на торжества

по случаю

15-летнего юбилея

обновленного Торинского металлургического комбината.

Торжества состоятся в г. Торинске, 14 марта с. г.

Председатель Наблюдательного Совета

М. Х. Ройтман

RVSP. Стиль Black tie.

К металлической пластине прилагалось письмо на бумаге, рифленой, небрежно-желтоватой, с водяными знаками; Юлик дружески, но в то же время чуть начальственно писал, что рад будет свидеться, на приеме покажут их демо-ролик, надо бы приехать дня за два до вылета, все прогнать еще раз; кстати, полетим на ройтмановском самолете.

Павел бросил приглашение на ящик с фотографиями; из-за внеплановой болезни отвезти в Приютино наследство дяди Коли у него не получилось, и пришлось пристроить обе коробки в кабинете. Забыв про слабость, бросился к компьютеру, срочно вызвать Шачнева по скайпу; тот, видимо, ушел из кабинета — и на скайповский звонок не отвечал.

Тата стояла в дверях, маленькая, невеселая.

Что, опять улетаешь?

Опять.

Когда.

В Москве надо быть числа четырнадцатого.

Значит, успеешь поправиться. Можешь занавески отдернуть, пока.

8

Воздух был холодным и наждачно жестким. Павел процарапывался сквозь него, щеки горели. Но лучше бежать по сырому морозу, чем бесполезно дергаться в машине: чтоб вас, снова прозевал момент, еще бы пять минут назад решился вылезти, и, глядишь, успел бы; будет здесь когда-нибудь зеленый? или Маяковского забита, шансов ноль?

Он вошел в свое купе заранее, удобно устроился в кресле, достал дорожный ноутбук, наушнички, отправил Тате смс, доложившись о прибытии.

Успел.

С Богом!

Как мало человеку надо. Настроение отличное; во вторник утром вылетать в Торинск, до сих пор он дальше Красноярска не был, любопытно. До этого они успеют поработать с Юликом, немного дотянут программу, применят к реальным торинским условиям. А вчера он созвонился с дедушкой, это тоже большая удача: Теодор мобильники не жаловал, или оставлял в гостинице, или забывал включить. При этом Деду в голову не приходило, что можно вечером вернуться, посмотреть, кто днем звонил. Он был выше всякой телефонной суеты, как был выше Интернета, в котором ничего не понимал и (по крайней мере, на словах) гордился этим.

— Чтобы по клавишам стукать, у меня есть секретарша. Государство ей исправно платит, а я доплачиваю. Галина Антоновна, распечатай, прошу тебя, всех писем, кто что писал, я прочту.

Бесполезно набирая дедов номер, Павел бормотал себе под нос: да возьми же ты, зараза, телефон! Он был готов уже махнуть рукой на все и передать через Печонова, что уезжает, как вдруг звонки оборвались и в трубке зазвучал тяжеловесный голос.

— Шомер слушает. А, Павел Савельевич. Здравствуй, мой дорогой. Ты что же исчезаешь так надолго? Заболел? Сочувствую. Но мог бы, вообще-то говоря, и сообшчить.

(Тебе, пожалуй, сообшчишь).

— Как идут дела? — спросил сам себя Теодор Каземирович. — Дела идут. Завтра посещаю важного начальника, посмотрим, что из этого получится. — Интонации сгустились, Шомер явно приосанился, расправил плечи; Павел знает наизусть его повадки. — Воскресенье проведу в Москве, имеются еще кое-какие планы, а в понедельник на рабочем месте. И надо бы нам повидаться. Приглашаю тебя пообедать.

— Теодор Казимирыч, родной, в понедельник никак не могу!

— То есть? Уточните, пожалуйста, — надулся обидчивый Шомер и перешел на «вы».

— Мне во вторник утром на московский самолет, Ройтман продает свой комбинат, а я делал ему виртуальный музей… зато я в Москве в воскресенье… — Павел бормотал, как школьник у классной доски, но Теодор дослушивать не стал и перебил:

— Что я слышу? Ройтман? Тот самый, который? Вы знакомы? Павел, что же вы молчали?

(Как же, молчал; вы, дедушка, стареете, становитесь весьма забывчивы.)

— Вы должны… ты, Пашенька, просто обязан рассказать ему о наших бедах.

— Да какое ему дело до Приютина?

— Не скажи, он такой влиятельный. Пусть этим позвонит, которые сафари. Или пусть твой Ройтман выкупит усадебные земли и подарит их обратно нам! А? ты понимаешь, мой дорогой? обратно.

— Понимаю, — с неохотой согласился Павел.

— Значит, поговоришь?

— Значит, да.

Тем временем в купе вметнулась девушка. Вслед за девушкой, как верный пес, через порожец перевалился безразмерный чемодан. Она кинула на Павла секундный взгляд: этот не поможет? тут же отвела глаза: нет, не годится, коротышка.

Павел твердо улыбнулся. Кивнул на чемодан; девушка приязненно пожала плечами: дескать, как считаете возможным, но буду благодарна, если выйдет. Не знаете вы, девушка, что у людей коротенького роста отработаны приемы верхнего броска, иначе им не выжить в мире гулливеров.

Павел закинул тяжеленный чемодан на полку; на лице попутчицы отобразился интерес. Она забралась в дорожное кресло с ногами, скинула туфли, стала похожа на девочку-подростка, открывшую настежь окно и усевшуюся на подоконнике в ожидании большой любви.

Вслед за девушкой впорхнули два японца; четкие, как черно-белые рисунки. Младший схожим отработанным движением вбросил на полку багаж; старший чуть кивнул в знак благодарности. Японцы уселись напротив Саларьева, вынули одинаковые путеводители и сосредоточились.

Оба места рядом с Павлом пустовали. Повезло и можно вытянуться в собственное удовольствие? казалось бы, пятничный поезд, должен быть битком набит.

За окном зазвучала прощальная музыка, поезд скользил по рельсам, как нож по топленому маслу, перрон внезапно оборвался, мимо побежали унылые домики, и тут стеклянные двери их купе раздвинулись. Раздался грубый и как будто бы знакомый голос:

— Какого ччерта? чуть не опоздали.

В дверях стоял загорелый мужик, широкий в кости, русопятый, соломенные волосы ежиком, брови выцветшие, белые. Мужик был одет щегольски: на фоне загара сверкала рубашка в синюю полоску, с ярко-белым твердым воротником; на выступающих манжетах — запонки с граненым синим камнем; клубный пиджак ночного цвета с едва заметной вышивкой инициалов на нагрудном накладном кармане, черные брюки, тонкие ботиночки. Все на нем сидело как влитое, но выглядело диковато; так дорогая стильная одежда смотрелась бы на сельском манекене.

Мужичок не входил, терпеливо смотрел вдоль прохода, и по меняющемуся взгляду можно было определить, как далеко сейчас его жена, из-за которой они задержались. Вот перед ней открылась дверь из тамбура; вот, слегка покачиваясь по ходу поезда, пробирается по узенькому коридору; а вот и вплотную приблизилась. Небось роковая красотка.

Мужик подвинулся, освободил проход.

А ведь и впрямь красотка.

Волосы холеные, иссиня-черные. Подвижное лицо. Пропорции чуть мелковаты, но живое: тонкая белая кожа, огромные зеленые глаза, с кошачьей поволокой и веселой наглостью, намеренно пригашенной. Проскочила мимо мужа, как проскакивает искра. Полумгновение — она уже сидит по правую руку от Павла. Миниатюрная, как будто скроенная для нарядов, недоступных большинству унылых женщин: черные джинсики в трубочку, с широкой медной молнией на бедрах, короткая курточка, чуть ниже уровня груди — крохотной, но полноценной, округленной; спина балетная, прямая. Похожа на Татину куклу, из самых лучших, самых дорогих. Наверное, укутана в тонкие запахи, без удушающей тяжеловесности, но все же сладкие; ненавязчивая сладость ей к лицу.

Хорошая девушка. Ладная. Приятно рядом ехать.

Багажа у этой пары не было — у нее роскошная приемистая сумка Louis Vuitton, а у него — путевой портфельчик от Hermes’а. Павел включил свой старенький компьютер, сделал вид, что следит за процессом загрузки, и краем глаза наблюдал, как женщина (у нее не сережка, а клипса, белое золото, черный брильянт) положила ласковую ручку на загорелую руку мужа, поросшую выгоревшими волосами. Стала поглаживать, почесывать ноготком. Не зазывно, а просто по инерции, следуя инстинкту домашней ласки.

А «Bvlgari» ей совершенно не идет, на тонком пальчике тяжелое кольцо — как сложносоставная гайка.

У мужа зазвонил телефон. Он резко произнес знакомым голосом, который не хотелось узнавать:

— Алё. На проводе. Но в поезде я, понял? говори.

Из трубки раздавалось недовольное бульканье. Муж терпел собеседника, потом ему надоело, он оборвал:

— Послушай сюда. Я же свою репутацию отдаю в твои руки. Я же буду полный мудак, если не сделаю. Понял теперь? Давай, до связи. Завтра с супругой в Москве.

Красотка ровно смотрела перед собой, как будто перед ней был не экран дорожного видешника, а зеркало; тихо и умиротворяюще поглаживала мужа по выцветшей шерсти. Молчала.

И правильно, молчи, молчи, я тебя умоляю. Только ничего не говори. Оставь мне право не признаться самому себе, что все уже понял!

Но все-таки она произнесла:

— Николаша, так не надо, здесь не офис.

Фиолетовый голос. Ночной.

Это совершенно невозможно!

Это есть.

— Позвони, я это сделаю. Сделаю, сделаю. У себя сделал, и тебе сделаю. Ты мне, главно-дело, позвони.

…Она оказалась другой, чем он представлял себе. Неузнаваемо другой. Не полнокровной, а скорее худосочной. Но в главном-то он не ошибся; она была именно женщиной, во всем, в любом своем жесте, даже в повороте головы, без малейшей примеси мужского.

И что теперь ему делать? Если он заговорит, она его узнает. И что? она внимательно посмотрит, не оценивая, не пытаясь смерить взглядом, просто спокойно посмотрит, как смотрит сейчас на экран, улыбнется, и станет ясно, что больше звонить ей не надо.

Дверь растворилась, в проеме появилась толстенькая, ладненькая проводница. Бодро, пионерски, прокричала:

— Билетики, билетики сдаем. Таак, спасибо. Гив ми, плиз, ваш тикет. Два места. Харррашо. И ваш, ага, отлично. Молодой человек, а ваши проездные документы.

Павел молча протянул билет.

— Вам копия билета нужна?

Он кивнул.

— Командировка? Возвращаетесь домой в Москву? Или уезжаете из Питера?

Павел покрутил в воздухе пальцами, сморщился: что-то вроде этого, неважно. Проводница пожала плечами, ну не хотите говорить, не надо; обратилась к пассажирам в целом:

— Вам положено горячее питание. Что будете: рыбу или мясо? Фиш ор флайш? Ага, записала, что фиш. А вы?

Восточная девушка прикрыла трубку:

— А мясо у вас какое?

— Кореечка свиная.

— Тоже рыбу.

Старобахин брезгливо помотал головой: не буду ничего. Чаю вот принеси и спасибо.

— А молчаливый господин?

Павел мотнул головой. И остался без оплаченного ужина.

— А выпить что желаете? Коньяк «Московский», водка, пиво, соки? Это тоже включено в меню, платить не надо.

И выпивкой пришлось пожертвовать.

Наконец проводница ушла.

Павел подумал: а если вот так же к нему обратится она? Что тогда будем делать? косить под немого, мучительно выдавливать из горла голос: ыы-ыы, и разводить руками? Чтобы до конца не провалиться, он поскорее захлопнул компьютер (прощай, работа), закрыл глаза и неудобно привалился головой к стене вагона.

Спать не хотелось, да и воркование мешало: девушка напротив, видимо, едет в Москву, к полюбовнику. «Да, я женщина проблемная. Нет, со мной нет никакой проблемы. Если я говорю правду, значит, так оно и есть.» Саларьев сквозь прищур смотрел в окно: деревцá среди заснеженных полей, мерзлые озера, красноватый закат, стелющийся плоско, вдоль. Один раз решился мельком взглянуть на нее. Она читала книжку; от дорожной лампочки шел ровный столбик яркого дневного света; что за книжка, Павел не увидел. Увидел только любопытные глаза и заметил, что она по-детски шевелит губами.

Сквозь стеклянную перегородку было видно, что через тамбур движется официант с тарелками, на которых алеет форель; официант пружинит, как сапер на минном поле.

Двери снова растворились и раздался голос проводницы; на этот раз она не звенела, говорила негромко:

— Кстати, не хотите улучшить класс обслуживания? — И одними губами добавила: — Пять тысяч.

— Но это же и так первый класс? — на секунду отвлеклась от разговора влюбчивая девушка с тягучим акцентом.

Проводница ничего не стала отвечать. И при этом не ушла.

— Вы не в теме, — пояснил Старобахин, доставая портмоне из крокодильей кожи. — Тут у них свой бизнес. Отдельное купе сдают в аренду, понимаете? Но вы все равно опоздали. Вот, подруга, пятихатка, мы пошли. Влада, догоняй, а то займут местечко.

А, значит, Влада. Имя классово далекое, но для нее, возможно, подходящее. Пусть будет Владой. Но как ей не идет быть Старобахиной! Это же несправедливо.

Они наконец-то скрылись из виду.

Павел снова включил ноутбук, достал из портфеля бутылку нарзану, закинул голову, солоноватые пузырьки шибали в нос; вдруг раздался ржавый скрежет, поезд экстренно затормозил, бутылка плеснула, как южный фонтанчик, и залитый компьютер погас. Павел, чертыхаясь по примеру Старобахина, долго промокал клавиатуру бумажной салфеткой, дул в нее, высушивая влагу — ничего не помогало. Батарея умерла.

Смущенный и подавленный, Саларьев перебрался в вагон-ресторан. Место оставалось лишь за стойкой; заказав сто пятьдесят (водка называлась «Золотая», стоила немерено), порцию селедки с луком (будем пахнуть) и неизменной дорожной солянки в горшочке (жир в собственном соку), он уткнулся лбом в стекло и ни о чем не думал. Стекло вибрировало, дрожь передавалась телу.

Что за год такой невероятный — то перебрасывают номера, то буравят в сердце дырочки и закачивают подростковую влюбленность, то женщина, которую он пожелал, ни разу с ней не встретившись, оказывается вдруг соседкой по купе, и не дает ему ни малейших поводов для разочарования, а значит, ни малейших шансов выскочить из этой ситуации…

За зеркальной выгородкой высилась величественная директриса ресторана; советским поставленным голосом она командовала официантам:

— Так, двести грамм «золота» на третий стол… и селедочка поехала, поехала… ты рыбную солянку дал? Кофе два раза, Сережа, что с кофем? Кто заказал Мартель XO? Красное и черное? Стендаль. Достойный выбор достойного человека. Так, внимание, четыре рыбные, одни блины, работаем!

Но если выскочить нельзя, зачем тогда сопротивляться, прятаться от ложного, запутанного счастья? Выпив рюмку за свое здоровье, Саларьев сдвинул крышечку мобильного и вставил питерскую симку.

Ну, что из этого получится?

Из этого сначала получилось, что оператор рад приветствовать. Потом посыпались напоминания о всех пропущенных звонках.

И под конец мелькнуло, бросив в холод:

«Хотите услышать — услышьте☺».

ЧАСТЬ 2. Технология улитки

Первая глава

1

Двери отворяет внук, ровесник Шомера. Он сутулится и булькает мокротой.

Из квартиры выбирается мужчинка. С клочковатой бородой и взглядом опытного неудачника.

Внук ржаво говорит:

— Четвертого числа.

— Я понял, — отвечает бородач.

— Так не забудьте.

— Я вас понял, понял.

Бородач заныривает в лифт; грохочет старая кабина, плетенная колечками; визитеру хочется скорей уехать.

— Я вам накануне позвоню, напомню! — кричит в пролет ровесник Шомера.

И поворачивается к Теодору.

— А вы — пожалуйте. Вас-то мы ждем.

И, пошаркивая тапками, ведет за собой.

Шомер не привык ходить разлаписто и чувствует себя медведем в тесной клетке. Зато есть время посмотреть по сторонам. Квартира неожиданная, штучная; в коридоре большое окно, с улицы через него заглядывает гипсовая морда летчика в растрескавшемся шлеме: пустые глазницы, вдавленный зрачок, негритянски приплюснутый нос. Сердце ёкает; не сразу понимаешь, что перед тобой фронтонная скульптура.

Стены узкого прямого коридора сверху донизу увешаны карикатурами: тощий Гитлер, жирный Чемберлен, злобные потомки дяди Сэма, Солженицын стоит на карачках, перед ним кормушка с надписью «Предатель».

Пахнет мятой, миндалем, котлетами, больницей, прошлым. Но совсем не пахнет дряхлостью и смертью. Шомер знает этот тонкий сыроватый запах: как если бы одежду промочили под дождем и скомкали. А в этом доме запахи сухие, ясные. Хотя хозяину на днях исполнилось сто два.

— Вот, — одышливо докладывает внук. — Привел.

— Спасибо, Ванюша, — сипловато, как любимую собачку, хвалит внука хозяин квартиры. — Завари нам, пожалуйста, чаю.

Хозяина зовут Силовьев. Андрей Михайлович Силовьев. Он сидит за гигантским столом, лицом ко входу; свет, падающий от окна, обводит четкую фигуру ярким контуром, как на картинах раннего Юона. Узкое лицо затенено, как будто спряталось само в себя. В первую секунду кажется, что это манекен, в отлично сшитом пиджаке цвета грозового неба. Из воротника сияющей рубашки выступает щегольской платок, завязанный вольным узлом. На безымянном пальце перстень с темным непрозрачным камнем.

Шомер инстинктивно ищет, где часы — и не находит. Отмечает взглядом светлые панели, лакированную мебель, застекленные фигурные шкафы, построенные лет пятьдесят назад. Над шкафами, упираясь в потолок, висят портреты всех вождей, которых пережил хозяин дома. Начиная с государя Николая Александровича: доброе, унылое лицо, безвольные глаза навыкате, высокий обреченный лоб. И заканчивая предпоследним, тоже добрым и безвольно-обреченным.

— А что же нынешнего не повесили? — с опаской шутит Шомер. И добавляет, сглаживая. — Здравствуйте, Андрей Михайлович, спасибо, что Вы согласились быть со мной… принять.

Манекен меняет позу, лицо выползает на свет. Кожа пластилиновая, с паутинкой безжизненных венок на белых, обескровленных висках; волосы густые, но совершенно невесомые: дунь, и разлетятся одуванчиком. А глаза совсем не стариковские. Голубые, четкие, сверлят собеседника, и сколько же в них силы, жажды жить!

Силовьев не спешит; он держит паузу, колеблется. Потом решает смело отшутиться.

— Мы, Феденька, не вешаем, мы выставляем. А нынешний пусть поработает. Посмотрим, что там из него получится.

Еще чуть-чуть подумав, осторожно и двусмысленно подмигивает Шомеру.

— А что до вас, то хрен бы не принять, вы денег-то не просите. Другие ходят исключительно за этим.

Старик приподнимает амбарную книгу, в картонном сером переплете, бледно разлинованную.

— Подойдите. Да не бойтесь вы, не укушу. Между прочим, у меня четыре собственных зуба! — вдруг по-детски хвастается дед и широко распахивает рот; тут же спохватывается, обиженно сжимает губы, каменеет.

Какой же это мучительный труд — уклоняться от ловушек старости, играть с маразмом в прятки; приходится все время помнить, что черная дыра в опасной близости, затянет — не заметишь. Шомер знает об этом не понаслышке; в сравнении с Силовьевым он просто юн, но уже не раз ловил себя на пробных замутнениях.

Шомер заходит со спины, склоняется; от бордового платка Силовьева исходит дорогой, надежный запах. Амбарные страницы сверху вниз рассечены чертой. Слева ученическим чернильным почерком, с нажимами и завитушками, вписаны фамилии и суммы, вялые росчерки должников. Справа дата, «погашено», твердый автограф хозяина.

— А это что? — любопытствует Шомер.

В некоторых графах выведено красным: «х». С ученической послушной завитушкой.

— А это значит, не вернул, и хрен получишь. Пьют, гуляют, поносят меня, а я им даю, у меня ведь, слава Богу, есть. Художники! Я всю жизнь свою, при этой самой, власти. И при деньгах. Да вы же знаете, чего там говорить. И меня за это презираете. Ведь правда презираете, совсем чуть-чуть, вот столько?

Он показывает на длинном, пересохшем пальце: ну тютельку, признайтесь, презираете? Ногти у Силовьева овальные, похожи на лунные камни; идеально выточены пилкой, скруглены.

Шомер, конечно же, знает. Силовьев — настоящая советская легенда. Будучи студентом ВХУТЕМАСа, он стал придворным рисовальщиком, рыхлым угольком набрасывал подружек любвеобильного председателя ЦИКа Енукидзе, пышных, в аппетитных видах. Проскочил через тридцатые, как тигр сквозь огненные кольца дрессировщика; при Хрущеве был подвинут на обочину (постарались пошленькие Кукрыниксы), но очень быстро возвращен в обойму. А в середине 90-х, уверившись, что ход истории переменился, передал Приютину бумаги, из которых следовало, что мать Силовьева, урожденная Мещеринова, принадлежала разоренной ветви рода. О чем никто при Советах не знал.

И стал усиленно благоволить усадьбе.

— Я человек музейный, — вежливо увиливает Шомер. — Я никого не презираю. Я фиксирую.

— А-аа. Ну, фиксируй, фиксируй.

Шомер улыбается нейтрально, вежливо.

— Ну, как там оно, родовое? Сейчас расскажешь, что стряслось. Подумаю, что можно сделать. Вот Ванька принесет закуски — и подумаю.

Силовьев резко начинает тыкать. Чем демократичнее он держится, тем барственнее тон. Он выпрастывается из-за стола, длинный и худой, но со старческим овальным пузом, отвисшим, как дыня в авоське.

— Ну, пошли.

Подавая хозяйский пример, сухопаро идет через комнату. Садится за журнальный столик, вытягивает ноги. Столик тоже лакированный, фанерный, обновленческих времен Хрущева. На столике синеет пачка «Беломора», но нет ни пепельницы, ни зажигалки. А Силовьев, между тем, не в тапочках — в ботинках; зеркально вычищенных, африкански черных. И длинных правильных носках.

— И ты присаживайся тоже. Что стоять.

Шомер покорно садится, хотя отвык быть молодым да ранним в присутствии величественных старцев.

— Кстати, — Силовьев вновь не может удержаться, — видел этот перстенек? с секретом!

Как мальчик, хвастающий перочинным ножиком, Силовьев нажимает на защелку, и камень отделяется от перстенька. Под камнем — крохотное углубление.

— Видал? Умели жить... фамильное. Раз, незаметно выпустил в бокал, и нет проблемы.

Силовьев заливается дрожащим глупым смехом. Спохватывается, снова каменеет.

Подходит скрипучий внучок, ставит поднос — со стаканами в серебряных одутловатых подстаканниках, с толстопузым крохотным графинчиком и меленькими стопками; на другом подносе белый чайник и старинная тарелка с канапе, расписанная завитушками, синеватыми, как женские вены, выступающие после родов. Розовая колбаса, черная икра, свекольно-красная нарезка бастурмы.

Внук разливает чай, прищурившись, нацеживает водку, медленно, как капают сердечное лекарство. Кажется, сейчас запахнет корвалолом с кардамоновой и мятной примесью.

Силовьев открывает пачку «Беломора», достает доисторическую папиросину, кончиками пальцем пережимает гильзу, вставными ярко-белыми зубами надкусывает у основания, шуршит, разминая табак, долго нюхает, кладет на место.

И говорит:

— Ну, со свиданьицем. Вы пейте.

— А вы?

— А я свое выпил. Теперь остается смотреть. И получать сомнительное удовольствие. Ты пока не поймешь. Рановато. Что, выпил? Ну, Ванюша, разливай еще — красиво пьете! Вот хорошо, вот молодец. А теперь давай решать, что будем делать.

2

как вас зовут вы кто откуда мой номер?

Напишешь Паша — пóшло и глупо. Саларьев? Павел Саларьев? Кошмар. Лучше просто:

Я Павел. Про номер давайте при встрече.

Фальшь, мальчишество, его коробит от собственных слов! В детстве он стеснялся девочек; они прекрасно это знали, и подсаживались на физкультуре, прикасаясь круглыми коленками, холодными и гладкими, как яблоки: Пашук, а почему ты так коротко стрижешься? а чего отодвигаешься? я тебе не нравлюсь? а хочешь — поцелую? В юности кадрился, как положено, но эти пошлые приемчики, которыми, как спутники сигналами, запросто обменивались однокурсники, были для него как скрежет мокрым пальцем по стеклу, мороз по коже. И нá тебе. Пятый десяток. Туда же.

— торопите события и пчм потом? Коль? Ну честно? Кончай придуриваться. Когда домой?

Умная женщина, хитрая.

— Я не Коля. Можете проверить.

— как

— Пройдите по этой ссылке, там база данных на все московские мобильные. Я Павел Саларьев.

Минут через пятнадцать телефон подпрыгивает и коротко зудит.

— да. Павел ладно. а почему тогда писали с питерского. В пршл раз.

Неужто зацепило?

Странное устройство человек; только что стыдился самого себя, и вот уже самодовольно ухмыляется, и без малейшего смущения опять поскрипывает кнопками:

— Потому что я из Питера. А вы откуда родом?

— О. высокий разговор ☺ откуда родом прямо книжка. попробуй угадать.

— Юг?

— Тепло.

На Юге, милая, всегда тепло.

— Сочи?

— Холоднее.

— Украина?

— Не совсем.

Что это значит — не совсем? Думай, Павел, думай.

— Ну куда пропал

Тихо, тихо, тихо. Ты увлеклась игрой. Только не будем натягивать леску; дальше — осторожно, аккуратно, без подсечек.

— Крым?

— Смотрика угадали.

— А конкретно? Симферополь? Гурзуф? Ялта? Алупка?

— Коль ну уже не смешно.

— Да говорю же, я Павел Саларьев. Вы проверяли.

— Пишешь с телефона нового водителя?

— Что мне сделать, чтобы вы поверили?

— Ладно милый продолжаем игру. Ж-4 ранен. К-8 убит. Вспоминай я ж тебе говорила.

Павел, Павел. Что будем делать? Она не верит. Или хочет верить, но боится? И ведет двойную, осторожную игру? Если муж — пусть думает, что для него. А если ненормальный ухажер… тогда увидим. Хорошо; попробуем продолжить. Пусть отвечает как бы Коле. Тихо допуская, что не только для него.

— Симеиз? Больше названий не помню

— Судак! Неужели забыл?

— Ах, я идиот. Прекрасное место!

— да не очень-то скучища. А потом куда мы переехали? Придуривайся дальше. подсказка твой тесть бывш металлург

— Кривой Рог?

— не, Коля. Ты не оттуда меня вывез. Запорижжя.

— О. Я тоже в Питер перебрался с юга. Но с другого. Ваша очередь угадывать.

На секунду задумался, взвесил все, и ласково добавил:

— Влада.

Минута, другая. В ответ ничего.

— Ну как, помочь?

В ответ ни звука.

— Почему молчите? Д-3 ранен, М-7 — убит?

Шутка неудачная? Она молчит.

— Я вас чем-то обидел? Вы рассердились, что я вас назвал по имени? Честное слово, это не розыгрыш. Я не Коля. Правду говорю. Ладно, выдаю секреты: я тот, кто вам звонил, когда перекодировали номер. Помните?

Ответа нет.

Вы почему молчите?

А она — по-прежнему — молчит. Так долго, так страшно молчит, что Павел не выдерживает, и, чувствуя биение в висках, быстро набирает телефонный номер. Чтобы услышать хромированный голос: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

3

Возле правильной песочницы должны стоять железные качели. У качелей толпятся дети, шумят, пытаются пролезть без очереди. Каждый мечтает поплотнее усесться на горячее сиденье, оттолкнуться ногами о мокрый песок, и начать работать телом, вперед-назад, вперед назад, одолевая силу притяжения, на секунду залипая в небо, как присоска, и сразу же отваливаясь вниз.

Металлические держаки блестят, натертые упорными ладонями; с каждым разом взлетаешь все выше, сердце ухает, в глаза ударяет холодное солнце, толстые столбы опасно ходят ходуном, железо истошно скрипит, на мгновение ты зависаешь вертикально… еще чуть-чуть, и вылетишь вниз головой… и вот на верхней точке взлета ты позволяешь рукам отпустить держаки, и не мешаешь телу вылететь с сиденья, ааах! — взвизгивают девочки, и ты летишь. Счастье, свобода, смертельный ужас, надо выдохнуть, а то откусишь кончик языка, и ты как будто видишь самого себя со стороны, пулей улетающего в небо.

Потом будет страшный удар по ногам; зубы клацнут, на переднем сколется эмаль, из живота по пищеводу через горло вырвутся остатки воздуха, а вздохнуть так просто не удастся. Но это будет потом, а сейчас ты летишь, и ничего не может быть важнее этого полета. И сильней, и веселее.

Вот на что похожа настоящая влюбленность. Никогда и ничего подобного он не испытывал. Все, что было до сих пор — приготовление, очередь к качелям, легкая разминка; Павел даже и не знал, что так бывает.

4

В разгар эсэмэсного флирта послышалось голодное урчание машины и шлепок закрываемой дверцы: Николаша внезапно вернулся?

Влада сразу выключила телефон — береженого Бог бережет. Николаша вольностей не любит, ему не объяснишь, что это развлечение от скуки, безопасный и практически бесполый флирт. Услышит куцый сигнал эсэмэса, вскинет бровь, протянет властно руку: это кто там объявился, ну-ка? Тем более, что все у них сейчас не слава Богу; Коля снова начал мелочно хамить, как делал все четыре года до женитьбы. Потом, казалось бы, переменился, и вот пожалуйста. Опять. Возвращаемся в точку исхода.

За поздним завтраком он уминал шоколадные шарики, залитые горячим молоком; бодро уминал, с веселым детским хрустом. А Влада грызла пряный сухарь, слегка размоченный в остывшем чае; она любила горьковатый вкус корицы, густой гвоздичный запах. Смотрела на упрямую башку: соломенные волосы стоят торчком... И думала о Николаше с Жорой. Неплохие, в общем-то, ребята. Каждый по отдельности. А вместе что-то с ними происходит. Взаимное химическое заражение. Паясничают; вечером садятся к телевизору, не глядя, шарят по столу, цапают стаканы с виски, открывают чипсы, и бесконечно смотрят, смотрят. До тошноты и одурения. А то еще подхватят в ресторане собутыльника, приведут домой, и начинают пьяно обниматься: «Погоди! Ты шестьдесят второго? Ни фффига себе! Самбист, каэмэс? А я только первый разряд. А когда ж ты успел? Неет, давай мы разберемся». И это уже до утра.

Николаша дохлебал размокшую коричневую кашицу, по-детдомовски вылизал ложку. Решив, что наступила подходящая минута, Влада спросила — мягко, обволакивая голосом: Николаша, ну зачем нам Жора c Яной? разве плохо вдвоем? Давай полетим одни? Ты представь, последнее катание в году, Шамони, днем глинтвейн — в том, помнишь, деревянном ресторанчике на спуске, вечером хорошее вино с увесистым антрекотом…

Так сказала, что сама поверила: он согласится. А Николаша весь перекосился. Выгоревшие брови сдвинулись, глаза собрались в кучку.

— Я что, дурак, с тобой вдвоем таскаться?

Так и сказал.

— Я ж там со скуки сдохну. С Жорой можно хотя бы выпить и поговорить.

— А я? как я?

— Что — ты? Ты — с Янкой. Тоже о своем, о женском. Ну, не мне тебя учить.

Она не стала возражать; просто молча поднялась и вышла. А Николаша даже не заметил. Повозился еще с полчаса, потом за ним закрылась дверь, и Влада осталась одна.

Одной так хорошо, так свободно, просторно. Из приоткрытого окна доносятся остатки звуков (зима их обесточила): покряхтывают корабельные сосны, булькают снегири. Жалко, что часы бесшумные, на кварце. Надо было хоть одну из комнат сделать антикварной, и купить угловые, старинные, с маятником и опрятным звоном…

Этот дом она придумала сама. От первой до последней черточки. Походила по участку, примерилась, нарисовала в разных ракурсах. Вид с дороги, от подножия холма. Со стороны оврага. Расчертила поэтажный план. Если стоять на шоссе, все наглухо прикрыто соснами. А если смотришь из оврага, — жизнь, распахнутая настежь; три уровня спускаются, как пагоды, постепенно разрастаясь вширь и открываясь лесу. Самое приятное на свете — зимним вечером сидеть на улице под круглым газовым обогревателем, похожим на дамскую шляпку, слушать жаркое шипение, ощущая рядом безопасный холод, и смотреть, как протекает жизнь внутри дома.

Вот на первом этаже хохлушка Аля, найденная мамой в Запорожье, славная, хотя запуганная жизнью («Вы извините меня, Влада Алексеевна, я обед разогрею, хорошо? вы меня ругайте, ругайте, а то я чего-нибудь не так сготовлю»), неуверенно стоит на лестнице и цветастым пылесборником обмахивает фарфор. У них прекрасное собрание советского фарфора, главным образом военная тематика — и Данько есть, и Таежная, и кого тут только нет; это и вложение, и память о лучших годах офицерства. В хорошем настроении Коля забирается на лестницу, усаживается поудобней, и, подкручивая механизм, медленно скользит по рельсе, вдоль бело-синих землеройщиц, чистеньких доярок, красно-голубых Мазаев, раскрашенных в защитный цвет красноармейцев... На лице у Коли детская полуулыбка: и что, это правда все теперь мое?

На втором этаже, в глубине, за широкой террасой, прячется спальня; на стекло бросают оранжевый отсвет ночники из окаменевшей пермской соли: лампочки в них робкие, пятнадцатисвечовые, зато их можно никогда не выключать, соль греется, насыщая воздух кристаллами йода. На третьем уровне терраса, за нею кабинет, из глубины которого сочится малахитовый свет. Иногда Николаша с грохотом сдвигает раму, выбирается на волю, курит; недовольно говорит по телефону. Из-за кованой перегородки выступают подошвы огромных ботинок. Носки почему-то загнуты, как на восточных туфлях; непонятным образом он ухитряется испортить дорогую обувь.

Все правильно она придумала: хороший получился дом. Архитектор, налысо обритый, демонстративно бодрый, с вечно молодым загаром и крупной золотой серьгой, навязывал свой вариант. Опускал глаза, говорил неестественно вязко — понимаете ли, Влада Алексеевна, у вас хорошее воображение, вы наверняка смогли бы… но вот есть определенные… Я, тксть, к чему клоню? Ну, вы, уже наверное, догадались. Ваш план интересный. Очень. Но вы его рисуете… так скажем, по старинке. Сейчас мы делаем не так. Вот посмотрите…

Влада слушала, кивала, потом захлопнула журнал, положила на стол свой набросок, чуть склонилась к архитектору, коснулась пальцами его колена, нажала коготочками, и попросила: а все-таки вы сделайте, как я хочу.

— Вы понимаете, о чем я?

Архитектор тут же понял. И строителям пришлось в конце концов понять.

Прораб Олег Григорьевич, добродушный толстый украинец, с огромной церебральной головой, рахитичным пузом и короткими боксерскими ногами, сначала говорил с ней снисходительно. Не желал принимать всерьез. Что же; Влада стала появляться на объекте без звонка. Надевала телогрейку, сапоги, спускалась в котлован, лично замеряла глубину фундамента, браковала сырой кирпич, который рано или поздно пойдет затеками. Однажды вырвала розетки из стены (вам сказали — деревянное покрытие!), выбила ногой унитаз (не покупай советский, плоскодонный, стульчак с подставкой для дерьма!). Заметив, что плитка в ванной положена вразброс, не по рисунку, разъярилась, схватила кувалду, и с размаху разнесла перегородку.

Рабочие ее возненавидели, зато прораб зауважал. Ледащая, а молодец, характер боевой. И ум практический.

Но другим ее характер быть не мог. Все они, рожденные в восьмидесятом, до поры до времени не знали бед. Вспоминаешь — злость берет, так было в раннем детстве хорошо. Каждый день они ходили с мамой к набережной, где всегда кучкуются туристы, мама покупала для себя креветочек в кульке из «Крымской правды», а Владе — вяленых бычков с неестественно большими головами, точь-в-точь как у ее прораба. Когда мама резким движением рвала их напополам, от хвоста к голове, из тощих ребер выдвигалась желтая икра. На взгорье, если повернуть от набережной влево, летом действовали аттракционы. Было шумно, радостно, богато.

А на излете ноября вдруг резко наступала тишина; в санатории вселялись старички. Разгуливали по дорожкам в коротких резиновых ботах. Вечерами танцевали под брезентовым навесом, подпевая аккордеонисту: «Ночь короткааа, спят облакааа, и лежит у меня на ладооони незнакомая ваша рукааа».

Было очень скучно, сочился мелкий дождь, над горой клубилось марево, и вещи после стирки наотрез отказывались сохнуть.

За год до начала перестройки папа стал управделами запорожского обкома: он когда-то заканчивал горный, было решено, что справится. Теперь они жили в большом, солидном доме на площади Ленина. Окна выходили на трамвайные пути; Влада трудно засыпала под перекат колес и легкие звоночки. Зато в Запорожье она нашла своих лучших подруг на всю оставшуюся жизнь: Зойку, Ксюшу и Веру. Они вместе ходили в балетную школу. Здесь их научили понимать классическую музыку, которую родители не понимали, но уважительно давали денег на пластинки — Святослава Теофиловича Рихтера, Натальи Григорьевны Гутман, Лусине Апетовны Закарян. В школе им поставили осанку, отучили есть мучное, сладкое и жирное и выработали твердую привычку — терпеть, не сдаваться и ждать.

Привычка эта вскоре пригодилась. Зимой девяносто второго (обком давно уже разогнали) папу стали вызывать на регулярные допросы. Возвращаясь из прокуратуры, он садился на балконе и часами смотрел на трамваи.

Однажды мама прибежала в школу, белая, как мел, далекая, чужая; схватила Владу за руку, и молча потащила к тете Варе, маме Зойки.

— Мама, ты чего, мы куда? Ну ответь же! мама? что-то с папой?

Но мама все больней сжимала руку и молчала.

Тетя Варя тоже ничего не говорила и все норовила прижать к животу; фартук был сальный, вонял горелым маслом, чесноком и луком, Влада отпихивалась, как могла — все в этот день как будто бы сошли с ума. Никто ей ничего не объяснял; на нее смотрели как-то странно...

Что вспоминать о том, как они считали с мамой каждую копейку, а торговки на базаре смотрели с ласковой издевкой? как было холодно в декабре без отопления... А переезд в Москву? а сотенные бумажки, вложенные в паспорта, чтобы милиция не приставала? а поездки каждые три месяца — до границы и обратно, чтобы получить отметку в отрывном талоне? А первое короткое замужество, которое не сразу, но дало гражданство, зато буквально вытянуло душу? пьяный Сеня, позабыв, что слышимость на даче идеальная, а стенка между спальнями фанерная, без стука заходил к ее подруге в гостевую комнату и начинал безбожно приставать: а что это мы тут лежим совсем одни, а нам не скучно?

Верка пыталась шутить:

— Сень, да ты чего, у тебя жена молодая, к ней давай иди!

А он ей на полном серьезе:

— Я с ней сегодня уже три раза, хватит.

— О, какой ты могучий.

— Ты лучше попробуй, тогда заценишь...

— Нет, Сенечка, мне сегодня нельзя, ты иди, иди.

Нет, нет, и еще раз нет — никаких воспоминаний, все стереть из памяти. Ничего, что было. Только то, что есть сейчас. И то, что будет.

Кто же это ей звонит и пишет? Неужели Коля притворяется? Навряд ли. На него непохоже.

Снизу, от входной тяжелой двери, поднимается накатом эхо: кто-то ее широко отворил и злобно, с размаху, захлопнул.

— Николаша, это ты? Случилось что?

— Так, мать, докладывай по форме: брала джипиэс? водитель мой мудила, не знает, как ехать... Да, я в курсе... Да, ты не любишь мата... Но ведь это правда, он — мудак. Чччерт, ну где же джипиэс? Слушай сюда, это ведь твоя работа, точно говорю. Вспоминай давай — сунула куда-то, и забыла? Что значит — нет такой привычки? А кто в прошлом месяце посеял права? А кто поставил машину на Бронной и стал искать ее в Козихинском? Я из-за кого перед ментами унижался? А мобильный кто теряет раз в неделю? Ну что, не ты взяла?

...А, вот он, гад. На самом видном месте. Приветики, поехал дальше.

5

Говорите, ничего не вспоминать?!

…Как только Николай определился, они рванули в Запорожье, на смотрины. Господи, как там чудесно! После примороженной Москвы — синий мартовский свет. Откупорены звуки, воробьи мельтешат, благодать. Родная старомодная квартира сияет свежевыбеленными потолками. Мама каждую весну вытаскивала из подвала козлы, повязывала волосы капроновой косынкой, желтозеленой, с несмываемыми пятнами, и распыляла пылесосом водную эмульсию с подмесом синьки. (Мамочка теперь переселилась к тете Ире в Красноярск, потеряла вкус к хозяйству, закупорилась и скучно доживает; бедная моя мамуля!)

Обед был приготовлен по партийному уставу: венозный борщ из фаянсовой супницы, водка в хрустальном графине, граненые лафитнички на узких ножках, настоящие советские котлеты, истекающие жирным соком, бесподобное соте из синеньких, пирожки со свежей вишней, пышные, домашние.

Мама нарядилась в голубое крепдешиновое платье с белым кружевным воротником. Волосы, роскошные, почти не тронутые сединой, затянула бабушкиным гребнем. Маленькая, стройная, с гладкой свежей кожей, она как будто намекала будущему зятю, что наследственность у них в роду хорошая, и дочь ее до самой старости не подурнеет. Дескать, смотри и цени.

Он смотрел и ценил. Расположившись к новой теще, травил генеральские байки. Мама охотно смеялась. Но Влада сразу поняла: Николашу мама полюбить не сможет. Она старалась быть радушной и — как это сказать? удобной? — а думала, наверное, о том, что первый зять был примитивный жулик, и дочка продала ему себя за русский паспорт; второй практически такой же, хотя, конечно, побогаче, да разве в деньгах счастье? Сломали прежнее, а получили — нынешнее, на продажу. Эх, дети, дети...

— А добавки не хотите, Николай Петрович?

— Коля, просто Коля. Наливайте, мамо. Так у вас говорят в Запорижже? Вкусно вы готовите, у нас, детдомовских, еда на первом месте.

— Как же я люблю хороших едоков. А что же вы, и вправду были генералом?

Мамочка, ты ничего не поняла. Дело не в деньгах. Точней — не только в них. Да, если ты никто и ниоткуда, забудь о рае в шалаше и внимательно смотри на твердых дядек. Но все-таки за три позорных года с Сеней можно было подыскать кого-нибудь и побогаче. Тем более, что претенденты — были. Когда она решила с Сеней разбежаться (двадцать два года, самое время, потом будет поздно), ее наперебой знакомили со старыми холостяками. К одному она слетала в Англию. Из донецких, нет пятидесяти, десять лет в разводе. За ужином банкир читал свои стихи. Как сказал Осип Эмильевич, есть женщины, сырой земле родные, а устрицы похожи сами знаете на что:

Был я пророком, а стану пороком,

Тянущим вглубь, ненасытным, нагим!

Выпью тебя, исходящую соком,

Выпью до дна, не оставив другим…

И что, вот в этом жить? И с этим каждый день общаться?

Слава Богу, Николаша не любил стихов. А на концерты в филармонию, консерваторские гастроли и в Большой можно ходить и с подружкой; муж для этого необязателен. Зато при всем своем неизлечимом солдафонстве и сахалинских замашках, он умел быть — иногда — широким; принимал — всегда — решения с размаху; на втором или третьем свидании схватил ее в охапку и повлек в машину (хотя такого уговора не было).

— Эй, ухажер, не хочешь объяснить, куда мы едем?

— На кудыкины пруда. Сиди, смотри, наслаждайся, жди! Не боись, не обижу.

Они приехали к гигантскому ангару, за которым желтело песчаное поле. В ангаре, как лошади в стойле, стояли маленькие самолеты. Николаша помог ей забраться в кабину; жестом приказал: наушники! А сам взял табличку, запечатанную в целлофан, и стал водить по строчкам пальцем, как первоклашка на уроках чтения. Включит прибор, проверит, перейдет на следующую строчку. Полностью переменился, ничуть не похож на себя.

Николаша подтвердил маршрут, вырулил на полосу, которая покорно утыкалась в поле — и все это молча, без шуток, с полным уважением к себе, и к ней, и к самолету. Они беззаботно взлетели. В наушниках теперь играла музыка; все песни были о полетах, самолетах, летчиках. Влада совершенно не боялась, небо казалось родным и понятным, а земля, непривычно большая, сразу потеряла власть над ними. Они заскользили по бесплотной гладкой трассе.

Под ними топорщились острые ели, прошитые неаккуратными дорогами, как если бы в швейной машинке сбилась строка, отсвечивали мутные озера; за самолетом следовала тень, как верная собака за хозяином. Облака проскакивали над головой и, казалось, чиркали по фюзеляжу; было детское чувство покоя и счастья, будто ты большая рыба, над тобой проплывают весенние льдины, а тебя несет холодное течение, не нужно никаких усилий.

В наушниках заклокотало, музыку раздвинул посторонний голос:

— Су, прием, как слышите. Сверка трассы. Подтвердите квадрат.

— Квадрат «антрацит», высота четыреста.

— Добро, передавай привет Калуге.

— Хуясе, уже передаю…

Да, замуж надо было по любому (Николашины друзья говорили: «по любэ»); как прорваться на орбиту, не имея ракеты-носителя? Но это лишь во-первых. И не в-главных. А во-вторых… тут никому и ничего не объяснишь. Даже маме. Которая заранее убеждена, что тоненькой балетной девочке не могут нравиться квадратно-гнездовые подбородки. Ей на роду написано любить педерастических красавцев. Высокий лоб, густые кудри, упоенный взгляд. Но что поделать, если Владу — от таких — воротит? Как воротило от скрипучей скуки папиных партийцев. И ее физически влекут такие подбородки? А из подбородков лучший Николаша? Какой уж есть. Конечно, это не любовь, но все же настоящая симпатия, клеевая основа семьи. Рая на земле не обещали, а уж если выбирать — то это. С другими можно поиграться. Как в куклы или в дочки-матери. А вместе строить жизнь — увольте.

И есть еще одна причина. По сравнению с которой остальное — мелочи. Но про это никому и никогда.

6

Красная площадь пустынна; возле металлических заборчиков притопывают скучные ребята. Один из них неспешно проверяет документы, лениво раздвигает загородку. Брусчатка темная, сырая, чистая. Как будто подогрели изнутри и тщательно промыли с мылом.

За спиной остается обычная жизнь; здесь начинается какая-то другая. Та, про которую когда-нибудь напишут. Люди власти каждый день привычно рассекают эту площадь. А Шомеру неловко, неуютно, он же слеплен из другого теста. Но что поделать: надо значит надо. Против силы помогает только сила, а дела в усадьбе невеселые; человечек из Большого Дома через Желванцова предложил помочь, но потребовал за это половину (половину!) тех гектаров, которые у них пытаются оттяпать. Разрешения на митинг поссовет не дал, Аня Цыплакова бьет копытом, громко верещит по телефону, но разрешить в музее незаконные протесты он не может, снимут с должности без разговоров. А без митинга — какие телекамеры? А без телекамер — как ты достучишься до начальства? Без начальства — как построишь линию защиты? Только если пустят за кулисы. А кулисы открывают не для всех.

Даже великий Силовьев в одиночку ничего не смог поделать. Через день он позвонил в гостиницу и сообщил сварливым тоном полуопального боярина: «времена-то, Феденька, переменились; кобенятся, на три недели график, говорят, расписан, а Ваньку, нет, не моего, а этого, который там начальником… ну как его? ты же знаешь! во, точно — Ваньку к телефону не зовут. Выборы, война и все такое. В общем, Феденька, я записал тебя на двадцать девятое. Сходи, а то ведь сгрызут родовое. Обнимаю, мой милый, позвони потом, расскажи».

Фактически — месяц простоя! Нет, такого времени у них в запасе не было: просядет фундамент театра. И Шомер бросился в ножки Сереже Прокимнову. Тот ответил загорелым голосом: да-да, Теодор Казимирович, слушаю. Что?! Ивану?! Хахаха, да он терпеть меня не может. Но ладно, он тоже охотник, глядишь, и поймет. Правда, попросит что-нибудь вразмен… хахаха! но не беда! Тем же вечером Теодору позвонили со стойки ресепшена, и уважительно подсевшим голосом сказали: вам тут это, из самой Администрации. Аудиенцию ему назначили на десятое. Тоже не завтра. Но все же.

И вот смущенный Теодор идет по Красной площади, тяжело опираясь на трость, слишком маленький и совершенно одинокий. Он словно видит самого себя оттуда, с неба — крохотную точку в сердцевине круга. Точка медленно смещается из центра и приближается к внушительной прямой, которая касается окружности; должно быть, с высоты птичьего полета Красная площадь похожа на картину раннего Малевича, черные геометрические плоскости, жирновато-красные кривые. Словно все это проекция на плоскости, что-то вроде саларьевских штучек, к которым Теодор относится без одобрения: все эти компьютерные фикции, несуществующие призрачные экспонаты. Паша много лет пытается его уговорить, ну давайте хотя бы попробуем; отведите нам полуподвал. Но полуподвал сгодится для чего-нибудь другого, натурального.

Вдруг он скорее чувствует, чем замечает нечто странное. Испуганно, как зверь на звук охотничьего выстрела, оглядывается; на спуске, мимо пестренького храма имени Василия Блаженного, сломя голову бегут девчонки, сиганувшие через ничтожную ограду. Скучные ребята растерялись: дескать, куда вы, сегодня на площадь нельзя! Но девчонки ничего не видят и не слышат; обезьянками карабкаются на Лобное место и начинают торопливо стягивать одежду.

— Дуры! Дуры! — тихо произносит Шомер. — Дуры!

Что они делают, глупые? Они же отстудят придатки, как же им потом рожать?

Охрана устремляется за ними. Но девчонки успевают оголиться; тела у них синюшные, цыплячьи, чернеют сдавленные холодом соски. Смешно, как бабы в бане, приседают и выхватывают из рюкзачков полотнища; расправляют их в одно движение, словно встряхивают мокрое белье — на ветру колышутся знамена, черно-красно-желтое немецкое, алое кленовое, канадское, наш веселенький продольный триколор. Что-то девчонки кричат, но не слышно, ветер поспешно уносит слова, бой курантов тяжело придавливает звуки.

Господи! Одиннадцать пятнадцать! Он может опоздать на встречу! Шомер резко убыстряет шаг, чтобы спрятаться в ворота Спасской башни. Он не то что потрясен — он ошарашен; десять лет назад такое было невозможно, чтобы жалкие студентки оголялись возле Спасской башни, в голову бы это не пришло, ни им, ни охране, ни Шомеру; а теперь — настали времена…

7

Вынырнув из башни, попадаешь во Внутренний Город. Воздух отрешенный, неподвижный, звуки умерли. Низкое тело собора придавлено могучим золотом: все красное и серое осталось за спиной, перед глазами только желтое и белое.

Из будки выдвигается замедленный солдат; крутит пропуск, на вопрос, где находится семнадцатый подъезд, гулко говорит не знаю и снова прячется в укрытие. Из воздуха сгущается еще один спокойный человек; он в современной мрачной форме, но почему-то кажется, что он в советском желтоватом полушубке с белым меховым воротником.

Человек приближается, с преувеличенным достоинством роняет:

— Честь имею.

И молчит, ожидая чего-то. Как метрдотель заслуженные чаевые.

Шомер вдруг теряется и суетится.

— Прошу прошчений, молодой человек. Ваш солдат сказал, не знает, где, а мне в семнадцатый.

— На то он и солдат, чтобы не знать. Вернитесь к торцу, и налево, третья дверь. Имею честь.

И желто-белая фигура растворяется, как сахар в чае.

8

Он поднимается в обычном старом лифте, продолжая думать о девицах; что же с этим миром происходит? раньше, при далеком Брежневе, выходили девушки с плакатами, их вязали, сажали в психушку; к ним он относился с уважением, хотя не понимал — зачем; но эти?! что они хотят сказать своим костистым задом? для чего устраивать стриптиз на Лобном месте? почему так несерьезно, господа?!

Вместе с ним в обшарпанной кабинке — двое. Молодой человек в модных джинсах, нежно-голубых, уверенно протертых на коленке, в тесном пиджаке с зауженными лацканами, рубашка в крупную полоску — ворот высокий, рвущийся вверх. И красивая девушка с восточной примесью, умело крашенная под блондинку — спокойный ум в презрительных глазах, в ушках опасно сверкают брильянты.

— Там тема, конечно же, есть, — говорит молодой человек.

Девушка чуть улыбается: ясно.

— Но в общем никуда не денемся, тему придется пройти, — добавляет он.

И она снисходительно кривит губы: ну, если делать нечего, пройдем.

9

От кремлевских коридоров ждешь дворянского роскошества, а в глаза бросается аскеза. Пол застлан светлыми зеленоватыми коврами, под ними проминаются паркетины. Стены крашены невнятной краской, на низком потолке советские плафоны, свет от них идет неровный, вялый.

Шомер открывает дверь в приемную.

За большим окном в надежных деревянных рамах — дутым самоваром выпирает купол. Секретарша треплется по телефону. Бросив быстрый взгляд на посетителя, звонко шепчет в трубку:

— Ладно, Валь, пока, клиенты. — И уже ему. — Теодор Казимирович? Шомер? Вам придется обождать, совещание еще не кончилось. Чаю, кофе?

— Принесите мне, барышня, чай. Благодарю вас.

При слове «принесите» секретарша чуть заметно вздрагивает, как домашняя кошка, которую решили приласкать чужие; при слове «барышня» — недоуменно вскидывает бровь. И нажимает кнопку селектора:

— Зеленый чай... секундочку... с лимоном? да, с лимоном.

На низкорослом столике разбросаны газеты и журналы: на старомодной полировке — сочный глянец. В небольшой хрустальной вазочке крохотные печенюшки и суфле... Он предельно собран, пытается заранее представить разговор, чтобы не попасть впросак. Наверняка беседа будет краткой, как игра в пинг-понг: подача-отбили, переподача, партия. Собеседник излучает смесь величия с высокомерием, он экранирован, эмоции просителя ударяются в глухую стену и отлетают в сторону…

Двойные двери неохотно раскрываются; из распаренного кабинета, не обращая ни малейшего внимания на Шомера, с явным облегчением выходят люди, похожие на скучных инженеров. Слышны обрывистые реплики, нашпигованные непонятными словами: вот тебе и геноцидный орган, проморгали!.. хоть съемку-то успели провести? так-так-так, Сереж, давай, звони на Первый… как зовут девчонок? во дают…

— Теодор! Казимирович! Шомер! — говорит секретарша в селектор, заглядывая в шпаргалку.

И кивает ему:

— Заходите! Иван Саркисович вас ждет. Кстати, вот и чай пришел.

Официант в затрапезной тужурке терпеливо пропускает гостя.

10

Владелец кабинета отстраненно машет: проходите, не стесняйтесь. А сам продолжает строчить, тыча пальцем в блескучий экранчик. Дорогой пуловер, черный, с бордовой полосой по краю рукава, горло захлестнуто правильным галстуком, в ленинский белый горошек. Начальник смугл, у него короткая прическа, красивая серебряная седина. Глаза непроницаемо закрыты темными очками. Сколько ему? сорок? сорок пять? за пятьдесят? не разобрать.

Продолжая внутренне настраиваться на разговор (так будет чересчур величественно... так — приниженно... по-стариковски... а вот, пожалуй, найден верный тон), директор вынимает из портфеля заготовленный приютинский альбом, и сканирует музейным взглядом этот безутешный кабинет. Несколько чистых столов без бумаг, стулья с тряпичными спинками, лакированные книжные шкафы... И над всей демонстративной стариной — авангардный портрет Президента. Болезненно-белый картон усеян тысячами буквиц, и сквозь них неохотно проступает лицо.

Иван Саркисович нарочно тянет время. Отвечает по селектору, нервно листает бумаги, время от времени снова водит пальцами по экранчику, как будто почесывает его. Но зачем тогда позвал? почему не оставил в приемной?

Шомер продолжает изучение. За спиной хозяина — стеллаж; на полку, с явным умыслом, поставлены два фото, им устроена очная ставка. На одной пожилой господин: ледяные умные глаза за круглыми очками, адвокатские бачки, бритый острый подбородок; в облике — спокойная решимость отмести препятствие. На другой лохматый Че Гевара, в узнаваемой беретке, с бесшабашным взглядом бунтаря; он ничего не смыслит в смерти, и поэтому заранее готов на все.

— А… чистеньким хочет остаться… — цедит в трубку Иван Саркисович и добавляет непечатную характеристику; сейчас лицо его облито холодом, как посмертная маска.

Про веселого барбудос ясно... но кто же этот ледяной профессор? Шомер надевает очки и по-стариковски тянет шею. Под фотографией написано, четко и крупно: Победоносцев. А, ну понятно, понятно. Хотя на самом деле не понятно ничего. Шомер не историк, он директор. Спроси его, кто был в Приютино на Рождество шестнадцатого года, всех перечислит без запинки: племянник старшего Голицына, который вскоре перейдет в католики, изрытый оспой Гнедич, клиническая дурочка Россет, которая желает слыть ученой дамой… Что пили? Клико одиннадцатого года по пятнадцати рублей бутылка, бешеные деньги, между прочим! А кто такой Победоносцев? Реакционный деятель эпохи Александра Третьего… или нет, пардон, Николая Второго? В общем, «Победоносцев над Россией простер совиные крыла». Ну, согласились, ну, простер. И что с того?

— Хотите спросить — не искрит? — заметив, что гость изучает фотографии, Иван Саркисович наконец-то бросает дела и, прихватив с собой экранчик, удобно садится напротив. Голосок у него молодцеватый, звонкий, но по должности ему положено разговаривать тихо и сипло, чтобы собеседник напрягался, так что приходится следить за собой.

Вообще-то Шомер спрашивать не собирался. Но возражать сейчас нельзя, и он предельно осторожно подтверждает:

— Вот именно, Иван Саркисович.

— Нет, не искрит! — Собеседник, откинувшись, быстро смеется. — Не искрит! Это ведь история! Она все стерпит! Кому, как вам, не знать.

И театрально смотрит сквозь очки.

Почему он так странно начал разговор? В чем его тайная цель? он смущает собеседника? проверяет его на излом? или просто стало скучно, и хочется немного поразвлечься? Но разве люди власти могут просто развлекаться? Шомер думал, власть устроена иначе. Она должна быть неотмирная и грандиозная; в отрешенной тишине, как в колбе, происходят непонятные реакции, разговоры все короткие, как выстрелы.

Но, собственно, ему какая разница. У Шомера сейчас одна задача — поймать волну и отозваться на нее по-женски, влюбчиво. Тогда есть шанс добиться своего. Вот она, пошла, опасная, неровная, надо будет быстро реагировать и каждую секунду ждать подвоха.

Шомер напрягается, вздувает вены, старательно глушит акцент:

— Да, я знаю, но... как бы это вам сказать... история. А то, что вы работаете — не история?

О, кажется, попал в десятку. Иван Саркисович слегка порозовел от удовольствия.

— История. Еще какая.

Шомер, как хорошая охотничья собака замирает и уходит в нюх. Только бы не упустить едва заметный след, не сбиться. Бесшумно ползем через заросли, ждем скорострельной команды фас. И чуем: остро, как разрыв-трава, пахнет свежий след. Здесь нужно замереть и сделать стойку, а потом рвануть наперерез. После тонкой аккуратной лести нужно столь же аккуратно возразить.

— Но если бы... Я так скажу, позволите?

— Позволю.

— Фотографии, оно, конечно, хорошо. Их можно смотреть, пить кофе, все, так сказать, окай. А если бы все это было в жизни? Сейчас, современно? Вы бы этим господам… товаришчам… по-прежнему благоволили?

Иван Саркисович закидывает голову, издает трассирующий смех; он доволен; Шомер снова угадал, попал в десятку.

— Какой высокий штиль! Благоволите… А выговор такой откуда? С Буковины? Интересно. Так вот, Теодор Казимирыч, возвращаясь к вашему вопросу (который ты из меня родильными клещами вытянул; Шомер улыбается как можно обольстительней)… Конечно, я бы Че Гевару посадил. Тут без вопросов. И причем надолго. Чтобы не смущал. А Победоносцев, будь он при делах, посадил бы меня.

И для убедительности повторяет:

— Да. Наверняка.

— Вас-то за что? — от души изумляется Шомер. И сам себя осаживает: мягче, дорогой директор.

Хозяин кабинета саблезубо улыбается.

— Уж Константин-то Петрович нашел бы причину. Он толковый был мужик, умел. Например, за то, что не считаю православие такой уж суперской религией.

— А какую считаете?

Иван Саркисович брезгливо морщится. Не сказав ни слова (извините, обождите, пауза), резко отвлекается от разговора. Откинувшись на спинку стула, закладывает ногу за ногу и снова бойко барабанит в свой экранчик, сам себе улыбается, хмыкает, кривит губы. Его здесь словно бы и нет, есть только механическая кукла, умело заменяющая человека. А может быть, наоборот: на самом деле только он и есть, а вместо Шомера — расплывчатая тень на фоне большого окна, незаштрихованный контур.

Через несколько минут, еще внезапней, Иван Саркисович встряхивает головой, сбрасывая посторонние мысли, и недовольно произносит:

— Ну-ну. Вы, кажется, о чем-то спросили?

(Теодор, готовься, ты на минном поле.)

— Я, тскть, ничего, мы про церковь говорили, но это так, между делом.

— Да, конечно, в какую хожу. Ни в какую. Я агностик. А вы, Теодор Казимирыч?

Зачем? Зачем он это говорит?! Что за концерт разыгрывает перед простым директором усадьбы?

11

В четыре явилась Натуся. Полненькая, крепенькая, в серебристой невесомой шубе и со скрипучим пупсом на руках; пупс кряхтел и корчился, мучительно выдавливая газы. Влада испытала краткий приступ зависти; ей забеременеть никак не удавалось, а так хочется мелких потискать...

— Натуся!

— Владочка!

И обе в унисон, друг другу:

— Хорошеешь!

После ритуального объятия Влада решилась спросить:

— А это кто у нас?

— А это у нас Максимьян.

— Кто?!

— Максимьян, я сама это имя придумала — мне нравится!

— И когда же ты успела?

— Все сейчас узнаешь, погоди.

Ловко скинув шубку, Натуся, подхватила запеленатого Максимьяна и отнесла его на стол в гостиной. Развернула одеяльце, звонко сорвала липучки на пахучем памперсе, с материнской гордостью продемонстрировала пипу:

— Вот какой я богатырь!

Богатырь смотрел на Владу непонятным взглядом — внимательным и в то же время отрешенным; на толстом лбу и горячих щечках ветвились сеточкой сосуды, тонкие, как прожилки на листьях. Младенец сморщил мордочку, захныкал, слишком натурально, слишком бойко — и до Влады наконец дошло, что пупс ненастоящий.

Она осторожно, брезгливо нажала пальцем на резиновый живот, ожидая мертвенного холода, но ощутила непонятное тепло. Искусственный младенец с подогревом. Он осторожно и счастливо захихикал, складочки на теплом животе наморщились и задрожали.

— Щас написаем, — влюбленно прошептала Ната.

И на отвернутый пахучий памперс полилась фонтанчиком струя.

Натуся со звериной ловкостью мамашки приподняла младенчика за пятки, протерла влажной салфеткой промежность, подложила сухой подгузник, по пути не уставая говорить: Владочка, теперь такая мода, с детьми спешить еще не хочется, ну ты сама никуда не торопишься, а уже пора быть и ласковой и нежной, называется игрушка реборн, или, если по-простому, борн; идею завезли, как полагается, из Лондона, но конкретно Максимьяна сделали в России, на заказ.

— Ты себе не представляешь, какие у нас мастера, дешевле раза в три, а то и больше, а сделано — сама смотри, один в один живой. Я теперь всех кукольников знаю, и в Москве, и в Питере. Ну, солнышко мое, поспи. Да? Мы поспим?

Они расположились в будуаре; Натуся сияла кофейными глазками, жизнь била из нее ключом, и она не притворялась томной и таинственной, как положено обычному астрологу; среди прочего, ее ценили и за это, а не только за удачные прогнозы.

— Что, Владочка, мы готовы, приступим?

— Не томи, показывай!

Из черной вязаной сумки с белым домашним барашком Натуся достала старинную папку с тяжелой бронзовой застежкой, вынула бумажные листы, вручную склеенные в таинственную карту, со всякими кругами и квадратами, эллипсисами, стрелками, синими и красными латинскими словами; разложила карту на столе.

— Значит, смотри. Видишь эту фазу?

— Вижу, как не видеть.

— Здесь твоя траектория. Так? А здесь — силовые поля.

Познакомились они с Натусей на Рублевке, в доме знаменитого часовщика Варжапетяна. Вардван любил рассказывать, что начинал на Курском, в привокзальной лавке, а вот кому чинить — ремонты делать; он ловко вставлял окуляр на длинном обувном шнурке, склонялся над женскими часиками, и с профессиональной страстью гинеколога копался в золотистом тикающем тельце... Этот окуляр он хранит до сих пор. А жена Варжапетяна Маня увлекалась мистикой. По понедельникам в ее гостиной собирались начинающие каббалисты, с красными браслетами из шерстяных веревочек, и под руководством мудрого наставника осваивали правила нумерологии.

Однажды Маня подвела ее к Натусе:

— Влада! ты не веришь ни во что, я знаю. Но давай попробуем хотя бы раз! разреши, я закажу Натусе космограмму и расчет натальной карты — увидишь: звезды сами говорят!

Влада согласилась, — но не потому, что понадеялась на звезды, а потому что ей понравилась Натуся, прыгучая, как мяч из каучука; разговаривая с ней, хотелось улыбаться. Эта свежая, земная женщина не может верить в абсолютную космическую ерунду. Пообщаемся, попьем чайку, подружимся — наверняка она признается, что тоже ни во что не верит, просто нужно как-то деньги зарабатывать.

Но, во-первых, оказалось — может. А во-вторых, скептически начав проглядывать бумажки, Влада ощутила странный жар; щеки разгорались, сердце билось; она читала расшифровку собственной судьбы, стенограмму скрытых черт характера. И про знак Тельца с поправкой на Сатурн в Водолее (люди, склонные к закрытости и в то же время к авантюризму). И про податливость, соединенную с амбициозностью. И про секстиль Венера-Марс, который указывает на готовность внезапно изменить привычкам, отдаться новому чувству.

— Владочка! — Натуся постучала пальчиком по схеме. — Ближайшая неделя меня тревожит. Вот эта черточка, смотри, связана с Плутоном в восьмом доме…

Реборн закряхтел и завозился; Натуся отложила карты и пошла покачать малыша.

12

Ближе к вечеру — по снегу расползались розовые тени — Влада вспомнила, что не включила телефон.

Проявились пропущенные эсэмэски… ааа! Так вот он кто! Тот странный чувачок, который ей звонил, когда переключились номера. Ясно-понятно. И ведь какой терпеливый. Поговорили — пауза — отправил эсэмэс — молчок на две недели — и опять прорезался… Опытный охотник, заранее развешаны флажки, не перепрыгнешь… Хорошо: она ему подарит шанс сыграть в забавную игру.

ау а скайп у нас имеется?

Хоть посмотреть, как выглядит.

Долгая уклончивая пауза. Что-то он обдумывает, крутит в голове.

имеется но камера чего то барахлит

перейдите за другой компьютер

Опять полумолчок. Чего-то парень, видно, не додумал. В ответ он предлагает:

мб в чате пообщаемся?

что не хотите на меня смотреть? ☺

а я вас уже видел

интересненько когда

не скажу

это я уже слышала причем от вас почините камеру потом валяйте адрес

Какое увлекательное дело: беспечный флирт! Действует, как веселящий газ. Утреннее Колино гнобление не то чтобы забыто и развеялось, но потихоньку начинает испаряться. Вы шашкой в дамки, а мы вам подстроим битое поле, заранее займем диагональ… И там уже увидим, кто кого.

Проходит полчаса, и собеседник неохотно принимает предложенные ею правила:

я починил, давайте адрес

13

— Я, Иван Саркисович, профессиональный атеист.

— Атеист? Как интересно. А что, они еще остались? Мне, видимо забыли доложить (смешок). Ладно, бог с ним, с вашим богом, лучше договорим про фотографии. Но не про те: про эти.

Иван Саркисович подается вперед и быстрым борцовским движением хватает заготовленный Шомером альбом.

Шомера бросает в пот, вот старый идиот, промешкал:

— Это вам!

— Ну конечно, а кому ж еще?

Начинает бурно перелистывать.

— Красота… все на своих местах… основатель... наследники... жены… а это кто? Неужто вы?

Иван Саркисович вскидывает голову, внимательно глядит сквозь черные очки, то ли изучает, то ли издевается.

Шомеру становится совсем тоскливо; это все их юная пиарщица, бездельница, тусовщица уговорила — Теодор Казимирович, надо, вы лицо музея, очень важно, будущие спонсоры и всякое такое… пигалица крашеная, мелкая соплячка! Хорошо, что он ее уже уволил. Но теперь позорьтесь, господин директор.

Он отвечает тихо и подавленно, как на допросе:

— Я…

— Слааавно, слааавно. Что, давно снимались? Как-то вы не очень здесь похожи. Слушайте, фотографа гоните в шею, это я вам говорю, свет ставить совершенно не умеет, где здесь объем? Я спрашиваю: где объем? Все плоское, по центру тени, баланс не взят… А вот и справочка биографическая; слааавно. Родился... ага... награжден... И что же, ничего плохого за душой? Прямо-таки нечего скрывать? Совсем-совсем? Сплошные ангелы?

Кровь у Теодора отливает от лица. Что он имеет в виду, этот непонятный человек в очках? На что намекает? Что такое знает про него, про Шомера?

— Вы как-то побледнели, Теодор Казимирович? Вам нехорошо? А! Вы, наверное, подумали, я намекаю на хозяйственные нарушения? Чего-чего, а этого не опасайтесь. Не мой вопрос, я не по этой части!

Иван Саркисович похлопывает двумя пальцами по плечу, намекая на незримые погоны.

— Я совсем наоборот, я как вы, работаю по красоте! Знаете такое выражение?

Опять звучит короткострельный смех.

— Ладно уж, давайте не про вас поговорим. Пока. А про ваших любимых дворян. Кто они, графы, князья? — Речь Саркисыча меняется, придуриваясь, он грубит. — Какие они тут милые, спокойные… Смотрите-ка, а снегопад не обещали!

Шомер спешит оглянуться.

За окном с двойными рамами белым-бело; погода полностью переменилась; с неба быстро, как стиральный порошок при расфасовке, ссыпается тяжелый снег.

На рабочем столике трещит селектор.

— Иван Саркисович, Святейший, на второй.

Шомер показывает глазами: мол, я выйду? Иван Саркисович демократично морщится: да ничего, останьтесь. И бодро произносит в трубку, совсем другим, подчеркнуто звенящим голосом, со штабной интонацией:

— Ваше Святейшество!? Приветствую вас!

Из телефонной трубки доносится суровый командирский рокот, но слов не разобрать.

— Спасибо, Ваше Святейшество. От вас особенно приятно слышать.

В трубке снова раздается ласковый и властный рокот.

— Конечно, Ваше Святейшество. Сделаем. Да, еще раз спасибо. И у меня к вам тоже будет просьба — мы там высылаем группу, на севера… да, в Арктику, видите, от вас не скроешься, все знаете… безо всякого Совета Безопасности… надо поучиться вашей проницательности… Кого-нибудь не отрядите к нашим генералам? Они ведь, сами знаете, какие, у них там без молебна как без рук. Ха-ха-ха. Вот именно. Ха-ха-ха. Так, значит, сами? Не мог рассчитывать. Да что вы. Разумеется, договорились.

Иван Саркисович возвращается за общий стол, глушит голос и меняет тон.

— Вот видите, еще один коллега. Начальник цеха.

— Я… извините… а какого цеха?

Иван Саркисович как будто огорчен.

— Мне казалось, я понятно излагаю. Нашего цеха. Нашего с вами. Мы же с вами говорим про образы?

— Да.

— Вот видите.

Все, нить оборвалась и Шомер окончательно растерян. Презирая самого себя, тупо смотрит на Ивана Саркисовича; в глазах немая просьба: объясни!

Кажется, Ивану Саркисовичу только этого и надо; он скрещивает руки на груди, откидывается, обнаруживая кругленький животик, грозно шутит — «есть такая профессия, родину очищать!» — и пускается в обрывистые рассуждения.

14

Вот и попался… Сейчас она откроет ноут (у нее он непременно тонкий, золотистый, как разглаженная ногтем конфетная фольга… нет, она же девушка продвинутая, наверняка у нее планшетник), всмотрится в его изображение, и не сразу, но вспомнит купе, дикаря-молчуна, который вжимался в вагонное кресло, дебильно мотал головой, подумает: да это ж настоящий карлик! Ее лицо окислится и мягкие, сладкие губы презрительно произнесут: спасибо, пообщались, как-нибудь, когда-нибудь, прощайте.

Ти-та-ту-ту: скайп стучится в электронные ворота; ту-ру-рум: начинает раскрываться диафрагма, и перед ним проступает она. Изображение слегка колеблется, как будто дело происходит под водой, и вокруг нее не стены малахитового кабинета, а густые океанические водоросли. Влада с интересом смотрит в пустоту, то приближаясь, то откидываясь, как вертится красотка перед зеркалом. (Впрочем, красотка и есть.) Не хочет, чтобы камера скруглила и расплющила лицо.

Вот, нашла, увидела его, взгляд сосредоточился, появилась вежливая отстраненная улыбка.

Надо начинать разговор, но слова не приходят.

Павел прокашлялся, выдавил:

— Здравствуйте. Вот это — я. Камера сработала?

— Сработала. Приветствую.

Голос фонит, звучит с металлическим привкусом. Однако интонация все та же, влажная, и в глазах равнодушная ласка. Неужели же не узнаёт? А с другой-то стороны, подумай, Павел: как она могла тебя запомнить? Ты ей кто? Один из тысячи попутчиков, случайных образов, скользнувших по сетчатке глаза и не оставшихся ни в памяти, ни в сердце.

— О чем будем разговаривать?

— О вас. Обо мне.

— Вы снова спешите. Лучше объясните, только честно, что вам от меня нужно?

— Мне? Да, в общем, ничего. У вас так никогда не было — вы случайно слышите голос, и этот голос потом вас не отпускает?

— Нет, не было. И вряд ли могло быть. По-моему, это болезненное чувство, в нем есть что-то маниакальное.

Она строго, воспитательно приподнимает бровь и становится похожей на молодую училку, которая сурово спрашивает старшеклассника, с какой стати он прогулял урок, и не стыдно ли ему, и не хочет ли он во вторник привести родителей. Расспрашивает строго, а сама в душе смеется, потому что знает, что прогуливать — прекрасно.

— Не знаю, мне совершенно все равно. А вы знаете, что мы с вами ехали в одном купе, из Питера, совсем недавно, несколько дней назад.

Влада мило морщит лоб; она забавно выпятила нижнюю губу, пытается восстановить картину — нет, ничего не получается.

— Ехать я и вправду ехала, но как-то по сторонам не смотрела. Но это интересная подробность, просто как в книжке, сначала телефон, потом купе… может, вы все это и подстроили? Со станцией договорились, выследили, заказали билеты в одно и то же купе… А? Вы случаем не сочиняете романы?

— Нет, я сочиняю другое.

— Что?

— Историю.

— О как. Это что же ж вы имеете в виду?

— А вот встретимся как-нибудь, и я вам покажу.

— Так. Опять. Павел… вас Павел зовут? — вы уж как-нибудь определитесь, или мы просто общаемся, или просто — не общаемся, а вот этих вот ваших не надо, оставьте для кого-нибудь другого. Не люблю кокетливых мужчин, учтите. Надо будет встретиться — я вам сама предложу.

Она нахмурилась, непритворно раздражилась. Так, Павел, быстро в сторону, легли на дно, прижали хвост и уши.

— Все-все, я понял, мы договорились. Докладываю: моя фамилия Саларьев, я историк, работаю в Приютине, это такая усадьба под Питером, но вообще сочиняю музеи.

Он так надеялся, что Влада проявит интерес, начнет расспрашивать, а что это такое — сочинять музеи, и он ей увлекательно расскажет. Она оттает, ненадолго станет мягкой и доступной… но что-то ухнуло на дальней промзоновской стройке, со смачной воздушной оттяжкой, как будто пустили ракету, и квартира обесточилась. За окнами мгновенно почернело; похоже, что авария серьезная. Но главное, что безнадежно сдох компьютер, который после дорожной поливки «Нарзаном» работал только от прямого подключения к розетке; разговор, едва начавшись, оборвался. Павел проклинал себя. Ну что за невезение такое! и почему он так привязан к старенькому ноутбуку? это же полная дикость, отстой, — руководить тридэшными проектами и не иметь в Москве нормальной техники… дурак.

Бесполезно было и надеяться на то, что Влада растревожится, сама напишет эсэмэску, или, что уже совсем невероятно, позвонит; но и самому писать или названивать сейчас не очень-то хотелось. Опять придется объясняться и оправдываться. То у него камера не действует, то «давайте встретимся», хотя предупреждали; теперь вот вырубили электричество, а почему на батарейках не работает, а потому…

И вдруг, вопреки ожиданиям, мобильный телефон оживился, вспыхнул нестерпимо ярким светом, и выбросил надпись, как бросают спасательный круг: «Получен новый СМС».

Приютино? Забавно. Я что-то про ваше Приютино слышала. А вы там кто? Чем занимаетесь? Да, кстати, почему вы так внезапно отключились?

Письмо слегка насторожило Павла. Вопрос — что там у вас случилось, почему оборвался разговор? — был явно вписан дополнительно, довеском; Влада словно спохватилась — надо же спросить, а то невежливо. И самое забавное, про сочинение музеев, пропустила мимо ушей. А знаки препинания расставила по правилам. Так школьники на перемене замирают при появлении директора: только что орали, громоздились друг на друга, носились с сумасшедшими глазами, и вдруг замолкли, руки за спину, стоят вдоль стеночки. Послушные такие детки, просто паиньки.

Ладно, дорогая Влада, поменяемся ролями — теперь ты пишешь книжно, а я безграмотно и вдохновенно. И нагло. Нарушая все твои запреты.

Я там замдир по науке а кто рассказывал можть приезжали на экскурсию? авария на сосдн стройке света нет облом

Все может быть. А как давно вы там?

лет десять но какая разница влада можете сердиться как хотите но я хочу вас увидеть лично не по скайпу я больше никогда об этом не скажу но вы пожста знайте про это

А если вы мне не понравитесь?

значит не судьба

Что тогда, стихи напишете? напьетесь?

решу а если понравлюсь вы-то что станете делать

интересный вопрос

15

А у него, оказывается, философия. Если бы не долголетний опыт разговоров с богатеями, Шомер не поверил бы своим ушам: большой начальник разливался соловьем про архетипы. Про знаки и значения. Про семиотику. Музейщики сродни пиарщикам, пиарщики попам, и все они работают по методу анестезиолога. Кто подмораживает прошлое, кто настоящее, кто вечность, жил человек, грешил, старел и умер, его принарядили, прокололи, подморозили, он лежит в гробу такой красивый, отрешенный. Запомните его таким. И не пытайтесь разморозить. Запаха не оберешься. Но Теодор не первый день живет на свете, и знает, что хозяев жизни хлебом не корми, дай поговорить об умном, бесполезном. Потому что… непонятно почему. Слишком четкая, посчитанная жизнь, все разлиновано от первой страницы до последней, каждая строчка заполнена; хочется прорваться за ограду, отпустить свои мысли на волю.

— Очень интересно рассуждаете, Иван Саркисович!

— Я знаю.

— Вот ваши… э… Мещериновы. За ними сколько шлейфов тянется? а? ну, с большевицкой прямотой, без скидок? Если подсобрать реальных документиков? Водичка в Соликамске покраснела?

— Ничего такого по документам нет. Им государь давал, — Шомер чувствует, что лично оскорблен.

— А у других забирал? И за что он давал? за красивые глазки? А Мещериновы никого не жулили? На ваших соплеменников, простите за откровенность, собачек не спускали? Не топили в винокурнях?

Иван Саркисович замирает на высокой ноте, долго смотрит сквозь очки и примирительно итожит:

— Но это все по части прокурорских, мы-то с вами не рентгеном занимаемся. Скорей наоборот. Новокаином.

И без перехода, резко:

— Ладно, Теодор Казимирович. Хорошие были ваши Мещериновы, согласились, и мои клиенты тоже неплохие, у вас пять минут, излагайте.

16

Павел не успел набрать ответ: телефончик снова вспыхнул, затрещал, стал биться, как рыба в руке.

Странно разговаривать в кромешной темноте, как будто бы спросонок.

— Старечог?

— Юлик, здорово!

— Ты уже в Москве!

— Да, приехал к вам в столицу.

— А чего не объявляешься?

— Ну мы же в принципе договорились? Мы, питерские провинциалы, не навязчивы. Сами ждем, когда нас позовут.

— О, какие мы гордые. В общем, я пришлю машинку, что-нибудь без четверти, о’кэй?

Голос Юлика звучал почти сурово, но в глубине его как будто клокотало ликование, звенела подростковая уклончивая гордость.

— Машинку? Это что-то новое. Ты, что ли, получил гараж в наследство?

— Наследство не наследство, а сижу я теперь на шестом этаже.

Юлик осторожно умолк.

Так вот он для чего звонит!

— А как же друг твой Шура Абов? Вы теперь с ним одесную и ошуюю от бога?

— А его больше нет. Списали Абова на берег, — с удовольствием ответил Юлик.

Фейерверк, салют, фанфары!

— Вот это да! А за что?

Юлик слишком долго пыжиться не в силах. Голос его зазвенел.

— Да я и сам не в курсе. Вчера пришел, а кабинет мой опечатан. Ну, думаю, все, отыгрались. Тут, прикинь, выходит генерал Семеныч, сам, своей персоной, и лично, под белые ручки, ведет на шестой. Там Михаил Михалыч, сразу — очень злой и очень сладкий. Абов, говорит, уволен, теперь ты за него. А? Ты представляешь, какой поворотик?

Тут Юлик не сдержался, подпустил фасону:

— Так что в восемь сорок пять за тобой подъедет BMW, семерка. И смотри, не перепутай этажи.

— Я думаю, меня проводят.

Шачнев заглотил наживку.

— А. Ну да. Конечно. На шестой без охраны не пустят.

Как только завершился разговор, сразу же, без паузы, в трубке вспыхнул голос Таты.

— Ты чего по городскому не подходишь? И с кем так долго болтал по сотовому?

— Тихо-тихо-тихо, успокойся. У нас тут светопреставление, египетская тьма. Где-то на подстанции авария, все отрубилось. А говорил я с Шачневым, прости уж, по делам.

Тата радостно сдала позиции.

— Паш, я ничего, я просто так, без никакого дела.

Поболтали пять минут; стоило нажать на сброс, как в ту же самую секунду телефон сработал. Что за позвоночный день!

— Павел!

Бог ты мой! Она — сама — звонит ему!

— Да, Влада, это я.

— Что ж это вы, Павел, исчезаете? Не попрощавшись?

О, как она умеет сладко злиться.

— Влада! Просто телефон был занят.

— Я знаю. Я не могла пробиться. Какой вы занятой, однако, и востребованный.

Удивительно, но сердится она почти как Тата, по-кошачьи злобно прижимая уши. Но если на Тату он злится ответно, то здесь испытывает что-то вроде умиления.

— Вам не идет быть вспыльчивой.

— Давайте я сама решу, что мне идет, что нет? Договорились?

— Договорились!

— Ладно. Вы, кажется, хотели встретиться?

— Мечтал.

— Что вы делаете завтра днем?

— Работаю.

— А, чччерт. Но ваша работа в этом, как его, Приютине? А вы сказали, что в Москве?

Ничего себе напор! И чччертыхается она совсем как Старобахин.

— В Москве, но по делам. А если вечером?

— Вечером я не могу. Так… Послезавтра занято… а послепослезавтра?

Он почувствовал, что счастье, которое само просилось в руки, беспощадно ускользает в никуда.

— Влада… дорогая Влада… послепослезавтра я лечу на Север, дальше некуда, на самый-самый край…

Секундное молчание, перенастройка мысли, выдох:

— Куда конкретно?

— В Торинск.

Пауза, свободное парение, воображаемый щелчок — раскрывается запасной парашют.

— В Торинск… Как интересно. А зачем? — Злой следователь отставлен, допрос окончен, на выходе из кабинета вас встречает добрая подруга. Голос влажный, слова удивленно растянуты. — И как надолго?

— Я же вам рассказывал, что делаю музеи? Вот и господину Ройтману, знаете такого, довелось сочинить.

— Но Ройтман продал комбинат?

— О, вы в курсе… вот вы какая… Продать он продал, а музей останется. Вернусь оттуда двадцать пятого. Может быть, на той неделе? — И зачем-то добавил детсадовское, робкое: — А?

— Торинск, говорите. Нет, у меня предложение получше. Вы там жестко привязаны к месту? Удрать на пару дней не сможете?

Павел весь похолодел. Что происходит? Не пускаться же в рассуждения о женской логике?

— А удрать — куда? — И быстро добавил, пока она не передумала. — Могу, конечно же могу. Только бы не в самый первый день.

— Удирайте, Павел, на третий. Неподалеку, в Красноярск. — Голос сразу стал еще теплей, еще заманчивей. — Купите на местном сайте билеты, закажите отель, лучше в ярмарочном комплексе, он новый и не на виду, и шестнадцатого встретимся. Вот такое назначаю вам свидание.

— А вы? Как вы-то там окажетесь?

— Я? Телепортируюсь.

— Но все-таки?

— Слушайте, вы что, не любите тайны?

— Не люблю.

— А я обожаю. Я в детстве никогда не лазила ночью под елку, не разворачивала новогодние подарки, ждала сюрприза… Что же, Павел Саларьев, будем считать, сговорились. Чините свой район и объявляйтесь. Только не стучитесь в скайп, я вас буду вызывать сама.

17

Теперь Иван Саркисович непроницаемо молчит. Ни приятия, ни отторжения. Стена. Слушает, не глядя в глаза, время от времени водит пальцем по экранчику, читает, морщится, опять чего-то пишет, сам себе под нос бормочет:

— Нет, что делают, мерзавцы?

И на слова директора не реагирует.

Обессилев, Шомер замолкает. Иван Саркисович кусает губы, демонстративно думает.

— Все сказали? Точно? Никаких капканов? Смотрите, если что не так, мы не забывчивы.

Кожа на его лице опять растягивается, нервным тиком отдается скрытый гнев.

— Да, это все, без утайки.

Иван Саркисович растягивает губы в подобие скептической улыбки.

— И что же, никакого личного интереса?

— Не очень понял?

Иван Саркисович снимает очки. Резко, с умыслом. Глаза у него размыто-голубые и мучнистые, на выкате, смотреть в них страшно. Говорит почти презрительно.

— Да все вы поняли.

Шомер, глядя собеседнику в плечо, бормочет:

— Мой интерес — какой? Я там директор, я там жизнь провел, мой долг...

Иван Саркисович вскидывает брови, отчего мучнистые глаза выходят из орбит, как при базедовой болезни.

— Хорошо, спрошу иначе. Вы там собственные бизнесы построили?

Ерзая, как на допросе, Шомер сопит. Чтоб тебе было пусто, чего ты в душу лезешь, можешь помочь — помоги, а не можешь — не мучай. Но деваться некуда, карты на стол.

— Построили.

— Какие?

Экий дотошный господин. И зачем ему мелкая сошка?

— Как сказать… гостиница, кафе… лошадков покататься… по мелочи, ничего такого…

— Да не прибедняйтесь, ладно вам.

— Но все налоги…

— Я же вам сказал, я не из этих, — говорит Иван Саркисович досадливо. — Мой вопрос другой: вы завязаны на деньги, лично?

Шомер, страдая, сдается:

— Завязан.

Собеседник бескорыстно веселеет:

— Вот об этом я и спрашивал. Мне ведь нужно что? чтобы вы не соскочили. И чтобы я не подставлялся. Личный интерес — надежная гарантия.

Неожиданно без стука входит человек — молодой, по шомеровским меркам просто мальчик, в черном костюме, черном галстуке, молочно-белой рубашке со скругленным воротом, на манжетах монограмма и литые запонки, в правой руке, как партийная черная папка, такой же экранчик в футляре.

Не обращая ни малейшего внимания на гостя, как собака серьезной породы на бобика, прямиком идет к начальнику, машет перед ним экранчиком и несет какую-то абракадабру:

— Иван Саркисович! Опять они по фейсу, в штыковую, надо срочно что-то делать, проиграем!

Начальник с непонятной злобной радостью глядит в экран, и командует на тайном языке:

— Сделай на фейсе пометку: «вне партий», точно говорю, скачком все вырастет!

Паренек налился радостью, как стосвечовая лампочка светом:

— Иван Саркисович, вы гений, понял!

И пулей высвистел из кабинета.

Начальник проводил его веселым детсадовским взглядом, повернулся к Шомеру — о, как же быстро этот человек меняется! Выражение лица опять высокомерно.

— Теперь еще один вопрос. Музеев как собак нерезаных, всех не поддержишь. Почему именно вам я должен помочь?

— Ну… как сказать… вы не должны, вы можете.

— Могу. Но вам-то — почему? Ведь вы мне совершенно не мешаете.

Шомер снова в тупике. Не знает, что ответить. И поэтому идет ва-банк:

— Но вы Святейшему поможете? Вы обещали? А ведь он вам не мешает?

Иван Саркисович держит театральную паузу, надевает очки и меняет гнев на милость. Дед его опять развеселил.

— Ох, Теодор Казимирович! Если бы вы только знали, как мешает… Ладно. Подумаем, что можно вытянуть из вашего сюжета. Вы же понимаете — я не про деньги. Если сочиним — займемся. И тогда я вас о чем-нибудь ответном попрошу…

Отвлекается, скорострельно пишет в экранчик — то ли письмо, то ли резолюцию — и завершает:

— С начальством вашим созвонюсь уже сегодня, попрошу слегка притормозить. Временно, Теодор Казимирович, временно! не обольщайтесь. Пока запустится серьезная машина. Или не запустится: увидим. Все ржавое, неповоротливое. Как сами-то оцениваете обстановку? Без подкрепления продержитесь? Месяцок-другой?

— Попробую.

— А как, без крови обойдетесь?

Он издевается? Да нет, выражение лица катастрофически серьезно.

Шомер отвечает с неохотой:

— Обойдемся.

— И славно.

Вторая глава

1

Мышь забилась под горячую подвальную трубу. Смотрит, не мигая: черный кот растекся на подстилке, он безмятежен, но под тонким веком ходит глаз, по шерсти пробегают волны. Мышь знает, что не нужно шевелиться, кот учует ее сырный запах. Но дольше ей не выдержать. Отчаянно пискнув, мышь выскакивает из-под трубы и тут же чувствует, как в шею входят гладкие клыки, а хребет придавлен страшной лапой.

В глазах темнеет, но это еще не конец. Лапа вдруг мягчеет, смертельное удушье прекращается. Мышь делает проброс и снова забивается под жаркую трубу, терпит боль и безвольно дрожит. А кот самодовольно смотрит, придвинув морду и сияя беспощадными глазами.

Но внезапно раздается ржавый скрежет, в дверном проеме мышь видит лыжные ботинки с окантовкой и прямоугольными мысками.

Раздается мучительный чих, слышен сипловатый голос, как бы разъеденный насморком:

— А, вот ты где, отец Игумен, ну что, давай, попробуй.

На ободранный кусок фанеры валится еда; запах манит мышь, и в то же время почему-то кажется опасным. Кот забывает про удачную охоту и устремляется к пахучему куску. А мышь, не веря собственному счастью, продирается сквозь узкий лаз, вползает в нору, замирает.

2

Шомер презирал сидячие дневные. Ездить он любил по-настоящему, как раньше: ночной состав, проводники в шинелях до полу, бордовых, с кучерявыми воротниками, накрахмаленное твердое белье, припахивающий содой чай в железном подстаканнике, ложка, звякающая о края стакана! А в сортире — непременно — умывальник из титанового сплава со стальной торчащей пимпой, на которую так неудобно и так приятно нажимать, набирая в ладони холодную воду.

Сегодня он первым вошел в туалет и налег на железную раму. Упрямое окошко приоткрылось, ветер пискнул, как котенок, которого пустили в теплую квартиру. Счастье приливало волнами, как в детстве, когда проснешься в полшестого и замираешь от предчувствия удачи. В туалете было идеально чисто, еще никто не наследил, в рукомойник не наплевано, на зеркале нет шрапнели белых брызг, запах льдистый и свежий. Порыкивая, как труба на репетиции, Шомер так растерся полотенцем в рубчик, что стал напоминать отпускника, обгоревшего на ветреном пляже.

За первым удовольствием он испытал второе: неправдоподобно ранний завтрак. Организм еще не разогрелся, желудочные соки не пошли. Но вкрутую сваренное яйцо, которое он очищал по-своему, катая по столу ладонью и в одно движение снимая тресканую скорлупу, пробуждало ненасытный аппетит. За упругим белком и рассыпчатым желтком последовал серьезный бутербродец с сыром, за бутербродом мандарин и крепкий чай…

Так незаметно пролетело время, и они подъехали к Московскому вокзалу; поезд по-пластунски прополз вдоль перрона; водитель Николай буравился сквозь выходящих пассажиров:

— С приездом, Федор Казимирыч!

— Приветствую. Какие пробки?

— Дорога чистая, домчим! Давайте чемодан. Ого, тяжелый!

— Ничего, мой друг, управишься. И трость возьми: она теперь без надобы.

3

К сожалению, домчать не получилось. На заметенной трассе было скользко, вязко, под колесами вскипал размокший снег; их нагло обгоняли старенькие геленвагены, небрежно огибали бойкие девицы на своих незаслуженных лексусах. Водитель ворчал всю дорогу: говорил же, надо было покупать C-5, там подъемные рессоры, деньги те же, а с таким просветом по такому снегу…

Вскоре после поворота на Приютино вздорно буркнул телефон: тртр… тртр... тртр…

— Шомер на проводе. Слушаю.

— Теодор Казимирович, не отключайтесь, приемная Ивана Саркисовича, соединяю.

Он ожидал, что в трубке заиграет музыка, замурлычет Элтон Джон, но ничего подобного — никто от него не таился, было слышно, как Иван Саркисович сморкается, отдает попутные распоряжения (а не пойти ли ему… по шельфу совещание в четыре… нет, я же русским языком сказал, без Генштаба уже не получится) и сердито тарабанит по стеклу экранчика.

— Теодор Казимирович, вы здесь, не отключились? Короче, так. Я там вашему начальству объяснил, что дело хитрое, но потихонечку разрулим. И даже больше… но об этом после. Кстати, и у нас созрела просьба. Какая просьба? Ерундовая. Письмецо в газету написать. А? Что? Да не волнуйтесь. Мы тут сами набросаем, вам пришлют, просто пробежитесь по словам.

Говорил Иван Саркисович настолько бодро, что в животе у Шомера похолодело: Теодор, тебя назначили кабанчиком, поберегись, затворы взведены. Он человек не суеверный, но почему-то подумал с опаской, что сегодня понедельник, тринадцатое. А говорят, что совпадений не бывает.

Он ответил крайне осторожно:

— Да, Иван Саркисович, я благодарен вам, вы просто не представляете, как благодарен, а все-таки, о чем письмо?

Благоволящий голос приобрел стальные нотки.

— О чем письмо, говорите? Хороший вопрос. Так, о всяком разном. Например, о том, что нужно родину любить. А кто не любит родину, тот нехороший. Или вы считаете, что родину любить не нужно? Что? не считаете? И славно. Но у нас свободная страна, а вы свободный человек. До вечера есть время, решите, вы готовы поучаствовать в нашем проекте, или нет.

Тон был непреклонный и почти диктаторский, но Теодору почему-то показалось, что его далекий собеседник говорит сейчас не то, что думает, и недоволен тем, что должен делать.

— Конечно, Иван Саркисович, я понимаю. Я скорей для порядка спросил, — стал оправдываться Теодор, слегка презирая себя. — А не удалось узнать, кто стоит за безобразием?

— За девками? Пока не знаем.

— Нет, я про наше безобразие; я про усадьбу.

Иван Саркисович стал вельможно далеким и ответом на вопрос не удостоил.

— Значит, я жду до непозднего вечера. Как только доберетесь до компьютера, залезьте в почту, там будет текст письма. Сразу подтвердите получение.

Гудки.

4

Не доезжая до ворот усадьбы, Шомер велит тормознуть. Откупоривает дверцу, тяжело вываливает собственное тело. И долго, настойчиво дышит, подставив лицо под весеннее солнце. Он обожает сиреневый март. Сугробы запаяны в корку, воздух светится, пахнет талой водой. Тревога начинает пригасать, можно спокойно подумать, осторожно взвесить за и против… Он всю жизнь увиливал и ускользал. Власти приходят, власти уходят, а любимый музей остается; главное, не вляпаться в историю. Во времена обкома их вызывали в Долгород телефонограммой, сажали за длинный полированный стол и долго-долго шелестели о предательстве отдельных ренегатов; директора не поднимали глаз, изучая отражения в столешнице. А на следующий день старались лечь в больницу или предъявляли траурную телеграмму и уезжали хоронить далекую родню. Иванцов демонстративно отправлялся в бутербродную, заказывал обжаренных пельменей и пил, пока его не выносили. В перестройку вышло послабление; лишь когда «Советская Россия» напечатала письмо Андреевой, их собрали и велели отозваться сердцем, но через две недели «Правда» поместила резкое опровержение и Нина Андреева стала плохой. И вот опять. Как будто ничего не изменилось.

И главное, больницей не отделаться… Наверное, он должен действовать уклончиво. Напишет вязкое письмо Иван Саркисычу, так и так, мол, всей душой и все такое, но есть музейная среда, интеллигенты, сами понимаете, а мне потом с ними работать. А? батюшка любимый государь, ослобони. Люди же они, в конце концов. А потом пойдет, согреет баню, Желванцов потрясет над ним жестоким веником, сбрызнет с листьев горячие капли, как будто протыкая спину раскаленными гвоздями, и будет легкость, прохлада и чай с чабрецом.

Он пересекает гостиничный двор; машина по-собачьи преданно ползет за ним на брюхе. Привычным взглядом отмечает просчеты. Крышка мусорного бака подвязана кухонным полотенцем, как челюсть покойника. Отдыхающий бросил серебристый джип поперек пожарного выезда. Мы что же, хотим выездную инспекцию? Мы нарываемся на штраф? А главное, дорога не расчищена — и на ней оставили следы перепончатые лапы экскаватора.

Стоп-стоп-стоп. Следы?! Шомер замирает, как в игре «умри-воскресни».

Что это значит? Что строители ушли, не попрощавшись? Исполнение желаний — началось? Уже? Вот тебе и чертов понедельник! И такое счастье озаряет Теодора, что он пытается взлететь по лестнице, перескакивая через две ступени. Энергия космического запуска, восторг полученного аттестата, первое признание в любви! Но ершистый половик при входе закреплен халтурно; он предательски уходит из-под ног. Шомера заносит, дедушка по-бабьи вскидывает руки и позорно шмякается задом. Ай-ай-ай! Как больно! Только не бедро! Не старческий провал из-за наркоза! Стыдоба.

Он заставляет себя энергично подняться, сжимает зубы, широко распахивает дверь. Перед глазами — бегают мурашки, радужные, влажные, как будто лопнуло стекло, и по сколам стекает вода. Он щурится, наводит фокус. Кто там, возле больничного фикуса? Желванцов. Притворяется, что не заметил.

— Здравствуйте, мой дорогой, — как можно вольготней произносит Шомер. — Справляетесь? Что нового.

Боль продолжает ввинчиваться штопором; терпение, терпение, терпение.

Желванцову некуда деваться, он ведь мужчина и зам. Делает полшага навстречу, опускает голову, как первоклассник у доски, и предельно осторожно сообщает:

— Теодор Казимирыч, кошмар.

5

Накануне вечером отец Борис служил в полнейшем одиночестве. Если не считать Тамару, которая стояла столбиком перед амвоном, смотрела ровным взглядом незамужней женщины, и строго пела, заменяя хор, чтеца и паству. Узнав о предстоящей передаче храма, музейщицы на них обиделись — и перестали появляться, деревенских в церковь не заманишь (а когда приходят, кто перед крестинами, кто на сорок дней, то могут громко оборвать посередине проповеди: «Батюшка, да хватит говорить, темно уже, автобус ждет!»).

В армейские годы их сбрасывали на ледники, небольшими мобильными группами. Боевое задание: рассредоточиться на пятачке, «за пределами взаимного обзора», закрепить над пропастью гамак и зависнуть в нем на сутки. Вроде ничего особенного, обычный опыт выживания: на теле термостойкое белье и мягкий памперс, термос с теплым чаем приторочен к ремню, забудь об угрозе лавины, вгони себя в дрему, и спи, спи, спи, пока не услышишь отбойный рык вертолета… Однако постепенно нарастает ужас: висишь, как муха в паутине, задыхаешься, в ушах потрескивает, как в сломанном радиоприемнике… Так и сейчас. Дышать как будто нечем. Беспросветная, пустая тишина. Глухо звякает кадило, как медный колокольчик, зажатый в ладони.

В большом приходе слышно роение жизни. Возле кануна играют мелкие девчонки, смешные и серьезные до важности. Одна переставляет огарки по росту, чтобы самый большой был спереди, а самый маленький — сзади. Потом наоборот. В ней проступает будущая церковная бабуся в затянутом строгом платочке… В каждом полноценном храме есть такая — зорко следящая за свечным порядком, всю литургию переставляющая свечи по ранжиру, чтобы они спускались по косой, от недавно запаленных к догорающим, и во всем была видна гармония порядка… Сердишься на эту бабку, делаешь внушение, она смотрит на тебя исподлобья, с показной покорностью и твердой убежденностью в своей правоте. И вдруг понимаешь, что в упрямой бабке живет не наигравшаяся девочка...

Там дети шумят, родители цыкают, толчея. Зато молитва поднимается от прихожан, плывет в алтарь, ты молишься в ответ, легко и радостно. А здесь слова молитвы тяжелеют, упираются в холодную преграду, скребут, как лопата о камень. Почему так — непонятно. Дома стоишь на келейной молитве; разжигаешь сахарный осколок розового ладана, дышишь медленным голубоватым дымом, звонко шепчешь правило, напеваешь акафист Сладчайшему, и становится так хорошо и так покойно, что лучше поскорей зажмуриться, сбить накатанный ритм полунощницы, дабы не ввести себя в соблазн. Но в храме без людей совсем иначе. Закрывая царские врата, испытываешь вражеское облегчение: ну, Слава Тебе, отслужили.

Впрочем, если б дело было только в этом…

На последнем епархиальном собрании владыка поманил отца Бориса, прищурился и приказал: это… ваших… греческих… не надо... уберите. Он имел в виду античных мудрецов, которых иконописец поместил по обе стороны от алтаря: смешной Платон со свитком, похожим на свернутый коврик, умничка-отличник Аристотель, Солон… Три столетия премудрые язычники прожили в их храме, не смущали даже советскую власть; и вот тебе на…

Отец Борис промямлил, дескать, это по канону, есть традиция; но владыка даже не дослушал:

— Традиция-вердиция. Ты другим расскажи. Язычники — у алтаря! В позитуре блаженных! Ты чего, отец? Набрался у этих? Так мы тебя это.

Отец Борис, как мог, оттягивал неприятный момент, авось рассосется, забудется… не забылось и не рассосалось. Накануне позвонил помощник, Подсевакин, и напомнил скользким добротворным голосом: «Владыка спрашивал, как там, язычников убрали? Нет? а когда? Ну, до прощенного все нужно сделать».

По совести, он должен отказаться. Да, владыка вызовет, спросит с утробной насмешкой: что, отец, интеллигентом стал? И выставит за штат. Ну и что? Семеро по лавкам не сидят, есть не просят. Да и старый проходимец Шомер тут же злорадно его обласкает, зачислит в избранную гвардию музейного величества, выделит полную ставку и начнет по двадцать пятым числам выдавать конвертики с доплатой, из своих усадебных доходов... Но представить себе, что НИКОГДА ты не войдешь в уснувший храм, не выдохнешь синим предутренним паром, не облачишься, не повяжешь плотные поручи, как научил когда-то старец Николай, не поправишь крест, который при земных поклонах бьется на груди, как второе наружное сердце, и вдруг, по расписанию и вдохновению, не возгласишь хрипловато:

Бла-го-сло-венно Цаааарство… –

нет, этого представить невозможно. Как в юности нельзя было представить, что вот, отчислят из училища, и больше никогда ты не пройдешь единым строем в гордом марше, плечом к плечу, сотрясаясь от мощного шага, не испытаешь расслабляющий рывок в груди, с восторженным ужасом глядя на быструю землю, которая летит навстречу, не услышишь хлопок парашюта и не почувствуешь мягкий удар постромок, которые держат за плечи, как гигантская птица когтями…

И еще, конечно, жалко перспективы. Никто в епархии пока не знает, что отца Бориса летом вызвали в Москву: Святейший омолаживает епископат и поручил викарному поговорить с отобранными кандидатами. Их было пятеро; они сидели в очереди перед кабинетом в Чистом переулке, как больные в травмпункте, стараясь не смотреть друг на друга. Время от времени в коридор выглядывал помощник, и вызывал: отец такой-то. С той же интонацией, с какой медсестры выкликают пациента.

— Архимандрит Борис.

Усталый владыка с темными мешками под глазами листал его личное дело, как старый штабной кадровик.

— Армия… то добре… усадебная церковь… не устали служить без людей?

В самую точку попал! Но ответ владыке был не нужен; он задавал вопросы, и сам же на них отвечал.

— Тяжело без людей, тяжелооо, нам бы прихожан побольше. Так. Образование какое? А, Московская Духовная, сие похвально. Нареканий нет… характеризуется сугубо положительно… а если на Чукотку вас пошлем, что скажете? Но, впрочем, вы армейский, умеете честь отдавать. Добре, — архиепископ как-то чересчур молодцевато хлопнул ладонью по столу, — будем рассматривать, будем рассматривать… Бог благословит, ступайте.

Никогда отец Борис не рвался в иерархи; не для того он принял постриг, чтобы командовать церковным округом. Но если так само сложилось, без его участия, значит, в этом Промысел; можно сделать кое-что полезное для Церкви.

Но для начала все-таки придется сделать гадость.

В пятницу отец архимандрит зашел в сторожку к Сёме. Сёма сидел на диване, читал детективную книжку. Увидев священника, вскочил. Стоял подобострастно, словно согрешил, и ждет немедленного разоблачения: покорно, покаянно, но с тайной надеждой, а вдруг пронесет?

Странные люди; церковной жизнью не живут, с Богом общаются лично, когда пожелают, и Господь обязан каждую минуту быть готовым выслушать претензии и просьбы; что им долгополое сословие? А все равно, поди ж ты: ряса действует на них, как генеральские лампасы на армейских. Рав-няйсь! Смиир-на! Вольна.

— Здравствуйте, Семён Гелиевич!

Отец Борис старался говорить как можно ласковей; боялся, что в ответ услышит: здравия желаю! Но Сёмен ответил тоном провинившегося мальчика:

— Здравствуйте, ваше высокопреподобие.

По уставу вьюнош говорит, не от сердца…

— Семён Гелиевич…

Семён испуганно замахал руками; дескать, что вы, что вы, я для вас без отчества:

— Да просто Сёма.

— Сёма, пришел к вам покаяться.

Глаза у Сёмы округлились. Он молчал, покорно ожидая приговора.

— Придется отобрать у вас не только храм.

Сёмино лицо покрыла обморочная белизна; юноше сегодня не до шуток, нужно изъясняться осторожней.

— Нет-нет, вы меня, наверное, не так поняли. Просто правящий архиерей потребовал убрать философов.

И за что такое испытание — говорить о том, во что не веришь?

Сёма всполошился, снова замахал руками! Но по-другому, как напуганная птица машет крыльями, когда у нее отбирают птенцов.

— Да вы что, нельзя, они же на учете! Их закрашивать нельзя! Меня посадят!

— Опять неправильное толкование, дорогой Семён. Росписи останутся на месте, но мы их на время прикроем чехлами. Глядишь, придет другой владыка, утонченней — сразу снимем.

Сёма такой человек: никогда не спорит до конца. Высунется, как черепаха, коротко ответит, спрячется обратно, и оттуда, из-под панциря, глухо добавит: ну да… ну так…

— А… если чехлами… а они не задохнутся? Нет? Ладно, как директор скажет.

Что скажет директор, заранее ясно. Но директор далеко, в Москве, и когда вернется, не объявлено; угрожающая дама Цыплакова отправлена директором в командировку. (Архимандрит и опасается ее, и уважает — когда в конце 70-х храм собирались раскатать и переправить в музей деревянного зодчества под Вологдой, Анна Аркадьевна пригрозила областному управлению культуры, что дойдет до Брежнева; те отступили.) Так что бучу никто не поднимет. Зато владыка рядом, и если что решил, то своего добьется.

Поэтому они с Тамарой Тимофеевной купили ткани, здесь же, на музейной фабрике; для постных чехлов креп-сатин, для мясоеда белый штоф; субботним вечером вдвоем пристроились на солее. Тамара звучно нарезала заготовки, а насквозь простуженный отец Борис туго натягивал ткань, чтобы ножницы легко скользили. Он был сейчас как мальчик, помогающий маме сматывать пряжу в клубок.

— Ну, долго нам еще?

— Отче, не спеши. Лучше натяни как следует. Ровно. Вот таак, хорошо. А ты не чувствуешь, как пахнет?

— Ничего не чувствую. Тебе не кажется?

Тамара Тимофеевна отложила ножницы, приоткрыла боковую дверцу алтаря.

— Неет, я точно говорю. То ли крыса сдохла, то ли что. Как же ты служил, отец, я не пойму. Пойди, посмотри за престолом.

Тамара Тимофеевна убеждена, что батюшка — столп православия, но в быту несмышленый младенец; ей доставляет удовольствие покорно слушаться его во всем церковном, властно помыкая в жизни. Отец архимандрит не возражает; хочет так думать — пускай.

Он благоговейно обошел престол. Вроде все в порядке, ничего плохого не заметил. На всякий случай опустился на одно колено, прощупал одежды престола, как портной прощупывает складку. Под колючей парчой обнаружилось странное вздутие. Сунул руку под край, заранее брезгуя крысой, и наткнулся на твердое, гладкое. Отвернул края; за ними лежал отвердевший котенок, с вытянутыми лапами и приоткрытыми остекленелыми глазами. Первой грешной мыслью было: музейные решили отомстить. Но отец Борис перекрестился и прогнал этот вражий соблазн; не могли музейные так сделать, они же не бабки-колдуньи, которых на Крещенье спросишь строго — «Воду для чего берешь? не для гаданий?» — «Для каких таких гаданий, батьшк, никаких гаданий, батьшк, не знаю». А наутро обнаружишь под порогом обгорелое воронье перо, обвалянное в сосновой смоле, над которым долго колдовали, поминая тебя за упокой.

— Фу, смердит, унесу.

— Куда?

— Вам, отчинька, лучше не знать.

Когда Тамара недовольна, она переходит на вы, и тон у нее становится насмешливо-елейный.

Настроение совсем упало; закончив неприятную работу, Тамара милостиво приняла благословение, и они разошлись по домам, думая, что неприятности окончились; не тут-то было. Воскресным утром, распахнув врата, отец Борис не поверил глазам: между окном и кануном, возле закупоренных философов, сутулясь от смущения, стоял их противный завхоз. Выскочка, нахал и атеист. Вот уж кто ни разу сюда не заглянул, ни на Пасху, ни на Рождество: в жизненные планы Желванцова встреча с Богом как-то не входила. Как, впрочем, у большинства в их непонятном, смазанном каком-то поколении; молодые, даже юные, а идеальных устремлений ноль, только деньги, деньги, деньги…

Но чудны дела Твои, Господи; никогда не говори никогда. Или Желванцов узнал о том, что росписи закрыты? И пришел объясняться? Навряд ли. Он мог обождать до обеда, не теряя воскресного утра, данного нам в сновидениях. Значит, что-нибудь случилось, и причем такое, что проняло и твердокаменного Желванцова.

— Миром Господу помооолимся! Гоооосподи помииилуй!

Желванцов не исповедовался, тем более не причащался, но ко кресту, однако, подошел, недовольно коснулся губами. После чина прощения, который сегодня пришлось сократить до предела, — некому было вставать на колени, кладя покаянный поклон, радостно и горько лобызаться в торжественной и страшной тишине, — отец Борис позвал Желванцова позавтракать. Тот бормотнул: да я уже покушал, разве чаю? И, уплетая яичное жарево, стал возбужденно тараторить: Бог знает, что творится! Бог знает что! Ночью позвонила сторожиха: яжежговорила, развели котов, не кормите, они, яжговорила, мрут, а мы за вами убирай. Желванцов не стал вникать. Ну, сдох кошак, и сдох. Делов-то. В семь утра объявился сантехник. В подвале сорвало силуминовые стыки, хлынула горячая вода; сантехник воду откачал, принюхался — такая вонь, пошарил возле батареи, а там раздувшийся отец Игумен.

Желванцов насторожился, учинил обход. У закрытой на ночь двери в шомеровский кабинета валялись три или четыре кошки. Он перепугался, появилось нехорошее предчувствие, потому что никакой санобработки не было и быть не могло: кто же травит крыс в конце зимы? Словом, Желванцов решил, что надо в церковь.

— А ведь у меня такая же история, — сказал отец Борис.

И Желванцов позеленел.

А дальше все пошло по нарастающей. Околевших котов находили в запасниках, в мастерских, на кирпичном заводе, на складе, за кипами тканей. Дохлых кошек бережно, в чистых тряпочках, приносили узбеки. Брезгливо, совками, вышвыривали на улицу свои. Вечером явился Сёма с тяжелым целлофановым пакетом из «Пятерочки»; пакет оттягивала кошка Мура; Сёма был напуган до смерти. Таким Желванцов его еще не видел; глаза бегают, кожа пятнами, связать двух слов не может.

Кошек складывали на задах хозблока, под старой советской рогожкой; и хорошо еще, что было морозно, весна не вступила в права.

…Шомер долго смотрел на печальную горку, играл желваками, пыхтел. К боли от ушиба примешивалась новая тоска. Теодор вспоминал, как перед самым отъездом в Москву ходил по пятам за Игушей и подлизывался к мерзкому коту, уговаривая его налить в пустой поддон: у кота вываливалась шерсть и воспалились дёсны, ветеринар велел сдать анализ мочи, причем не позже, чем за шесть часов до лаборатории.

— Воот мы какие сегодня… ай, ты, Гууша, ххарроший мальчик… мурчит, заливается… кто сегодня сходит в туалет… ну, Гушенька, давай, пописай.

Игуша источал доброжелательство, принимал подачки и мурлыкал. Но как только его ставили в поддон, осторожней, чем фарфоровую вазу, он брезгливо дергал хвостом и царственной походкой уходил из туалета. И когда Игумен злобно напрудил на кожаное кресло в кабинете, Шомер был счастлив, как в детстве. Серебряной мещериновской ложкой (хорошо, никто не видел) зачерпнул из лужицы, перелил в зеленоватую мензурку, бросил на испорченное кресло мятую салфетку, чтобы все впиталось, и полетел на полной скорости в лабораторию…

И вот он остался один. Нету теперь у него ни Игуши, ни других любимых кошаков. Шомер неумело прослезился. Не скрываясь, вытер слезы тряпичным носовым платком, — бумажных он не признавал, высморкался, и отсыревшим голосом велел:

— Санэпидемстанцию не вызываем. Сжигаем у них, в котловане. Я отплачу. Я клянусь, отплачу.

А потом отошел в сторонку, чтобы никто не услышал, и набрал приемную Иван Саркисыча.

— Барышня? Да-да, я понимаю, вы не барышня. Простите. Передайте, что звонил Теодор Казимирович Шомер. Да, тот самый, которому. Так. Так. Получил, и по почте отвечу. Но вы лично передайте, ладно? Что я подпись поставлю, пусть отправляют в печать.

Ночью котлован напоминал подсвеченную хеллоуиновскую тыкву; желтая рожа кривлялась и корчилась; остро пахло обгорелым мясом и паленой шерстью.

Третья глава

1

В понедельник, завершив дела у Юлика, Павел съездил на Горбушку: здесь за полторы цены предлагали новую модель планшетника, еще не поступившую в российскую продажу. С удвоенной мощностью камеры, юисбишным входом. Павел еле удержался, чтобы сразу не открыть коробку и под хипстерскими взглядами торговцев не начать ее оглаживать и изучать.

Пластиночка и впрямь была почти живая, ее хотелось приласкать, он испытывал физическое наслаждение, передвигая яркие иконки и мягко прикасаясь к буквицам. Пока он старомодно тыркал в клавиши компьютера и энергично двигал мышью, натирая мозоль на запястье, никакого чувства избранности — не было; было плотное чувство труда. А как только стал поглаживать планшетник, в жестах появилось вялое высокомерие. Сразу поменялась и осанка: Саларьев полуразвалился в кресле, при этом он как будто бы слегка подрос, а комната, наоборот, уменьшилась в размерах. Павел отрывал глаза от тонкого экрана и поглядывал на все вокруг с сочувствием и гордым превосходством. Как чересчур здоровый посетитель смотрит на больных через прозрачное стекло реанимации, пронизанной холодным синим светом.

Он понимал, что ей писать сейчас не надо; Старобахин может оказаться рядом, услышит шлепок электронного вызова или гулкий перезвон в компьютере, а что это у нас, а ну-ка дай, вот это номер, ччччерт знает что… Но силы воли все же не хватило; отложив командировочные сборы, он ткнул в лазурную иконку скайпа.

Да. Запретила. Да. Будет очень недовольна. Пусть.

Пластиночка изобразила звуком, как отрывается его записка и уносится в далекое пространство, и плюхается где-то электронной каплей. Биуууп.

Простите, Влада, не могу сдержаться. Купил новую таблетку, хотел вам первой написать.

В пластиночке образовался новый звук, похожий на летящую стрелу; острие стрелы воткнулось в цель. Биууум.

Таблеткой накатили по шарам? Что за таблетка? И мы же, кажется, договорились?

Таблетка в смысле электронная таблетка планшетник я же попросил прощения. Не могу не общаться с вами. Это выше моих сил.

Слабые у вас чего-то силы.

Других нет.

Ладно написали значит написали. Заказали номер? А билеты?

Все в порядке. А выдайте тайну, почему вы будете в Красноярске? Вы же с Юга?

А вот теперь лечу на Север ☺ А в Приютине у вас что происходит? Говорят там настоящая война? Боевые действия районного масштаба?

Кто вам сказал??

У меня профессия такая, знать все про всех.

Вы случаем не следователь?

Не журналист и даже не чекист. Все-таки, что происходит? Ну там у вас

Не знаю я сначала заболел потом в Москву уехал. Директор собирался прорваться на верх. Вчера он с кем-то там встречался. наверху.

С серьезными людьми?

Из первачей. Он таксказал

Прорвался?

Ну я же говорю, не знаю. А во что вы одеты?

Спроси еще, во что раздета. Я разочарована, Павел Саларьев. Вопервых вы пошляк. вовторых Я думала вы мне много интересного расскажете в Красноярске а вы не в теме только сочиняете историю

Слава Богу, видео не включено. Он побагровел; сделалось невероятно стыдно, жарко, потно. Влада права! Безусловно права! он повел себя как идиот и негодяй — нельзя же просто так собрать манатки и уехать, даже не узнав детально, как там обстоят дела, у них, в Приютино, с кем и о чем разговаривал дедушка. Это ведь похоже на предательство, не так ли?

Павел начал было тюкать по экрану, набирая нечто покаянное, типа обещаю все исправить, полный доклад подготовлю, но синий свет пластиночки сгустился, и из этой потаенной глубины вынырнул еще один, довольно странный, звук. Иуууумм. Так, возможно, стонала бы рыба. Если бы она умела стонать.

2

Ройтман полетел в Торинск заранее, обычным рейсом.

В первом салоне были только он, его охрана и обслуга; перепуганным стюардам приказали поплотней задернуть шторки. От местного начальства все равно не скрыться, губернатора заранее предупредили. Зато не будет журналистов и просителей. Хотя бы день-другой. Можно на мужицком праворульном джипе, без утомительных мигалок и свинцовой неприязни пешеходов, проехать по стертому городу, который подарил ему пятнадцать лет тяжелой жизни, посидеть в затемненном кафе, посмотреть с верхотуры вип-зала на смешные танцульки девчонок, наряженных оторвами и стервами, но мечтающих о тихом счастье в обустроенной квартире с милым мужем.

Он развеется, перевернет страничку жизни и начнет другое дело. Своё, без дымовых завес. Больше он не будет раздавать чужие деньги, презрительно дружить с полуначальством, дарить ему отмытых добела девиц, как дарят малышам скрипучих пупсов, летать на футбол в Барселону и Лондон, чтобы между контратакой и пенальти коротко, на ушко, отчитаться о делах — реальному хозяину. Он уже придумал, чем займется после. Никаких нефтянок, алюминиевых чушек, ничего, что держит на цепи, привязывает к месту. Только то, что напыляется поверх границ… то, что всюду и всегда с тобой, как домик. Он это называет технология улитки… но пока об этом даже думать рано, не то, что вслух произносить.

Самолет гудел, как старый холодильник в кухне, шуршала неудобная газета. Заголовки грозили: «Если завтра война», «Шельф преткновения»… так до журналюг и не дошло, чтó сегодня происходит в мире. Они и вправду верят, что серьезная война за шельф — возможна. И не понимают, патентованные идиоты, что в Арктике войска не разместишь, разве что два атомные ледокола, превращенные в арктические авианосцы… набычились, уперлись лбами, как мальчики, играющие в буц-баран. Беда не в Арктике, беда куда южнее… Начнется все во льдах, а кончится в горной зеленке. Ройтман к этому давно готов, но остальным не объяснишь. Просыпаются, когда уже не то, что изменить — подготовиться к удару не успеешь…

Он всегда предпочитал летать — не ехать. В студенческие годы так завидовал маишникам, которым на каникулы выписывали синие квиточки на бесплатный перелет домой-обратно! А им, в железке, полагались лишь талоны на плацкарт. Коричневый, размером с фишку домино. В поезде разит носками и сортиром. Вечная кура в промасленной бумаге, соленые огурчики из бочки, слюнявый запах папирос. Все под сурдинку пьяных разговоров. Присаживайся, паря, угощайся. Чего ты там в углу. А ты откуда? И каких кровей? Да?! ну ничего, бывает. Главное, чтоб человек хороший.

Самолет — совсем другое дело. На взлете, как взрывной волной, вдавливает в спинку кресла, после набора высоты внезапно отпускает, как размагниченную бляшку, и начинается такое счастье! В облаках — колодезные дыры, сквозь которые едва видна земля, мраморные жилки черного океанического льда, подсвеченные схемы городов. Ты, небо, самолет. И никаких попутчиков.

Начинается вязкая дрема. Ты зависаешь над границей сна. Заносишь ногу, а последний шаг не делаешь. Ловишь краем уха всхлипы объявлений… говорит командир корабля… наш полет… аэропорт прибытия… как мясо на шампур, они нанизаны на острый, быстрый сон, который то ли снится, то ли происходит наяву.

В такие часы хорошо вспоминать. Особенно сейчас. Месяц назад он отправил на анализы в Америку мазок: специальной палочкой, похожей на гигиеническую, провел по нёбу, палочку упаковал в прозрачный контейнер, эдакий хрустальный гробик Белоснежки, и поручил послать в заморскую лабораторию. Завтра — послезавтра крайний срок — он должен получить по электронке сжатый файл; в этом файле — генетическая карта расселения его далеких предков.

Америкосы гении: за двести зеленых рублей обещают научное чудо. Как это возможно, непонятно; по невидимым молекулам на слизистой они умеют восстанавливать историю утраченного рода. Кто где обретался сто, триста, тысячу лет назад. Многие его знакомые уже попробовали, и, говорят, работает.

Завтра-послезавтра Ванька распакует файл, развернет на маковском экране карту, как сияющий цветастый веер… Нет, пожалуй, лучше выгнать Ваньку, и самому, без лишних глаз, распечатать карту на пыхтящем принтере, разложить листочки на ковре, как пазлы, и с лупой ползать по теплой бумаге, резко пахнущей графитом. Вот одно местечко, вот другое, третье; здесь какой-нибудь его прадедушка разворачивал трухлявый свиток, тут прапрабабушка, ругаясь на бесчисленных детей, готовила дом к бар-мицве, там перепуганные семьи прятались в подвале от пьяных погромных поляков…

Фантастическая все-таки эпоха.

Он полудумает, полуспит. Эпизоды движутся рывками, как кино на зажеванном диске.

…Он с мамой за руку бредет в первый класс. На нем — перешитая курточка, на ней — черный плащ из болоньи. Мамин плащ достает до земли, капюшон закрывает лицо: рядом с маленьким и щуплым Мишей движется огромная палатка. Внутри палатки раздается хрип; у мамы зоб и астма, мама говорит на выдохе, с ужасным свистом. Мама очень толстая, ей дома приходится сидеть на двух стульях. Ходит медленно, раскачиваясь. Из рукава торчат махрушечные астры; промокшие, тяжелые, холодные. Зато от них идет хороший запах. А от мамы пахнет хозяйственным мылом, папиным столярным клеем и лекарством.

На торжественной линейке дождь кончается. Мама сбрасывает капюшон, Миша видит обвисшие щеки, неряшливую проволочную седину, подбородок, пухлый, как батон за тринадцать копеек и седую щетинку по краешкам губ. Ему немного стыдно. Мама выше всех, и толще всех, и старше, она сипит. Девочки из Мишиного класса пихают друг друга, хихикают, шепчутся. А глазами — то на него, то на нее. Дергают своих красивых мам за пояски прозрачных плащиков, накинутых на демисезонные пальто: смотри, смотри!

Когда учительница заводит их в школу, одна из девочек — беленькая, голубоглазая — сладко и как будто безо всякой злости спрашивает:

— А тебя как зовут? Миша? А это что, твоя мама?

…Другой обрывок. Учительница (в третьем классе) объявляет: на родительское собрание все приходят вместе. Мамы-папы и вы. Посмотримте в глаза друг дружке. Так и говорит, посмотримте.

Школа у них старая, щелястая. Здание построено до революции. Посередине класса металлическая печка. Неровная, как старая колонна. Печь растоплена. Из окон дует, стены ледяные, а сбоку жарко. И густо воняет масляной краской; начинает болеть голова.

Учительница хвалит, ругает, бубнит. Родители — рабочие с цементного — скучают, и от скуки начинают озираться. Оглядывают Мишиных маму и папу. С любопытством. И презрением. Что же вы смотрите, сволочи. Как же он вас ненавидит. Да, мама сидит на двух стульях и старается дышать как можно реже, чтобы не засвистывать учительницу. Да, его папа такой. Ему давно за шестьдесят. Он тощий, костистый, в линялой армейской рубашке, и нос у него большой, и нижняя губа отвисла, и мочки ушей как будто растянуты, и все в морщинах. Зато он фронтовик, понятно? Посмотрите лучше на себя. Мордочки, опухшие от пьянства. Глазки щелками.

Доходит очередь и до него, до Ройтмана.

И — начинается.

— Ваш сын, Ревека Соломоновна и… Ханаан Израилевич… — училка запинается, чтоб посмешней звучало.

— Можно по-простому, Рита Семенна, Михаил Ильич, — папа пытается ей угодить.

Какой у папы жуткий выговор.

— …Ревека Соломоновна и Ханаан Израилевич. Ваш сын еще не знает, но мы нашли его дневник.

— Какой дневник? И где нашли? Вы же их собрали на проверку?

— Что? Он вам так сказал? Дневник он спрятал под камень, за помойкой. Двойки скрывал. Но мы дневник нашли. Встань, Миша. Посмотрите все на Мишу.

Так вот куда пропал дневник! И вот почему, пригнувшись к парте, давится от смеха Ванька Зайцев. Это он донес, предатель, сука.

— Родители твои такие культурные люди. Ревека Соломоновна. Ханаан Израилевич, — по классу проходит смешок, — а ты, Миша? Он ведь Миша у вас, его так звать? А ты, Миша, что делаешь. Как тебе не стыдно, Миша.

Мама хрипит все страшнее. Сип вырывается из нее, как конденсат из продырявленной трубы. А папа вскакивает из-за парты, выдергивает из штанов солдатский ремень, и бросается в обход — через маму ему не перебраться, он слишком мелкий, слишком легкий. Миша с криком: папа, не надо, папа, не надо — несется к двери. Но дверь, конечно, заперта на ключ.

…Еще обрывочное воспоминание. Он возвращается из школы через двор чеченов. И каждый раз навстречу выбегает маленький гаденыш. Детсадовский еще. Орет отвязно, сипло:

— Цыган! Цыган! Цыган!

Миша нагибается за камнем, гаденыш прячется в подъезд, приоткрывает дверь, и снова:

— Цыган, цыган, жид!

Мише обидно до слез:

— А ты чечен!

— А ты жид!

Из окна выглядывает полуголый парень, мускулистый, высокий, с полотенцем на шее. И говорит высоким голосом, присвистывая, с характерной сплевывающей интонацией:

— А ты что сказал: чечен? Эй, ну поди-к сюда.

И Миша позорно убегает.

3

Он ненавидел эту чертову страну. Родители давно уже лежали в общей металлической ограде, на зеленой плите из прессованной крошки заводоуправление высекло пятиугольную звезду, запаяло под стекло две черно-белые фотографии... Ни денег, ни связей; после окончания железки, да еще с такой фамилией, на что он мог рассчитывать? Максимум на должность замначальника дороги. Лет через двадцать, если очень повезет. Да и система поползла по швам, как старая гнилая ткань. И Ройтман эмигрировал в Германию, по еврейской покаянной линии.

Сжав зубы, подавив остатки гордости, он заполнял немецкие анкеты, терпел утонченное хамство консульских сотрудников, которые евреев презирали, но изображали торжествующую справедливость; он записывался на прием, по ночам подъезжал отмечаться. И уже отстаивал последнюю из очередей, за вожделенным аусвайсом в обложке армейского цвета, когда подошли захмелевшие парни. Обступили, отсекли от остальных счастливых отъезжантов — те резко отвернулись и старались ничего не замечать.

Парни держали руки в карманах, дышали смесью чеснока и спирта.

Один, постриженный под полубокс, уставился бесцветными глазами, процедил:

— Ну, и что тебе у нас не нравится?

Ройтман жалко улыбнулся. Только бы сегодня пронесло. Только бы дожить до аусвайса. А там прости-прощай, родная прерия.

— Все нравится.

— Все? — строго переспросил парень.

— Все.

— Точно все? — парень себя заводил; голос становился истеричнее.

Слава Богу, которого нет: приятель пихнул пустоглазого в бок.

— Ну Коль, ну человек тебе ответил правильно, ему все нравится, ну Коль, пойдем, ну, выпьем.

И они — ушли.

Через неделю Ройтман был в Ганновере. Получил ключи от социального жилья, на окраине, в районе Найссервег, обналичил чек на подъемные, отправился купить еды. Шел теплый ноябрьский дождь; коричневые листья плюхались на желто-серую дорогу. Среди беспробудной скуки блочных домиков вдруг высветилось теплое нутро универсама. За промытым стеклом бродили озабоченные люди со стальными, яркими тележками; внутри тележек горкой возлежали апельсины, оскорбительно чистые огурцы, бутылки, толстые пакетики и упаковки. Он шагнул за ограждение; недовольно-вежливый охранник тормознул и что-то строго, справедливо произнес. Ройтман скорей догадался, чем понял: возьмите тележку, майн хер! И оказался в царстве сытой жизни.

Медленней, чем очередь у Мавзолея, стал двигаться вдоль полок. Сотни, тысячи продуктов, о которых он и знать не знал. Изобильные телеги с овощами. Отечные, томящиеся помидоры «бычье сердце». Твердые, как мячики, голландские тепличные томаты. Черри виноградного размера. Сбрызнутые из пульверизатора лужайки кучерявого салата. И никого все это не волнует…

А ведь очень рано, лет с шести, Миша научился представлять себе еду. Накрывался одеялом, ждал, перед ним вдруг появлялся стол, а на столе стояла черная икра, в большой стеклянной банке, паюсная, толстая, иссиня-черная. Он мазал масло на теплый калач, отрывал ястычные куски руками, пальцы становились синими, солеными и жирными, шмякал икру на калач, и впивался зубами в пахучую гущу. А потом он представлял себе гуся. Гусь был ленивый и толстый, готовили его на медленном огне, неуклюжие голяшки обгорели, они доставались коту, зато пропеченная кожица была и клейкой, и хрустящей, и мясо сразу отделялось и просилось в рот. За гусем обычно следовала гречневая каша с нежным поросенком… и утром Миша просыпался с чувством, что вчера переел, и надо было вовремя остановиться.

В обособленных витринках, за которыми сновали продавцы, отрешенно лежали колбасы. Толстые и плотные, как жирные женские ляжки, стянутые тесными колготами. Вот сырой, не подкопченный, фарш, плотоядно втиснутый в кишку. Сверху льется сочный, спелый свет, от полок веет холодом. Продавцы священнодействуют, все в белом и сияющем, как протестантские священники на Пасху; от стеклянных морозильников, когда их открывают, исходит бледный пар.

Воздух в магазине равнодушный и стерильный, совершенно равнодушный. Как будто в мире нету ничего гниющего, несвежего; ни смерти, ни страданий, ни лекарств; наверное, так пахнет вечность.

Ройтман думал, что затарится сосисками, купит баночного пива, хлеба с отрубями, поскольку он сытнее, соль и сахар, конфитюр на завтрак. А купил головку дорогого сыра, облитого матовым воском, взял что-то грушевидное, зеленое, и половинную бутылочку вина со свинчивающейся крышкой (две дойчмарки! умереть — не встать).

Вернулся в беленькую чистую квартирку, отрезал тоненький кусочек сыра, смял красный воск, слепил из него шарик, разделил на половинки грушевидное, оно было пресное, мягкое, вкусное, вынул мощную косточку, скользкую, овальную, похожую на мяч для регби.

За неимением стакана налил себе вина в отмытую до блеска банку от горчицы.

И, жмурясь от счастья, поел.

4

— Теодор! Ты что же, сволочь, натворил?!

Анька влетела к нему в кабинет, не спрашивая разрешения, даже не постучав для приличия — и не желая приглушать сверлильный голос. Секретарша же слышит! На него — директора! — орут. А он — Теодор Казимирович Шомер — терпит! Аня, опомнись!

Но Цыплакова в ярости страшна.

— Что ж ты делаешь, скотина!

Анька швырнула газету на стол и брезгливо отерла пальцы обшлагом голубовато-розового пиджака.

— Мажется краска… И ты замазался, Теодор. Как ты только мог… Как ТЫ — мог с ЭТИМИ?!

Анька вдруг обвяла, сама, без понуканий, вернулась к двери, плотно закрыла ее. И стала безнадежной и почти покорной; такой он видел ее лишь однажды, лет, наверное, тридцать назад, после памятного разговора. Ужасного, непоправимого… но ладно.

— Успокойся, Анна. Что ты имеешь в виду?

Хотя прекрасно понимал, в чем дело. В утренней заметке говорилось: «Мы, деятели культуры и науки, призываем государственные органы быть решительней и тверже; наши ценности необходимо защищать, и если надо, то с оружием в руках; и в это-то самое время… не пора ли власть употребить?» Подписи актеров, музыкантов и ученых; замыкающим — Шомер Т. К., гендиректор госмузея-заповедника Приютино, член Президиума Союза музеев России.

Ровно в девять ему позвонил долгородский начальник, косноязычный директор департамента культуры Аркадий Петрович Булавка. Аркадий Петрович был сама любезность:

— И давно пора, Теодор Казимирыч, давно, мы только этого и ждали, давно пора приструнить, вы гражданственно, гражданственно, горжусь.

Не успел повесить трубку на служебном, как подпрыгнул на столе мобильный.

— Что, старик, нагнули? Это Гохман, из Адмиралтейства, мог бы сам узнать. Даа, понимаю… понимаю… ты в интернет сегодня не ходи, там уже сейчас такооое… ты себе не представляешь.

И так трезвонили весь день, то льстиво стелясь перед ним, то прикрывая издевку сочувствием. Всем он отвечал одно и то же, сухо: было нужно, вот и подписал.

Цыплакова оскорбленно усмехнулась, ткнула пальцем в обведенную фломастером заметку; заметка была вся исчиркана желтым, зеленым, оранжевым — боевая раскраска индейца.

— Аня, но ведь это только слова. За которые нас защитят. Ты понимаешь, что иначе было невозможно?

— Что значит — невозможно, Теодор?

— Да то и значит.

5

Постепенно Ройтман попривык. Даже стал ворчать, что голландские томаты как стеклянные, а «бычье сердце» слишком дорогое. И все равно — лишь только видел теплую, светящуюся норку супермаркета, ноги сами заводили внутрь. Зачарованный, с привычной мавзолейной скоростью он продвигался вдоль прилавков, зубрил немецкие названия продуктов, гнал себя домой, и продолжал бродить по магазину. Это было как внезапное влечение; знаешь, что не надо втягиваться в пьяный разговор с девчонкой, утром будет стыдно и похмельно, а все равно — внутри как будто что-то щелкает, и говоришь, и говоришь, и говоришь, и едешь потом ночевать — неизвестно куда, неизвестно к кому. Магазин, прекрасный, светлый, чистый, действовал на Ройтмана магически; здесь он как будто бы верил в себя, ощущал, что обязательно прорвется. Надо встать наизготовку, и, как только выпадет шанс, сделать мгновенный проброс.

В остальном все было как у всех. С утра попытки подтвердить диплом. Днем языковые курсы, зубодробительные possesivpronomen, мириады отделяемых приставок, которые толкутся в голове, как мошкара внутри абажура. В выходные — приработок в туристической автобусной компании, которая возила русских немцев по Ганноверу. Образованные эмигранты брезговали этими поездками; они старались раствориться в местной массе — именно поэтому их было так легко узнать в толпе. Идет озабоченный крендель, полустертого местного вида; вдруг слышит русскую речь, отворачивается в сторону, нос прячет в воротник и старается быстрее прошмыгнуть.

Ройтман приходил на стоянку заранее, смиренно подсаживал бабок в мохеровых кофтах, теток с золотыми цéпочками на оплывших шеях, торопил кургузых мужичков казахской выделки, которые тянули время и докуривали сигареты, спрятанные в кулачок. Потом садился на передний ряд, и, уставившись перед собой, чтобы не видеть экскурсантов, заученно рассказывал в хрипучий микрофон про Лейбница, Георга Первого и воздухоплавателя Бланшара.

Пассажиры за спиной болтали, чавкали; порою запевали хором — ни с того и ни с сего: Зачем вы, девушки, красивых любите, непостоянная у них любовь, или Мой адрес не дом, и не улица, мой адрес Советский Союз, так что немец-водитель утрачивал брезгливую невозмутимость и яростно сопел: пффф!

Единственное, что вызывало неизменный интерес — ганноверские фейерверки. Как часто их проводят? Где можно узнать расписание? Ройтман отвечал, отвечал, отвечал; и однажды решил поразвлечься. Отбарабанив Лейбница с Бланшаром, он показал на старый дом, обтянутый строительной зеленой сеткой:

— Товарищи, товарищи, внимание направо, вот в этом доме тридцать лет назад советская разведка устроила публичный дом.

Автобус притих; загорелый рыжий дяденька спросил с набитым ртом, без малейшего намека на иронию:

— А проститутки тоже были наши?

— Нет, проститутки были настоящие.

— Кудряво жили. А почему сейчас не действует?

С этих пор экскурсии переменились; разговорчики в строю исчезли, пассажиры ловили каждое слово. Ройтман нагло врал, что в озере Маш утопили тело Степана Бандеры, застреленного именно в Ганновере; плел про Янтарную комнату, которую из Кенигсберга по воде доставили в Киль, оттуда железной дорогой в Ганновер, а из Ганновера по Лайну в Северное море, и вот там уже следы теряются.

И чем нелепее было вранье, тем легче ему верили и тем почтительней в конце экскурсии прощались:

— Спасибо, Михаил Ханаанович, так сегодня было интересно, мы еще когда-нибудь придем. Дадите скидку?

6

Рыбий стон оказался сигналом от Таты, рядом с ее ником проявилось красное колечко, в сердцевине — циферка 1: удивительно похоже на мишень. Саларьев тихо выругался: ей-то что сегодня нужно? Скайпом она пользоваться не любила, предпочитала тратить деньги на междугородние (а из Барселоны — и международные) звонки. И на тебе, в неподходящую минуту объявилась.

Он тыркнул пальцем в Татин адрес, из сердцевины синего мерцания соткалась короткая записка:

Пашук привет

Привет

Как ты

Нормально

Пока жена сочиняла какой-то сверхдлинный ответ, Саларьев быстренько переключился на окошко Влады:

Я каюсь я каюсь правда каюсь стыдно все узнаю ближе к ночи и вам отпишу когда прикажете

о мне нравится такой подход только не пишите сама наберу хорошо?

У Влады изменился тон и это здорово, он не заслужил такого счастья.

Конечно хорошо я буду в нетерпении

Записочка, ликуя, понеслась навстречу Владе. Но только оказалось, что не к ней; в спешке он запутался в окошках, ткнул в чужое. И сразу получил навстречу Татино недоуменное:

Не поняла. С тобой все в порядке?

Только тут Саларьев прочитал обширную записочку от Таты (в красном колечке высветилась цифра 2; первая мишень поражена), на которую ответил фразой, предназначенной для Влады.

Тата писала:

Сегодня наконец закончила негритоску, для Кехмана, лично, такая трудная была работа, я так счастлива, не представляешь! А у тебя какие успехи, хвались!

Вывернувшись наизнанку, как скайповская бойкая спираль, Павел совершенно по-дурацки отоврался:

В смысле надеюсь ты ее еще не отдашь заказчику до моего возвращения. Жду с нетерпением, чтобы увидеть.

Ты переутомился ☺ как я могу задержать куколку до твоего прилета? я еле успела к сроку сдачи

Ну извини. Сфотографируй.

Чего фотографировать? Ты лучше видео включи, сейчас посмотришь.

О Господи! На крейсерской скорости, уже не лаская экран, а истошно стуча по нему, как тонущий подводник по задраенному люку, Павел настрочил финальное послание для Влады. Сосредоточился, послал по правильному адресу:

Влада, буду ждать сигнала для атаки! до свидания!

Отключил ее окно, и перенаправился на Тату.

Видео раскрылось, как цветок после дождя; в центре синюшного кадра, вплотную к видеоглазку, так что лицо растянулось блином, была его Татьяна, хорошая и честная, талантливая, умная, скучная, несчастная; рядом с ней на столе, не умещаясь в кадре, сидела гуталиновая кукла, размером с половину человека.

Татьяна повертела куклу, смотри, какая она сбоку, а вот у нас какие мелкие косички… Жаль, у Таты слабенький компьютер, изображение шло с неприятной задержкой, движения как будто смазывались, по экрану всякий раз тянулся след, как от неудачной фотографии с неверной выдержкой.

— Ты бы перешла в мой кабинет, у меня там мощная машина, сверху многопиксельная камера, будет видно лучше.

— Хорошо.

Изображение скукожилось и через минуту заново включилось с упающим рыбьим звуком; Тата снова появилась в кадре вместе с куклой. Посадила рядом, повертела камерой, настроила изображение. Ну, вот теперь совсем другое дело. Все отцентровано, баланс нормальный, свет качественный, ровный, без эффекта радуги.

— Танюха, чуть-чуть отодвинься, а куклеца, наоборот, придвинь.

— Угу. Так хорошо?

— Так — хорошо. Так — очень хорошо.

Кукла сидела прямо перед ним, смешная, и оплывшая, как отражение в начищенной столовой ложке или в тугопузом самоваре. Улыбалась вывороченными толстыми губами. Мочки ушей оттягивали — до самых плеч! — стеклянные серьги, похожие на гэдээровскую люстру. Грудь была серьезная, руками не обхватишь, тугими черноземными холмами она выпрастывалась из цветастого платья; сквозь шелковую тонкую ткань гордо выпирали твердые соски. Выражение лица у куклы было хитрое, и наглое, и энергичное: все сворочу, не стойте на моем пути! На животе обвисали могучие складки, открытые черные локти все в ямочках, но ни намека на рыхлость, все такое жизненное, твердое, как волейбольный мячик.

— Гениально, Тата, просто гениально! Ты сама себя превзошла, — искренне и без усилий восхитился Павел; о деле с Татой было хорошо, приятно разговаривать.

— Я знаю, — отвечала Тата.

— От скромности ты не умрешь.

— Ой, Пашуня, есть столько поводов для этой самой смерти, что если можно умереть хотя бы не от скромности, уже прекрасно.

— И наконец-то не фарфоровая реставрация!

— Эх, Пашка! С черным цветом ошибиться невозможно, только поэтому взялась…

7

Кукла сделана — и силы кончились; Татьяна выжала себя до капли, без остатка, от нее осталась только колбочка, маковая одногнёздая коробочка, из которой высыпались семена. Так было с ней всегда — завершая новую работу, она как будто выключалась из розетки и оставалась обесточенной. Раньше, до беды, она одевалась как можно теплей и уходила в город, заряжаться. Бродила целый день, до вечера, без какой-либо цели и плана. То по мрачным лабиринтам на Васильевском, то по скользким дорожкам Летнего сада, где скульптуры заколачивают на зиму в военные футляры, то вдоль игрушечных каналов Мойки. Ветер норовил куснуть в лицо, солнце терлось о ребристую изнанку тучи, кучковались толпами туристы, ошалевшие от высокого и вечного и мечтающие где-нибудь присесть и выпить… А она все шла и шла сквозь серое и золотое, разбавленное желтое, песочное, голубоватое, и этот непонятный город, который то пугает, то возносит, пестро вращался вокруг, как цыганская юбка!

Давным-давно она лишилась этой радости. Теперь по завершении работы просто крутится волчком в квартире, вновь и вновь, по замкнутому кругу, из темной мастерской в гладильную без окон, из гладильной в занавешенную спальню и оттуда в одинокий Пашин кабинет. И так часами. Заходит в комнату, включает свет, он медленно, трусливо разгорается. Выходит — выключает. И по новой. Ее бы воля, никаких экономичных ламп, только старые, мгновенные, с роскошной слепящей спиралькой. Но бережливый Паша настоял: говорит, что эти лампочки почти не потребляют электричества, так что можно их не выключать, пускай себе горят. А она не может их не выключать, это детский инстинкт, мамино назойливое воспитание. И вообще, как быстро все вокруг меняется, еще вчера считалось нормой и привычкой, а сегодня нужно привыкать к другому…

Единственное, что ее спасает в электрическом аду — роскошные домашние цветы. Это их, семейное, наследственное. Жирные бабанины фиалки, яркие герани, пахнущие скисшим пóтом, славились на всю — тогда еще и впрямь резную — Вологду. А маманя, по ее рассказам, пока жила с отцом, ругалась каждый день из-за растений; он требовал очистить окна от курчавых зарослей: невозможно жить в подвальной темноте, я репетировать не в состоянии.

Судьба цветов не зависит ни от климата, ни от расположения окон, ни от прикорма, исключительно от жизненной энергии хозяев. В квартире напротив живут журналисты, у них на каменном полу стоят четыре жалкие горшка с чахоточными драценнами и похожим на дистрофика слоновьим деревом: с рахитичного пузатого ствола свисают усохшие космы. А у нее, при занавешенных гардинах! — лесные заросли столистников, черепашьи лапы денежного дерева, фазаний хвост кротона, темно-красный отсвет декабриста, беззастенчивые фикусы, которые не терпят лишнего соседства, покрытые старческим пушком листки фиалок… В углу, у книжных полок, притаился старомодный увлажнитель воздуха, который то и дело пфыкает мельчайшим паром, а сверху, как в домашнем инкубаторе, днем и ночью оловянным светом светит флористическая лампа. Эту лампу Тата никогда не выключает. Людям нужно экономить, а цветочки — Божьи, им по жизни полагается сияние.

Еще в глубоком детстве Тата поняла, что верит в Бога, но не в того, небесного и непонятного, про которого рассказывает церковь, а в этого, который прячется в корнях и листьях. (После, в институте, она узнала слово пантеизм, которое ей очень не понравилось, потому что ничего не может передать. Пантеизм. Статья в энциклопедии. Пустое место.) А пятилетней славной девочкой она уезжала на лето в деревню, в их северных краях июнь короткий и дождливый, зато июль затянутый и жгучий, и если б не сочные раздувшиеся комары, это был бы настоящий рай.

Бабушка, которая всю жизнь работала учительницей начальных классов, бесплатно замещала деревенскую библиотекаршу, и каждый день собирала детей возле серой суровой избы с надписью «районная библиотека»; выставляла низкие столы и стульчики, затевала обучающие игры… все были счастливы, и только внучка тосковала и ждала, когда же можно будет выйти за околицу, где стояли низкие упрямые березки, колосилась невысокая пшеница, а на низком взгорье ввинчивалась в небо колокольня. Древняя, заброшенная, старая.

Таня уходила в колоски, их усики кололи щеки, норовили оцарапать, она прикрывалась ладонью и шла. В разогретой гуще пшеничного поля темным цветом вспыхивали васильки, гудели пчелы, с неба парашютиками опускались бабочки-капустницы. Она растворялась без остатка в этом соломенном царстве, пропитанном густыми запахами хлеба. А потом оказывалась возле плоской и широкой речки; над асфальтовой водой дрожал июльский воздух, и с неба, как женщина по сгнившей лестнице, осторожно, глядя под ноги, спускалась черная гроза.

— Тата, Тата, домой, — говорила бабушка, а Тата не хотела возвращаться, она ждала, пока сгустится небо, сквозь него продернется внезапный холодок и сияющая молния воткнется в перепуганную воду.

Если есть на свете вечность, то она живет на cевере, где сплющенные желтые поля и зеленый приземистый ельник; оранжевое солнце светит низко, тени по-пластунски расползаются по краснозему, и кажется, из-за любого поворота может появиться старичок в монашеской черной одежде, с белой невесомой бородой:

— Таточка, девочка, здравствуй! Пойдем со мной, не бойся.

— Тата, Тата, немедленно, слышишь! домой.

8

Быть евреем — значит, быть чужим. Впрочем, Ройтманы не праздновали Рош-Гашана, не отмечали Пурим. Зато на Первомай и на Седьмое ноября папа просыпался засветло, драил полы. Ползал по паркету на коленях, тер его вафельной тряпкой, кулаком вбивал отставшие паркетины, а мама, возвышаясь, как гора, сипела сверху: Ханя, нельзя идти назад по мытому, Ханечка, тряпку выжми!

Ханаан выжимал.

Вечером являлись гости. Стол был, по-тогдашнему, роскошным. Тертая свекла, как следует промешанная с майонезом, нежно-фиолетовая, с чесноком и кислыми кусочками моченых яблок. Настоящая ростовская селедка, которую папа называл донским залóмом: толстая, присыпанная ядовито-белым луком. Исходящая паром картошка, на которую положишь масло, и оно расплывается желтым. И, конечно, царь стола — огромная бадья с салатом оливье. Миша накладывал ложку за ложкой, и думал, что если бы он стал богатым, то ел бы салат оливье каждый день. Он не обращал внимания ни на кого; он смаковал. Соленый огурец, породненный с докторской колбаской, картофельными кубиками и яйцом, и все это утоплено в густой кисло-сладкой заправке...

А главным событием года было Девятое Мая. Накануне отец надевал костюм с боевыми медалями, весь год висевший в шифоньере; костюм болтался на плечах, а медали были чересчур большими, как шоколадки в золотой обертке. И уезжал один в Москву. Повидаться в Парке Горького с однополчанами. Пообниматься. Поругаться. Выпить. Помянуть. И вечером — на поезд.

Мама так и умерла, не став настоящей еврейкой. Отец в последний год очнулся; принес из синагоги свиток, вписал в него букву алеф, перед сном читал Талмуд — зависая над огромной книгой, как маленькая мушка над тарелкой. И все вздыхал: вот умру, и кто надо мной почитает кадиш? Миша понимал: отец боится смерти, ее неотвратимой тесноты, ищет запасные варианты. А вдруг там что-то есть? и там у наших дополнительные козыри?

Но в Германии — еврей ты, не еврей, а лучше быть со всеми вместе, хотя бы изредка зевать на службе в синагоге и заглядывать в кошерное кафе, что у вокзала. По вторникам, в 17-30. Обычно начинали с общих тем, быстро перекидывались на гениальных внуков дяди Мойши, на тупую веру русских («не встал — не воскрес») и не менее тупую жадность немцев.

Больше всех ему не нравился секретарь общины, Гоша Фейгин. Гоша был худой, неряшливый, болтливый; всякий раз он требовал у кельнера две рюмки водки и маслину. Выпивал, совал указательный палец за щеку и звонко, так что все оглядывались, чпокал. Тут же выпивал вторую рюмку, чпокал, грыз маслину, косточку бросал на стол.

И заводил разговор о политике.

Однажды Гоша наклонился к Ройтману и чесночно прошептал на ухо:

— Михаэль.

— Да, Георгий Яковлевич, я весь внимание.

— Подожди минуту, я тебе что-то скажу.

Гоша на секунду отвернулся, прокричал могучим голосом:

— Herr Kellner! Zweimal Vodka. Und eine Olive! Wie ich liebe, - и снова, склонившись, перегарно зашептал:

— Так вот. Вы заканчивали, как я понимаю, железнодорожный?

— Да.

— И эти немцы диплом подтверждать не спешат?

— Не спешат. А вы это к чему?

— К тому, что деньги вам не помешают. У моих племянников в России бизнес. Они перевозят бензин. По железной дорогое. И у них несовпадение. Так получилось, неважно. Они нормальные ребята, все евреи, троюродные братья, но никак не сговорятся. Я вот думаю, им не нужны бандиты. Им нужен надежный, скромный человек, такой, чтоб разбирался в транспорте. Вы меня понимаете, Ройтман?

Гоша выпил рюмку, закусил маслиной и продолжил.

— Они сейчас у нас гостят; поговорите с ними, дайте консультацию, они вам немножко заплатят.

— Эй, кельнер, noch einmal vodka!

9

Помягчевшая, как будто обесточенная Анька в тот вечер засиделась в шомеровском кабинете. Он, затуманенный лекарствами и тоже чуть размякший, постарался расписать ей в красках, детально, свое московское хождение по мукам — и про Силовьева, и про Иван Саркисыча… Она, чего за ней не замечалось прежде, слушала его внимательно, почти сочувственно. Практически не перебивала. И в ответ сама с настойчивой иронией поведала, как возбудились ветераны диссидентского движения… раскалился телефон, а где, во сколько, с кем… ну просто времена Петросовета…. как по-детсадовски надулись, когда все отменилась… а все твоя уклончивость и хитрожопость...

Теодор не возражал; все равно ее не убедишь. Он разлил вишневку по лафитничкам, чокнулся с Анютой, и сказал: да ладно, это мы проехали, а ты помнишь, как мы познакомились? В семьдесят седьмом, на семинаре! И Цыплакова поддалась. Конечно, помню, как же — я! — могу не помнить?! А ты-то, Федя, ты-то помнишь? А как меня забирал из роддома? Взял Козю на руки, а он большой, уютный, глазки круглые, блестят, и вижу, ты плачешь!

— Аня, кстати. Почему Козя мне никогда не пишет? Ты ему скажи, чтобы писал — хоть два слова, жив-здоров, и ладно.

Так они по-стариковски час-другой пожили прошлым; за окнами распространялись темнота, секретарша, не желая беспокоить, подсунула под дверь записку — ухожу, до завтра…

Было хорошо, надежно и казалось, все у них опять наладится. Но тут часы сыграли полночь — отрешенно, тихо, как шкатулка, спрятанная под подушку. И Анька словно вспомнила, зачем пришла. Снова сжалась, будто завела в себе какую-то пружинку:

— Все. Хватит, Теодор. Повспоминали — будет. Усадьба не усадьба, а ты наподличал. И больше мне тут делать нечего. Не для того я ломала советскую власть, чтобы терпеть позор и лизоблюдство. А когда завтра посадят тех, на кого ты настучал…

— Да куда там посадят, ты что! Пугают от нечего делать.

— Нечего-канечево, а когда начнется, вздрогнешь. Помяни мое слово. И прости, Теодор, я решила уйти. Навсегда. Заявление на отпуск и на увольнение оставлю завтра на столе в предбаннике. Пора уже на пенсию. Прощай, мой дорогой скотина.

Подошла, погладила по лысой голове. Жестковато усмехнулась, сдула с ладони налипшую пудру. Секунду взвешивала — поцеловать? Или не стоит? Все-таки нагнулась, чмокнула в макушку. И пулей вылетела из кабинета. Старенькая девочка на каблуках. Цок-цок-цок. Какая гордая… Не остановишь.

Ладно; он попробует вернуть ее. Потом. После победы. Как в том кино, любимом с детства — в шесть часов вечера после войны.

А на следующий день явился Сёма. Большой, расхлябанный, одетый не пойми во что. Байковая зимняя рубашка на подкладке, ткань слишком яркая, большие желто-сине-красные квадраты, пуговицы не застегнуты, подол торчит, под рубашкой черная футболка. Стеганые брюки из болоньи, лыжные окаменелые ботинки, с окантовкой… Сёме он платил вполне прилично, тот мог бы и купить себе одежды; нет, говорит, мне и так хорошо. А ботинки почему? а потому, что лапы у меня кривые, пока разносишь обувь, семь потов сойдет, а ботинки вечные, с подковами.

— Теодор Кузьмич, не знаю, в общем, как сказать. Я ничего такого, мне все очень даже, но так сложилось… В общем, мне пора.

— Куда тебе пора? Скажите, дорогой мой, яснее.

Мнется, наотрез отказывается сесть. Смотрит в сторону, косым бесполым взглядом. Огромные руки, как плети, по швам.

— У меня там, мама, в общем, заболела. Надо к ней в Ташкент, ухаживать.

— Чем заболела.

Сёма промычал невразумительно… сосуды…

А этого куда несет? Точно что причина не в газете. Политикой Семён не увлекался, ему что нынешние, что вчерашние, что завтрашние — на лыжные ботинки хватит, а больше ничего не нужно. Лишь бы не мешали книжки конспектировать и писать трактат о восстановлении Михайловского монастыря.

— Семён, вы не обязаны мне отвечать. Но. Я вас прошу. Скажите честно. Это из-за церкви? Вы что же, боитесь комиссий?

Семён замялся, стал инстинктивно почесывать руку, хотя аллергия у него прошла бесследно.

— Нет, ну правда мама заболела. Ей нужно денег отвезти, найти больницу… — Упомянув про деньги, Сёма почему-то окончательно смутился, как будто деньги это нечто стыдное. — Но вы, Теодор Казимирович, не подумайте! Я же ничего, я так… Если надо, отвечу. Но мама… Одна, в Ташкенте…

Теодор поднялся из любимого вольтеровского кресла; Сёма выше, Теодор крупнее. Положил свои широкие ладони на мягкие плечи сотрудника; источая справедливость, благодушие и понимание, внушительно сказал:

— Не бойтесь. Я решу. Я открою философы. И этот церковь, он будет наш. Вы напишите мне, сделайте служебную записку. Я распишусь. И тогда отвечаю я. Не уходите, Семён, этого не стоит. И знаете что? попросите отпуск. С того числа, когда отец Борис. С числа, когда философы закрыты… — Он опять запутался в проклятых русских управлениях. — Побегайте на лыжах, отдохните. Через неделю снова приступайте. У вас как, лыжи есть? Или только ботинки?

Сёма весь покрылся пятнами; он что-то хотел возразить, но привычно сдался.

— Я что… я ничего… спасибо, Теодор Казимирыч. А лыжи — есть.

И, цокая ботинками, побрел в сторожку. Ласковый, безвольный, с шелковистой гривой, стянутой резинкой... Есть в нем что-то лошадиное, понурое.

Все готовы предать, отступить. И если бы не кошки… кто их знает… он бы тоже начал колебаться. Но как вспомнишь сладкого Игушу, или его подругу Фенечку… Фенечка была капризной, блядовитой кошкой. На руки не шла, выпускала маленькие когти, извивалась. Но если просыпалось настроение ласкаться, сама бежала к Теодору, вздрючивала серый хвост, твердый, круглый, похожий на зрелый камыш, и, оглядываясь, как куртизанка, вела его к дивану. Размурчавшись, Фенечка уже не уклонялась, упруго терлась мокрой мордой о его ладонь, подставляла холеную спину.

Он ей не мешал ласкаться, приговаривая: ах ты, мой дружок, ах ты, мерзавка, ах ты, Фофочка…

В назначенное время заявился бодрый Желванцов.

— Привет великому начальству! Какделаничего? Принес тетрадки на проверку, учитель.

Ну, этот не сбежит. Этот крепкий паренек. И очень любит деньги, что похвально.

Предшественник мальчишечки, хохловатый тыловик, майор, упрямо делал вид, что ничего не замечает. Это не его вопрос — в каких количествах уходят кирпичи, по каким артикулам проводят ткани, и почему по вечерам, когда усадьба закрывается для посетителей, на свежий воздух из фабричных помещений выбираются безмолвные узбеки; одни спешат в продуктовую лавку за хлебом и чаем, другие садятся на корточках в круг, курят и цыкают длинной слюной. За это Шомер не мешался в мелкие дела тыловика. Но года три назад комиссия нашла несоответствие в бумагах; майора погнали взашей, жестоко, по плохой статье, а взамен прислали молодого Желванцова — то ли родственника вице-губернатора, то ли сына хороших знакомых.

Для начала Шомер напугался до смерти; на пару месяцев притормозил заказы, выслал узбекское воинство в отпуск. Однако оказалось, что мальчишечка умен и стучать наверх не собирается. Но и притворяться, будто ничего не замечает, не намерен. Все время, как бы мимоходом, спрашивал про цены на кирпич, на ткани; стало ясно: с этим лучше поделиться.

Шомер пригласил его отужинать в директорском банкетном кабинете. Заказал расстегаи с ухой, правильной, на трех бульонах, настоящие пожарские котлеты, половинный графин хреновухи, настоянной по шомеровскому личному рецепту. Разговор повел издалека, дескать, невозможно втиснуть жизнь в регламенты, приходится немного отступать от правил, давайте выпьем первую… но Желванцов, отставив хреновуху (не пью, Теодор Казимирыч; поколение у нас такое), перебил:

— Директор, я дико извиняюсь, давайте напрямки. Вам нужен крепкий жулик? Вот он я, весь ваш. Обещаю: ничего не утечет, никто не подкопается. Тридцать процентов.

— Тридцать процентов?! За что?

— А сколько же?

— Ну… не знаю… Я бы думал, все десять.

— Тридцать, господин учитель, тридцать.

— Ну давайте хотя бы пятнадцать.

— Соглашайтесь, Теодор Кузьмич. Хорошая цена. И главное, вы ничего не потеряете. Я же резко увеличу обороты, на руки получите гораздо больше, чем сейчас.

И Желванцов не обманул.

В обычной жизни, он был похож на робота из старых голливудских фильмов; казалось, у него к рукам привинчены стальные штучки — телефоны и блестящие экранчики (такие же, как у Иван Саркисыча и его черно-белого мальчика). Но бухгалтерию — домашнюю, не для отчетов — он вел вручную, по-старинке, в общих тетрадях с клеенчатой обложкой, пачкучей шариковой ручкой. Почерк курчавый, с нажимом, штабной. Молодой-молодой паренек, а советский.

— Виталий, дорогой, оставь тетради. Сегодня плохо, больно. Завтра все внимательно смотрю.

— Вот завтра, господин учитель, и принесу.

— Ты что же, мне не доверяешь?

— Вам, разумеется, я доверяю. Кому же еще, как не вам. Но если кто найдет? А с обыском придут?

— Какой обыск? Зачем? Кто?

Глаза Виталия округлились.

— Теодор Казимирыч, мы ввязались в серьезное дело, вы это понимаете, или как? Мы пытаемся отжать больших людей, а они чего? Глазками похлопают, скажут спасибо? Вам кошки — ничего не объяснили? Вытравили — за ночь — всех!

— Кошки объяснили. А у тебя что ж, не найдут?

— А у меня, — гордо и раздельно ответил ему Желванцов — не найдут.

И тут зазвенел телефон. Не простой телефон, а с гербом. Значит, не помощник и не секретарша. Сам. А вы говорите наподличал. А вы говорите — обыщут. Сами обыщем. Если решим обыскать.

Шомер гордо подмигнул завхозу, ловко расслабил мышцы лица и ответил со сладостным, нежным прогибом:

— Слушаю. Аллоу. Виктор Викентьевич? Здравствуйте, Виктор Викентьевич. Спасибо, что звоните, Виктор Викентьевич.

10

Племянники мерзкого Гоши оказались под стать ему, жмеринские лбы, безразмерные, упрямые, с выражением наивной хитрецы на больших и глупых лицах: дескать, знаем-знаем, нас не проведешь. Сели, набычились, ждали: что, будешь нас мирить? а вот мы возьмем и не помиримся.

Но первый же вопрос поставил их в тупик.

— Привет, пацаны. Я Миша. Ты Жора, ты — Боря? Отлично. Боря, скажи, ты веришь в правду?

Боря не знал, что нужно на такое отвечать, поэтому сказал с тяжелым вызовом:

— Я — верю.

— Ну верь. Ты, Жора тоже?

— Тоже.

— А я вам так скажу, ребята. Лучше ни во что не верить, а просто действовать по правилам. Хорошие, плохие, нам по барабану. Правила. Вот эту книжицу читали?

Он показал им драную брошюрку — советский транспортный закон. Перелистал, нашел их случай. Статья, параграф, пункт. Нормы перевозки, сроки, ответственность сторон. И быстро, в полчаса уговорил.

Бензиновые братья позвонили через месяц. У их друзей такая же проблема. Вопрос решить не получается. Поможешь? И у Ройтмана мелькнула мысль, холодная и быстрая, как тень. Реальный суд в стране не действует; подключать бандитов, разбираться по понятиям себе дороже; значит, появился спрос на справедливые решения. По закону, но в обход продажных судей. Нужно создавать подпольный суд…

Он срочно вылетел в Россию, начал разговоры говорить. Реакция была примерно одинаковой. С ума сошел — тут что-то есть — вот телефон, поговори с Петровым, Ароновичем, Шаликашвили — если вдруг получится, мы в доле.

Через некоторое время в Гамбурге, на выезде из аэропорта (чтобы можно было обернуться за день, утром прилететь, а вечером обратно), появилась мелкая контора. За промытым офисным стеклом сидели три пожухлых старичка. Листали документы, подшивали в папки, неумело, с тяжелым нажимом, как на старых пишущих машинках, тюкали в клавиатуру, подслеповато вглядываясь в толстые экраны. Аморфные движения, настороженные лица, мешковатые костюмы. Один из них был павлодарским адвокатом, другой всю жизнь служил юрисконсультом на Беговой и с нескрываемым презрением цедил клиентам: так, объясняю снова, вы не поняли, дедушка и бабушка разводятся, дедушка прописывает вас… А третий дослужился до судьи — несмотря на характерный нос и мягкие слоновьи уши в складках; Ройтман ему не очень доверял, но деваться было некуда, где он еще найдет реального судью в колбасной эмиграции, да еще за эти деньги?

Раза два в неделю Ройтман появлялся в офисе, опускал гремучие роль-ставни; в темноте между пластинами светились зубчатые узкие полоски, похожие на линию отрыва. Один из стариков вытаскивал из шкафа мантию, взмахивал, как простыней, и ловко бросал на гладильную доску. По офису распространялся теплый запах пыли. Двое других доставали приготовленные папки, а Ройтман выходил встречать гостей, рассаживал их по диванчикам, и предлагал начать процесс.

11

Дело постепенно разрасталось; кооператоров сменили фабриканты, иски стали сложные, объемные. Старичков он спровадил на пенсию, выбил рабочие визы молодому ленинградскому судье из областного арбитража и тридцатилетним бойким адвокатам из Воронежа. И завел себе отдельный офис возле ратуши — для предварительных переговоров.

Однажды объявились вологодские владельцы шарикоподшипника: не смогли договориться о разделе пая. По закону (черный ройтмановский арбитраж не признавал понятий; полки распухали от ксерокопированных уточнений и поправок, дополнительных определений Верховного суда) прав был младший партнер. Он-то и вышел на Ройтмана. Приятный, тихий паренек, из технарей, очки с двойными стеклами, расплющенный голос; если б не расслабленность движений, по которой узнается человек, давно привыкший к деньгам, можно было бы принять его за неудачника-зануду.

Полуразвалившись в кожаном кресле, паренек не спеша закурил бриаровую трубочку, с маленькой матросской чашкой на прямом коротком чубуке, пфыкнул дорогим вишневым табаком:

— Веня меня зовут. А вас — Михаил. Говорят, вы служите местным царем Соломоном?

— Говорят.

— А почему вас слушаются? Почему не посылают?

Ройтман скучно рассказал, как ленинградские, московские, свердловские и томские дельцы договорились признавать решения его суда, а если кто не понял, с таким сообщество прощается. И человек выпадает в осадок. Сделки рассыпаются, на звонки никто не отвечает, бизнес медленно, но верно идет ко дну.

Пфык-пфык, по кабинету расползается густая синева.

— Угу. А как же, позвольте спросить, сообщество-то узнаёт? Ну, о том, что вы тут нарешали?

— Мы рассылаем бюллетень.

— Чевоооо?

— Бюллетень, говорю, рассылаем.

Ройтман вынул брошюрку, изданную типографским способом; в ней мелким шрифтом были напечатаны решения его подпольного суда — в последней, результирующей части.

— Но здесь же нет фамилий? Только звездочки и буквы?

— Люди это всё заметные, бизнесá их на виду, нетрудно вычислить.

— И много было случаев неподчинения?

— Бывало. В начале. Теперь не бывает.

Технарь захохотал:

— Что? эмалированный тазик с цементом — и на дно океана? Вы знаете, мне нравится. Давайте мы тоже попробуем.

Вроде бы они их как-то помирили, но вскоре Ройтман получил холодное письмо. Младший партнер сообщал: ваши обязательства не выполнены, никто решению суда не подчинился, обещанный бойкот не действует, надо срочно встретиться в Москве.

Ройтман явился в обшарпанный офис, на улице Большой Черкизовской: гремучий бронебойный лифт, обколотые, как после бомбежки, стены коридора. Восьмой этаж был отсечен от остального здания, с седьмого нужно подняться пешком, позвонить в приваренную дверь, похожую то ли на задраенный люк в подводной лодке, то ли на выход из бункера.

Но за этой замызганной дверью таилась обустроенная жизнь. Правильные теплые светильники, панели из мореного ореха, ворсистые бесшумные ковры… пахло то ли розочкой, то ли мимозой… сегодня это показалось бы дешевкой, но тогда, в начале девяностых…

У входа в кабинет руководителя стояла рамка металлоискателя, за отдельным столиком с зеленой лампой сидел охранник с автоматом. А в кабинете обнаружились насмешливые шарикоподшипники; сразу оба-два; и никаких следов конфликта, ни малейших признаков непонимания. Старший, так похожий на прожженного парторга из академического института, с неугомонным взглядом подлого отличника, изъяснялся быстро, скорострельно:

— Садись, садись, все, извинения, считай принесены, садись, сам понимаешь, куда сейчас без проверки. Убедились, держишь… И не трус.

— Ничего не понимаю. Объясните.

— Объясним, объясним, не волнуйся. Выпьешь? Нет? и это тоже правильно… садись, разговор будет долгий, ты чем обедаешь? Вень, позвони… куда? Да лучше всего из «Максима».

За роскошным обедом ему рассказали, что предстоят серьезные дела; их вот-вот допустят до трубы и они искали — и, судя по всему, в его лице нашли — надежного еврея, который будет держателем акций. Сам сможет ими управлять, а их — не кинет.

— Нас как бы нет, но мы есть. Запомни это хорошенько, как отче наш… или что там полагается у нас… ты не в курсе? Мы — есть. И пока мы есть, ты тоже будешь.

И началась у Ройтмана совсем другая жизнь. Которая теперь должна закончиться, и больше никаких нефтянок, никакого малибдена; ничего, что тянет вниз, привязывает к месту. Только то, чего нельзя схватить руками и пощупать. То, что останется с ним навсегда, в любой стране, куда судьба ни бросит. Тем более, что скоро — и надолго — бросит — всех.

12

После разговора с губернатором на сердце стало весело и просто.

Виктор Викентьевич был высокомерно ласков, разговор повел издалека, дескать, что-то вы замкнулись, перестали заезжать. Шомер аккуратно возразил: на вас, Виктор Викентьевич, губерния, а наши мелочи — зачем вас нагружать?

— Ну, хорошо, что сами все решаете.

Желванцов вращал глазами, делал всяческие знаки: что же вы про тендер ничего не скажете; сиди, Виталий, молча, слушай старших.

— Мы стараемся, Виктор Викентьевич.

И губернатор, взвешивая фразы, как покупатель взвешивает дыньку на ладони, сообщил невероятное известие.

— Мы предварительно переговорили с Иваном Саркисовичем… ну ты знаешь, кто он? вот и хорошо… — Обкомовские интонации их губернатора были предсказуемы. — Стало быть, мы с ним переговорили, и вроде намечается юбилей Приютина? Воот. А обстановка сейчас, как ты знаешь, не очень. Понимаешь, куда я клоню?

Еще бы не понять.

— Нет, Виктор Викентьевич, не понимаю.

— В общем, выдвигаем на Госпремию. Кого-кого? Твое Приютино. Воот. Летом юбилей, отметим, может, Сам приедет. Нет, не этот, выше. Сам.

— Виктор Викентьевич, я даже не знаю, как благодарить.

— Ты благодарить потом будешь. Сейчас пиши записку с предложением, кого включаешь в список, поименно. Награждаемых должно быть трое — ну ты, понятно дело, и как следует подумай, кто еще.

— Может быть, главный хранитель?

Интонация вдруг стала давящей, назойливой.

— Как следует, сказал, подумай.

Четвертая глава

1

До посадки оставалось меньше часа. В депутатском зале возле барной стойки гужевались томные девицы в розоватых длинных платьях с чересчур завышенными талиями, шерстяных костюмчиках крупитчатой фактурной вязки, коротеньких штанах с бантами. Это были не любовницы, не жены. Для любовниц слишком низкорослые, отечные, со слегка приспущенными попами; в отличие от жен — услужливо напряжены. Девушки слепились плотной кучкой, как металлическая стружка на магните, сверкающая острым, рвущим блеском. Чужой не подходи — убьет!

В другом углу, непроницаемо для вертихвосток, начальственным кружком стояли женщины в суровых пиджаках и строгих юбках чуть выше колена. Они напоминали женский батальон охраны. С этими, наоборот, все ясно; надежные начальницы отделов, служба протокола, референтки, — та верная опора высшего начальства, про которую оно не помнит.

Мужчины утопали в безразмерных черных креслах, неудобно вскидывая руки; пиджаки в плечах вздымались и напоминали бурки.

В зал вошел демонстративно опоздавший Юлик: взгляд скользит поверх голов, к уху прижат телефон; ожидая важного звонка, имеешь право никого не замечать. В зале было двое или трое человек с такими же скользящими глазами; не присаживаясь в кресла, они фланировали взад-вперед, беспрестанно говорили по мобильным и не допускали окружающих до своего сосредоточенного взгляда. Если их глаза встречались — там, над головами, в горней высоте, они, не прекращая разговора, брезгливо обнимались и троекратно чмокали друг друга в отложные щеки, нависающие на воротники.

Сквозь толпу шныряли подавальщики с подносами; никто еду не брал, только ласково и скромно опускали губы в полные бокалы, и, не делая глотков, продолжали медленно беседовать. Павел жестом подозвал официанта, демонстративно цапнул тарталетку с сизой белужьей икрой, и весело сжевал, как пьяница жует соленый огурец, закусывая водку. Официант взглянул со смесью уважения и панибратства; закусывает — значит, свой, не из хозяев.

— Может быть, еще добавить, господин?

Наконец пригласили на вылет. Холеные служительницы рассекали всех на два потока. Кого-то, как Саларьева, строгих женщин в костюмах и некоторых вертихвосток направляли вежливо в автобус, а кого-то пропускали тонкой струйкой через отдельную дверь, и это значило, что гость особый, вылетает ройтмановским личным самолетом. Предъявляя паспорт, Шачнев утратил сановную важность; осознав, что полетит на литерном, порозовел, забавно вскинул голову и вразвалку прошел на посадку.

Девушки из окружения рассорились; кто-то успел проскочить через дверцу, а других охрана отсекла.

Одна из обделенных материла контролера:

— Да ты знаешь, б’дь, кто я такая? Ты сопли будешь растирать, прося прощения. Ты меня куда направила, ты понимаешь, или нет? Меня — туда! На регулярный. Меня!!! Ты что, не поняла? у тебя четыре секунды, я, считай, тебя уже уволила!

2

Самолет был полон, ждали только их. Пассажиры были недовольны, смотрели на входящих злыми пролетарскими глазами: этим что за честь? небось не бизнесом летят. Дамочка мучительного возраста, лет сорока пяти, с пьяной лаской говорила в телефон: «я буду по тебе скучать… на дискотеках… особенно под утро, в шесть, когда вернусь… а ты?» Место Павлу выпало как раз за этой дамой. «Скажи мне что-нибудь хорошее, доброе! А еще… ты тут без меня шали не очень. Почему-то я тебе верю…»

Сбоку от него, через проход, обустраивались баскетболисты, выдвигая вверх колени, как кузнечики. Саларьев уткнулся в окно: скоро можно будет притулиться и уснуть, и увидеть сон про счастье, которое растет в тебе, и заполняет целиком, выталкивая мысли и заботы, как шипучка воду из бутылки. Рядом с ним расположился плотный мужичок; шубейку он бросил в багажный отсек и остался в пиджаке, при галстуке, но в лисьей шапке. Третьей в их ряду сидела девушка, лет двадцати, чернявая. Суетливый северянин наклонился; ремень безопасности рассек его сдобное пузо; он стал, пыхтя, развязывать ботинки. Лисья шапка повалилась на пол, девушка услужливо ее подняла, встряхнула. Мягкая, отзывчивая девушка, только очень, очень некрасивая. Кожа, будто бы присыпанная крошкой, нос набалдашником, умные глаза, но мелкие, посаженные слишком близко.

Девушка спокойно повернулась к Павлу и, нимало не смущаясь, посмотрела на него с вопросом. Саларьев, пойманный на месте наблюдения, растянул губы в притворную улыбку, стал сам себе противен. Но девушка его спасла; перекрикивая бурный оборот турбины, она внезапно поздоровалась:

— Здравствуйте! Я вас в офисе встречала, раза два или три.

— В офисе? — по-офицерски гаркнул Павел, и чуть не сорвал свой слабый голос. — А я вас почему не знаю?

— Значит, не такой вы наблюдательный! Вы делали музей, я правильно все понимаю?

— Правильно вы понимаете. Я — Павел.

— Я Алла. Хороший музей, мне понравился.

Интересно, кто ей показал? Презентация назначена на завтра; служба безопасности все опечатала; даже твердые диски изъяты — приказали охранять сюрприз.

— А куколки, те вообще — улет.

Куколки. А вот это уже безобразие. Куколки не для чужих. Куколки — для бога — лично. Кто же это такая? Наверное, пиаровская финтифлюшка. Сколько их на свете развелось, этих одинаковых болтушек, с одной единственной способностью — сверлить мозги и, пришепетывая, втюхивать ненужные услуги. Здравствуйте-Павел-меня-зовут-неважно-как-да-Павел-понимаю-да-вы-очень-заняты-я-займу-у-вас-одну-минуточку-итак…

И Юлик тоже стал хорош; заигрался в большого начальника, расслабился, не держит язык за зубами.

Надо было что-то говорить, и Саларьев спросил, натужно напрягая голос:

— Спасибо. А почему вас не было перед отлетом?

— Что ли в депутатском зале? Потому что я не депутат. Нет, ну серьезно? Что я там забыла?

Северный человек недовольно поерзал и сказал, глядя в спинку сиденья напротив и вроде ни к кому не обращаясь.

— Будем взлетать.

Помолчал, добавил — вновь не поворачивая головы:

— А вы как, между собой знакомые?

Не дождавшись ответа, снова поерзал.

— Мероприятие между собой делать будете?

Павел не выдержал: что делать?!

— Мероприятие.

— То есть?

Человек, все также глядя в спинку, уточнил:

— Вы вместе кушать будете, да, когда принесут?

— Как все. Я думаю, вы тоже будете.

— Вы слева, я справа. Вы справа, я слева. А я буду спать.

Алла засмеялась. Смеется она хорошо, открыто, настежь.

— Не волнуйтесь, дяденька, мы тоже будем спать. Потом договорим, на месте, ладно, Павел? счастливого полета.

Бог даст, долетим, весело подумал Саларьев и уткнулся в иллюминатор.

3

Снова и снова он вспоминал ее влекущий голос. Свежие, некрашеные губы. Едва заметную полоску кожи между кофточкой и джинсами. Только сейчас, в самолете, он решился помечтать о мягком, медленном (а может, быстром, скользком?) поцелуе. О груди, которую легко накрыть ладонью. О загорелом плоском животе. И дальше. Притянуть ее к себе; она сожмется, вздрогнет, а потом как будто ослабеет и растает…

Весь этот месяц он прожил в состоянии почти болезненного возбуждения, но никакого эроса с танатосом! Первый раз он думает о ней вот так. Никто бы не поверил: невозможно, он же не монах! И все же это правда.

Павел не заметил, как уснул. Снилось что-то сумрачное, бледное. Вечереет, он бредет по окраине леса, навстречу движется расплывчатое существо, непохожее на человека, но не зверь. Приближается вплотную, радостно и властно начинает с ним сливаться, он чувствует, как в нем теперь живет чужая сила. Они говорят, но без слов; существо понимает, что Павел и хочет, и боится с ним сливаться; оно в недоумении: как можно быть любимым и любить, и при этом что-то оставлять отдельным, ничего не должно быть вне меня и без меня. Без перехода, как если бы киномеханик перепутал пленку, начинается другой невнятный эпизод; он лезет по расшатанной лестнице на чердак, а там колокольня, черный монах берет Павла за руку, тихо сжимает пальцы, и его же рукой его крестит. И тут же никаких монахов, колоколен и существ, он один на берегу большой реки, и такое счастье, и свобода…

4

Долетели.

Нет ответа.

Долетели.

Нет ответа.

Эй! Тата?

Наверное, она еще спит.

Все вокруг было плоским и белым. Низкая тундра, тонкое небо. Поперек сухой и сероватой белизны, как жженым грифелем, была прочерчена дорога. Вдоль дороги нависали косые бетонные блоки; на этот безразмерный покосившийся штакетник налипли снежные сугробы. Над вечной мерзлотой вздыбились коммуникации — трубы, упакованные в стекловату и опутанные проволокой, были пущены поверх земли. Тщательно укутанный газопровод и насквозь проржавевшие трубы тесно прижались друг к другу, им было очень холодно.

Микроавтобус проехал мимо разноцветного технического озера, незамерзающего и рябого, как пестренькие глазки алкоголика; на секунду их накрыло вязким паром, а когда пары развеялись, он двигался уже по широченному, разверстому проспекту, как если бы дома раздвинули домкратом, и ручку механизма выкрутили до предела. На угловые стены сталинских многоэтажек, с неприступными фасадами, наползали наросты угрюмого льда, выше человеческого роста. Даже в прогретом салоне ощущалось биение встречного ветра; на тротуарах не было живой души.

Вскоре стало ясно, отчего так. Из аптеки, над которой красовалась надпись: «Для вас, мужчины и женщины», вышла крепкая, приземистая девушка; ветер, казалось, ее сторожил; жадно подхватил, и сбил бы с ног, если бы она не ухватилась за дверную ручку. Было в этом что-то древнее, мифическое: бог зимы уносит жертву в ледяное царство.

Через несколько минут они подъехали к отелю. За это время серый воздух, из которого как будто выкачали солнце, успел сгуститься в сдержанные сумерки, но не до конца провалился в ночь. Полярный день застрял на полпути, остановился.

Вышколенный гостиничный служитель мягко принял чемодан, доставил засыпающего Павла в номер и отказался наотрез от чаевых.

— У нас не принято, господин. У нас отель отдельный, для своих.

Саларьев принял раскаленный душ; распаренный, довольный жизнью, он распотрошил кровать, затянутую туже портупеи, задернул тяжелые шторы — совсем как задергивал дома, для Таты, нырнул в блаженную прохладу простынь, и только в полусне сообразил, что некрасивая попутчица — исчезла. Он очнулся, отмотал события назад, осознал, что ни разу с ней не пересекся — ни возле грохотавшей ленты транспортера, ни в тесном здании аэропорта. Но мысли сами поменяли тему; он снова начал сладко думать о другом. О том, что будет очень скоро. Послезавтра. И провалился в безупречный, ровный сон.

5

Дом приемов был заполнен до отказа. Англичане поднялись на верхний ярус и флегматично сглядывали вниз, с кокетливо-ажурного балкончика. Столичные остались в общем зале, но держались обособленными группками. Местные фланировали из конца в конец, то свивались в плотные кружки, то внезапно разбегались по спирали. Все напоминало вскрытый механический будильник, в котором не закончился завод пружинки: сердечник лихорадочно сжимается и разжимается, отклоняясь то влево, то вправо от центра. К сигарной комнате вытянулась очередь суровых мачо: в смокингах, но будто рубленные топором; черно-белые, похожие на деловых пингвинов, они в развалку продвигались к двери, из-за которой выбивался сизый дым. А под сочной люстрой в самом центре зала обмахивались веерами здешние красавицы с покатыми плечами и необъятно низким декольте. Холод вынуждал их вечно прятать розовое, нежное, манящее под непроницаемые теплые одежды; выпустив свои тела наружу, они как будто мстили Заполярью.

В общий гул ввинтился резкий звук звонка; по толпе пронесся легкий ветерок, веера захлопнулись и очередь к сигарам рассосалась. Все устремились вниз. Толпа расступилась; по образовавшейся дорожке, ровной, как пробор чиновника, шла непроницаемо монументальная охрана, а внутри ее вороньего кольца двигались три очень разных человека — Ройтман, с маленькой рассеянной улыбкой, худощавый востроносый губернатор и рыхлый телом англичанин. Павел мысленно накинул на британца длинное пальто с нашитым хлястиком, округлую шляпу с двойным жокейским козырьком, и не смог не похвалить себя: до чего похоже получилось. Хотя лепил его по фотографиям, ни единой очной встречи не было.

Куколка из мякоти и соли ожила; поднялась на подиум с другими куклами, сказала речь, растрогалась, достала носовой платок и промокнула толстую слезу.

Отговорив положенные речи, куколки спустились на ступеньку и одинаково сложили руки, как футболисты перед штрафным, прикрывая причиндалы от удара. Пригасла хрустальная люстра; вздернулась белая завесь, и на огромных плазменных экранах развернулась местная история.

Толпа внимательно, и, кажется, с восторгом наблюдала.

Сталин произвел задуманный эффект; с футболистами они, конечно, прогадали: люди начали вставать на цыпочки, чтобы разглядеть фигурки, толкались, шикали. Клоны Ройтмана и англичанина (тут Абов то ли промахнулся, то ли специально их подставил: ничего им не сказал про губернатора), соткавшиеся из ничего и замершие перед своими прототипами, вызвали оцепенение, и вслед за ним — овацию.

Картинка выключилась (подражая Шачневу, Саларьев сказал про себя: «обнулилась»). Середина зала снова дрогнула, и трое главных двинулись в обратный путь. К ним потянулись люди — с напряженным ожиданием, надеждой; те старались не смотреть в толпу, но если вдруг кого-то из знакомых замечали, то делали призывный жест, и счастливчик начинал буравиться навстречу; охрана на секунду размыкалась, и он оказывался внутри защитного кольца.

Не допущенные с завистью смотрели на идущих.

Ройтман, проходивший мимо Павла, мазнул его случайным взглядом, что-то вдруг припомнил, и сделал вялое, неопределенное движение пальцами. Похожее на школьную разминку: мы писали, мы писали, наши пальчики устали… Саларьев ответил таким же движением, дескать, да, конечно, здравствуйте, Михал Михалыч.

— Что ж вы стоите? Они — уйдут — туда! — завистливо и уважительно сказал мужчина с леденистым взглядом.

— Куда — туда?

— Туда — туда. Вы что, не понимаете? Там третий зал!

Услыхав про «третий зал», окружающие стали быстро, остро двигаться, как шестеренки, и больно выпихнули Павла на дорожку.

6

В этот загадочный зал Павел вошел одним из последних; дверь плотно затворилась; сразу стало тихо. Так бывает тихо в кабинете, ранним утром или поздней ночью: спокойно светит настольная лампа, книжные полки в тени, на улице ни зги, все спят. По глухим коврам бесшумно разбредались приглашенные. За барной стойкой не было официанта; каждый наливал себе, и молча отходил в сторонку. По центру были накрыты столы, мест на сорок, максимум на пятьдесят. За столы пока что не садились; брали мелкие закуски, отходили.

Часть обширной комнаты была освещена высокими торшерами; матовые белые потоки света поднимались к потолку. Другая половина растворялась в полумраке, напольные лампы мерцали желто-синим, как гаснущее пламя на конфорке. Молодцеватый губернатор, так непохожий на их долгородского жирного пентюха, неохотно пил коньяк и въедливо смотрел на двух своих помощников. Они молчали, и он тоже не говорил ни слова. Англичанин уселся к публике спиной, положил ноги на подставочку и, кажется, пытался задремать. Ройтман в дальнем уголке беседовал, вяло шелестя губами, со своим партнером, Мельманом; у Мельмана были светлые игривые кудряшки, голубые нервные глаза, сам он весь какой-то потревоженный и подростковый, отвечая, нервно сглатывал.

Не было ни Юлика, ни пестрых девушек, ни скучных женщин в деловых костюмах. Зато его попутчица — была. Алла сиделе рядом с некой важной дамой, из начальниц, и вежливо кивала в ответ на безостановочное шелестение. Ей шло темно-серое платье с жемчужным отливом; в этом приглушенном свете она казалась даже симпатичной. Павел страшно обрадовался и, нарушая общую размеренность, сделал несколько шагов навстречу. Два человека из экономического класса попали в царство избранных, им есть о чем между собой поговорить. Но Алла заметила его порыв и не пригласила жестом подойти, а просто помахала рукой: приветствую, и стойте, где стоите. Павлу ничего не оставалось, как переместиться в дальний угол.

Через час англичанин очнулся, встал во весь свой неудобный рост; губернатор скривился: англикосы вечно лезут первыми. Но тоже встал. За ним поднялись остальные. Губернатор зачитал короткую пустую речь. Ройтман тонким голосом, с ужасной дикцией, пробормотал спасибо всем, и первому лицу, и что он ценит, и конечно, и так далее. Англичанин, с интонациями провинциального актера, произнес торжественный спич. И, попросив прощения, откланялся: чересчур большая разница во времени.

Как только дверь за англичанами закрылась, губернатор скинул пиджак, выщелкнул черные запонки с холодной платиновой окантовкой, с удовольствием хлопнул в ладоши, плотоядно потер их и громко сказал:

— Ну что, теперь пора за стол? По-нашему, по-русски? Хлебосольно?

Следуя какому-то неписаному правилу, женщины сразу встали и ушли, вместе с ними Алла; мужчины устремились к столам.

7

Гости расходились не на шутку. Солидные, подсушенные жизнью мужики, выстроившись в летку-енку, вскидывали ноги в дорогих штиблетах, громко пели вразнобой:

в нашим — доме — пасилился — за-ми-ча-тиль-най — сасед

Допев и доплясав, полусогнулись, уткнулись лбами в спины впередистоящих, разом выкинули руки в обе стороны, получился настоящий самолет.

— Это чьи поля? — голосом задорного мышонка пропищал директор меднорудной шахты.

— Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса! — хором прокричали остальные.

— А это чьи владения? — пискнул начальник налоговой.

— Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса! — развеселая колонна накренялась, тревожно жужжала, снова ложилась на курс.

— Тут чье хозяйство?!

— Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса!

Губернатор и Ройтман тихо, затаенно улыбались; остальные бескорыстно хлопали в ладоши.

На подиум поднялся гендиректор комбината, как все торинские начальники, сухой, высокий, со вздувшимися венами на бритом черепе: он напоминал анатомический рисунок, на котором обозначены сосуды и сухожилия. Взмахнул рукой (очень узкая ладонь, суковатые длинные пальцы, того и гляди оторвутся):

— Оркестррр! Нашу, любимую!

Музыканты, все в черном, вышли под единственный софит, деловито поклонились, крючковатый дирижер вонзил свою палочку в воздух, и понеслась знакомая мелодия.

— Песня о сексе!

Гендиректор приятно запел:

Ничего на свете лучше нееету,

Ничего на свете лучше неету,

Ни-чегооо!

На свете!

Лучше!

Нету!

Ничего на свееете лучше нееету!

Ла-ла-ла-лала,

Лалала-ла-ла,

Лалала!

Е! Е!

Е! Е!

Пили, говорили тосты, за Самого, за губернатора, за Ройтмана, как накатим, как накатим, как накатим… наше троекратное краснознаменное, с оттяжкой… И снова громогласно пили, если строганину из нежнейшей нельмы, закрученную бело-розовыми перьями, ее все называли нельмачка, безупречно свежего муксуна, пили за великие дела, и оленина с клюквой и брусникой была необычайно хороша, а грузди со сметаной, серые, залипшие друг в друга… пили, ели, пили ели пили.

— Пора, — сказал вдруг изрядно напившийся Ройтман.

И пьяный губернатор подтвердил с какою-то паталогической серьезностью и даже скорбью в голосе:

— Пора.

Земство разом отодвинуло тарелки, тяжелые ножи и вилки застучали барабанным разнобоем. Застегивая пиджаки и фраки, знающие гости потянулись к незаметной двери за просцениумом; Павел, сгорая от любопытства, поспешил за ними.

Они переместились в залу, похожую на игровую зону казино. Здесь не было ни окон, ни часов, стены обиты тяжелым панбархатом, мрачновато-бордового цвета. В центре залы — еще одна стеклянная стена, с прозрачной запирающейся дверью; за стеклянным ограждением, как внутри гигантской колбы, раскинулся огромный черный стол, со скругленными уютными краями. Не сговариваясь, гости разделились на две группы; некоторые, во главе с начальником и богом, торжественно проследовали в колбу и расселись за длинным скругленным столом. Остальные (включая Саларьева) расположились вдоль прозрачных стен, снаружи.

Помощник губернатора привычно сел на заглавное место и стал перемешивать карты.

Что-то слишком тонкая у них колода…

Из динамиков рванулся громкий голос:

— Господа! Внимание. Мы начинаем.

8

Помощник губернатора метал; колода была тонкая, усохшая; карты пролетали вдоль стола и ложились точно перед игроками. Каждому досталось по одной.

— Господа, в нашем городе ночь!

Все поспешно натянули маски на глаза.

— Честные граждане спят! Но мафия не дремлет!

Четверо участников бесшумно приподняли маски. Молча поглядели друг на друга и опять прикрылись.

— А где же Комиссар Каттани?

Михаил Ханаанович сдвинул повязку на лоб; со смесью раздражения и самодовольства подмигнул ведущему и закрылся маской, как забралом.

— Наступило утро! Господа, поздравляю вас, в нашем городе обосновалась мафия!!!

А, так вот что это за игра. Павел много слышал про нее, но самому играть не доводилось. Когда-то это было модным общежитским развлечением; на ободранном щите для объявлений по пятницам вывешивали яркие плакаты: «Товарищи студенты! Не проходим мимо! Завтра выходной! Играем в МАФИЮ! Сбор в холле 4-го корпуса!». Но туда ходили только технари, несколько психологинь, юристы; они разбивались на группы, занимали все пластмассовые столики, выставленные в холле, и шумно резались до самого утра. Историки, филологи, искусствоведы презирали этот способ выжигания пустого времени. Они предпочитали собираться на квартире у кого-нибудь из ленинградцев, варили пушкинскую жженку или алкогольный гогель-могель с ромом, сочиняли яркие пародии на «Иисус Христос — Суперзвезда», соревновались в буриме и шарадах, а когда перепивались до соплей, разбредались по грязным кроватям и возились парочками, стараясь не слушать, как в полуметре стонут и пыхтят другие.

Проснувшись, жители захваченного города стянули маски.

— А я, — азартно спорил губернатор с председателем правительства, — говорю вам: Иванов — на подозрении!

Иванов возмущенно парировал:

— А я, Аскер Камильевич, подозреваю вас! Вы хотите выбить меня, потому что вы мафия! Предлагаю вас арестовать!

— Сильное заявление, Иванов. Ты хорошо подумал? — как бы весело сказал губернатор.

— Аскер Камильевич, да что вы, я так…

— Стоп, Аскер, здесь нет начальников и подчиненных, — вступился Ройтман. — Давай играть по правилам.

— А может, вы и есть та мафия? — вступился областной прокурор за губернатора.

И все сошлись на том, что Ройтмана полезно отстрелить.

Лицо его перекосилось; сколько разных масок Михаила Ханаановича видел Павел — обезжиренного идиотика, резкого умника, пресыщенного властью хозяина жизни; в этот раз перед ним был дворовый бандит, которого унизили, и он сидит на корточках, и цыкает длинной слюной, прежде чем рывком подняться, вынимая финку из-за голенища.

— Это вы меня решили отстрелить? Меня? Вы забыли правило: если хочешь со мной говорить, то молчи.

Несколько секунд понадобилось Ройтману, чтобы совладать со злобой, вспомнить, что это игра; в конце концов он разочарованно сказал:

— Ну что, господа демократы. Ваш народ как всегда пролетел. Я был комиссаром Каттани.

Все были в потрясении.

— На прощание оставлю вам предсмертную записку — бойтесь трубочиста, он знается с чертом!

Банкующий помощник заерзал; извиняющимся голосом сказал:

— Аскер Камильевич, вы же в курсе правил…

— Да знаю, знаю, я убит без голосования. Играйте дальше, стреляйте в невинных людей!

Губернатор выдержал паузу, и с хохотом перевернул свою карту: да мафия я, мафия! Попали! И вместе с Ройтманом направился к прозрачной бронебойной двери. А игроки опять надели маски; мафия очнулась, как в немом замедленном кино жестами определила жертву, и снова погрузилась в сон.

Кресло Павла стояло рядом с выходом из игровой; бог опять его заметил, что-то важное припомнил, положил на плечо невесомую руку:

— Слушай, историк, еще раз спасибо, и у меня к тебе будет дельце. Не сегодня. Скорее завтра. Эй, Геннадий, — кликнул он бесплотного секретаря, — свяжи нас, когда я проснусь.

Подумал и добавил с намекающим смешком:

— Если вообще смогу до вечера проснуться.

Павел не стал уточнять, что к вечеру его уже не будет; у него есть дела поважнее, дневным он летит в Красноярск.

Пятая глава

1

Господа, наступило утро!

Ровно, нудно ныла голова: боль нарастала в затылочной части, клещами сжимала виски и пыталась добраться до глаз. Это не было похмельем — он вчера практически не пил; но это значило — меняется погода, ветер северный, давление пониженное, снег. Теперь он больше не уснет, а до конца проснуться не хватает силы воли. И сны никак не отпускают. Последний был совсем плохой, как будто он забросил маму, она лежит в параличе, а он забыл прийти, поменять на ней подгузники и покормить… вспомнил через двое суток, мамочка еще жива, но такая жалкая, беспомощная…

Тихо. Очень тихо. Слишком.

Павел все-таки заставил себя встать, принять на голодный желудок таблетку. За окном было плотное месиво; снег слипся в дрожжевое тесто; тесто разрасталось вширь. Такого снега он нигде не видел, даже в январской Лапландии, где с неба тоннами ссыпалось крошево, в ночных прожекторах похожее на фейерверк. Здешний снег не падал, он вращался, как тяжелое намокшее белье в окошке стиральной машины. Это было так мощно, так сильно, что Павел не сразу догадался испугаться. А догадавшись, ринулся к компьютеру — что с рейсами? на сколько задержаны вылеты? какая погода на завтра?

Гостиничный (как все торинское, огромный) компьютер загрузился, поскрипывая от удовольствия, но все попытки выйти в интернет закончились провалом. Эксплорер с файерфоксом бастовали. Он потянулся за планшетником. Блескучая таблетка стильно щелкнула, но тоже не нашла вай-фая… Павел схватился за мобильный: смертельно дорого звонить отсюда, в интернет входить еще дороже, но сейчас деваться некуда.

И телефон, однако, отказал.

Из последних сил Саларьев отбивался от тошнотной мысли, которая рвалась в сознание, как мошкара в ночной плафон; он ее уже почти подумал, но никак не хотел признаваться.

ВСЁ.

Влада будет ждать, и удивляться, и бесполезно набирать, и поглядывать на маленький экран. Потом она разочаруется, твердо усмехнется, и отправится к себе домой. Чтобы больше никогда. И ничего. Оскорбительный, наглый облом; мелкий дядя оказался трусом. Летают самолеты из Торинска, не летают — это не ее забота; такие женщины в детали не вникают. Хочешь — сможешь. Не сможешь — не очень хотел.

Он приоткрыл окно. Сытое снежное месиво плюхнулось на подоконник и стало торопливо таять. Тесто, полуразмороженное тесто. По вязкой фактуре, по форме.

Белым-бело, и при этом ни зги.

2

Как мог, он успокаивал себя. В конце концов починят интернет, до Влады достучимся, объяснимся; она хорошая, она поймет. Но видеть не хотелось никого. Как не хотелось ни читать, ни думать. Пришлось включить болтливый телевизор — он, хотя бы и с помехами, работал.

В новостях опять пугали нарастающим конфликтом; ну сколько ж можно нарастать?! Нарастает, нарастает, а никак не грянет. Неуверенно и осторожно, как педагог на классном часе, ведущий рассказал о всеобщем падении индексов. В долгородском краевом музее поставили скамью на фоне посоха Осляби (в народе он считался чудотворным, спасающим от зубной боли; остов был обглодан, как сахарная косточка), усадили трех мясистых стариков — владыку, губернатора и Теодора… что они несут… патриотизм… сотрудничество церкви и музея… ну, дела.

Саларьев врубил телевизор на полную громкость; так смотрят только деревенские — стены содрогаются, петухов и кур не слышно. Приютино — на Государственную премию?! Ничего себе! Вот это новость! Рука потянулась к мобильному; ах, ну да, конечно, никаких звонков.

Так вот чем занимался Теодор в столице! они-то думали, что разговоры говорил, интриговал, а он ходил по министерским кабинетам и согласовывал давным-давно запущенное постановление. Дааа, как же их возненавидит все сообщество; станут поздравлять и восхищаться, а подавленная зависть будет краешком торчать из-под улыбок… И так-то большинство коллег их презирают, дельцы, а не последние святые, сплошные муляжи, пускают пыль в глаза...

По экрану скользнула бегущая надпись: ожидайте экстренного выпуска! ожидайте экстренного выпуска! Павел нажал на красную кнопку; про самое важное он уже знал.

Через минуту в дверь забарабанили; на пороге стоял непроспавшийся Шачнев. Под глазами темные мешки, как если бы под кожу впрыснули чернила. Снова опростился, стал похож на привычного Юлика. Очень недовольного, непротрезвевшего, но желающего быть (как сам он выражался) обаяшкой.

— Старечог! Наконец-то хорошая новость! А? Ты почему скрывал? Такие люди — в нашем околотке! Надо немедленно выпить.

— Юлик, ты чего? Какое выпить? Ты на часы смотрел?

— Десять утра. По торинскому. А по нашему, прости, московскому… не обижайся… вы, питерские, такие обидчивые… еще четыре ночи. Будем считать, что еще не ложились! Наливай. Да не бойся ты, здесь мини-бар бесплатный.

Павел заглянул в надежный холодильник; в светящейся желтой норе покорно ждали участи бутылочки с хорошим виски, с местной водкой и французским коньяком. Пить совершенно не хотелось; он вылил в тяжелый короткий стакан два пузыречка «Баллантайна», отдал Юлику, себе набулькал трезвой оранжины.

— Что, сегодня пить не катит, с Мишей вчера перебрали? — Шачнев ревниво скривился.

Так вот зачем он притащился; сообщение о премии лишь повод, а дело — во вчерашнем отравлении обидой. Карлика позвали, допустили, а Юлика послали баиньки, не взяли погулять со взрослыми. Всю ночь проворочался, бедный, с отвращением пил в одиночку; утром, тяжело очнувшись, хотел прийти и расспросить, как было, но мешала уязвленная гордость. И тут — такая чудная возможность: премия.

— За ваш очевидный успех.

Пил он без большого удовольствия, очень крупными глотками, лишь бы стакан опустел.

Смягчая обстановку, Павел спросил о приятном:

— А все-таки, куда девался Абов? Что там у них не срослось?

Юлик посерьезнел, в нем снова проступила важность, как проступает мокрое пятно на ткани.

— Знаешь, в чем разница между врагом и предателем?

— В чем?

— Враг может уничтожить, но воюет честно, и ничего у тебя не берет.

— А предатель?

— А предатель все возьмет и кинет.

— Юлик, я тебя люблю, но ты оставь понты для подчиненных. Ты можешь мне сказать, что там у вас стряслось?

— У них там стряслось то, что англичанин получил инсайд.

— Чего он получил?

— Слил он ему наши заготовки, вот что. Плесни-ка еще. Да не экономь ты.

И как можно равнодушней:

— Как вчера у вас прошло?

3

Высосав подробности, Юлик успокоился и захмелел.

— Ну, я пошел додремать.

— Иди, иди, мой дорогой… дремли.

Павел завернулся в плед, открыл балкончик, выглянул. По лицу хлестнуло сырым и холодным, вокруг было мутное, белое, плотное. Его как будто бы заматывало в саван; он быстро превращался в неуклюжего снеговика, морковки вместо носа не хватает, и метлы. Через минуту стало холодно, а через две тепло, он был внутри сугроба и трудно дышал через снег. Было хорошо, как младенцу в утробе. И в то же время очень страшно. Он отряхнулся по-собачьи, от ушей к хвосту, и поспешил вернуться в номер.

Почти два месяца назад раздался голос, и победил его, и подчинил себе. Так не должно быть, это нелогично, нет ни одной причины, которая не то что оправдала — объяснила бы его идиотический невроз, тупую подростковую влюбленность. И в кого? В неизвестную женщину. Замужнюю. Практически чужого круга. Один раз повстречались в поезде. Посмотрели друг на друга в скайпе. И вот уже назначено свидание — в Сибири; ну разве это не маразм? Или ей настолько скучно, что она решила сочинить романчик в жизни? Не хватает культурки-мультурки, хочется чего-то необычного? Судя по всему, она богата, но совсем не бизнес-леди, вышла замуж по необходимости, но тошно ей, тошно, дайте что-нибудь потоньше, поумнее… Стоп. Это что ли ты, Павлуша, поумнее и получше? Молодец, хороший мальчик. Уж признайся по-мужски, без экивоков, что она всего лишь развлекается. Что ты ей нужен как собаке пятая нога. Признайся — и скажи себе: и ладно. Пусть развлечется. Для тебя это шанс и удача. Что будет потом — то и будет. А пока что будет счастье.

Хорошо. Ее мотивы разобрали. А про свои-то что скажем? Молчок. Схема ломается, монолит крошится, ничто не объясняется из ничего. Ни, не, ни. Все-таки русский язык грандиозен; перевести тройное отрицание нельзя, но зато оно дает на выходе такие смыслы, от которых мурашки по коже.

Таня, Таня… Ты здесь вообще за скобками. Хороший, верный образ: скобки. Жили-были Т и П. Т осталась, П исчез. И тут же обнаружился за скобкой.

За это короткое время в своих отношениях с Татой он прошел через несколько стадий: притворной ласки, под которой тлела неприязнь; истерического покаяния, из-за которого он просыпался в половину пятого, резко, как будто подняли пинком, и лежал по часу, по два, проклиная себя, и ее, и любимую Владу, и чччертова мужлана Старобахина… От постели он как-то увиливал; то грипп, то Москва и Торинск. Лишь однажды он вспыхнул, как спичка, Тата с радостью отозвалась, но на последнем взлете вдруг почувствовал тонкий удар, как если бы в хребет вогнали спицу, весь покрылся бисерным холодным потом, и со злобным рыком отвалился на подушку.

Тата напугалась, прижалась к нему: что с тобой? Ты весь холодный… и мокрый… Пашенька, это не сердце?

Сердце, Таточка, сердце… Принеси мне валидолу.

А потом наступило похмелье — усталое тупое равнодушие. Он отстреливался от Таты эсэмесками, но делал это как по расписанию: 17 ч. 15 мин., ежедневно, общение. А так — она как будто бы сошла на нет, выветрилась из его жизни. Сложится у него с Владой, или не сложится, но с Татьяной всё равно придется объясняться. Рано или поздно. И от такой чудесной перспективы настроение совсем прокисло.

4

Собственно, она давно предполагала.

Хотя, конечно, нет, неправда. Не давно. И это были не предположения. А почти физическое чувство слома, как перед спадом атмосферного давления.

Таня знает это чувство слишком хорошо. И Паша, и она — хронические метеопаты, а у них, метеопатов, голова устроена особым образом, не как у нормальных людей. Лето в разгаре, на небе ни облачка, траву придавил обленившийся зной; но ты просыпаешься с тянущей болью в висках и в наросшей косточке стопы — и это значит, завтра-послезавтра ждите ледяного ливня, ветер северный, с переходом в северо-восточный, местами сильный град… Здравствуйте, тетушка осень. Метеопатами были и бабаня, и мамуля; у обеих выпирали косточки из туфель; Татьяна им наследовала в этом, но получается, наследовала и в остальном.

Бабаня родила мамулю от заезжего героя и осталась навсегда безмужней; мамуля вышла замуж по любви, за скрипача из театрального оркестра. Но скрипач не явился в роддом, а на обеденном столе, мама обнаружила записку, о которой до последних дней не могла рассказывать без истерического содрогания. «Любимая, — писал ее проклятый папочка, — прости. Я должен расти, развиваться, если к тридцати не стану первой скрипкой в симфоническом, так и загину в яме. Я осознал, что мой творческий путь несовместим с семьей. Целую тебя. И люблю.» Торжественное «я загину» было подчеркнуто трижды, а «люблю» написано красным карандашом.

С самого детства Татьяна боялась, что повторит судьбу бабани и мамули, что ей придется рано или поздно родить — от кого-нибудь — ребенка для себя, и одной его воспитывать. Ребенок у нее не получился, а вот муж, наоборот, нашелся. И стал ее маленькой радостью. Счастьем — нет, неправда, никак не скажешь; настоящим горьким счастьем был второй ее роман, с негодяем, кокеткой, нарциссом Володей (что за страсть к мерзавцам? сказались мамулины гены?). При виде этого Володи сердце становилось круглым, глупым, губы тянулись в улыбку, его хотелось приняньчить, погладить по мелкому пузу; она, конечно, видела, что у этого Володи слащавые глазки кота, что он дозволяет ей себя любить, а сам он как холеный манекен. Движения расхлябанные, вялые, белесая небритость на щеках, на подбородке, над толстыми самодовольными губами… Перед выходом смотрится в зеркало, поправляет по-женски прическу, врет по поводу и без него. А когда она свалилась в гриппе, не приехал, и в ответ на ее возмущенный звонок пробурчал: ну есть же у тебя соседка, пусть занесет бисептола, нет, сейчас я не могу, никак. До сих пор вспоминаешь — и слезы.

С первой же случайной встречи на пропое красного диплома у подруги, Таня понимала, кто такой Володя. И внутри себя произносила монологи, педагогические, правильные, жесткие. Раз в день как минимум, а то и чаще. Но рассуждения в одну секунду испарялись, стоило Володе появиться. Ах! И ноги сразу же слабеют. Смешно-то, конечно, смешно, а ничего поделать невозможно.

В конце концов она приперла Владимира к стенке (не в первый раз, и как наивно полагала, не в последний!). А он внезапно твердо, без кокетства, по мужски признал и объявил: да, это, видимо серьезно, я решил уйти.

После этого примерно год она жила в тумане. Работа, работа, работа, никаких мужчин, даже друзья — и те побоку. Потом начала потихоньку оттаивать, боль заросла; тут ей и встретился Паша. Она его увидела издалека — хрупкая, кургузая фигурка. Но почему-то сразу ясно, что — мужчина. По осанке, по смелому ходу; он шел по льду, как по брусчатке; не брел, а именно что шел, хотя ему мешали голенища валенок. Когда Пашук приблизился и с ней заговорил, она ощутила легкую, приятную тревогу; спящее сердце проснулось. Не разгорелось, как тогда, с Володей, а спокойно, ласково оттаяло. События она не торопила, но сделала все, чтобы ему понравиться. Пела с особым вольготным настроем, обращаясь не лично к нему, а ко всем, но на самом деле — пела для него…

С ним было хорошо, надежно и покойно. Даже если в ссоре. Было?!

Зачем он отправил ее в свой треклятый кабинет? Для чего усадил за собственный чертов компьютер, в котором скайп не запаролен и выбрасывает на экран всю эту подленькую переписку? «Спроси еще, во что раздета. Я разочарована, Павел Саларьев». Если бы не эта глупость, перемешанная с подлостью, Татьяна бы так и не знала про его двойную жизнь. Так бы и гадала, что с ним происходит. Но когда в загрузившемся скайпе, без пароля, высветилось его тайное нутро, это гнусное, почти Володино! кокетство… ее передернуло всю. Как будто наступила в гостиничной ванной на чужие волосы. Тем более, что Паша не Володя. От него она такого не потерпит.

До чего же противно и стыдно. Она и читать не хотела, само так вышло, удержаться не смогла. Значит, говоришь, Торинск, а из Торинска в Красноярск, и далее — прости прощай, до скорой встречи? А может, он это сделал специально? чтобы спровоцировать ее? вогнать ситуацию в кризис? чтобы вырваться из кризиса через скандал? или это бред сумасшедшего? что он хочет сказать? что он имеет в виду? ничего?

По-хорошему, ей нужно было бы сейчас уйти из дому, по черному смутному городу помчаться к любимой подруге, выплакать ей ужас жизни, поговорить — обо всем и ни о чем, в два голоса, чтобы вдруг все стало ясно и понятно. Очень грустно и очень спокойно. Но катастрофа в том, что она растеряла подруг. Конечно, есть коллеги женска пола, кукольные мастерицы, галерейщицы, фотографини, но подруги, с которой можно обо всем — часами — без утайки, не осталось. Как-то так случайно вышло, само собой. Просто с Павлом можно было говорить о чем угодно, и зачем еще какие-то отдельные подруги?

И у него, по крайней мере ей так кажется, практически нету друзей. Раньше вроде были... надо же, а как их звали, и не вспомнить. Раз в неделю Павел собирался с ними в баню, счастливый, возвращался к часу ночи, чистый и пьяный, что-то ласковое бормотал… иногда он приглашал их в гости, они торжественно звонили в дверь, вручали ей букетики занюханных гвоздик, и, не снимая грязных ботинок, топали на кухню. Один был тощенький и странненький, с козлиной плохо растущей бородкой, все время закидывал голову и тонко хохотал; другой усатый, горделивый, лет на десять старше — с видом опытного бонвивана; третий, с толстыми глазами, рослый, говорил без умолку, слово было невозможно вставить… Постепенно ходить перестали. Раньше ее это не тревожило — подруги ушли, а друзья обособились, значит, поняли, что Тате с Павлом хорошо без них, для совместной радости чужие не нужны, к чужим идут, когда чего-то не хватает, или когда беда. И вот беда пришла, а пообщаться не с кем.

5

Головная боль не проходила; Павел снова завалился спать. Очнулся от протяжного звонка. Неужели связь восстановили?! Спросонок устремился к телефону, сшиб по дороге стул… Но в трубке зазвучал стерильный голос ройтмановского референта.

— Михаил Ханаанович просит зайти. Вы можете к нему подняться? Нет, прямо сейчас? Хорошо.

Ройтман занимал восьмой этаж; на выходе из лифта Павла мимолетно обыскали — охранник был в белых перчатках, как фокусник в заезжем цирке.

Дверь автоматически отрылась; холл был огромный, неуютный: на полу зеленый, как бы травяной, ковер, по углам безликие диванчики.

По громкой связи Ройтман пригласил:

— Первая налево, потом по кругу третья.

Павел прошел через несколько комнат, растерянно остановился у порога.

— Здравствуйте, Михаил Ханаанович.

Ройтман сидел на ковре, как мальчик Кай во дворце у Снежной Королевы. Перед ним лежали мятые листы, на листах угадывался контур карты мира.

— Миша. Лучше просто Миша. Сколько тебе? На пять лет помладше. Не в зачет. Павел, присядь. Смотри, какая штука получается.

Саларьев присел на ковер, посмотрел. И ровным счетом ничего не понял. Какие-то крупные метки, звездочки, крестики…

— Вот видишь тут, тут, тут оранжевые пятна?

— Вижу.

— Ты историк?

— Историк.

— Скажи мне, историк, здесь евреи жить могли? Я имею в виду, до двадцатого века. Или не могли?

Павел встал и обошел листы по кругу; под ногами лежали моря, горные вершины, только не хватало облаков. Он насмешливо сказал себе: и носился, как дух, надо водою. А вслух ответил:

— Вот тут, конечно, да, а в этих, этих, этих, этих регионах нет. И здесь тоже. И здесь.

— Без никаких вариантов?

— Точно так.

— Понимаешь, вот и я так думаю. А кто же мог?

— Вообще, довольно странный ареал распространения — трудно представить оседлый народ, который так вот мечется по городам и весям. А кочевниками и не пахнет. Разве что цыганский табор…

При упоминании цыган Михаила Ханаановича перекосило.

— А в чем, собственно, дело?

— А дело, Павел, в том, что я мудак. Только никому не говори. Знаешь, что самое тошное? То, что выпить не тянет. Совсем. А в трезвой голове не умещается.

И Ройтман коротко, как на рабочем заседании, рассказал ему, что посылал в Америку соскоб, на генетический анализ, и сегодня получил желанный файл, по почте. Из американского ответа вытекало, что предки Ройтмана селились где угодно, но только не в положенных местечках. Такая, понимаешь, геногеография. Договорились; ладно; в виде исключения какой-нибудь купец первой гильдии или пробившийся в интеллигенты выкрест могли прорваться за черту оседлости. Но чтобы ни одной из линий в Палестине, а несколько — в Испании семнадцатого века… в Узбекистане, в Румынии, в Турции, в Индии… либо и в Америке бардак, либо… что либо? Ройтман просто в шоке.

— Мы же не в кино. Мы же серьезные люди. Мы же не будем обсуждать, что меня в роддоме перепутали? И посмотри на меня. Посмотри. Я кто, по-твоему? Еврей?

— Не знаю. Точно, что не славянин. А в остальном я не копенгаген.

— Не копенгаген... А сам ты, что, без прожиди?

— Ну да.

— Смотри-ка, а похож…

И после долгой-долгой паузы:

— Что делать-то будем, историк?

— Да что тут делать? Слать запрос в архив, прослеживать все родственные связи, по цепочке, насчет подкидышей, усыновлений… А для начала написать в Америку… когда интернет наладят… кстати, можно я задам вопрос?

— Валяй.

— А как же вы могли — по почте — получить сегодня справку, если Интернет накрылся.

Ройтман завис, как компьютер при перезагрузке.

— А он что, накрылся?

— Ну да. И телефон.

Ройтман развис.

— Аааа, так это у тебя накрылся. А у меня автономная связь, через спутник. И мы сейчас ей будем пользоваться. Вась, соедини с Плехановым.

Помощник подал толстую, напоминающую кусок хозяйственного мыла, трубку. Новым, непривычным голосом (не расслабленным, как в кабинете, не бодрячковым, как на подиуме, не сиплым, как за игровым столом, а металлически заточенным) Ройтман приказал далекому Плеханову немедленно — не-медлен-но — поднять архивы ЗАГСа в Энгельсе (и что с того, что полвосьмого), систематизировать и доложить — о родителях, о дедушках и бабушках… в общем, никого не пропускать.

Жду вечером доклада.

Отбой.

Павел ощутил прилив надежды — значит, связь по спутнику работает, можно будет попросить об одолжении… но только не сейчас, не сразу… а потом не будет поздно? Трепет Ройтмана его не задевал, он не понимал, что тут страшного-ужасного, ну еврей, ну не еврей, какая разница; но приходится учитывать душевные страдания обладателя космического телефона.

— Так, это сделали, то упредили. Могутин, Ярослав, ты подними америкосов, пусть переберут свои пробирки, скажи, что у заказчика есть подозрения… и ты мне тоже будешь говорить про время?! Чек с четырьмя нулями, и Америка меняет часовые пояса… ступай.

Пока Ройтман отдавал распоряжения, он был энергичен, доволен сам собой и миром, даже весело ругался на Америку. А завершив дела, он сразу же обвис, впал в раздраженно-растерянное состояние.

— А нам с тобой, историк, чем заняться? Нервно как-то… и я с тобой еще хотел поговорить… но лучше бы не здесь… а на улице не погуляешь… О! Есть идея. Ты в шахте был когда-нибудь? Отлично. Поехали на меднорудную… там нас точно никто не услышит. Как раз вернемся, будут результаты. Будут, будут, никуда не денутся.

— Михаил… Миша, вы в окно сегодня выглядывали? Куда мы поедем? На чем?!

Ройтман осклабился: обижаешь.

6

Дворники на ветровом стекле отмахивались от снега, как от тучи налетевших комаров. На секунду стекло расчищалось, появлялся гусеничный трактор с черной чадящей трубой, но снег опять наваливался грудью, закрывал им обзор: не пущууу! Начальник охраны стремался, не хватало увязнуть в буране. Ройтман начинал разговор, сам же его обрывал; он хотел оторваться от мыслей, как гонщик от машин преследования, но ничего не получалось. Его выбили из колеи, вынули из гипса, развинтили; он боялся до конца понять, что же сегодня случилось. Потому что если поймешь… но не надо.

Через час они остановились, охранники нырнули в белое клубящееся марево, на минуту растворились в нем и тут же обнаружились у дверцы, с натянутым плотным навесом. Ройтман спрыгнул под брезент; Павел поспешил за ним. Оказалось, что машина вплотную прижата к распахнутым дверям заводоуправления, из-под растянутой армейской плащ-палатки они вынырнули сразу в холл; охранники, водитель, тракторист — за ними.

Ничего себе — доехали практически вслепую.

Насмерть перепуганные тётьки, которых внезапный буран оставил на вторую смену, повели в директорскую, переодеваться. Такие люди, и от так, и без звонка… Пышной секретарши в комнате отдыха не было, и откуда ей сегодня взяться. Зато над шершавым диваном в цветочек раскинулась шикарная картина, с голой сисястой девицей. Девица только что помылась, высушила золотые волосы, и полулежит, ожидая хороших мужчин. Узнаваемая зековская живопись, такие дружелюбные блондинки висят обычно у начальников колоний.

Но вот они уже в комбинезонах и резиновых коротких сапогах, на головах неудобные каски с круглыми сверкающими фонарями, к поясу приторочена стальная колбочка, как маленький термос в чехле; что это такое, Павел разобраться не успел, он не прислушивался к инструктажу, который проводил усатый мастер — без раболепства и без рабочего презрения, с легкой незлобной усмешкой. Дескать хотите, имеете право, деньги все равно не наши.

Открытый лифт перестает дрожать, собирается с духом и валится вниз; сердце прыгает в живот, и сразу же отскакивает в горло. Темнота внезапно обрывается — и ровно перед ними проявляется тускло освещенный лаз. Они шагают в этот лаз, как в самодельную пещеру, вырытую в детстве на карьере. Туго капает вода, и все звуки отдаются далеко и гулко. Говорить Саларьеву не хочется, Ройтман тоже сумрачно молчит.

Склонившись в три погибели, как голливудские спецназовцы, они бегут сквозь лаз на полусогнутых, выныривают в темное и гулкое пространство, где слишком холодно и слишком страшно, резко заворачивают за угол — и попадают на перрон, напоминающий заброшенную станцию метро: отделанная плитками стена, комическая надпись «Пассажирский вокзал», в прожекторах посверкивают рельсы.

— Что, подождем электричку? — ехидно спрашивает Павел, обращаясь к наглому начальнику охраны.

— Перерыв в расписании, — зло отвечает начальник. — Сегодня придется пешком.

И первым спрыгивает вниз, на рельсы.

— А ты это куда? Я что, тебе приказ давал?

— Михаил Ханаанович, зона повышенной опасности, инструкция…

— Я тебе инструкция. Понятно?

— Нет, Михаил Ханаанович. Не понятно. А если обвал? А взрыв? А повернете не туда? Можете уволить, но я вас одного не пропущу. Права не имею.

— А я не один. Я с историком.

— Михаил Ханаанович…

Голос у охранника становится суровым и просящим; так директор школы умоляюще приказывает хулигану: пока комиссия, вести себя прилично.

Ройтман проявляет божескую милость.

— Ладно, черт с тобой. Одного поставишь здесь, на точке входа, другой спускается к дробильной, ты отстаешь на двести метров.

— Но…

— На двести метров, я сказал. Нам с историком надо будет кое-что перетереть.

Ройтман спрыгнул сам, командно махнул Саларьеву и шатко побежал по неудобным шпалам. Павел семенил за ним; начохраны перескакивал через препятствия бульдожьими прыжками. Один из охранников вернулся к лифту, другой остался сторожить у входа.

На перроне было тихо, а в тоннеле в спину им ударил тухловатый ветер, он звенел в ушах и залезал под воротник комбинезона. Но ветер тут же засосало в черноту, он просвистел, как нарезная пуля, по спирали, и следа от него не осталось.

Они поспешно шагали вдоль рельсов, ощутимо углубляясь вниз. Было тихо и сухо; вдруг сверху полились потоки грязи, под ногами хлюпнула вода; Павел испугался, что промочит ноги, но потоки вскоре прекратились, и воды больше не было. Через несколько минут тоннель опять пробило сильным тухлым ветром, как будто бы они попали внутрь насоса и невидимая сила до конца вдавила поршень. И снова все опасно стихло.

Ройтман замер, оглянулся.

Светильник на его пчелино-желтой каске издевательски бил по глазам, Павел по-бабьи прикрылся ладонью.

— Поспеваешь?

— С трудом.

— Скоро будет незаметный заворот, там запасная полоса на случай взрыва. Тихо свернешь, только свет не включай, ты меня понял? Петровича пропустим, и пока он побежит нас догонять, поговорим.

Ройтман командовал, как мальчик-вожак на войнушке. Первый взвод за мной, овчарка в засаде, три танкиста занимают боевую.

Скорее ощутив, чем углядев отстойник, Павел нырнул в черноту, вслепую сделал десяток шагов, налево, еще раз налево. Остановился, огляделся: мамочка родная, теперь понятно, что такое тьма. Это не когда темно и жутко, а когда не может быть света: он не предусмотрен штатным расписанием.

Дальним отголоском прозвучали бодрые шаги охранника. И опять беспримесная тишина. Из ее звериного нутра послышалось — придавленное, гулкое:

— Историк!

Павел отвечал свистящим шепотом, который отражался от невидимых стен, обрастал подголосками:

— Тут я, Миша.

И мелко вздрогнул: плеча коснулись пальцы. Как же неуютно быть слепым.

— Вот он ты. Что, страшно?

— Страшно. Как в аду. Пусто, безнадежно. Как будто Бога нет.

— А что, по-твоему, он есть?

— Да. Есть.

— Ты и в церковь, может, ходишь?

— В церковь не хожу. Говоря на вашем языке — обхожусь без посредников.

— А как же без посредников? Без них нельзя. Это я тебе точно говорю. Я знаю.

Голос в беспросветной темноте начинает казаться цветным. В эту самую минуту сипловатый серый голос Ройтмана стал как будто темно-красным, напряженным.

— Хорошо тебе, если веришь. Ты вот с Богом живешь, а я один… Так чего я тебя позвал… во-первых, надо с кем-то говорить, не с Петровичем же, в самом деле… ты не представляешь, тебе просто воображения не хватит, что будет, если в Штатах ничего не перепутали. Это же значит, что я — не еврей. Ты понимаешь, историк? Я — и не еврей.

— Ну, а что тут такого. Я тоже не еврей. И ничего.

— Тебе и не надо. Ты другую жизнь живешь. А я — на этом всё построил. Я в твоей говнорашке — чужой. И у немчуры — чужой. И вы мне все — чужие. А свои мне только ум и хватка. У нас же корни все растут из головы. Им что теперь, расти обратно в землю? Мама, мама, что я буду делать, когда придут морозы-холода?

Слышно было, как голос Ройтмана колеблется. Из красного он стал жидковато-оранжевым.

— Ладно, подождем психовать, надежда умирает последней. Верно, историк? Вот именно. Чего я тебя позвал. Ты знаешь, я теперь не при делах. Пост сдал, пост принял. Это к разговору о посредниках… но ладно, не буду вихлять. У меня есть идея… но если она утечет, лучше тебе было не родиться. Правду говорю. Поверь, дешевле выйдет.

Голос загустел и вспыхнул, по краям пошли малиновые протуберанцы.

— Да не пугайте, Миша. Я, во-первых, не боюсь, а во-вторых, я не по этой части. Если идея по мне, то включусь, а не по мне, так я ее забуду.

— Ладно, мое дело предупредить, а ты послушай.

Ройтман говорил немного сбивчиво, сделает рывок вперед, вспомнит, что недосказал, вернется; но в целом получалось интересно. Если Павел правильно все понял, то впереди, и очень скоро, миру предстоит недолгая и несерьезная война, и совсем не там, где все боятся, а в Иране; сразу же за ней взорвутся Пакистан и Индия, будет ядерная бомба — небольшая, это очень далеко, не бойся. В России начнется развал и движуха, рванут и Дагестан, и Карачаево-Черкесия, европейцы расползутся по своим берлогам. Как минимум на десять, на пятнадцать лет. Это значит — что? а это значит, резко вздорожает топливо, заново вернутся визы, иностранцам в европейских банках заблокируют счета. Фейсбуки и ЖЖ затормозят, из-за фильтров и цензуры… но не важно, это все детали. Важно — что? Потребность тусоваться не исчезнет. Люди, они как вода, текут по готовому руслу. Внимание, вопрос. Какое русло им предложат? Тормозим, поднимаемся выше, смотрим на историю двадцатого столетия…

Ноги постепенно затекали. Павел ощупал холодную бугристую породу, боязливо на нее оперся, опустил бесполезные веки и по привычке стал придумывать картинки, которые как будто оживали и превращались в пластилиновый мультфильм.

Начало века. Дощатый забор, палисадничек, дом с мезонином. Наезд на крупность: под круглым абажуром, за круглым столом сидит семейство. Папаша с пышной бородой, упитанная мама, куча деток, мал мала. Пузатый заварочный чайник, пухлая рука хозяйки, красная струя. За окнами темень, в ней клубятся страхи, закипают войны, революции. Семья сидит лицом к лицу, спиной к стене. За которой — все чужое, непонятное. А вокруг простое, милое, свое.

Откуда-то издалека, как сквозь затычки, пробивался увлеченный голос Ройтмана; он толковал про то, как мануфактурное производство связано с семейным бытом, что-то про фабричную культуру и прибавочную стоимость…

Наплыв, затемнение, диафрагма раскрывается, перед зрителем уже пятидесятые. Какой-нибудь провинциальный штат Америки. Крашеные стены, кресла в белых чехлах, толстый телевизор. На диване расселась семья. Плечом к плечу. Лицом к мерцающему, синему экрану. По которому показывают мир. Далекий, непонятный. Никто не помнит, как зовут соседа, зато все спорят о героях сериала, великих футболистах, манекенщицах и комментаторах. Людей соединяет телевизор, они замыкаются в нем, как разорванные провода.

Постиндустриальная эпоха… экономика впечатлений… кратная прибыль.

Наплыв, затемнение, мы в нулевых. Современная отдельная квартира, в центре комнаты лежит ковер, к стенам приставлены компьютерные столики. Члены семьи сидят спинами друг к другу, лицами к экранам. Каждый к своему. Сегодняшнему человеку надо быть наедине со всеми. Со всеми сразу, и ни с кем в отдельности. Он теперь спиной к своим, лицом к чужим. Семья — это люди, которые находятся в одной квартире, а живут в отдельных коконах, в своих разделенных сетях.

— Историк, ты прикинь — кому могло присниться, что нормальный человек, взрослый, заметь, не сопляк, — полезет в интернет, разыскивать каких-то одноклассников? Да кто они такие, одноклассники? Им чего от тебя нужно? Денег и связей. Пока учились, понимаешь, ты был жид вонючий. А теперь ты гордость класса.

Павел отвлекся от своих картинок, вслушался. Голос снова стал оранжевым, обиженным.

— А ведь пóстятся, вешают фотки… психоз! Но денег заработать можно.

Последний наплыв, затемнение, выход. Человек на космической станции. Он совершенно один. Мы смотрим на его из космоса. В иллюминаторе — большое бледное лицо — испуганные черные глаза — он понял, что его уносит во Вселенную. На станции есть автономное питание, огромные запасы пищи. Но при аварии повреждена обшивка, во все стороны торчат провода. Как водоросли, колышутся в пустом, безвидном небе.

Человек стучит кулаком по стеклу: подключите меня! А в ответ космическая тишина.

Красивое получится кино. Философичное. А Ройтман продолжает гнуть свое, про деньги; теперь человеку нужны не одноклассники и не френды. Ему нужны дедушка с бабушкой. Фотографии племянников троюродного дяди. Как будто все опять сидят лицом к лицу. Как будто ничего не порвалось.

— В общем, года через два, много через три-четыре все полезут в интернет искать родство. Захотят общаться не по поводу себя, любимых, а по поводу общего прадеда на первой мировой. Или начнут разыскивать потомков бабушкиной подруги, чьи папа с мамой были на паях в каком-нибудь кофейном или чайном доме…

— Богатая идея. Главное, не перепутать, как с американскими соскобами…

Ройтман проглотил обиду; ему сейчас важней заполучить ехидного историка в партнеры. А если нужно будет посчитаться, то потом.

— В общем, запускаю историческую сеть. И зову тебя в разработчики. Название уже придумал: Флэшбек. Тут и перехват Фейсбука, и кино…

— А я бы назвал «Предки. Ру».

— Как?! «Предки. Ру»? Слушай, а хорошее название. Только слишком местное. А нужен мировой захват… Хотя… ты знаешь что? я и Флэшбек зарегистрирую, а в тестовом режиме мы запустим предков. Историк, а ты молоток…

Павел ощутил болезненный хлопок по плечу. И подпустил иронии в ответ:

— Только у меня условие такое же.

— Какое у тебя условие?

— Название мое. Сольете — пожалеете, что родились.

Миша просто хрюкнул от восторга.

— Двадцать копеек. Наезд-отъезд. Послал обратку.

Из тоннеля послышался сдавленный крик: Михаил Ханаанович! Где вы? И громкая ругань по хрипящему переговорнику.

— Ладно, все, поговорили, ты обдумай, завтра обсудим детали… А то Петрович от ужаса в штаны наложит.

Подумал, и добавил панибратски:

— Слушай, историк, не в службу, а в дружбу, слепи мне для музейчика обрезанную куколку? заради хохмы? Слепишь?

Как же его зацепило…

7

И опять они шагали вдоль пустых путей, утопая в рыхлом крошеве. Тухлый ветер проносился мимо, прогрохотала вагонетка, гигантская, помятая, годов, наверное, пятидесятых; по пути они разглядывали медную породу, раковым образованием проросшую сквозь мертвый черный пласт.

Наконец, спустились на один пролет, из подпольной тишины в подземный грохот.

— А?! — гордо прокричал ему Ройтман, больно, прямо в ухо. — Вот она, дробильня, видел?

Они стояли на платформе, огороженной ржавым заборчиком. Под ними в падучей тряслась дробильня; каменные глыбы бились о стену, раскалывались, распадались, просыпались щебнем, а редкие куски породы, словно прошитые звонким металлом, попадали в желоб и, дрожа, ползли на переплавку.

С размаха врезавшись в огромную заслонку, прямо перед ними тормознули вагонетки. Первую схватили механические руки, отцепили от состава и зажали, как забойную свинью. Она зависла над ковшом дробильни. Перевернули, вытряхнули содержимое, крутанули вокруг оси и передвинули на запасную линию. О загородку стукнулась очередная вагонетка.

Ройтман влюбленно смотрел на дробильню, а Павел снова представлял, какое классное кино могло бы получиться — с погонями, обвалами породы, красивой бойней в вагонетках, зависанием вниз головой над дробильной машиной, и обязательно со взрывом в роковой финальной сцене — живой огонь несется сквозь тоннель, зритель просто плачет от восторга.

И вдруг — вдоль стен, прижимаясь к породе, пугающе пополз объемный звук и под ногами содрогнулась почва. Не так, как вздрагивала от дробильни, не по-детски. Утробно завыла сирена, свет вырубился, техника остановилась. И тут же загорелась лампочка на каске у начальника охраны:

— Михаил Ханааныч, в порядке? Авария, рвануло где-то снизу, давайте уходить в запаску.

— Ты, Петрович, зараза — накаркал. А если обвал, а если авария… Вперед! Узнай по рации, что там. Павел, выключи лампу. Экономь. Хорошо хоть на дно не спустились. В случае чего пешком попробуем.

Снова ухнуло, шахта пошла ходуном. Прекратив бессмысленную болтовню, они побежали в защитный отсек.

8

Пепельно-серый котенок копошился на большой ладони Шомера; у котенка были сизо-мутные зрачки под скользкой младенческой пленкой, он мелко скреб лягушачьими лапками и пытался присосаться к пальцу. Теодор с отческим тщеславием пощупал карандашный хвост. Хрящ хвоста был тонкий и упругий, при нажатии на кончик закруглялся.

Кто бы мог подумать, что дело завершится этим. Двуухим. Сюсипуси. Фигельмигель.

В тот вечер, узнав, кто на проводе, самоуверенный владыка поперхнулся; утробный низкий голос расщепился, стал по-стариковски сиплым, дряблым.

— Кхм-кхм. Товарищ Шомер… Что же, очень рад, товарищ Шомер. Очень рад. Кхм-кхм. Ну давайте… кхм… Теодор… Казимирович. А то я уж было подумал. Письма мне передаете, предлагаете договориться, и — фрыть. Нету вас. Ах, вы уезжали? Ну понятно, ну понятно. Только незадача, теперь уже я отъезжаю, завтра после ранней. В столицу, так сказать. Его Святейшество просили быть. — Голос снова загустел, вернулся в силу. — Так что либо сейчас.

«Либо» — в смысле давай, собирайся. Странный у владыки выговор, веет чем-то родным и забытым; так в старом доме прячутся лежалые остатки прежних запахов.

— Либо сейчас.

— Ха-ра-шо. Заодно повечеряем, чем нам Бог послал. Как вы, за час доберетесь?

— За полтора.

— Ну ха-ра-шо.

Шомер был в отличном настроении. Несмотря на боль в бедре. Потому что знал заранее, как этот вечер сложится. Он сначала притворится, что приехал с той, первоначальной просьбой, изложенной в личном письме: оставить храм хотя бы до поры, до юбилея, а после учредить специальную комиссию с участием губернского начальства и Росохранкультуры. Взамен — любой посильный вариант. Благотворительный заказ на ткани, для епархиальных нужд, помощь в устройстве экскурсий — владыка выцыганил долгородский Кремль, а как подступиться к туристам, не знает; в конце концов, музейный взнос в какой-нибудь церковный фонд. На выбор. Сочиняя то давнишнее письмо, Шомер надеялся выиграть время; нельзя вести войну на нескольких фронтах — сначала нужно выгнать непосредственных захватчиков, а потом уж как-нибудь отшить епископа. Но ситуация переменилась, о чем Вершигора пока не знает. Поэтому они сначала поторгуются как следует, Теодор изобразит уныние, епископ решит, что победа за ним, тут Шомер и выложит свой новый аргумент.

Нужно было прихватить какой-нибудь подарок… Историю усадьбы… это ясно… образцы версальских тканей… но что-нибудь еще, с подтекстом. Владыка, говорят, антисемит, но в доме ничего еврейского не обнаружилось. Хотя бы бугристой мацы, хрустящей, как финские хлебцы. Кажется, сейчас ее не делают, не время. Шомер в синагогу не ходил: он презирал здоровых мужиков, которые цепляют на лоб непонятные черные коробочки, накидывают бабьи покрывала, и качаются туда-сюда, перемотанные ремешками, как бойлерные куры в сетках.

Шомер пересилил гнев, временно прервал бойкот и позвонил отцу Борису.

— Борис Михайлович?

На том конце послышалось молчание. Подсвеченное меркнущей надеждой. Неужели совершилось чудо, и Теодор его помиловал? предательство забыто-прощено? Не обольщайтесь, отче настоятель; это просто временное перемирие.

— Я, Теодор Казимирович. Чем могу быть полезен?

— Тем, что справку дадите. Что вашим монахам нельзя?

Снова повисла неловкая пауза… а все-таки приятно быть усадебным Иван Саркисычем, ставить подчиненного в тупик и наблюдать за паникой, перерастающей в отчаянье. Поп растерян, напряжен, и только одному тебе известно, за какую ниточку сейчас потянешь, и какая ручка-ножка дернется в ответ.

— Я не понял, Теодор Казимирович. В каком это смысле?

— В самом прямом. Мне кажется, что я понятно говорю. Мне надо знать, чего нельзя монахам? Ну, кушать, или в руки брать?

— Не знаю… Мяса нельзя, вообще-то… Но многие сейчас уже не соблюдают… нескромные изображения нельзя… а вам-то зачем, Теодор Казимирович?

— Мне — надо. Еду в гости к вашему начальнику, хочу для него неприятность.

— В этом я вам помогать не стану, — голос зазвучал самоотверженно. Дескать, готов принять изгнание и поругание, но своего епископа не сдам.

— А и не надо, вы мне уже помогли, я вас, Борис Михайлович, услышал.

В веселом раздражении Шомер прошерстил библиотеку, отыскал роскошный итальянский кондуит «Обнаженное тело в культуре ХХ века», привезенный года два назад из Падуи, килограмма полтора нагой натуры: юная дама в ажурных чулках с волнующим виолончельным задом расслабленно смотрится в зеркало, женское тело, рассыпавшееся на детали, как машина, гуталиново-черый красавец проступает сквозь молочно-белую красотку… Забежал на кухню, вынул из просторной морозилки сверток с кабаньими котлетами, которыми его снабжал Прокимнов, упаковал в большие магазинные пакеты, и полетел к машине с командирским воплем:

— Заводи!

Тот, кто никогда не испытал азарта, не знает, что такое закипает кровь; а ведь это не метафора, не образ, но самая что ни на есть физиология. Начинается дрожь под коленкой, ноги отекают, кровь по заскорузлым венам резкими толчками рвется к сердцу, родником пульсирует внутри ладони, резко воспаляются глаза. И чем сильней разгораются страсти, тем холоднее делается ум; ты заранее готов к фехтующим ударам; принимаю вызов, господа!

Въехав в монастырские ворота, Шомер с ревностью отметил отрешенный желто-синий свет, в котором, как в светящемся тумане, расплывались силуэты купольного храма… эффект невероятный, потрясающий, надо будет так же осветить их деревянный храм. В натопленных покоях били по глазам старомодные лампы, с белой ослепляющей спиралькой в сердцевине. А в кабинете свет был приглушён, здесь стоял душноватый сумрачный покой, как в городской застоявшейся бане.

Суковатый высокий старик встал из кожаного кресла, покрытого сеточкой трещин; он демонстрировал уверенность и силу, ни намека на вечернюю усталость:

— Милости прошу… господин директор.

И хитро протягивал руку, полуразвернув ладонь: то ли ждет рукопожатия, то ли предлагает приложиться.

Шомер, проклиная собственную нерасторопность (нужно было вещи поручить водителю, а так — несолидно и глупо), поставил на пол грузные пакеты, с хрустом распрямился и ответно вывернул кисть — то ли для рукопожатия, то ли для приветственного поцелуя в перстень, старинный, с тяжелым агатом. Жест был давний, отработанный; он где-то прочитал, что так приветствовал просителей Мещеринов-Четвертый.

— Здравствуйте, ваше преосвященство.

Владыка мягко принял руку и слегка ее потряс.

Надо же, а ручка у Петра усохшая, как мумия; кости невесомые, как будто бы внутри пустые, а кожа тонкая и по-змеиному сухая.

— Не тяжело нести пакеты? Они у вас такие… так сказать, преизобильные.

И снова в говоре владыки проявилось что-то свежее, здоровое, как легкий дождик в сердцевине лета.

— А вот это вам, владыка, не побрезгуйте.

Из первого пакета Теодор извлек отрез, роскошного ночного цвета (сами ткем…), из второго вытянул альбом, а котлетки приберег на ужин.

Легкие ручки епископа привычно ощупали плотную ткань, с трудом удержали солидную книгу.

— По нашим грехам и киот. И знаете что, Теодор Казимирович? Подарю-ка и я вам подарок. Извольте здесь немного обождать. Подсевакин! (секретарь немедленно явился) а ну-ка пойдем, подмоги.

Через несколько минут они вернулись. Секретарь тащил подмышкой фолиант в кожаном лощеном переплете. Уклончивый ореховый оттенок, буквицы рельефные, старинное тиснение, никак не позже третьей трети восемнадцатого века, потом таких уже не делали.

— Это, Федор Казимирыч, вам: весьма достойное произведение.

Подсевакин, по кивку, отвернул монументальную обложку, внутри горячей киноварью было отпечатан заголовок: «Просветитель».

— Видите, у нас имелись тоже просветители… Это против ереси жидовствующих. Святитель Иосиф писал. Будет время, почитайте на досуге.

— Хорошо, договорились, а вы перед сном полистайте мою.

По одутловатому лицу Петра пробежало подобие тени; он вдруг вспомнил, что здесь Подсевакин, и ловко набросил отрез на обложку, развернув его широким бабьим жестом, как будто стелил простыню.

— Что же, Федор, я, повторяю, письмо прочитал. Думал, вы приедете пораньше, но уж как вышло, так и вышло. Но все же сыт голодного не разумеет. Ждали разговора месяц, можем еще на часок отложить. Помолиться вместе я не предлагаю, а вот откушать будет правильно. Пойдем, повечеряем с Богом, а там уже поговорим о деле.

— Владыка, я еще припас подарок… к ужину будет как раз… Тут мои охотнички забили кабана, я привез вам котлеток… отведайте. Ничего, что мясное, не страшно?

— Я не из трусливых, Федор Казимирыч. Только что ж мы будем размораживать котлетки? У нас сегодня свежая козлятина в сметанном соусе. Мои колхознички старались, выращивали. Вы ведь не побрезгуете, верно? Вот и чудненько, а вашу кабанятину отправим в карцер, пусть полежит пока что в морозильнике.

9

Начальник охраны вытащил из рюкзака младенчески спелёнатый кулек брезента, расстелил его на мелком шлаке, набросил сверху невесомый синтепон, чтобы сырость не вытягивала силу, экономно отключил фонарик, и только после этого нажал на кнопку рации.

— Беркут, беркут, я сокол, прием.

Хрип, шебуршение.

— Беркут…

Хрип, шебуршение. Словно с ними разговаривала пустота.

— Да разве в шахте может быть сигнал?

— У нас по норме безопасности протянуто, — невнятно буркнул Петрович. — Беркут, Беркут…

— Выруби хрипун, — приказал ему Ройтман. — Толку никакого, только действует на нервы.

Охранник подчинился, их с головой накрыла тишина. Больше ничего не грохало и не ссыпалось, земля как будто впала в кому. Полагалось, наверное, думать о жизни и смерти, на худой конец жалеть о том, что счастье ускользнуло, снова поманило, и опять исчезло. Владе он теперь не позвонит. Но ничего подобного не думалось. А думалось про то, что под ними вращается магма, на серое здание шахты валится снежная лава, а они застряли в сырой, непрогретой норе, и больше ничего от них не зависит, теперь как сложится, так сложится: судьба.

— Историк, — не выдержал Ройтман. — А сколько времени уходит на составление генеалогии? В среднем? Навскидку?

— Я этим никогда не занимался…

— Напрасно.

— …но думаю, что полная, подробная — до года.

— Слишком долго… Мне нужно до завтра.

— Мало ли, что мне нужно до завтра?

Саларьев отвечал не церемонясь. Все чины и звания остались там, наверху, где безнадежный снег, а здесь они были равны.

Михаил Михалыч потрясенно помолчал. Кажется, ему не приходило в голову, что у кого-то могут быть отдельные, свои проблемы, никак не связанные с жизнью Ройтмана.

— А тебе-то что может быть нужно?

— Завтра я должен был улететь в Красноярск.

— Сделка горит?

— Да какая сделка?! Свидание у меня там.

— Ааа. Тогда не беда, свидание подождет.

— Да что ты можешь понимать в свиданиях? — гнев поднимался быстро, как давление во время приступа. — Оно первое, ясно тебе? И я из-за этой сволочной погоды ей не позвонил, не предупредил, а теперь и вообще…

Так с богом разговаривать никто не смел; Петровичу хотелось встрять, одернуть обнаглевшего историка, но приказа одергивать не было.

Ройтман добродушно и почти заботливо ответил:

— Не шурши, не шурши. Если выберемся, дам тебе и позвонить, и самолет, он с хорошей навигацией, прорвется. А если не выберемся… придется нам тебя, историк, скушать.

Шутка прозвучала слишком натурально; и ведь если что, действительно, съедят.

— Не знаю, ты поймешь меня, или не сможешь? Как сказать… ты, историк, не знаешь, что такое в детстве быть пархатым.

И нервно, рублеными фразами, короткими, как подростковые затяжки на морозе, Ройтман стал рассказывать — о папе, о маме, о спрятанном и выкраденном дневнике, о чеченах в соседнем дворе, об унижении в немецком консулате… Оборвал себя он так же неожиданно, как начал: то ли устыдился слабости, то ли счел, что все уже и так понятно. И с привычным напором спросил:

— А все-таки какая девушка? хорошая? Не боишься, что лимитчица, на шею сядет?

— Это я скорей лимитчик, а она… В общем, все не слава Богу… Слушай, если можно, только ты не обижайся, давай мы про нее не будем?

— Давай. Но про что тогда будем? — Ройтман тоже решил разозлиться. — Про вчерашнего осла уши? Ты понимаешь, карлик хренов, что мы влипли? И если не вылипнем, будем долго дохнуть? Ты когда-нибудь видел трупы из завала? Не в гробу, под слоем штукатурки, красивеньких таких, как мумии в твоем музее, а выложенных штабелями, на кафеле, возле подъемника? Ты… кукловод несчастный? Тебе рассказать, как кости торчат из гниющего мяса? Острые такие, белые? А мясо черное? Про оскаленные зубы рассказать? Ах, не надо, не нравится… А про запах? Нет, не хочешь? Тогда сиди и говори про бабу. Молчать запрещено. Иначе потеряем форму. А так — переждем немного, не тряханет — попробуем пробиться к выходу.

— А если тряханет?

— Тряханет — тогда и будем думать.

10

А повар у Петра действительно прекрасный. Веселые мелкие рыжики, ржаные хлебцы на хмелю, маслянистые, сияющие счастьем пирожки, сладостное тельце белорыбицы, на горячее божественно прозрачная уха, оттянутая паюсной икрою, с нежной розовой морковкой и девически цельной стерлядкой.

Между прочим, про козлятину владыка не шутил: очень был нежный козленок. А никаких монашеских ограничений — не было; епископ с удовольствием вкушал мясное. Ел он по-старинному, упорно сдавливая челюсти; современный человек нарезает блюдо тонкими кусками и кладет их на язык, как клали папиросную бумагу на картинку, жадно продолжая говорить, а владыка выбирал куски большие, сытные, сопел и замолкал надолго, склоняясь над тарелкой. Дожевав очередную порцию, откидывался и минуты три-четыре рассуждал о том, как хорошо бывает попоститься после мясоеда. Очищал соленый помидор, опять сосредоточенно жевал. Жаловался на туристов, которых заставляют принимать на территории монастыря (памятник архитектуры, понимаешь):

— Ходят тут толпой праздношатаи, кто лошадку угостит мороженым, чтоб у нее бока потом раздуло, кто свинью одарит шоколадом, а кто и курочку усыновит, в сумку ее раз, и нету курочки.

И снова нависал над пищей.

Было вкусно, хорошо, уютно, и лишь одно смущало Шомера: в углу просторной кухни стоял голодный секретарь, и старался не смотреть на стол, уставленный закусками. По властному жесту владыки разливал по мелким стопкам разноцветные настойки и тут же возвращаясь на свою стоянку. Они уже как следует поддали; начав зеленоватой, пахнущей летом смородиновкой, неспешно добрались до розовой перцовки и чесночного «еврейского» настоя, а под конец расслабленного ужина отведали и самогонки, со сладким оттенком айвы.

Теодору было трудно говорить; язык его совсем не слушался, а слова упорно не желали вспоминаться. Приходилось ограничиваться рубленными фразами. Подлежащее, сказуемое, точка.

— А как намерен помирать? — обыденно полюбопытствовал владыка. — Думал уже, или все на потом?

— Конечно, думал. Как не думать. Есть место. Рядом с мамой, папой.

— А кому завещаешь ухаживать? Дети небось по столицам?

— Что называть столицами… неважно. Я оплатил аренду. Сам. Девяносто девять лет. А там посмотрим.

— Молодец, похвально. А кремироваться будешь или как?

— Кремироваться не хочу. Так лягу. Сам собой. Как есть.

— Совсем хорошо. А то ввели сегодня моду, забирают жаркое в горшочке, ставят, представляешь, Федор, дома на полочку. На по-лоч-ку. Язычники. А меня положат здесь, в монастыре. Хорошее место, в ограде. Боишься умирать? только честно.

— Не хочу. Но не боюсь. Я не узнаю. Меня отключат… от розетки. И всё.

— Нет, Федор, ты не прав, не всё! Я точно знаю, что не все. — Глаза у Петра загорелись; он энергично подался вперед, стал горячо дышать в лицо. — А вот как я буду умирать, не понимаю. Думаю, думаю... Ты в открытом бассейне бывал? Зимой?

— Не бывал.

— Нет, а ты побывай. В душевой распаришься, из нее в холодный коридорчик, а из коридорчика в такую… как сказать… купель. Подныриваешь под загородку, вода обжигает, ух, она такая… тяжелая, как сдавит, открываешь глаза, зеленая муть! Но выныриваешь, а вокруг дымится пар, круглые головы в резиновых шапочках… неземное… вдыхаешь полной грудью…

— Понял. Это рай. Но неприятно. Не хочу.

— Да при чем тут рай! — по-детски обиделся Петр. — Я тебе про то, как будем умирать, а ты… Вообще, запомни: в этой жизни только смерть и интересна.

И Теодор не смог не согласиться. Хотя он, кажется, эту мысль уже встречал. Наверное, какая-то цитата.

— Слушай, — глаза епископа слегка пригасли, но какой-то странный отблеск все же сохранился. — А давай посмотрим нашу лавочку. Ярослав, неси ключи.

11

Лавочка располагалась в боковой пристройке; в нее вел низкий, узкий коридор, хило высвеченный старой лампой. Зато торговый зал сверкал, как дворец бракосочетаний; с потолка свисала люстра, наподобие паникадила, а в торговых витринках, чересчур напоминающих музейные, прощально возлежали лаковые строгие ботинки, сияющие чистотой рубашки, ленинские галстуки в горошек, пиджаки вороньего крыла, чернильные платья с молочными воротничками, наборы белых тапочек, траурные повязки, платочки, темные очки.

— Ну что, ну как? Моя идея! — похвастался владыка Шомеру. — Как-то ночью не спалось, и вдруг подумалось: а ведь покойников-то надо хоронить! В смысле обряжать. А если у кого-то нет готового костюма? А вдовам где вуальки брать? Никто ж другой не позаботится. Значит, надо нам заняться. И ты знаешь, Федор, дело-то пошло! Из города едут, заранее звонят, ну, когда уже все ясно… чтобы нужный размер подобрали.

Видно было, что владыка получает удовольствие, показывая свежему человеку свое любимое детище. А по благочестиво-скучному лицу секретаря нетрудно было догадаться, что своих он каждый божий день терзает похоронной похвальбой, и все время говорит одно и то же: не спалось… размерчик… позаботились… Но Теодору было интересно; он даже пожалел, что не ему первому пришло такое в голову; конечно, он бы такой магазин не открыл, замотивировать в музее невозможно… а все равно чуть-чуть обидно, что не он.

— Но ты на цены посмотри, Феодор! а?

На девически розовых бирках были детским почерком нанесены смешные цены.

— Ты представляешь где-нибудь дешевле?

— Не представляю, нет.

— А вот теперь гляди, открою тайну.

Со счастливым детским смехом владыка отворил витринку, отстегнул крепежные булавки, и жестом опытного фокусника выхватил черный пиджак: але! оп! Оказалось, пиджак без спины, никакой подкладки нет, изнаночные швы пропущены внахлест. Точно так же были сшиты и сорочки; это были не рубашки, а односторонние накидки, торжественные покрывала с пуговками и воротничками.

— На, теперь ботиночки пощупай.

Лакированные туфли были из литой резины; ленинские галстуки из тонкого раскатанного пластика.

— Себестоимость копейки, цены сам видишь какие, прибыль знатная, людям — весьма хорошо! Пойдем, еще по рюмочке, и за дела.

12

Шомер окончательно распарился, снял пиджак, отчего почувствовал себя совсем как дома, и растроганно сказал:

— Владыка! Нет слов. Объедение. А настойки какие…

— Это мне с родины шлют.

— А где же ваша родина?

— Родина моя не здесь. Далеко… отсюда не видать. Вы про такие места не слыхали. Камяты. Большие Камяты.

— Да как не слышал? Я с Черновцов.

— Ты — с Черновцов!

Владыка библейски воздел свои легкие руки, рукава опали и под ними обнаружилась песочная рубашка в клетку, с обтерханными грязными манжетами:

— Поверить не могу. Земляк.

Так вот откуда этот дивный выговор, отдающий родительской лаской!

— Так мы ж и вправду почти земляки. Невероятно.

— А жил там где?

— Где? В Черновцах? Да прямо за киношкой.

— «Жовтень»! Ну да. Конечно. Нас туда возили на автобусе, целых два раза.

Ярослав переминался с ноги на ногу; старики забыли о его существовании, они безумно токовали, обрывки фраз летели во все стороны, как щебенка из-под буксующих колес.

А митрополичьи стены? там же эти, ваши, магендовены!

Во-первых, могендоведы. А во-вторых, не зря же мы давали вам денег?

А крыши какие! не хуже, чем во Львове!

Да.

Владыка, если малость выпьет с гостем, может говорить часами; в полночь прекращает есть и пить, потому что утром служит литургию, но молоть языком — продолжает. И тра-та-та, и ти-ти-ти. А Подсевакин стой. У него уже развилось плоскостопие, и на икрах вздулись вены — стоять приходится практически весь день, и в алтаре, на долгих монастырских службах, и во время затяжных обедов. Но все же при владыке хорошо.

Года три назад епископ прибыл с архипастырским визитом в их голодную полудеревню, послужил торжественно и величаво, приводя в священный трепет бабок, а после службы подошел к нему, обычному псаломщику, практически мальчишке, взял легонечко за подбородок, посмотрел по-доброму в глаза, спросил: а что, пойдешь ко мне служить? И с тех пор ведет его по жизни. Выбил в Долгороде комнату для мамы, сам оплатил переезд, а ведь мама вырастила Подсевакина одна, и какое ей под старость утешение.

А здешние колхозы, которые владыка согласился окормлять? Выступил на приходском собрании (отцы опустили глаза и почему-то резко погрустнели): вы как кочки посреди болота, а почему не осушаете? мы вас этого-того, не чтобы этого… идите в председатели колхозов. Отслужил обедню, и в правление. Главное, спиваться не давай.

И теперь по всей округе восстанавливается мертвое хозяйство. Даже в их заброшенном Таланово стало веселее, заново открыли свиноферму, хрюшки роют грязь, идешь по околице, черные рыльца торчат.

а песни наши знаешь? да? а ну,давай, какие?

Ну, началось. Сейчас владыка затянет любимую; приняв наливочки, он всегда начинает спивать. Хотя владыка и старик по возрасту, но голос у него крепкий, как домашний табак, проникает во все поры.

Пора, маты, жито жаты, колос похылывся, пора дочку замиж даты: голос одминывся...

Смотри-ка, и лысый решил подтянуть… да за такое пение их семинарский регент — нотной папкой со всего размаха, как нашкодившего пса газетой, раз, раз, вот тебе петух, вот тебе курочка, вон пошел отсюда! но владыка совсем размягчился, позволяет лысому фальшивить.

Хоч колосок похылывся, стебло зэлэнэньке, хоч голосок одминывся, лычко молодэньке.

— Ну, Федор Казимирыч, молодец. Подсевакин, плесни нам по рюмочке. А вот эту ты точно не знаешь, голову даю на отсечение.

— А если знаю?

— А если знаешь, храма забирать не буду!

И повел издалека:

В нэдилю рано сонце сходыло, сады вышнэви розвэсэлыло. В саду вышнэвым цвиток биленькый, ой народывся Христос малэнькый...

Лысый для порядку помолчал, как бы растерянно развел руками (владыка с гордостью прищурился: я же говорил, не знаешь!), но улыбнулся широко, так что стал похож на Фантомаса, и, безнадежно фальшивя, продолжил:

Ой чесни люды, чесна людыно, Христос родывся — весела днына. Христос родывся — будэм взнаваты. Исусу Христу славу даваты…

Епископ посмотрел на Теодора со старческой скрытой обидой, но песню обрывать не стал; так они колядовали до конца, до самого последнего куплета.

Исусу Христу сплэтэ виночок чесна дивчына на даруночок.

— Ну, Федор, ну ты меня удивил, ну ты, оказывается, человек. Не благословлю, но обниму. Иди почеломкаться.

Епископ положил свои легкие ручки Теодору на плечи, и троекратно, смачно расцеловал его в обе щеки. И тут директор заметил нечто, от чего у него заколотилось сердце — на рукав фиолетовой рясы налип узнаваемый белый клочок; о, Господи, он же кошатник!

И все же сначала о деле.

— Значит, храм останется усадьбе?

Епископ посмотрел сурово, резко сбросил руки с плеч и отступил на полшага назад.

— Храм останется Господу. Запомни своей некрещеной башкой. Гос-по-ду. Не мне и не тебе. А вот баланс не буду переписывать. Пусть баланс останется за тобой. Пока. И знаешь что? за это надо выпить.

— Петр, подожди еще одну минуту. Скажи мне правду, кошки у тебя есть?

На лице Вершигоры проявилась партийная хитрость; пестрые глазки забегали, как циферки на древнем арифмометре, щелк-щелк-щелк, а что имеется в виду? к чему это он клонит?

— Есть у меня кошки. А что?

Теодор рассказал про свое усадебное горе; кожа на лице епископа разгладилась, как будто бы с изнанки разом распустили сотню узелков. Значит, нет подвоха — ну и славно!

— Вот беда, так беда. Ярослав, завари нам чайку. А мы пока пойдем приласкаем кошаток. У меня как раз Светочка родила, от кого, не ведаю, наши мальчики прошли санобработку, а она — зимой! но дело тут такое, божья тварь.

Епископ замешкался у внутренних дверей — как вести директора в кошатню? кривым путем, через библиотеку и малый кабинет, или напрямую, через спальные покои? Ладно, нечего теперь стесняться; пошли прямым путем. (Шомеру понравилась кровать, темная, состаренная временем; на спинках с обеих сторон сплелись виноградные гроздья, а на простеньком, в горошек, покрывале горкой возвышались деревенские подушки). Они оказались в комнате отдыха с гигантским серебристым телевизором и современным креслом во вполне американском духе. Если в кабинете все светилось тихим, приглушенным светом, молчаливо горели лампадки, шаги растворялись в ворсистых коврах, то здесь царила деловая атмосфера. Светлая паркетная доска, официозного безжизненного цвета, едва прикрытая плетеными дорожками; современные цветастые иконы, как золотые лакированные пятна на бессмысленном шпоне березы. Возле кресла стояла корзина с разлохмаченной плетеной ручкой. Епископ запустил в корзину руку, как дед мороз в мешок с подарками, вытащил за шкирку белого, неравномерно толстого кота, с маленькой забавной головой.

— Это у нас кот-мудрец, он все знает. А ты напрасно улыбаешься, животные, они безгрешны, Бог через них говорит. Но только не через всееех, не через каааждого, — Петр потерся бородой о белого; белый замурчал, но продолжал смотреть куда-то вдаль. — Только через саааамых луучших, правда, Мумрик? Праавда.

И Мумрика отправили в корзину.

— А это наша Светочка. Светочка у нас теперь мамааашка. Светочка, покайся, где блудила? Правильно молчишь, нигде, потому у кошек блуда нет, есть дружба и взаимное доверие. Они же райские создания, даа, моя радость? да, моя сладкая, ну иди к своим котяткам, не волнуйся. Слушай, Федор, ты ведь, кажется, ни в Бога и ни в черта, пусть хоть эти будут рядом и напоминают. Вот, бери котеночка на выбор.

И Теодор Казимирович взял. Потом они еще поговорили; владыка был сражен известием о премии — это было очень вовремя: Святейший начал слишком бойкое омоложение, а тут такое, понимаешь дело… так что и философы твои пускай висят.

Весь обратный путь Теодор продремал; серый забрался ему под пиджак, доверчиво угрелся и уснул. А ночью Шомеру с похмелья приснился идиотский сон. Как будто с неба раздается залихватский голос: кот, крепись, лапа сверстается!

13

Сколько они просидели в заваленной штольне? Два часа? Три? Даже к самой темной ночи глаза привыкают, постепенно начинают проявляться контуры, мир вокруг колышется тенями; здесь не проявлялось ничего.

Наконец-то бог решился.

— Ну, как будем выбираться. Назад, к пассажирскому, или через верх?

— Через низ полегче будет.

— Тогда пошли.

— Есть.

Они построились в короткую колонну; это чересчур напоминало старый фильм про защитников Брестской крепости, где всех бойцов перестреляли немцы, нас оставалось только трое из восемнадцати ребят, ослепший командир, собрав остатки сил, командует: строем на выход… И трое раненых, пошатываясь, с белым флагом покидают штольню, чтобы подорвать себя в толпе фашистов.

Толстый круглый луч фонарика шатался в такт шагам, пьяно плющился о своды.

Ройтман шел перед Саларьевым, переваливаясь жирной уткой; такую походку мама называла: враскоряку идет морячок.

Что-то за прошедшие часы переменилось. Все вроде бы по-прежнему — щебенка оползает под ногами, иногда в массивной черной выработке опасным сколом загорается руда… А тем не менее чего-то не хватает.

И до Павла наконец дошло:

— Ребята, а ветра-то нет.

И сразу же почувствовал: не надо было говорить. Ройтман повел лопатками, как нашкодивший пес перед ударом; Петрович резко ускорил шаг, будто получил хорошего пинка.

Штольня без ветра — как бутылка, заткнутая пробкой. Их закупорило. И куда ни пойти, не пробьешься.

ЧАСТЬ 3. Сибирское свидание

Первая глава

1

Увидев Владу, мама расцвела; в первые минуты она вела себя как девочка, подбегала, прижималась теплым мятым телом, отскакивала в сторону, хихикала без повода… Потом внезапно встревожилась: что случилось, Владочка, у тебя переменились планы? повернись-ка к свету, дай на тебя посмотрю… девочка моя, а почему морщинки? все у тебя хорошо? Сквозь быстрые слова, как свозь не законопаченные щели, поддувало материнским страхом: этот тебя обижает? может, хочет бросить? ты из-за него приехала?

Убедившись, что дурацкий зять не загулял и дочка просто прилетела повидаться, потому что любит и соскучилась, а не для того, чтобы поплакаться в жилетку, мама потеряла всякий интерес, мало ела, мало говорила, порой выпадала в осадок, взгляд стекленел, она смотрела в пустоту. Неужели наступила преждевременная старость? Мама все еще такая молодая и красивая, только резко выступили скулы. Влада, как в детстве, махала ладошкой, ау-ау, мама вздрагивала и словно возвращалась в себя.

— А… вы ездили во Францию… на поезде? да-да, конечно, какие теперь поезда… ну, вы тут еще посидите с Ирой, а я, пожалуй, пойду. Нет-нет, не надо меня провожать.

Зато боевитая тетушка Ира, давным-давно привыкшая к сугробному существованию, энергичная, как жадный воробей, продолжала чевыкать: а как оно да что, а сколько денег, да что у вас там с Колей, и с этим делом как… Влада ерзала, пыталась мягко объяснить, — мне пора звонить в Москву, работать, — а тетка продолжала токовать. Далась тебе эта Москва, вы там оторвались от жизни… Еда на тарелках остыла, белый жир на черной баранине покрылся коркой, а Ира все трещала и трещала. В конце концов пришлось отбросить сантименты.

— Тетя Ира, на сегодня разговор окончен.

Тетечка остолбенела.

— Да-да, вы не ослышались. Окончен.

— Кто ж тебя так научил с родной теткой разговаривать, а?

— Жизнь научила, тетечка. Ну если вы простых слов не понимаете, что прикажете делать?

Ира фыркнула, и, бросив грязную посуду на столе (знак запредельного презрения), громко покинула кухню.

Вот и славно, тетя, все свободны.

Влада с грустью оглядела кухню. Десять лет назад она сама жила в таком же доме, добротном, скучном, готовила на старенькой плите. Нижний край обоев начал скручиваться, как отставшая древесная кора. На полу линолеум, расчерченный уродскими квадратами: черный, белый, золотой. В широкую щель раздвижного стола забились колкие крошки, плита и холодильник по обе стороны от мойки напоминают двух усталых старичков: низенькую сгорбленную бабушку и высокого толстого деда. Пахнет жареным луком, бараньим курдюком, перестоявшим гуляшом…

Стало очень стыдно. Как можно было так забросить маму? Не прилететь за последние годы ни разу? Не заказать ремонтную бригаду? От этого бросило в жар; подмышками, на слишком тонкой ткани водолазки предательски распространились пятна пота. Хорошо, сейчас никто ее не видит.

Влада разгребла на круглом кухонном столе кусок свободного пространства, свернула в красный треугольничек обложку от айпэда, одним движением, как веер, распахнула на экране форумы местных ремонтников, сходу выбрала бригаду: русские, не из дешевых, все отзывы хорошие. И сразу же оформила заказ. Завтра утром будет бригадир, она успеет привести себя в порядок, почистить перышки до зимнего сибирского свидания. Смешной мужичок этот Павел, но произвести на кавалера впечатление — обязана.

Облегчив (на время) муки совести, она ввела в айпэд невесомую флэшку, как опытная медсестра незаметно вгоняет под кожу иглу. Все данные всегда при ней, единственная копия; резервная хранится в ячейке франкфуртского офиса Dresdner Banka. Раз в месяц Коля летает к фашистам, запирается в отдельной комнатушке, и переносит на диск обновленные файлы. Неудобно, хлопотно, но что поделать. Если ты сама ведешь свои дела, изволь заботиться о безопасности. А Влада ведет их сама.

Это и есть ее главная тайна, о которой даже мама не узнает. Деточка моя, так не бывает, зачем ты решила меня обмануть, значит, все-таки у вас все плохо? или он оказался неумный? он у тебя под каблуком? А Коля — очень умный. Очень. Случается — мерзкий, бывает — говнистый, но умный. И никакой не подкаблучник. Он просто принял жизнь как есть. Коля мастер строить отношения, все-таки командовал политотделом, умеет всех связать со всеми, если надо — надавить со страшной мощью; он ставит подписи, пинками открывает кабинеты, хамит нерадивым клиентам. Но все идеи — только от нее. Коля — подчиняющийся Владе командир. Который всем и всеми заправляет дома, но главные дела передоверил ей.

Влада просмотрела сводки с фронта. С грустью поняла, что все-таки придется жертвовать особняком на Сивцевом: прежнего префекта судят, новый сватает кого-то из своих, прикормленных. Но зато все остальное — хорошо. В позапрошлом году, когда лопнул столичный пузырь и цены на московскую недвижимость упали втрое, Влада поручила Коле (разумеется, не поручила — попросила) набрать кредитов и начать осторожную скупку домов, маленькими порциями, в разных районах. Когда накопили приличный запас, тысяч пять разрозненных квартир, Коля убедил владельцев, что «Газбесту» нужно срочно покупать жилье: дно уже достигнуто, и дальше будет только рост. И «Газбест», как слон в посудной лавке, начал действовать обвально, грубо; цены тут же скорострельно полетели вверх. Влада с Колей выждали немного и стали незаметно продавать свои квартиры на растущем рынке.

Так легко, непринужденно, дела у них еще не шли; у Влады появилось ощущение, что они летят внутри потока, как детский змей, поймавший встречный ветер. Но человек устроен странным образом; решая предыдущую проблему, он тут же порождает новую. Куда перевкладывать деньги? Коля говорит, что надо выводить в Европу. Милый, милый взрослый мальчик. В Европу. Коля, ты про Южную Корею слышал? А про Арктику? А про Иран? А про Индию с Пакистаном? Ты понимаешь, что война — это не только командные пункты, численное превосходство, самолеты? Что это — страшная политика? А в политике, как в стратосфере, внезапно сходятся воздушные потоки, разрозненные облака слипаются в густые тучи, и без грозы уже обойдешься. Или, как говорил один из папиных начальников, не обойтицца. Так что деньги нужно прикопать в России. Пока, на какое-то время. Вопрос в одном — во что закапывать.

Поэтому последние полгода Влада набивалась с Колей на тусовки, глуповато, как блондинка, щебетала — дачтовыговоритебытьнеможет! — и заставляла грузных дядек снисходительно выкладывать секреты. Вызнавала мелкие подробности проектов: ойдаяжчегототутнепоняла. Дома холодно анализировала. Пока в конце концов не ухватила кончик нити. Бывший Колин сослуживец, начальник оборонного АХУ генерал Кобозев с пьяной удалью хвалился: дескать, выбил у Хозяина ярлык, буду, тксть, латифундистом. Ученое словцо латифундист он выговаривал с трудом, как шестиклассник. И сдабривал простонародным говорком.

— Владочка, ты представляешь, зайчик мой, как выглядят на наших картах земли? Не представляешь? Дай листочек-карандашик. Гляди. Вот город. За ним зонированная территория… ну это нам неважно, пропускаем… а за этой самой территорией обязательно какой-нибудь музей. — Кобозев говорил музэй. — А у всякого музэя, зайчик мой, имеется земля, в масштабах, ты не в состоянии представить, в каких. И если вывести по госрасценкам… можно, доложу тебе, такую латифундию оттяпать, что просто мама не горюй. И главное, сейчас никто военным не откажет; когда назревает войнушка, все наверху становятся такие, мать, сговорчивые, что ни попросишь — дадут.

— А чего же Колю не позвали? — ласково захлопала глазами Влада.

— Колю. А Коля твой, голуба, при своих делах. Он же нас по газу не пускает.

— А если пустит?

— Ну, позовет — тогда посмотрим. А что же наша дама будет пить?

Но Коля не хозяин «Газбеста»; он всего лишь ставит подписи на документах. Обычная работа отставного штабиста: продавать свои старые связи и за все отвечать головой. Получая приличные бонусы. Не менее, но и не более того. Поэтому пустить Кобозева не получилось.

И она продолжала метаться в поисках ответа на вопрос: куда? И тут, бывают же такие совпадения! — ей стал названивать, писать, надоедать нахальный тип, который оказался заместителем директора в Приютине. Том самом Приютине, где генерал планировал начать масштабное, но внезапно захлебнувшееся наступление.

2

Они шагали друг за другом в полной темноте. Павел замыкал колонну.

Петрович шел монументально, шлак под его подметками кряхтел; китайские шажочки Ройтмана были слишком легкими, щебенка кокетливо шорхала. Павел сам себе напоминал большого суетливого зверка, хрст-хрст-хрст, хрст-хрст-хрст. И дышали все они по-разному. Начальник охраны — ровно, с внутренней кузнечной тягой, Михаил Михалыч с астматическими посвистами. А Павел старался дышать незаметно, очень уж противен был мазутный привкус воздуха.

Внезапно послышался мягкий шлепок; их кормчий уткнулся в породу. Петрович изрыгнул гранатометный мат; болезненно вспыхнул фонарик. Перед ними был непроницаемый завал. Павел с Михаил Михалычем тоже включили фонарики и стали вращать головами; так в старых фильмах про войну изображают ночные атаки: тонкие лучи прожекторов пересекаются в опасном небе.

Петрович приподнял каску, чтобы вытереть с лысины пот, луч задергался, переместился в самый нижний угол.

— Оййа, — только и сказал Петрович.

В самом низу, у стены, из тяжелой темноты обвала выступала половинка человека. Как если бы крепкий мужчина в разношенных зимних ботинках встал на колени, сунул туловище в черную дыру и замер. Это был второй охранник, по приказу Ройтмана оставленный на входе.

— Коля! Как же так! Коля! Екарный ты бабай.

Петрович ринулся к телу: а вдруг?

— Отгребайте породу с боков, только осторожно, чтоб нас самих не завалило.

Они обмотали руки брезентом, и стали по-собачьи отсыпать породу. Было противно касаться безжизненной плоти; она проминалась, как резиновый шар, туго залитый водой. Живое тело так не поддается, в нем до самой последней секунды сохраняется энергия сопротивления, напряжение нервов и мышц...

— Михал Михалыч, вы снизу подгребайте, снизу, там, под брюхом, вооот, а то камни сверху осыпаются, мы так его никогда не отроем. А ты, историк, поддерживай под животом, чтобы пустота под ним образовалась, понял?

Понять-то он понял, но до чего же было тяжко и противно. Павел подполз под безвольно обвисшее тело, подставил плечо, как домкрат, и что-то мокрое, холодное стало впитываться в комбинезон, как в сухую кухонную губку; живот несчастного вдавился, из тела грубо вышли газы и смешались с серным духом подземелья. Наверное, охранник отшатнулся к стенке, тут его и сбило с ног еще одним ударом; он успел подумать: все, капец.

Какой ужасный и бесчеловечный запах — каменной пыли, серы, мочи.

Что?! Запах?! Этого не может быть. Это разыгравшееся воображение. От темноты, от ужаса, от ожидания толчков, обвала, смерти.

Но это было не воображение. Павел действительно слышал все запахи, ощущал их остро и болезненно, как порезанная кожа чувствует свежий йод. Грибной корзиной пахла сырость. Школьным кабинетом химии — моча, пот — летней душной электричкой. У Ройтмана были новые полусапожки, из них еще не выветрился сырный запах кожи. Петрович явно поливал себя с утра одеколоном.

Случилось что-то невозможное, невероятное. К нему вернулось обоняние. Как если бы из носа вынули затычки, плотно перекрученную вату, и от ароматов закружилась голова. Но вместе с обонянием пришли не розы и зефиры, а густая затхлость жизни; как же она отвратительно пахнет…

Немного разрыхлив породу, Ройтман с Петровичем стали вытягивать мертвое тело, как морковку из мокрой земли. Павел помогал плечом, упираясь коленями в землю.

Вытянули. Положили навзничь. Направили прямой, жестокий луч. Черное блестящее лицо было в нескольких местах продавлено, словно смятый шарик от пинг-понга. Кисло пахло металлом, как от перегретого токарного станка.

— Закрой ему глаза, — приказал Ройтман. — А то он как-то… смотрит.

И быстро-быстро засипел, мучительно выталкивая лишний воздух из груди.

3

Петрович нежно выключил фонарик Михаил Михалыча, Павлу указал на каску пальцем: выруби, давай поэкономим. Свой фонарик выключать не стал, нужно было наблюдать за Ройтманом, как бы с ним чего не приключилось. Михаил Михалыч пробовал присесть на корточки, ему тут же становилось хуже, он вставал, ходил туда-сюда, опять садился, вскакивал. И никак не мог продышаться. Он хватал губами новый воздух, а старый выдохнуть не получалось, и внутри него все свиристело, как если бы мешок набили стекловатой и снаружи присосались пылесосом.

В зыбком свете белого фонарика Ройтман был похож на сталагмит; он уперся головой в породу и толчками выдавливал воздух: хы… хы… хы.

— Миша, можно чем-нибудь помочь? — спросил перепуганный Павел.

Хотя, разумеется, знал, что — ничем.

— Ты от него отстань, историк. Как он тебе будет отвечать? Мог бы и сам сообразить.

— А ты бы мог сообразить не забывать лекарство для хозяина… если у него такое дело… или ты не обязан?

Вообще-то Павел просто огрызнулся, он не собирался унижать Петровича; но Петрович сразу сник и стал оправдываться, как подчиненный на летучке:

— Да взял я, взял, всю аптечку взял, как полагается, по списку. А рюкзачок оставил здесь, у Коли. Наверное, он там теперь… ну, за стеной.

— А почему в карман не положил запасной ингалятор?

Почуяв слабину, Павел бил наотмашь, без пощады; охранник ему не понравился с первой минуты.

Петрович безвольно махнул рукой:

— Положил. Но сдуру забыл в штанах, когда переодевался.

— Ошибочка вышла.

— Да хуже чем ошибочка. Я практически уже в отставке. Вылезем отсюда — сам себя уволю… если Михаил Ханаанович позволит.

Хы-хы, — Ройтман продолжал сражаться с лишним воздухом. Время от времени он вскидывал голову, так что каска падала; начохраны радостно кидался за нею, как пес за любимой игрушкой: он мог хотя бы на секунду уклониться от мучений совести, показать хозяину, что все не так ужасно, что он по-прежнему на службе, рядом, и всегда готов помочь. Но только Ройтман этого не видел; заглотнув очередную дозу кислорода, он тут же начинал его мучительно выдавливать. Хы, хы.

Рядом пахнущий уриной труп. Ройтман загибается, ничем помочь ему нельзя. А вчерашняя смена ушла, новую по снегопаду не доставишь; в заводоуправлении остались одни бестолковые тетки плюс жалкий инвалид-инструктор; телефоны вырублены, спасателей не позовешь.

4

На обмер квартиры, калькуляцию и бурное, до криков, обсуждение цены и сроков ушло не два часа, а три. (Поняв, что предстоит ремонт, тетя Ира сменила гнев на милость и все ходила хвостиком за Владой, неостановимо повторяя: вот, Владочка, какая ты хорошая, а то я все думаю, что же у тебя так много денег, а мамочку свою забыла, но ты, оказывается вот какая, ты нарочно к нам приехала…)

К половине второго закончили. Договорились, что ремонтники поставят деревянные тройные рамы, и чтобы никаких стеклопакетов. В доме газовые плиты, воздух в кухне должен циркулировать; на полу пусть будет плитка, пропеченного южного цвета, матовая, с подогревом, нет, не водяным, а электрическим; сказала же вам, нет; стены красим в теплые тона, здесь все-таки старые люди… А уже потом оставшиеся комнаты, по очереди, и бабушек не вздумайте тревожить — сама прилечу принимать. Аванс? какой такой аванс? не будете — не надо… хорошо.

Уйму времени съела косметика — перелет в Сибирь тяжелый, против солнца, большая разница во времени, поэтому с утра подглазья темные, припухлые, как маленькие сливы, впору прятаться за черные очки. Ладно, сядем против света и загородимся полутенью; пусть любуется иссиня-черным блеском коротко стриженных волос, сияющими вспышками серег-малинок, синей бархатной курточкой, достающей только до груди, и дерзким воротом полурасстегнутой рубашки.

Освободилась Влада только во второй половине дня. И, плюхнувшись на заднее сиденье джипа, пропахшего дешевой спиртовой незамерзайкой, задумалась: а как себя вести на этой встрече? Ей надо почувствовать Павла, понять, на что он может пригодиться. Поможет, помешает, свяжет с кем-то из начальников, сам согласится быть посредником, или ей попался бесполезный экземпляр, пригодный только для случайного общения по телефону. Почувствовав его, она решит, что делать: позабыть об этом странном типе, или продолжить назойливый флирт, или сразу превратить его в обычного партнера, в старом, лишенном эротики смысле.

Но ведь настырный паренек давно уже нацелился на большее? Он не собирается болтать и делить с ней будущую прибыль; он же спать с ней вознамерился, понятно. И только он поймет, в чем дело, захлопнется, как створки раковины. Губы распустит и будет сидеть, непреклонный, разгневанный, мелкий; видела она таких не раз.

И чем ближе они подъезжали, тем больше ей хотелось оттянуть минуту встречи.

— Гражданин, ээй, гражданин, давайте сделаем еще кружок по городу, поднимемся на смотровую, и обратно. Я заплачу по двойному тарифу.

Водитель, без конца говоривший по трем телефонам, на секунду отодвинул трубку, из которой вырывалось неприличное хихиканье далекой коти.

— Да мы же сейчас вдоль решетки, и справа по курсу… это к храму, что ли?

Он был удручен столичным самодурством дамочки; ему нужно было срочно найти объяснение:

— Вы, что ли, свечку поставить забыли?

Влада решила поддакнуть:

— Забыла.

— Важная встреча? Без свечки неправильно. Хорошо еще, что вспомнили.

И, продолжая говорить по телефону, киска моя, я твой зайчик… узнала… а, не можешь сейчас, я потом позвоню, он круто развернулся поперек дороги, так что машину слегка повело, ловко выровнял курс и помчался по белому городу черной чадящей кометой. За окном проносились просевшие дряхлые домики, краснокирпичные уродины с ажурными балконами в стиле каслинских решеток, несколько новых, вполне симпатичных домов в окружении брежневских блочных коробок…

Неожиданно ветер усилился, мелкозернистый снег поднялся вихрем и в серой тонкой взвеси стали расплываться очертания. То ли это пойма Енисея, то ли виадук, то ли край земли, за которым смутная, глухая пустота. Автобусы, машины и маршрутки включили ярко-желтую подсветку, снег загорелся изнутри, и город стал похож на внутренность рождественского грота.

— Приехали, вы там идите, помолитесь, свечки лучше по пятнадцать, Никола справа, Серафим Саровский слева, Матронушка у входа, а я пока пойду перекурю.

5

Ройтман совершенно обессилел, покаянно опустился на колени (Петрович кинулся стелить подкладку, тот с вялой злостью отмахнулся — ступай, не до тебя сейчас), еще плотнее вжался головой в породу и продолжил страдальчески бухикать. Лицо припухло, стало отрешенным, Ройтман был похож на грешника с церковной росписи, чересчур картинно бьющего поклоны; эхо колотилось о породу, аукалось само с собой.

Павел повернулся полубоком и внимательно следил за Ройтманом, но на самом деле думал он не про него, не про погибшего охранника Колю, даже не про то, когда их вытащат из этой мышеловки и как он будет объясняться с Владой; а думал он о том, что страшно хочет есть. Вместо завтрака он выпил сок с солеными орешками из мини-бара, долго досыпал, в столовую спуститься не успел: пришлось тащиться к Ройтману с его картинками. Кому же в голову могло прийти, что они застрянут в шахте? По плану после рудника их ждал вчерашний розовый муксун, строганина из пахучей нельмы, оленина под брусничным соусом… А потом, из-за роскошного стола, в аэропорт, на встречу Владе. Вместо этого тени гуляют под сводами, Ройтман сипит, как дырявый сифон, а желудок щипчиками тянет вниз, чтобы соки бежали быстрее и в ноздри шибает придуманным запахом пищи.

Было стыдно, он презирал себя, но поделать ничего не мог, мысли о еде были сильнее его. И в конце концов не выдержал, застенчиво, как третьеклассница у завуча, спросил:

— Петрович, тут такое дело… я сегодня не успел позавтракать… у нас нету ничего поесть? случайно?

Охранник сделал вид, что с трудом переключается с серьезных размышлений на такую бытовую ерунду, хотя в душе возликовал; он только о еде сейчас и думал, не зная, как, в каких словах, завести разговор с историком о перекусе.

И сварливо ответил:

— Еда. Еда-то есть. А сколько мы здесь еще просидим? А запасы не надо оставить? А богу сейчас не до нас?

И значило это одно: ты меня поуговаривай, я нехотя поддамся… и заодно с тобой поем.

Осуждающе качая головой, Петрович вытащил из оттопыренного кармана пластмассовый контейнер, сорвал свинцовую бляшку, притороченную плотной закрученной ниткой (безопасно! проверено! ешь!), вынул двойной бутерброд с толстым сыром на тонких хлебцах и разломил его напополам.

Вкус бутерброда был божественным, чуть-чуть соленым и немного сладковатым, желудок благодарно отозвался, и трудолюбиво переваривал подачку. Петрович тоже млел от бутерброда, хотя пытался это скрыть и от Саларьева, и от себя; он жевал, не отрываясь глядя на хозяина и сострадательно покачивая головой.

Покончив с бутербродом, Павел решил доехидничать — уже без злобы, просто так, от скуки.

— Значит, ингалятор забываем, а насчет покушать — у нас полный порядок?

Но начальник охраны не повелся; он педагогически, как младшему бойцу, сделал Павлу твердое внушение.

— Слушай, историк, кончай. Мы взаперти, нам друг друга злить нельзя. Так что утихни и ешь. Ты меня понял. — Знак вопроса на конце отсутствовал.

— Понял. А запить у тебя не найдется?

— Найдется и запить. Но только три булька, не больше.

Из другого кармана Петрович вынул поллитровую пластмассовую фляжку, тоже запечатанную пломбой; зубами сорвал печатку, не выпуская фляжку из рук, приставил ее к губам Саларьева и отсчитал, как жадный мальчик, три глотка.

6

Народу в молодом просторном храме было мало; благоухало медом, ладаном, начисто вымытым каменным полом. Две молчаливые женщины в белых одинаковых платочках счищали кисточками воск с подсвечников, похожих на гигантские медные ступки; сухощавый чоповец в черной тужурке раздвинул раскладной тряпичный аналой, положил на него телефонную трубку с рогулей, пристроил рядом с трубкой маленький молитвенник и благостно гудел, как шмель над васильковым полем.

Влада прислушалась.

Радуйся! — взрыдывал чоповец, и произносил красивые слова, которые она не понимала; радуйся! — и снова неразборчивым речитативом.

Телефон, предусмотрительно поставленный на зуммер, замычал и стал метаться, как больной в постели; чоповец накрыл его ладонью, усмиряя, дочитал свое долгое радуйся, заложил молитвенник расшитой цветастой закладкой, и только после этого ответил.

— Слушаю. Дааа. Нееет. Дааа. Пооонял. Благословите исполнять. Спаси Гооосподи.

И поспешил по направлению к алтарной части.

Влада купила десяток самых дорогих свечей, плотных и гладких, и только тут заметила, что на подсвечнике перед Николой нет ни одного свободного отростка, свечи плавятся и гнутся от жары. Влада быстро поняла, что нужно делать: вынула недогоревшую свечку, воткнула свою. Толстая свеча не залезала в тонкое отверстие, пришлось ее закручивать, как саморез. Фитилек капризничал, дымился, но как только пламя разгорелось, свечка запылала ярче всех.

Влада подошла к другим иконам, не особо различая, кто на них изображен; одну свечу пристроила в железный ящик, который бабушка в иконной лавке назвала кануном; другую зажгла перед черным крестом возле выхода, и, довольная собой, пошла в машину.

На улице быстро смеркалось; сверху казалось, что город светится молочно-желтым светом, как гирлянда сквозь вату на елке; в салоне дерзко пахло куревом. Но Влада стерпела, только попросила: а вы чуть-чуть окошко приоткройте? И, вдыхая ледяную свежесть, они полетели под горку, с высвистом ворвались на проспект, и домчались до спортивно-ярмарочного комплекса за четверть часа.

— На фамилию Саларьева заказано? — спросила Влада у красотки с синими рекламными глазами.

— Господин Саларьев резервировал, — манерно пропела красотка. — Полулюкс на третьем этаже, от лифта направо… четыреста восемь. Только господин Саларьев не заехал… но у него оплачено вперед, и бронь, и номерочек… на двое суток… так что не займут, не беспокойтесь.

— А я не беспокоюсь, — ошарашенно сказала Влада.

7

Она сама велела Павлу не звонить и при этом не стала записывать его номер: зачем, если можно прокрутить последние звонки, и найти его по питерскому коду? И лишь теперь сообразила, что прокручивать ей нечего, потому что память телефона девственно чиста. В день вылета в Москве не оказалось пробок, они приехали в аэропорт часа за полтора, и она взялась за телефон, выпотрошила эсэмэсы, стерла список вызовов… что за привычка наводить порядок, где не надо… нет, ну какая дура!

— Где у вас зона вай-фая?

— А вооон там, в барной зоне, видите, второй этаж, похоже на боксерский ринг?

Длинный мальчик во фрачной рубашке, извиваясь, поспешил за черным, без сливок, двойным (по крепости, не по объему! ясно?). Он был недоволен тем, что девушка не заказала алкоголя, а на кофе чаевых не заработаешь. Но девушка возбуждена, а это значит, что кофе скоро будет выпит, и за ним последует чего-нибудь покрепче.

Слишком громко бурчал телевизор, подвешенный на тросике, в эфире экстренные новости, задержаны еще четыре человека, один из них с двойным гражданством, их подозревают в шпионаже. Влада обреченно тыкала в экран планшетника, наугад пытаясь вскрыть свой собственный пароль от скайпа, но, как собака из охранной будки, каждый раз вылетала сердитая надпись: введите ключевое слово. Набирала vlada — отказ; пробовала vlada28 — неправильно введен пароль, wlada, v_lada, vla_da — бесполезно.

— Ваш двойной по крепости. Может, все-таки пироженных? Нам эклеры завезли… все понял, подойду попозже.

Не в том беда, что сорвалось свидание — не вышло приключение, и ладно. В известном смысле даже стало легче, не нужно мальчика опутывать и после твердо останавливать у края. О Приютине узнаем у кого-нибудь другого. Главное, что мама будет жить в ухоженной квартире, а то когда бы Влада еще собралась. А так — и совесть чиста, и противная тетка довольна.

Нет, беда заключалась в другом. В том, что карты не сходились, как в плохом пасьянсе. Слишком много совпадений, но гораздо больше нестыковок; кажется, все это не к добру. Павел выскочил, как черт из табакерки, и сразу спрятался обратно, бронь выкуплена, но в комнату не заселились, скайп не грузится, а номер из памяти стерт. В подобных случаях Натуся, лучась неподдельным довольством, заставляла Владу углубленно медитировать, чтобы совесть сама подсказала, чем ты погрешила против кармы. Но сколько Влада ни пыталась, не могла припомнить ничего такого, за что судьба могла потребовать расплаты. В бизнесе она своих не предавала; Колю она обманула, но это не такой обман, который ухудшает карму: безобидный, милый и домашний, к тому же ради пользы дела… Почему же нарастало ощущение, что ее засасывает черная дыра, тянет, как магнитом — в неизвестность?

И сама двусмысленная обстановка, темный бар, зависший над огромным залом, в котором гулко разбирают выставку, мертвенно-синий свет, извивающийся официант, — все усиливало смутную тревогу. Глупую, не выводимую из обстоятельств, и от этого не менее гнетущую.

— Официант! Сухой мартини с соком!

Гибкий мальчик победно улыбнулся и побежал за выгодным заказом; это ведь только начало, за мартини непременно попросят салатик, за салатиком еще «Мартини»; у девушки случилась неприятность, ей нужно страдать, несите меню.

8

Обычно астма приближается, как летняя гроза: темнеет в глазах, в ушах погрохатывает. Секунда — и небо обвалится громом.

Однажды он уже остался без лекарства; давно, еще до эмиграции. Летел из Самары в Москву; они набрали высоту, он нагнулся, развязать шнурки, слишком глубоко вдохнул, и почувствовал лежалый запах пыли. Перед глазами закрутились радужные мушки, и астма подло влепила под дых. Выход из бронхов закрылся, как будто его прострочили стежком, надышанный воздух остался в тугом животе.

Ройтман делал судорожные вдохи, накачивая легкие, как волейбольный мячик; казалось, отстегни ремень защиты, и его потянет к потолку. К концу полета он уже ничего не соображал; закрыл глаза, уперся головой в иллюминатор, обхватил себя руками, как стыдливая девушка после купания, и повторял буддийской мантрой: выдавить воздух, выдавить воздух, выдавить воздух.

Сразу после приземления, не дожидаясь багажа, он вышел в замызганный зал ожидания, в дорогой аэропортовской аптеке купил паршивенький беродуал, трясущимися стариковскими руками вставил в рот пластмассовый холодный стержень, и рывком заглотил ядовитую пыль. В нос ударило ментолом с примесью йода, наружу прорвался счастливый рыдающий кашель. Вместе с кашлем отлетала застывшая слизь, похожая на жидковатый рыбный хрящик. Ройтман не стесняясь сплевывал под ноги, снова кашлял — с наслаждением, навзрыд.

И вот опять.

Почуяв приближающийся приступ, Ройтман обозлился на Петровича, успел сладострастно подумать: «уволю!»; но три-четыре вдоха, и живот раздулся, легкие закрылись, и он забыл о гибели охранника — мертвым уже не помочь; по-настоящему реальным было только это: глухая тишина, непроницаемая, мертвая порода и он, выдавливающий горький воздух, как механический кузнечный молот: раз, два, три, собрались с силами, толчок, свиристящий выдох. Перерыв. Раз, два, три…

И чем меньше оставалось в нем энергии, тем равнодушнее он ощущал, что смерть поблизости. Она была совсем пустой и очень мягкой. В нее хотелось погрузиться, она его спокойно и доброжелательно ждала. Но при этом Ройтман почему-то знал, что сейчас он не умрет. И прокручивал одну и ту же сцену: он обхватывает синими губами белый сосок ингалятора, всасывает кислый распылитель, как грудной младенец молочко, и ушедшая жизнь возвращается.

Он почти не удивился, различив перфораторный посвист отбойника, который увязал в завале, как сапог в болотной жиже; посвист становился громче и опасней, насыпь содрогалась и крошилась. Где-то рядом, но как будто вдалеке, охранник и историк с воплями оттаскивали тело, опасаясь оползня; каменная пробка стала осыпаться и просела; под потолком образовался узкий лаз; по нему, как тараканы, проползали люди и со стуком сваливались вниз, все почему-то кричали, вот их второй охранник, отправленный встречать у выхода, молодец, наградим, не подвел.

Последней спрыгнула Алла, любимая единственная дочка, и сразу же бросилась к папе, который стоял на коленях и методично истязал себя короткими толчками: Хы. Хы. Хы.

9

Лифт, похожий на загончик для скота, раскачивался и карябял стены. Тросы опасно скрипели, электрический мотор стучал, как будто в нем оторвалась деталь. Ройтман повернулся спиной к остальным пассажирам и вцепился в железные поручни. Петрович показнó стоял по стойке смирно, сверля глазами Павла, Аллу, спасателей, доктора. И все непроницаемо молчали. Потому что навалился страх. Было страшно вспоминать о том, как засыпало штольню. Как перекосило Ройтмана. Как нашли погибшего охранника. Но — после того, как смерть не состоялась, еще страшнее было думать об ее угрозе. Что же так качается лебедка. Почему стучит мотор.

В светящемся оранжевом предбаннике отеля, то и дело выбегая на мороз, их встречал растревоженный Юлик. Он знал, что случилась авария, но подробности, подробности! Бог на него не взглянул; Алла отмахнулась: не сейчас! И Шачнев принялся на Павла. Как сумели вырваться из шахты, а Миша как переносил, а почему не приняли лекарства, какой кошмар, ну вы даете, да если б я там был... Рослый, сдобный, он перегораживал дорогу и все расспрашивал, расспрашивал. Павел обходил токующего Юлика, делал шаг-другой по коридору, но Шачнев тут же отступал назад и перекрывал собой проход.

— Нет-нет, ты погоди, ответь: это что же было, взрыв метана? То есть почему не в курсе? Ну да, конечно, у кого там спросишь… А скажи…

Пробившись в номер, Павел первым делом заткнул блестящей пробкой ванну и открыл горячий кран; среди гостиничной стандартной парфюмерии обнаружил французскую пену, с кристаллами соли из Мертвого моря, сладострастно выдавил всю — под жаркую и сильную струю. Пена вспухла, как взбитый яичный белок, и засверкала крохотными пузырями. Павел сбросил потную одежду и блаженно опустился в воду. О, какое незаслуженное счастье. Сверху пышная, но невесомая прохлада, а под нею обжигающая густота.

Он старался ни о чем не думать, просто слушал шепот распадающихся пузырьков и вдыхал химическую свежесть, поднимал по очереди руки, изучал невесомые горки, наблюдал за тем, как нарастают полыньи, ощущая, что вода приятно остывает. Тоже мне занятие для зрелого мужчины. И при этом — чистая, беспримесная радость. Он — живой, у него разбухли пальцы и размокла ладонь; старая кожа на ней отслоилась, стала пористой, ее так сладко отдирать. Ничего сейчас больше не надо. Любить себя до дрожи. Ни за что, ни почему, а так. Только за то, что живешь.

А потом был обед в ресторане, со всяческими северными вкусностями, под замороженную рюмку водки, одну-единственную, вожделенную. Было белое вихрящееся марево за толстой стеклянной стеной. И томительное ожидание — когда, ну когда же Ройтман вспомнит про обещанное в шахте. Самому идти? Не пустят. Терпеть и выдерживать паузу? Правильно, но не хватает силы воли.

— А, вот вы где. Мы вас потеряли, — в пустой обеденный зал вошел помощник Ройтмана. — Михаил Ханаанович просит подняться к нему.

Бог полулежал на оттоманке; он уже пришел в себя, но обескровленная кожа на лице и резкие, как будто нарисованные черняки подглазий делали его похожим на Пьеро. Он был скорее весел, даже пробовал шутить:

— Историк, мы с тобой в рубашках родились. А то бы завтра было в новостях — небезызвестный олигарх погиб в завале, вместе с ним сопровождающие лица. Накануне была закрыта многомиллиардная сделка. Подозреваются партнеры, происходят выемки в московском офисе.

— Или другой поворот. Нас не могут вытащить, день, другой — сделка не закрыта, рынки падают… — со смешком продолжил Ройтман, но Саларьев его перебил.

— Миша, погоди. Я хочу спросить про свое.

— Про небо, девушку и самолет? Обижаешь, начальник. Ройтман сказал — Ройтман сделал. Я все уже решил: завтра завтра с утречка летите с Алкой, я с ней отправлю несколько бумажек, иначе все дела подвиснут. Алка, ты только прикинь, первый раз полетит на моем самолете. Обычно даже бизнесом не хочет. Говорит, мне и так хорошо. Набралась в этой Англии штучек, то не так, это не эдак, что за манеры, те-те-те. Надо было в нашу школу отдавать, а потом куда-нибудь в МГИМО, сделали бы из нее человека. Нет, историк, ты скажи: ну что у нас за дети?

— Хорошие дети, мне нравятся.

— А у тебя своих сколько?

— Нисколько.

— Чего так хило?

— Неважно, это долгая история.

— Ну, долгая так долгая. Я что тебе хотел сказать. Представь…

Так он сидели и болтали, не касаясь никаких серьезных тем, потому что им продлили жизнь, и о чем сейчас ни говори, по большому счету говоришь об этом. Как-то сам собой, петляя, разговор их вышел на Приютино.

— Мдаа, история. И губернатор, говоришь, отполз? Ну, одно из двух: либо вояки, либо кривляки. В смысле щит и меч. — Не желая вслух произносить опасные слова, Ройтман перешел на ускользающий язык полунамеков. — По любому надо решать через верх. Самый верх, я имею в виду.

— Миша, но ты же крутой и богатый. Перекупи у них усадьбу, а? Закроешь все эти сафари, будешь в визитке писать: Ройтман, владелец усадьбы «Приютино». Слушай, хорошая мысль. Ты же оказался русским, так тебе сам Бог велел. Да еще в таком хорошем месте.

Павел шутил и подначивал, но Ройтман почему-то посерьезнел.

— Не евреем. Это еще не значит — русским. Ну, может быть. Все, Павел может быть. Но не сейчас. Обожди, дай время, надо взвесить. Кстати, ты просил звонок по спутниковому телефону? Звонок в студию!

10

Первый мартини был выпит, за вторым последовали третий и четвертый. В треугольном раскосом бокале лежала черная блестящая маслина; мальчику-бармену не сказали, что это должна быть оливка, и ей по статусу предписано быть маленькой. А еще тут уморительно готовили салаты. По краям бледно-зеленой китайской капусты рассыпаны белые декоративные сухарики, в сердцевине блюда возлежат огромные куски курятины: белые и пышные, настоящий сибирский размах.

Влада развлекалась тем, что двигала туда-сюда тарелку: попадая в луч прожектора, кура загоралась ядовито-синим светом, раз, отдернули, и снова белотелые кусочки.

Мартини делал свою сладкую работу: Влада захмелела и расслабилась. Как будто приняла лекарство. К маме с тетей возвращаться не хотелось: что там делать, в этом скучном доме? Наблюдать, как мама ест песочное печенье, складывая лодочкой ладошку, чтоб не накрошить? переглядываться с тетей Ирой: вроде утром помирились, но осадочек остался? Лучше посидеть подольше в этом синем баре, среди фосфоресцирующих официантов.

Она полистала экранчик, заглянула в городской портал, и тут наконец поняла, куда исчез ее назойливый историк. Торинск завален снегом, аэропорт закрыт, мобильная связь прервалась. Это было хорошо. Потому что поначалу самолюбие ее кольнуло, а теперь все стало на свои места. Это было плохо. Потому что Павел до ее отлета не появится; Торинск в эпицентре циклона, стихия продолжает бушевать.

Но как только Влада примирилась с ситуацией и решила заказать еще мартини, телефон ее заверещал. Рассеянно, путаясь в мыслях, она искала телефон не в том кармашке, минуты через две нашла, уверенная, что это Коля, и услышала невероятное:

— Влада, привет, это Павел. Ты меня уже проклинаешь?

— Ой, Павел. Ты откуда взялся? У вас же связи нет? — Она обрадовалась от души.

— Ты уже знаешь? Отлично. — Услышав ласку в голосе, историк тихо и словно бы стыдливо засмеялся. — Значит, узнавала, волновалась, это здорово.

— Нет, ну все-таки, восстановили связь?

— Не восстановили… но неважно… мне тут помогли, по спутнику… Ты главное скажи, ты завтра улетаешь?

— Послезавтра.

— Уфф. Влада, сегодня уже не смогу, а завтра рано утром прилечу! Хотя бы день, но мой! Ты на меня не сердишься?

— Не сержусь, — с пьяной лаской ответила Влада. — Но ничего не понимаю. Связи нет — ты звонишь. Самолетов нет — ты прилетишь. У тебя личная ракета? Ты вообще кто?

— Я Павел Саларьев. Историк. Я же говорил.

— Мда. Интересные у нас историки. Ну, прилетай. А во сколько?

Павел прикрыл трубку рукой, что-то невнятное промямлил, и ему пробурчали в ответ кислым, протравленным голосом.

— Вылечу в восемь, в девять тридцать у вас.

— Хорошо, я тебя встречу.

— Встретишь? Да ты что, не надо, давай в этом твоем… конно-спортивном, или как он?

— Нет-нет, я встречу.

Не слушая ответа, Влада положила телефон на стол (бур-бур-бур раздавалось из трубки), еще порылась в бесконечной сумке, крикнула официанту — эй, ручку дай, тот примчался заячьей припрыжкой, записала на салфетку высвеченный номер, нажала кнопочку отбой, и только тут сообразила, что таких номеров не бывает, какой-то случайный набор закодированных цифр. Ну да, ну конечно же: спутник.

Что-то начинается невероятное. Или странная и глупая разводка, и не будет никакого самолета из Торинска, или завязалась любопытная история, и никто не знает, чем она закончится.

Вторая глава

1

— Девушка, какой Торинск, вы что? — охранник у железной рамки разговаривал, все время заводя глаза и примечая, не загорится ли на верхней перекладине лампочка тревоги. — Все в порядке, девушка, проходим. Ничего запрещенного нет? Оружие, наркотики? Так что там насчет Торинска? оттуда рейсовый теперь через неделю, не раньше.

В справочной сказали то же самое. Даже и не думайте. Циклон. Но Владу отступать не обучали; не спрашивая позволения у секретарши, вспорхнувшей, закудахтавшей — «вы куда, куда, туда нельзя!» — она ворвалась к начальнику аэропорта, припечатала его вопросом:

— Из Торинска — литерный — когда.

Зачумленный начальник, который в эту самую минуту из прозрачного стакана поливал настольный кактус в форме сердечка (подарок любимой подруги?), вздрогнул и выплеснул воду на стол:

— Тьфу ты, ну что же вы так… неожиданно. Опоздает он на семь минут. Вообще-то безобразие полнейшее, все летные регламенты нарушены… и не откажешь, сами знаете, откуда позвонили.

— Так я пойду встречать в депутатский?

— А у вас заказано?

— Нет, ну как мы могли заказать, если еще вчера с Торинском связи не было? Мы ж не знали, что они полетят. — Влада разыграла роль начальственного порученца; красивая женщина, чем ей еще заниматься, как не встречать любимого начальника в аэропорту.

— Ну да, справедливо. Лена, алло, там без заявки, прими. Нет, заплатят. За наличный.

В депутатском зале было пусто; три успешных скучных человека в одинаково вольготных свитерах и голубых, отлично выстиранных джинсах, сидели по разным углам, как можно дальше друг от друга, и додремывали в ожидании задержанного рейса на Москву. Чересчур здоровая буфетчица, подперев по-бабьи голову, с тоской смотрела в телевизор с выключенным звуком и думала про несложившуюся жизнь.

А Влада налила себе из аппарата пенный кофе и забилась в уголок, откуда хорошо просматривалось летное поле (внешняя стена стеклянная, все видно). Она была заинтригована. Этот непонятный, ускользающий от всех определений человек, который ей звонил, писал, напрашивался на свидание, возникал в купе, был, по его словам, историком; при этом он дозванивался через космос, применительно к нему запрет на навигацию не действовал, он вылетал на литерном, причем в катастрофический буран; кто же он такой на самом деле?

— Вниманию граждан встречающих, — начитывала в театральный микрофон дежурная по залу ожидания, — рейс сто четырнадцать ноль два, маршрут Торинск-Красноярск, ожидается прибытием через пять минут. Повторяю…

Влада отвлеклась от смутных мыслей и стала разглядывать летное поле. По нему ползло уродливое толстое устройство на колесиках. Останавливалось, тужилось, и начинало издавать чудовищные звуки; во все стороны разлетались острые осколки льда. Надрезая кромку облаков, как маникюрные ножницы бумагу, по серому небу скользил самолетик; самолетик сделал полукруг и помчался навстречу земле.

Вот он. Литерный. Торинск.

По трапу, кутаясь в одинаковые пуховики, спустились двое, миниатюрный дяденька и крохотная девушка, напоминавшие двух карликов, из цирковых; больше никто из салона не вышел — похоже, это вправду личный самолет.

Прямо к трапу им подали «Майбах», лакированный, как черный дедовский ботинок; в сопровождении мигающей желтым машинки они подъехали ко входу в депутатский.

— Внимание граждан встречающих…

Влада совершенно растерялась, а вместе с тем расстроилась и взревновала. Что — вот это он и есть? Музейщик? Из Приютина? А фифа? Кто она такая? Девушка сопровождения? Помощница руководителя? Жена? Любовница? А ей тогда зачем названивал? Не нравится, разочарован, хочет поразвлечься? Или все-таки влюбился? и скрывает, кто он? Чтобы не давить авторитетом, не приманивать деньгами, полюбите нас историками, а нефтяниками всякий нас полюбит? Но почему тогда сболтнул, что прилетает в девять тридцать? Специально, чтобы она приехала, увидела и потерялась в загадках? Или чтобы увидела фифу? И впала в нервное, встревоженное состояние?

И Влада, ярко улыбнувшись, приготовилась встречать Саларьева — с язвительной приязнью.

Малорослые пассажиры, поскрипывая новенькими пуховиками, остановились возле металлоискателя, напоминающего гнутый школьный магнит. Историк оказался востреньким и смуглым живчиком, фифа — патентованной уродиной, молодое личико до времени скукожилось. Значит, не любовница. Жена? Начальница секретариата? Но судя по подслушанному разговору, они совсем недавно познакомились.

— До свидания, Алла Михайловна, — чересчур галантно попрощался Павел.

— Алла, меня зовут Алла. Мы же договорились. До свидания, Павел, — ответила фифа.

— Очень было приятно с вами познакомиться.

— И мне.

Затаившаяся Влада спрятала кинжальную улыбку: что-то горькое, искусственно присахаренное почудилось ей в ласковом ответе фифы; как будто девочка влюбилась в этого историка, но слишком умная и понимает, что ничего у них не сложится.

— Значит, вылет послезавтра в шесть пятнадцать?

— Если я не успеваю, вы летите, мы как-нибудь со мной вопрос решим.

— Может быть, запишете мой телефон? И позвоните, если что не так?

— В шесть утра? Я всех у вас перебужу! — намекающе засмеялась Алла.

Павел забавно смутился.

И снова Владе показалось, что девочка прикрылась смехом, как защитной маской.

Алла поспешила снять неловкость, и в то же время ответила немного жестковато:

— Если будет нужно, мне и так помогут вас найти. До встречи!

Они, как в офисе, пожали друг другу руки, и уродливая девочка двинулась на выход; видимо, ее встречали. А Павел отправился к стойке, чтобы заказать такси.

Подождав, когда за Аллой затворится дверь, Влада вышла из укрытия. И решительно, на крейсерской скорости, пошла наперерез:

— Не спешите, Павел, не заказывайте, меня машина ждет. И позвольте представиться: Влада.

2

Они сидели, как зайки, на заднем сиденье, стараясь не касаться друг друга, напряженно смотрели вперед, а впереди была большая голова водителя, с оттопыренными толстыми ушами. Павел сипловато (от смущения) задавал дежурные вопросы — как добралась… добрались… добралась… а у кого остановились… так у вас тут мама… интересно. Влада односложно отвечала. Конечно, ей хотелось расспросить, откуда личный самолет, кто он, этот мелкий пружинистый мальчик, почему представлялся историком, кто такая некрасивая девица, но присутствие большеголового водителя напрягало и сбивало с толку; Влада с сожалением оттягивала разговор.

— Обождете меня? Я вещички заброшу?

— Обожду.

И даже заглянуть к себе не предлагает. То есть, если бы позвал, она бы мягко, постаравшись не обидеть, отказала. Но то, что он не попытался, ей было несколько обидно.

Они сидели в том же густо-синем баре, лицо Саларьева как будто растворилось в полумраке, а воротники с манжетами светились васильковым цветом, так что разглядеть его — не получалось. Оставалось внимательно слушать, и вслепую разгадывать тайну: что за человек перед тобой. Гадать по нервным перепадам интонации. По манере делать затяжную паузу, прежде чем, резко подавшись навстречу, высверкнуть быструю мысль. По голосу, по жестам. Жесты угловатые, а голос сиплый, грубых слов он избегает, кажется, и впрямь интеллигент.

Преодолев первоначальное смущение, Павел ей рассказывал о шахте; то и дело хватался за ручку, начинал рисовать на салфетке — а вот представь… мы тут… видишь, как все близко — и вот отсюда кааак рванет… Она то верила его сюжету, то начинала мрачно сомневаться; иногда казалось, что он слишком прост, а иногда — что он всего лишь хитроватый балабол. И как она могла поверить, что великий Ройтман вдруг разнюнился и дал какому-то историку свой самолет? Но не может самолет принадлежать вот этому, с квадратными очочками?

— Все, думаю, ка-нец, ищите молодой красивый труп… ну, не очень молодой и не слишком красивый…

— А вот кокетничать не надо, не люблю.

Предположим, что Павел не врет. Он живой, разговорчивый, бойкий; совершенно не похож на одного из этих вялых шибздиков, которых ей навязывала мама. Хотя и на квадратный подбородок он не тянет. Может быть, владелец интернетовских сетей? компании программного обеспечения? или вообще западник, из эмигрантов? нет, выговор вполне советский, твердый.

— Самое забавное, что Ройтман, ровно перед тем, как сесть в машину…

Тут Павел осекся, стал неловко увиливать в новую тему.

— Что перед тем как сесть в машину?

— Ну неважно, у него там личные переживания.

— А эта девушка, которая с тобой летела, кто она?

— О, девушка, ты не поверишь, Алла Ройтман.

— Жена?! Такая некрасивая?!

— Да почему же некрасивая? Ой… хорошо, как скажешь, некрасивая… нет, это дочка.

— С такими деньгами — и такая внешность… повезло. То есть, ты хочешь сказать, он уже дочку тебе доверяет? Не только самолет? Побывали в шахте, выбрались, стали молочными братьями? Так, что ли, получается?

— Влада, ты что? уже ревнуешь?

— Ничего я не ревную, просто у тебя концы с концами плохо сходятся.

— Пожалуйста, ревнуй еще сильней, я счастлив, это значит, у меня есть шанс.

И хорошо, свободно засмеялся.

3

А потом они пошли послушать музыку. (В номер он ее так и не позвал.)

Зал филармонии был густо-красным, как подкладка театрального плаща; зрители в миниатюрных креслах напоминали куколок внутри архитектурного макета. На круглую сцену вкатили блестящий рояль, красное напольное покрытие топорщилось и мешало везти инструмент, рабочие пыхтели, тужились. Оркестранты пристроились сбоку, звонко проверили скрипки, продули с неприличным звуком трубы, зашуршали потертыми нотами.

На середину сцены осторожно вышел пожилой конферансье, в тяжелом партийном костюме, широкая надежная полоска, синий шелковый галстук в горошек, сияющие черные ботинки. Склонив седую голову на левое плечо и напоминая арлекина, конферансье фальцетом возгласил, упирая на первые слоги:

— Мусоргскый. Ка-ррртинки с выставки. Исполняет… Оркестровое переложение — Равель… Дирижирует оркестром…

Сквозь щелку плотной, но коротковатой шторы можно было разглядеть нетерпеливого солиста: он то и дело выглядывал в зал и нервно начинал смеяться.

Наконец, он встал на цыпочки, как балерина, отбросил в сторону покров и пружинно вылетел на сцену. Вслед за ним к просцениуму выдвинулся дирижер, корпулентый, с пышной гривой, в долгополом фраке. Они оба поклонились публике, церемонно показали друг на друга, разошлись по рабочим местам.

Владе пианист понравился, он был артистичный и броский, а дирижер, как показалось, был исполнен самомнения и старомодной спеси, Влада таких не любила.

— Тебе не кажется, что он похож на дундука? — шепнула она Павлу, заодно коснувшись мягкими губами уха; кавалер ее вздрогнул.

— Кто? Дирижер? Ни в коем случае. Он настоящий, а вот пианист как раз фальшивый.

Влада удивилась, но решила посмотреть на сцену глазами Павла; кажется, он в этом деле понимает. Пианист попробовал клавиатуру, как купальщики пробуют воду — прогрелась? завис вопросительным знаком, и, вдавив до упора педаль, помчался по слепой дороге, высвечивая дальние препятствия, лихо перелистывая ноты… А дирижер стоял меланхолично, с мрачным выражением лица; он не посылал оркестру пассы, а словно бы неторопливо разводил руками: дескать, что поделаешь, играем. Рояль звучал прекрасно, сочно; и все же нарастало чувство незаконно превышенной скорости. Сквозь меленькие завитушки променада слишком грубо проступала русская матрешечная тема, как соляной развод на пропотевших брюках. Гном шествовал с тупой тяжеловесностью щелкунчика, в пьеске с сандомирскими быками низы звучали по-воловьи грузно, но даже их веселый пианист старался приободрить и ускорить. Чуть медленнее, плиз! И чуть печальней.

Ситуацию и впрямь спасал оркестр. Седой самодовольный дирижер действовал с медлительным достоинством; он вообще обходился без палочки; зажав щепотью зубочистку — зубочистку! — быстро прокалывал ее воздух, как кулинар прокалывает тесто. Другую руку он откинул в сторону, и вяло пошевеливал сосисочными пальцами; оркестранты слушались его с восторгом. Двух евреев он изображал спокойно, без карикатурной местечковой наглости; шествие птенцов, превращенное солистом в эстафету, постарался растворить в беспечных звуках флейты…

Владе очень интересно было наблюдать за Павлом, а Павлу было интересно наблюдать за дирижером; о ней он словно бы забыл и лишь в перерыве очнулся. Ей стало немного обидно, но из всех возможных способов мгновенной мести она выбрала не кнут, а пряник; можно было кольнуть кавалера, однако Влада предпочла его удивить.

И когда Саларьев, подавая ей руку, спросил:

— Ну как тебе? — она ответила не односложным «хорошо» и не уклончивым «довольно интересно», а точной сдержанной оценкой.

— Ты знаешь, это музыка. И уровень отнюдь не деревенский. Солист, пожалуй жестковатый, но дирижер его прикрыл. Особенно в финальной коде. Ты был прав.

На смуглом, как как грецкий орех, лице Саларьева отразилось полное недоумение, смешанное с тихим восхищением; Влада, которую он намечтал, была влекущей, влажной, женственной, но ему и в голову не приходило, что она настолько музыкальна.

— Погуляем по буфету, как полагается культурным людям?

— Почему бы нет, и погуляем.

И они отправились в фойе, где публика освобождалась от эмоций, пережатых во время концерта; тут было слишком шумно, слишком весело, как в цирке, филармонический туман развеялся.

— Что ты будешь? Шампанское? Белое? Красное?

— А вот я буду бренди. Вас это не смутит? Воон, есть неплохой испанский, «Кардинал Мендоза». Значит, не смутит?

— Еще чего.

Хотя, конечно же, его смутило.

— Два кардинала… и лимон? Лимон.

Бренди был густым и ароматным, как мягкая домашняя настойка, он уютно соскальзывал в горло и замирал в нем теплым столбиком. Влада посмотрела на Саларьева сквозь тонкое стекло бокала: скорей игриво посмотрела, чем насмешливо.

— И все-таки я тебе не верю.

— В чем не веришь? И почему?

— Не верю, что музейщик, не верю, что летаешь самолетом Ройтмана за просто так, не верю, что с тобой летела дочка… потому что все это не клеится.

— А что ты мне понравилась — веришь?

— Дай подумать. Что понравилась — верю.

— Уже хорошо. Еще по глоточку?

— Давай.

В зал они вернулись размягченные. Полосатый конферансье важно выговорил: А-льбениц! И с несомненным удовольствием добавил: И-саак!

4

На улице чуть подморозило, холодок покусывал за щеки, но беззлобно; Павел вскинул руку, чтобы взять такси, но Влада его попросила, тихо, ненастойчиво:

— Слушай, я тут как мышка в клетке, ни разу еще не гуляла. Давай хоть немного пройдемся? Полчасика? Потом поймаем машину.

— Конечно, как скажешь.

Он даже рад был оттянуть финальную минуту, когда придется деревянным тоном, сгорая от чувства неловкости, пошло приглашать на огонек и ожидать всего, чего угодно — иронии, согласия, отказа.

Ярко-желтая трасса упиралась в голубую площадь; бледно освещенная по краю, площадь в сердцевине меркла, погружалась в роковую темноту. Маленькая узкая ладошка выпорхнула из рукава и юркнула к нему под локоть:

— Ой, мне все-таки страшно.

Она игралась, это было слышно, никаких намеков на проснувшееся чувство, но Павел все равно испытал прилив горделивой нежности.

— Ничего не бойся, ты со мной.

Дойдя до середины площади, Павел вдруг остановился.

— Ты чего? — спросила Влада.

— Хочу убедиться, что в Сибири имеются звезды.

— Романтично, — усмехнулась Влада.

Но все-таки закинула голову к небу. И оказалось, что она ему — по росту. Не нужно было привставать на цыпочки, чтобы ласково коснуться губ — губами.

Влада на секунду отстранилась, глаза у нее сделались строгие.

— Это что ж такое?

Но тут же опустила веки и открылась губами навстречу, чтобы вместе с Павлом таять до дрожи в ногах. Что-то, бродившее в ней весь сегодняшний день, попросилось наружу, и она решила вдруг не сопротивляться, а, будь что будет. Было — хорошо.

Так они стояли в середине площади, как памятник зимним свиданиям; в голове все путалось, что же ты делаешь, как чудесно, да не может быть, а дальше как… тут Павлу в бок уперлось что-то острое и твердое:

— Без паники.

Опьяненный Павел не сразу осознал, что происходит. Влада сдавленно ойкнула.

Предмет вдавился в бок еще сильнее.

— Говорю, без паники.

Наркотическое возбуждение cпало: со спины к ним подошли два пацаненка, лет по шестнадцать, может — по семнадцать; оба неуклюжие и тощие, лица полускрыты за приподнятыми воротниками, на одинаковые головы натянуты тугие шапочки, какие носят южные торговцы на дешевых рынках. Один из пацанят молчит и смотрит в сторону, другой командует:

— Тихо. Идёте вперед.

Влада прижалась к Саларьеву, вцепилась коготками в локоть; ее била мелкая дрожь. Все, им приходит конец, этот непонятный мальчик с самолетом и такими мягкими мягкими губами, как будто даже не совсем мужскими, ничегошеньки не сможет сделать.

Павел сиплым, севшим голосом спросил:

— Чего хотите? — И грозно прокашлялся.

Пацаненок грязно выругался — прозвучало это как заученный урок — и немного смущенно добавил:

— Денег хотим. Только отойдем подальше.

Страх сковывал Владу, она как будто ничего не видела, не различала слов, только слышала какой-то общий гул. А Павел, тот наоборот, собрался, превратился в зрение и слух. Вдалеке, за кромкой фонарного света, едва просматривалась темная фигура: кто-то контролировал происходящее, старательно кутаясь в тень. Пацаны сбавляли шаг — и неизвестный тут же замедлялся; они ускорялись, и он устремлялся вперед. Опытный учитель принимает зачет у студентов? Коллоквиум по уличному нападению? Тогда, ребята, будет вам сегодня низачот. Если б вы напали на Саларьева — без Влады, кто знает, как бы он повел себя. Но теперь он просто вынужден вас победить, вы не поняли друзья, ему деваться некуда.

Совершенно перестав бояться, Павел высвободил левую руку, продолжая правой поддерживать Владу; положил ладонь на плечо пацаненку, как взрослый — подростку.

— Ты чего это? — вздрогнул тот, и от ужаса дернул рукой; лезвие вспороло пуховик, мальчик окончательно перепугался, и стал по-настоящему опасен.

— Спокойно, спокойно, все нормально, куртку поменяем, не волнуйся…

Саларьев вел себя отечески заботливо, поглаживал мальчишку по плечу, и чувствовал, как тот сникает; воля начинающего вора была уже подавлена, он полностью и без остатка подчинялся Павлу.

— Ты, главное, не нервничай, мы все решим.

— А я ничего и не нервничаю! — с неуверенной злобой ответил грабитель.

И окончательно обмяк.

Они дошли до края площади и снова уперлись в безлюдную желтую трассу; через дорогу стразами сверкал спортивный комплекс; из глухой тени за ними наблюдал суровый педагог.

— Ну чё, — не попадая в тон, как в рукава, развязно потребовал мальчик, — давай.

— Что — давай? — как бы недоуменно переспросил Павел.

— Деньги давай, кошелек.

— Слушай, нет у меня кошелька. Просто деньги сунул в карман, и пошел.

— Кому другому расскажи.

— Да зачем мне врать?

— Давай.

— Погоди, а я с чем останусь?

— Ну послушай, ты чего. Как я без денег уйду? — Пацаненок почти умолял.

— Ладно, бери. — Павел сунул руку в карман, и, не вынимая портмоне, вылущил из него купюру. –Только я тебя прошу, подумай, стоит ли тебе этим делом заниматься.

Цапнув подачку, как щенки хватают на лету объедки, пацанята побежали в темноту, к учителю. А Павел потянул с собою Владу: быстрее, быстрей, пока не опомнились.

Влада благодарно подчинилась.

5

Шампанское в бокалах было синее, отсвечивало синим блузка Влады, им было хорошо, они смеялись. Страх кончился, осталась счастливая легкость. Пьяное шипение веселых пузырьков, страстный подростковый спор о пустяках, фразы, брошенные на полпути… Сквозь еле уловимые духи проступал весенний запах свежей кожи и едва-едва заметной тонкой пудры. Господи, чего он был лишен все эти годы... Влада с удовольствием поведала Саларьеву про то, как жила в Судаке и в Запорожье, про балетную школу и про гадского гада Семена, а Павел — про свое приазовское детство, и про рыбалку на камнях… Они поговорили обо всем, о друзьях, о деньгах, даже о политике, только об одну-единственную тему ударялись, как мячик об стену, и резко отлетали в сторону. Он, как партизан, молчал о Тате, а она — о Коле.

Надоедливый официант крутился бобиком, намекая, что смена закончена; они его не удостаивали взглядом, и он терпел, потому что заказ был солидный, чаевые ожидались полноценные; но в половину первого не выдержал и жертвенно всучил клиенту чек.

— А теперь пойдем к тебе? — просто, без кокетства и назойливой уклончивости спросила Влада. — Лучше прямо сейчас, а то я так напереживалась и сейчас напилась, еще часок — и от меня не будет никакого толку!

И Павел с облегчением сказал:

— Пойдем.

Физиология — как рацион; она предписана, извольте соблюдать. Отдавая дань физиологии, человек ведет себя как заводная кукла: предварительные ласки, прогрев мотора, коленвал, распределитель, впрыск. Все действия посчитаны, сценарий утвержден, путь от замысла до результата неизменен. Но внезапно кукла оживает. И больше не умеет ничего, безвольная, как бабочка при виде лампы. Лететь — нельзя, и не лететь — нельзя, погибнешь.

Тело перестало подчиняться. Оно жило своей отдельной жизнью, в него вошла чужая сила, влился световой поток, и нужно было донести поток до Влады.

Полагалось похвалить мужчину, изобразить полнейшее удовлетворение, но у Влады совершенно не осталось сил; она лежала, размягченная, прикрыв глаза. А Павел содрогался от потока мыслей; они врывались вирусной атакой: что это было? ничего похожего он не испытывал, прожил жизнь, ни разу не попробовав любви — не домашней упорядоченной процедуры, не пошлой медицинской камасутры — а любви — как же дальше жить?

— Требую продолжения банкета, — ласково шепнула Влада, и все вопросы разом обесточились, их не осталось.

В четыре Саларьев очнулся и больше не сумел уснуть. На душе было гадко и стыдно, несмотря на полное, беспримесное счастье. Женщина, та самая, лежала рядом, тихая, опустошенная, дышала невесомо. Он должен был вскипать от радости, а вместо этого испытывал тоску, как завравшийся школьник, которого поймали за руку. Все это подло и нечестно; там, за тысячу километров, есть другая женщина, с которой он сплелся корнями; он ей всю жизнь недодавал, сейчас это стало так ясно, а она все время смотрит на него и ждет, смотрит и ждет. Когда они ругаются, она сначала злится, сжимает маленькие кулачки, зрачки расширены, горят, ну просто кошка кошкой, а потом сама себя пугается, становится смешной, обиженной, и хочется ее погладить по головке. Но какое там! у Павла гонор, он продолжает хладнокровно обижать.

И вот он ее предает. Ее, которая была ему верна, надежна, навсегда. Но ведь он не искал свое новое счастье, просто перекоммутировались провода, и его настиг внезапный голос. Он не бегал за юбками, не косил по сторонам, всегда хотел одной-единственной любви, но не холодноватой, бытовой, а намагниченной, способной втянуть без остатка. Тата сама виновата, это она подготовила почву; если бы она владела тайной пола, он бы ни за что и никогда, но Тата этой тайной не владела.

И Павел стал припоминать, на что еще он может быть обижен. Покаянный настрой, как заслонка в печи, не давал раздражению вспыхнуть, но вот сверкнул один эпизод, от него подхватился другой: она отвадила его друзей, посуда на кухне копится, нарастает могильным холмом, Тата этого не замечает. И вообще ее единственная цель — надежность жизни, посторонний, унылый покой...

Он раскалял себя, как мог, но сквозь горячечное раздражение все равно струился холодок. И потому что все это напоминало детский лепет: а чего она? ей, значит, можно? И потому что нету никакого объяснения. Кроме невнятного слова любовь. Просто оказалось, что он Тату не любил. Никогда. Он ей симпатизировал. И только теперь это понял.

Никто ни в чем не виноват.

6

Ночь раздвигалась тяжело, как старые советские гардины. С четырех до шести в кромешной темноте кошачьим глазом сиял электрический таймер; в шесть проступили очертания вещей — шкаф, неуклюжее кресло, торшер; к девяти рассвело, и в одну минуту все переменилось. С неба словно содрали наклейку, оно оказалось отчаянно синим, а в самой его сердцевине белым искусственным светом светило луженое солнце. Сразу стало по-весеннему спокойно, безмятежно; муки совести остались позади, сердце пело, впереди был целый день невероятного и незаслуженного счастья.

Но опять зазвонил телефон. Точнее, замычал, удушенный гостиничной подушкой. Влада открыла глаза; полминуты смотрела ошарашенно, бессмысленно, как кукла, потом очнулась, приказала:

— Не смотри! я не прибрана! — использовав старое, книжное слово, она засмеялась. — Посмотришь, как выйду из ванной!

Павел сделал вид, что послушался, прикрыл глаза. Влада выудила телефон, зорко опознала номер, недовольно покачала головой и решительно скользнула на пол. На звонок ответила только после того, как защелкнулась дверь ванной комнаты.

— Бубубу, — загудела невнятная речь.

Слов он разобрать не мог, но интонация ему не нравилась, ловкая увертливая воркотня; кажется, она боится Старобахина. Ну конечно, денежный мешок. Заподозрит нехорошее, и может снять с довольствия. А к бедности мы не привыкли. Мы привыкли жить на всем готовом… стоп! Ревновать нехорошо. Ревновать не полагается. Кто ты такой, чтобы ее ревновать?

Влада вышла из душа нескоро; в местном вафельном халатике, смешная; волосы уже просушены, уложены, вокруг нее клубятся запахи шампуней, гелей, ничего тяжелого и плотного, только воздушная свежесть. Павел, как ни пересиливал себя, не удержался:

— Что, муж позвонил? Контролирует?

— Ой какие мы ревнивые. Ты, Павел, лучше посмотри на время… не нет, а да, ты посмотри и немного подумай. В Москве теперь который час? Ну то-то. Мама мне звонила, понимаешь? Мама. Ты чем ревновать без толку, вставай, пойдем покушаем.

Он не выносил народные словечки типа кушай, яичко, картошечка; но Влада говорила так забавно, так беспечно, что в ответ хотелось улыбаться, широко, до ушей.

— Погоди, я быстро, я в два счета.

В большой и холодной столовой, почавкивая, завтракали несколько китайцев. Влада неохотно ковыряла вилкой в яичнице; здешнее меню — глазунья и вареные сосиски — было ей не по вкусу; хоть бы йогурт предложили, что ли.

Они оба молчали, но не так, как играют в молчанку супруги, давным-давно проговорившие все темы и потерявшие взаимный интерес, словно стершиеся друг о друга. То Влада с ласковым домашним интересом смотрела на Павла, как будто что-то хотела спросить, но не решалась, то Павел на нее, с отцовским умилением, им было вместе хорошо и тихо, только есть все это было невозможно.

В конце концов Влада сказала:

— Объявляю разгрузочный день. Как минимум, разгрузочное утро. А какие у нас творческие планы? Ты уже придумал, что мы будем делать?

Нет, Павел про это не думал. А думал совершенно про другое. И Влада должна была бы знать — про что. Но быстро, как пароль, отбарабанил:

— Говорят, что за городом есть какие-то Столбы. Чудо из чудес. Поедем?

— А почему бы и нет?

И тут зазвонил телефон. Его, а не ее. Он вздрогнул: Татьяна? Так не вовремя? Однако это была не жена.

7

— Историк? Ау. Ты меня слышишь?

— Слышу, Миша. Как говорят военные, докладываю громко и голосом: Аллу доставил в целости и сохранности.

При имени Алла Влада нарочито поморщилась.

— Да при чем здесь Алла. При чем тут она, а? С ней порядок, мы уже вчера поговорили. Неет, тут дело гораздо серьезней.

— И в чем его серьезность?

Павел зажал трубку рукой, страдальчески улыбнулся Владе: прости, не могу не поговорить, это Ройтман. Влада сделала круглые глаза: Ройтман? Так запросто, запанибрата? Нет, невозможно привыкнуть.

— А в том его серьезность, что я не только не еврей. Я творческая помесь цыгана с мордовкой. — В ройтмановской интонации проявилось что-то матерное, простонародное.

— Вот это генетический компот! — Саларьев понимал, что лучше сейчас не смеяться, особенно в голос, но справиться с собой не смог. — А откуда узнал?

— Оттуда. Подняли все справки в загсе. Родители меня усыновили. Взяли из дома малютки, и усыновили. Ты прикинь — меня — усыновили.

— Честно говоря, не вижу никакой беды.

— Ну я же тебе объяснял… ты что, тогда не понял?!

— Понять-то понял, только разделить не могу. Вот завтра я узнаю, что я — еврей. Или армянин. Что во мне изменится? Ровным счетом ничего. Как был русским, так им и останусь. Зато теперь ты можешь отыскать свою реальную мамашу. С папашей, боюсь, не получится.

— Да иди ты знаешь куда?

— Ладно, Миш, не обижайся. Я ведь ничего такого. Не молчать же мне в ответ. А что еще тебе сказать — я просто не знаю.

— Ладно, — Ройтман помягчел. — Прилетишь, еще поговорим. Ты завтра, вместе с Алкой? У нас тут сплошные сугробы, я вам тягач подгоню.

8

Начало всякого романа — испытание; мужчина должен остроумничать, женщина показывать холеную строптивость, оба дьявольски напряжены, следят за каждым своим шагом, смертельно устают от этих масок, но не решаются их снять. Как же! А вдруг не поймет… И только через месяц, через два получают право быть, какие есть. Но с Владой сразу же стало легко и свободно; они бродили среди каменных диковин, замирая, смотрели в холодную даль, целовались, спрятавшись от любопытных за тяжелые стволы деревьев. Потом промерзли до костей и отправились обедать в непонятный загородный ресторан, где среди деревянных столов и темных лавок из мореного кедра стальными горами вздымались тепаньяки. Возле гигантских жаровен сновали настоящие японцы, жирные, непроницаемые, как борцы сумо. Над их гигантскими сковородами метался быстрый пар, по залу разлетались запахи кореньев, масла, маринованной говядины, курицы и чего-то размороженно-морского, а за окном, на том берегу Енисея, была видна просевшая деревня, с неуютными серыми стенами и перекошенными крышами.

Павел для чего-то стал рассказывать про детство в Темрюке, про то, как мама работала в школе, а папа был моряк в торговом флоте, и Павел по нему скучал; а Влада все больше молчала, только инстинктивно, по инерции поглаживала руку Павла. Как привыкла поглаживать Коле. Этот вежливый и бойкий мальчик ей понравился. Сначала просто заинтриговал. Потом удивил на концерте; он прекрасно слышал музыку и все сразу угадал про дирижера. А на площади он был мужчиной. Маленьким, как петушок. Но волевым. И ночью с ним внезапно было хорошо. Хотелось раскрыться навстречу, стать его частью, отдаться. Какое хорошее слово — отдаться. И сколько пошлости налипло на него… В общем, мама была бы довольна. Наконец-то кавалер не из армейских. Настоящий, как положено, интеллигент. Но только мама никогда об этом не узнает. Потому что завтра он вернется в этот свой чччертов Торинск, она вылетает в Москву, а в Москве особенно не пороманишь. Да и лучше оборвать сейчас, пока не проросло…

Они вернулись в город, выпили по чашке кофе в синем баре, прошли в гостиничный номер. Саларьев потянулся к Владе, но она его остановила: не сейчас, успеем.

— Лучше давай поиграем.

— Давай, а во что?

Глаза у Павла загорелись.

— Включи свой айпед.

В глазах недоумение. Что она задумала такое?

— Ты умеешь делать аккаунты в скайпе?

— Конечно, умею.

— А я, представь себе, нет. И пароль свой забыла. Можешь завести мне новую страничку?

— Еще бы, как нечего делать. Давай сюда машинку… а какое у тебя теперь будет имя?

— Имя?! Ах, ну да. Имя. Я даже не знаю. Сам придумай.

— Давай ты будешь моявлада.

— В одно слово и с маленькой буквы?

— Да хотя бы и так… Все готово, моявлада. Заходи на огонек.

Влада приспустила занавески, и они остались в мирном полусумраке; сели друг напротив друга; на лица и руки падали тихие отсветы. Павел зачем-то подумал: если дело все-таки дойдет до предков.ру, это будет классная заставка, викторианский господин и современная красавица сидят насупротив друг друга и переписываются по айпеду... но смахнул эту подлую мысль.

— Тук-тук все дома еда готова?

— заходите гости дорогие

— Паша а почему ты никогда не спрашивал чем я по жизни занимаюсь

— ты по жизни вызываешь счастье какая разница чем еще

— ну я же тебя спрашивала

— ты. сравнила тоже. я делаю разные штуки, люди узнают про них, обращают внимание на меня. но слушаю и повинуюсь, спрашиваю: чем?

— я делаю деньги. и очень хорошо их делаю

— а не муж Старобахин?

— так. выбирай. или общаться, или...

— выбрал. общаться. но мне правда интересно, я был уверен, что он.

— а я при нем? продала свое милое тельце так чтоли

— нет, ты меня неправильно поняла!!!!

— так я тебя поняла не ври. балетная девочка лимитчица хохлушка как ей еще устроиться

— ну прости дурака

— ладно чего там. я действительно балетная и замуж выходила по расчету. но получилось что и по любви. а потом научилась делать дела. а любовь… ну что любовь. так бывает. а ты?

— я точно не по расчету ☺

— догадываюсь. а кто твоя жена?

— ты уверена, что хочешь об этом

— я всегда уверена ты еще не заметил?

— заметил. жена моя делает кукол

— ???

— правда, настоящих кукол. по заказу.

— а фамилия у нее твоя? а ты ее все еще любишь?

— моя. я не хочу про это говорить.

— а с дочкой Ройтмана у тебя ничего нет?

— я же сказал — ничего. я тебе ни в чем ни разу не соврал.

— а другим часто врешь? ☺

— работа у меня такая

— да-да, я помню, ты историк.

9

Щеки пылали; у Татьяны в детстве была аллергия, стоило съесть мандаринку, и щеки покрывались шершавой красной коркой, хотелось их расчесывать до крови; сейчас они горели точно так же, больно. Напрочь забытое чувство вернулось, и за это спасибо любимому мужу. Который сладенько воркует с этой Владой, зачем-то сменившей свой адрес. Чем занимается жена? А, так. Кукол она делает. В общем, ничего особенного. Женщина как женщина, нормальная, обычная, куда ей до вас. Их переписку в Питере читает полуброшенная Тата, а в какой-нибудь Москве бесполезно ярится обманутый муж…

Смесь обиды, унижения, недоумения. Она такого не заслуживает. Несчастный и жалкий врунишка.

10

— Ты, кстати, так и не сказал, что там у вас в Приютино?

И снова Влада стала грамотно писать. Как будто в голове переключили тумблер. Щелк, и ставим знаки препинания. Выщелк — и опять поток сознания, которому мешают запятые. Павел на секунду оторвался от экрана и коротко взглянул на Владу. Она забралась в кресло с ногами, нервно съежилась и почему-то кусала губу. Эх, девушка, девушка. Если так не хочешь слышать о жене, зачем задавала вопросы? Теперь тебе приходится выныривать из неприятной темы, делать вид, что интересно о Приютине; ладно, про усадьбу, значит, про усадьбу.

— в Приютино у нас теперь порядок. музею дали государственную премию, говорят, сам Хозяин приедет.

— то есть сафари не будет?

— да откуда ты все знаешь? про Сафари? А, ну да, ты же делаешь деньги, туплю. Нет, не будет сафари.

— а ведь люди вложились, и серьезные люди, я их знаю. Что делается? А? Прикинь. А что сейчас в других музеях, по соседству? Не знаешь?

— знаю полная беспримесная тишина. Никто никого ничего.

— а если нападут из-за угла? вот как на вас?

— тогда каюк. там некому сопротивляться. красноносый алкоголик иванцов. зато красивое название. мелисса.

11

Когда Влада проснулась, Павла рядом не было. Значит, обошелся без будильника. Не захотел прощаться. И записку даже не оставил. Жалко, так хотелось хоть еще разок прижаться... Наверное, по-своему, он прав. Но невозможно же смириться с тем, что больше никогда — и ничего — ни разу, и забудется солоноватый запах мятой простыни, два волоска на подушке; все остальное — забудется тоже. Или не забудется? Боже, что она наделала! Как провинциальная восторженная дурочка, не способная закрыться от случайной страсти: несет меня лиса за синие леса, за высокие горы. Смешно. Значит, мама все-таки права? И как ни прячься за придуманные подбородки, на роду написаны вот эти мелкие, в профессорских очочках? От которых никакого толку, разве только музыку послушать, и с которыми ей никогда не жить?

Слезы сами набежали на глаза, и она расплакалась навзрыд.

Третья глава

1

— Шомер, сука, жидовская морда, щурёнок!

Уазик Иванцова вылетел на территорию усадьбы, как вылетают за пределы трассы, юзом скользнул на аллею. Его занесло на подтаявшей апрельской наледи (зима никак не желала сдаваться), бросило на черную, всю в подгнивших прошлогодних листьях землю; машина глубоко увязла. Иванцов, чертыхаясь, выскочил из-за руля и рванул напрямую; споткнулся, извазюкался в грязи, чернозёмными руками схватил за грудки Теодора.

Теодор брезгливо сбросил руки Иванцова:

— Цыц.

Маленький такой, короткий… бобик. Как водится, привычно пьян.

Бобик злобно подпрыгивал:

— Ты мне, падаль, за это ответишь!

Шомер спросил его с брезгливым снисхождением:

— С чего ругаемся, сосед?

— Я те щас такого соседа устрою, кровью будешь умываться… — Понимая, что со стариком ему не справиться, Иванцов отступил на шаг. — Ты чего их ко мне переслал? Это твоя территория? А? Твоя?

— Кого переслал? И куда переслал? Слушайте, сосед, пойдемте поразговаривать, я не очень понял вашу мысль.

Умывшись, оттерев штаны от грязи и охотно опрокинув рюмку, Иванцов немного успокоился, стал сбивчиво рассказывать. Недели две назад в его Мелиссе появились экскаваторы. Заняли огневую позицию за неухоженным фруктовым садом, и начали рыть котлован. Иванцову предъявили план застройки, показали розовые нежные листочки с разрешением построить баскетбольные площадки, теннисные корты, два жилых поселка, клубный охотничий дом «Лисья гора», с искусственными озерцами, рыбной ловлей, рестораном; насыпные холмы, горнолыжные спуски… Иванцов метнулся к губернатору, но повторилась шомеровская история: безутешное молчание в приемной, ответный факс о предстоящем тендере... Гостиницы у Иванцова не было; зато имелись райские охотничьи угодья. Право их обслуживать и предлагалось выставить на тендер.

Вспомнив о потерянной охоте, сосед покрылся пятнами и снова начал страшно материться.

— И что мне, б’дь, теперь стреляться? Кто ко мне теперь поедет на охоту? Егерей моих куда девать? На пенсию? Три тысячи рублей, подсобное хозяйство? А ты отбился, государственные премии получаешь, на меня все перевел, жидовское твое отродье. Сука. Сука. Сука.

2

Шомер не терпел антисемитов, но в этот раз он пригасил тяжелый гнев, сдержанно выслушал хамскую исповедь. Дождался, пока Иванцов, захлебнувшись от желчи, умолкнет. И весомо ответил:

— Вы, Иванцов напрасно. Я ни сном, ни духом. Но чем-нибудь попробую помочь.

И с усталым важным видом, как победитель и хозяин положения, он набрал приемную Иван Саркисыча. Секретарша слишком сладким голосом пообещала доложить. Это Шомера насторожило. Но виду он, конечно же, не подал.

— Вот видите, Иванцов, обещают соединить. Как только соединят, я про вас расскажу.

— Ага, — взъярился тот, — нашел дурака. Я за ворота, ты и думать забыл. Ты мне вот что объясни — почему все тебе? Почему? у тебя же ничего не сохранилось! Не музей, а выставка народного хозяйства! Антикварная лавка! Тебя же из наших, музейных, никто за своего не держит, ты этого, трататата, не замечал?!

А вот это Иванцов сказал напрасно. Ругаться на евреев — ладно, стерпим. Но бросать ему в лицо, что нет музея… что все он тут придумал… да, придумал! Все ваши сохлые комоды, воняющие гнилью завеси, которые хранят следы прикосновений, это просто кладовые, а вы при них кладовщики. А вот в его Приютине — история. Потому что это не столики-бобики, не сервизы на четырнадцать кувертов, не серебряные поставцы, не тарелки по эскизу Е. М. Бём, двадцать четыре, сорок восемь, девяносто шесть, кто больше. История — это чувство, что ничего еще не кончилось, что все продолжается здесь и сейчас. Сидишь в Овальном зале, касаешься губами края мягкой севрской чашки, мелкими глотками пьешь пахучий кофе, закатное солнце скользит по зеленой обвивке, на белых манжетах лежит малахитовый отсвет империи, и ничто никуда не девалось, вся жизнь Мещериновых тут.

Он ее придумал, сочинил? Да. А ты попробуй, жлобское твое отродье, что-нибудь такое сочинить. Слабо? Тогда молчи и слушай.

Теодор распрямился. Он еще не знал, что будет делать, влепит Иванцову оплеуху, чтобы тот слетел со стула, и поганой мордой шмякнулся об пол, или просто положит тяжелые руки на плечи, и глядя в тупые глаза, презрительно скажет: «паш-шол!», или вмажет кулаком по крышке стола, так что телефоны вспрыгнут, как напуганные кошки…

Чуткий Иванцов нахохлился.

И в этот момент позвонили. Из Питера. У Иванцова отлегло от сердца, а на Теодора навалилась тяжесть.

То была их соседка, из квартиры напротив, бывшая актриса Нонна. С надрывно-сочувственным пафосом, готовя дорогого Федю к испытаниям, ах, как сложно устроена жизнь, она на что-то долго намекала и вихлялась. А на прямой вопрос ответила внезапно поскучневшим голосом: да, Валю увезли в больницу. Нет, она жива. Феденька, да почему же вы мне не хотите верить? У нее а-поп-лекси-чес-кий удар. Вот, вы пишете? координаты, телефон…

Шомер бросил лающего Иванцова, — тот сразу осмелел и что-то докрикивал в спину, — завел свой надежный Харлей и полетел на полной скорости в больницу; одно неловкое движение на обгоне, и уже не Валентину, а его придется увозить на скорой.

Валентина должна была стать его счастьем. А стала его наказанием. За какие грехи — непонятно.

Когда она пришла знакомиться с его семейством, мама вежливо скривила губы, оглядела пышную, высокую невестку с пепельными волосами и отстраненным, чересчур спокойным взглядом. Спросила: русская? И замолчала. Раз и навсегда. До самой смерти словом с Валентиной не обмолвилась. Однако Валины глубокие глаза, сдобное живое тело, и то, как она медленно и неохотно начинала, а потом ее бросало в дрожь и все кончалось настоящей судорогой — все это так держало Теодора, что ни мамино унылое молчание, ни презрительная русская родня ничего поделать не могли.

Единственное было плохо — забеременеть никак не получалось. Ни в первый год, ни во второй, ни в третий. А когда они пошли к врачам, те вынесли жестокий приговор: продолжения рода не будет, Валентина бесплодна.

Узнав диагноз, Валя как-то сникла, поскучнела, блеск в ее глазах погас, дрожать она перестала и все чаще уклонялась от его ночного буйства. Работать так и не устроилась, целый день бродила по квартире в распущенном махровом халате, крутила ручку медной кофемолки, потом забывала сварить себе кофе, вставала у окна и смотрела на соседний дом, как там люди готовят обед, ссорятся, садятся вместе к телевизору… У нее все чаще стали проявляться странности. Она могла уйти из дому и не найти обратной дороги, ее приходилось искать по больницам и моргам. Могла перепутать лекарства, угодить в реанимацию. Консультации, врачи... Если бы он только знал, что ее родная тетка, а до тетки троюродный дед, а до него отец — прошли через психушку! а тетка вообще покончила с собой! однако он тогда не знал.

Потом у него появилось Приютино, а у нее не появилось ничего. Доктор не просил — приказывал! — поддерживать с ней ровные, устойчивые отношения, а Валентине посоветовал использовать заколку в виде бабочки. И днем и ночью. Не снимая.

Как ни удивительно, рецепт сработал. Нацепив неуместный кокетливый бантик, Валя веселей не стала, но из дому больше не уходила и пузырьки с лекарствами не путала. Супруги виделись не часто, но дружили, и даже проводили вместе отпуск.

Летом восемьдесят шестого, только-только начинались горбачевские брожения, они поплыли на огромном теплоходе из Новороссийска через Жданов в Ялту, с заходом в маленькие порты. Что на него тогда нашло? Они сцепились из-за сущей мелочи, сейчас уже не вспомнишь. То есть это он сцепился, а Валентина из себя не выходила. Шомер бесновался, что-то ей доказывал; она насмешливо глядела, вскинув бровку: да? ну что ты говоришь? цецеце… а мы-то думали. Лучше бы она в ответ орала, у него бы появилась точка для взаимного упора, можно было бы отбушеваться и устать. Но Валентина была как тесто, он увязал в ее могучем равнодушии. И Теодор внезапно вскинул руку (Валя съежилась, как собачка, на которую замахнулся любимый хозяин), сорвал идиотский бантик и выбросил за борт.

Валя взвыла — тонко, больно; обеими руками прикрыла прядь, как голый прикрывает срам, секунда — и она перевалилась за борт.

— Стой, дура, стой!

Бездельники на палубе столпились, стали показывать пальцами: Валя барахталась в море, а платье вздулось над водой, как мокрый шар. Шомер вырвал из гнезда спасательный круг, швырнул жене, и прыгнул сам. Обдало холодом, одежда слиплась, потянула вниз; Валентина отбивалась и кричала, пришлось ухватить ее за волосы и резко потянуть к себе. Как только он коснулся волос, она обмякла, подчинилась, позволила накинуть круг. Но стоило приотпустить, и Валентина снова завелась; тонкий, режущий визг, закатившиеся глаза, руки сами лупят по воде.

Теодор держал ее за волосы, как пойманную мелкую воровку, так и вел к медицинской каюте; толпа, конечно же, глядела в спину, строила пошлейшие предположения; он их люто ненавидел — всех!

Врач, старый жирный грек из Симеиза, все быстро понял, смотал из марли плотную полоску, затянул узелок; прядь торчала, как морковный хвостик. Валентина лежала на врачебной койке, обитой бежевой клеенкой, молчала и, казалось, была ко всему равнодушна; только время от времени беспокойно ощупывала узелок, поправляла его, и покорно опускала руки.

— Вы, пассажир, сходили бы в каюту, и переоделись. А то смотрите, сколько натекло. И жене принесите халат, или что там. А то она в трусах и лифчике, я врач, мне все равно, но ей неловко.

Грек смотрел исподлобья, с презрением; был он весь какой-то неопрятный, сальный, от дрожжевых бугристых щек до тыквенного живота. Шомер неожиданно подумал, что испытывает к врачу всю гамму светлых чувств, которые на протяжение веков его предки питали к этим хитромордым.

— Ей сейчас тоже все равно.

— Так тем более несите. Вам-то, я надеюсь, все это пока не безразлично?

В каюте Валя продолжала молчать. Не с выражением обиды, не обледенев, как леденеет женщина, решившая порвать с мужчиной. А безучастно, тупо.

На первой же стоянке Теодор спросил: ты полежишь? мне запереть, или оставить дверь открытой? Не получив ответа, кубарем слетел по трапу (он чувствовал спиной, как эти твари смотрят и шушукаются, гои, недоумки!), ворвался в промтоварный магазин, умолял девчонку-продавщицу (солидный мужчина! ученый! девчонку!) найти кусочек атласа, но даже ситца не было в продаже.

Перебежал дорогу: тут только наволочки, простыни…

Времени было в обрез, стоянка промежуточная, трехчасовка. Выскочив на улицу «Приморская», он обнаружил вывеску «Молодоженам». Это было ателье, наверняка единственное в городе. За нечистым стеклом образцы: блекло-черный пиджак со стеклярусным, жестким отливом, широкие партийные штаны, пышное искусственное платье, похожее на розочку с пломбира за девятнадцать копеек.

Прилавок пуст; на столешнице — медная блямба. Шомер с размаху шарахнул по блямбе; на звонок из-за пыльной портьеры высунулся маленький портной с шелковыми нарукавниками и кусочком плохо пахнущего мыла.

— Что звоним? Зачем такая сила? Вы брачуетесь? Солидно. Но примерок сегодня не будет. Завтра приходите, со справкой из ЗАГСа.

— Слушайте.

— Я весь внимание.

— У меня есть проблема.

— О! у меня целых три.

— Слушайте. Я не шучу. Мне нужен обрезочек атласа. А лучше нужен бантик.

Портной взглянул на Шомера с сочувствием.

— Ну поверьте. Я не больной. Но мне для больного. Долго будет объяснять. Я с парохода. У моей жены болезнь. Ей нужно вот сюда пришпилить бантик. Так доктор прописал. Прошу вас.

Портной слушал внимательно, губы его шевелились, он, казалось, повторял за Теодором.

— А фамилия ваша как будет?

— Шомер. Теодор Казимирович Шомер.

— А моя фамилия Фиштейн. Постойте тут, я поищу в загашнике.

И через несколько минут принес прямоугольную коробочку, завернутую в плотную бумагу. Одним движением, как фокусник, потянул за кончик и сдернул с коробки обертку.

— То, что вам надо. Зачем-то завезли сюда, а кто тут носит бабочки? Даже на свадьбу, скажите мне?

Шомер влетел в каюту, как будто бы могло случиться чудо, и за это время Валя исцелилась. Жена полусидела на железной койке, ввинченной в окрашенную зеленой краской стену, и смотрела в пустоту. При его появлении не сдвинулась с места, не вскинула голову; вид ее не был мрачным, скорей рассеянным, блаженно глупым, какой бывает у заглядевшегося человека. И от этого сделалось по-настоящему страшно.

— Валя, дай-ка мы тебе повязочку поправим, — лживым сладким голосом приговаривал Шомер. Как будто перед ним ребенок, и нужно влить в него лекарство.

Проклятый грек перестарался; свитая марля была завязана двойным тугим узлом, растянуть его никак не удавалось. Шомер все боялся растревожить Валю, растормошить ее, довести до нового припадка, но она продолжала сидеть равнодушно и смирно.

Только сказала:

— Ты плохо пахнешь. Надо мыться.

А еще бы пахнуть хорошо. После городской пробежки.

Марля поддалась, но обломился ноготь. Отвратительно цепляя ткань, Шомер вытащил из плотной дорогой коробки, пахнущей картонным клеем, галстук-бабочку. Широкий, ярко-синий, в нелепую крупную крапину. Перехватил тугую прядь, вытянул марлевый жгутик, замотал резиночки от галстука, связал их между собой, срезал железные кончики. Осмотрел. Ужасно. Похоже на кокетливые ушки, повязанные девкой из киношного кафе-шантана; не хватает бархатной черной обвязки на горле и юбки воланом, из-под которой торчат неприличные штрипки, а между ажурной обвязкой чулка и шелковым поясом видна полоска сливочной незагорелой кожи.

Почти полгода Валя провела в лечебнице; он приезжал к ней регулярно, раз в две недели, по субботам. А потом они старались не общаться. Появляясь в Питере, Теодор заглядывал к ней в комнату, здоровался, не нужно ли чего; она вежливо и отстраненно отвечала. И так почти что четверть века, даже больше. А теперь вот у нее инсульт.

3

Он захлестнул колеса цепью, поставил на рогулины замок-заглушку; просторная зеленая регистратура — тесный коричневый лифт — голубенькая женская палата для лежачих.

Валентина, внезапно похудевшая, с отвисшей бесформенной кожей на шее, лежала на спине, без покрывала; желтая ночнушка задралась и были видны желтоватые икры, в разбегающихся тонких венах. От безжизненной руки, как поводок, тянулся провод к пластмассовой синей бутылке, притороченной вниз горлышком на тонкую такую штуку, опять забыл, как называется по-русски.

Он набросил простыню на неподвижное, беспомощное тело, подставил стул с надломленной фанерной спинкой и присел. Глаза Валентины были открыты и смотрели прямо на него. Так пристально, с обидой, как будто бы она все видит, и не хочет ничего простить. И в то же время было совершенно ясно, что она не видит ничего. На губах приотстали чешуйки, и от ее дыхания они слегка шевелились.

Пахло сохлыми бинтами, спиртовым раствором, хлоркой, больничным синим светом, описанной клеенкой, смертью. Через кровать, возле маленькой бабушки, сидело некое чернявое семейство — армяне? или, наоборот, азербайджанцы? Муж, в потертом костюме грязно-шоколадного цвета, надетом на вязаный свитер с растянутой горловиной, протягивал Шомеру капли; жена потертого мужчины страдальчески ему улыбнулась.

— Ты ей глаза закапай, вот пока мое возьми, а то сохнут, и губы ей смочи.

Теодор приподнял Валентине веко, пролил искусственной слезой глазное яблоко, тоже желтоватое и в кровяных разбегах; оно задергалось. Мокрым платком протер пересохшие губы («язык тоже протри» — продолжал советовать кавказец), очистил от высохшего пота как будто бы слегка заплесневевший лоб.

И остановился, не зная, что делать.

— Поговори с ней, ты не думай, она много слышит.

Но заговорить с недвижной Валентиной Теодор не смог. Они и раньше-то не говорили, а теперь — о чем? Просто взял ее руку, сухую, горячую и безвольную, и молча сидел. От ее внимательного взгляда было страшно. Наверное, он должен был покаяться за неудачно прожитую жизнь, но и каяться Шомер не мог. Потому что это нечестно. Как сложилось у них, так сложилось. Отмотай события назад на сорок лет назад, все равно бы он на ней женился. Потому что ни на ком другом не хотел, не желал. А что было потом — то потом. И отдельно. И даже тот сорванный бантик… это сейчас, размягченный, он стыдился тогдашнего гнева. Но в далеком восемьдесят шестом — он был таким, как был. Еще не отгоревшим, злым.

Так он просидел полчаса; кавказское семейство искупало бабушку, прикрывшись шторкой из помятых простынь; был слышен плеск отжимаемой губки, на пол шлепалась пена. Сидел, сидел, и вдруг понял, что больше не может. Скука прорастала в нем, как внутренний грибок на старой кладке. Он понимал, конечно, что так нехорошо, что это его жена, что ей сейчас очень плохо, и она, скорее всего, чувствует его присутствие, и хоть не так боится смерти. Но от понимания было не легче; что он может сделать, если скучно? Глаза закрываются, клонит в сон, хочется скорей уйти.

К счастью, вскоре появилась дежурная медсестра:

— Здравствуйте, граждане больные и посетители… Приемные часы закончились!

Ну слава Богу, наконец-то. Появился красивый повод разжать руку, вынуть Валину ладонь, и аккуратно положить на смятую простынь.

— Девушка… дама… вас можно? На минуточку.

— Можно, но давайте выйдем в коридор, чтобы не мешать.

В коридоре, с усталым видом все понимающего благодетеля, она спросила:

— Что вам? — И, как бы подводя его к решению, добавила: — Больная ваша тяжелая, нужен отдельный уход.

— Да, я понимаю, сколько?

— Везде одинаково. Тысяча в сутки.

— На неделю вперед я оставлю?

— На неделю? Не уверена, что это правильно.

До Шомера дошло, что он сказал сейчас нехорошо. Как будто бы не хочет появляться у жены. Но медсестра имела в виду другое:

— Ладно, передам по сменам — в случае чего они вернут.

Он засуетился, вынул новенькую пятитысячную (лучше по тысяче), стал предлагать отдельных денег на лекарства, словно откупаясь от судьбы и не желая признавать, что дело кончено.

Медсестра приняла дополнительный взнос, снова повторив, что в случае чего не пропадет, тут все у них по-честному.

4

Сезон еще не наступил, он был единственным двурогим на забитой скользкой трассе. Гордые водители машин пропускать мотоцикл не хотели, бибикали, даже пришлось оттолкнуться рукой от чужого капота. Но все же Шомер кое-как добрался до дому.

Парадная была закрыта, кóда он не помнил, а магнитный ключ не взял. Пришлось звонить соседке Нонне, а значит — навещать ее и слушать за долгим разжиженным чаем, как Валюшка сидела напротив, зайчик наш, и… (но Шомер пропускал мимо ушей все сложносочиненные конструкции, включаясь только на конкретных фактах) … и вдруг напряглась, откинулась на спинку, ручки сжала в кулачки, взгляд у нее остановился, и она описялась, Нонна все, конечно, подтерла, как только приехала «Скорая», пришлось им дать 500 рублей.

Шомер вынул тысячу, и пошел к себе. Он уже постелил на диване и собирался принимать вечерний душ, когда ему ответно позвонили из приемной Ивана Саркисовича. Шомер глянул на часы: 23. 17; ничего себе у них работка, долгая.

— Что там опять у вас?

Иван Саркисович был не в духе и не собирался этого скрывать. И вообще, как только Шомер подписал газетное письмо, отношение к нему переменилось; интонация полупрезрительна, никаких философских пассажей. Как будто Шомер должен был артачиться и возражать, и его заранее за это уважали, но директор испытания не выдержал и переведен на положение обслуги.

Теодор доложился по-армейски, кратко. Иван Саркисович ответил тоже односложно.

— Ждите, я перезвоню.

Через десять минут объявился. Был он еще возмущенней; говорил рывками, голос погрохатывал. Так разговаривает с подчиненными начальник управления, которому министр устроил полноценный втык.

— Так. Мы с вами о чем договаривались?

— Что вы поможете… ситуация…

— Я помог?

— Помогли. Но…

— И никакого но. Я — вам — помог. И еще помогу, если, так сказать успею… Вам. Конкретно. Но если вы, Теодор Казимирович, решили, что я приставлен ко всяким заштатным музеям и буду влезать в их проблемы, то вы глубоко заблуждаетесь. Мне, поверьте, есть чем заняться. У меня тут есть проблемы посерьезней. Вы меня, надеюсь, поняли?

— Понял.

— Хорошо, коли так. Мои сотрудники подъедут к вам в конце мая. Или уже не мои… но увидим. Готовьте, Шомер, юбилейную программу. До встречи.

И, не отключаясь, закричал в другую трубку:

— А я вам говорю, разжалуем! Вы что, решили проиграть, не начиная? Это предательство? Ах, нет, а что тогда?

Тут секретарша вспомнила про кнопку, и в ухо сладко заурчал Армстронг.

5

Рано утром, не было еще восьми, Теодору позвонили из больницы. Дежурный женский голос сообщил о смерти пациентки Водолазовой В. М., возраст 69 лет, пенсионерка, и заученно предупредил: если родственники против вскрытия, надлежит составить заявление и подписать его у заместителя главврача, сегодня, до 15 часов. Нет, перенести нельзя. Нет, это ваше дело, а не наше. Нет, я сказала же нет.

Он никаких иллюзий не испытывал; все понял сразу, в первую секунду, как только увидел Валю на больничной койке в беспомощно задранной желтой ночнушке. И все же сердце лихорадочно забилось, щеки вспыхнули, Теодор засуетился, зачем-то начал искать Валин паспорт, хотя прекрасно знал, что все документы в больнице, бросился на кухню, заварил себе черно-чифирного чаю, сделал глоток и отставил, сбегал к почтовому ящику, проверил ненужную почту. Что же. Значит, Вали больше нет. Вынули, как рыбку из аквариума. Сачок спустили, раз, и нету.

Так. Заявление нужно до трех. Но через полчаса прибудет самолет с комиссией из министерства, лишь к двенадцати они доедут до усадьбы. Встречать их обязан директор. Что бы ни случилось. Лично. Но ведь и вскрытия он допустить не может. Как бы их жизнь ни сложилась, а молодую Валентину он любил, и это плотное родное тело потрошить врачам не даст. Пришлось переступать через себя, звонить ее сестре, с которой Шомер не общался с 90-х, да и Валентина тоже не встречалась. По крайней мере, он об этом ничего не знал. А у сестры имелись сыновья, стало быть, его племянники, которых он практически не видел, а у племянников есть жены, дети… все грозило превратиться в ной и слезы, ненавистные пустые разговоры за изобильным прощальным столом. Ну, как полагается, не чокаясь. Дай Бог ей Царствия Небесного. А помнишь, как покойная… Нет, ничего не помню. И помнить — вместе с тобой — не хочу.

— Галина? Это Теодор. Да-да. Ты молодец, узнала. Галина, у меня плохая новость. Да. Да. Она. Что говоришь? Был инсульт. Да. Ну прости. Думал, как-то обойдется, — тут ему пришлось соврать, — но вот видишь… Ты права, я должен был тебя сказать. Да. Я виноват. Не плачь, пожалуйста.

Отрыдав положенное, Галина согласилась взять больницу на себя. Но тут же что-то посчитала в голове и охнула.

— А похоронить на третий день не выйдет. Придется сдвигать на четвертый.

На законный вопрос, почему, золовка ответила кратко:

— Потому что это пятница, Страстная.

— Ну так и что?

— А то, что в воскресенье Пасха.

— И? Ты объясни по-человечески.

Галина гордым голосом сказала Теодору, что Святая Церковь никого не отпевает в пасхальное Святое Воскресенье. А без этого не обойтись? Валя в церковь не ходила, разве что красила яйца, пекла куличи, никак нельзя без дополнительных обрядов?

— Теодор, нет, послушай меня, нельзя так делать, ты не прав. Она была крещеная… и что с того, что ты еврей? Сначала в церковь, а оттуда сразу едем к нам, я позову соседку, вместе приготовим…

В итоге они сторговались: отпевание пройдет в его усадьбе и здесь же Валю похоронят, прямо в церковной ограде, — директор он, в конце концов, или не директор? Но никаких домашних посиделок, поминальный стол накроют в ресторане при его отеле.

— Так у тебя теперь отель?!

— Не совсем у меня, но, в общем есть.

Четыре дня пролетели мгновенно. В первой половине пятницы он поил-кормил и обихаживал комиссию, во второй выбегивал бумажку с разрешением похоронить жену в музейной зоне (пришлось тревожить лично губернатора); суббота ушла на ублажение начальника санэпидемстанции, без которого не то что мертвую жену, а усопшую собаку не схоронишь; в воскресенье вместе с поваром гостиницы он съездил на колхозный рынок, лично выбрал жирных индеек и уток, всяких разных солений, мочений и прочей поминальной радости. Продавщицы были сонные и полупьяные; на покупателей смотрели недовольно: могли бы и затариться заранее, так нет же, в светлый день озаботились земным хозяйством, а ты им стой, как дура, и торгуй.

Вернувшись с рынка, он зашел к отцу Борису. Тот, сонный и как будто бы слегка припухший, сидел в церковном садике, и тихо млел на теплом солнце. Зима была несправедливо долгая, в страстной четверг опять похолодало, небо вытряхнуло из себя последний снег, как вытряхивают мелочь до копейки, но в субботу утром выглянуло солнце и сразу наступила бурная весна.

Отец Борис смутился, как если бы его застали в неподобном виде:

— Теодор Казимирович, здравствуйте.

И, на миг запнувшись, подытожил:

— С праздником!

— Ничего, ничего, — проявил начальственное снисхождение директор. — Я к вашей пасхе ни причем, но и меня имеете право поздравить, как положено. Что называется, Христос Воскресе!

— Ну, что называется, воистину! — ответил удивленный батюшка.

— Я, Борис Михайлович, чего пришел. Завтра будет отпевание. Я, как вы знаете, не верю. И вообще был против, но пришлось. А раз пришлось, я не привык участвовать в том, чего не понимаю. Опишите мне, пожалуйста, процесс. Первое, второе… — Он запнулся.

— И компот, — неудачно пошутил отец Борис и опять смутился. — Теодор Казимирович, вы уж простите меня, с языка сорвалось, я не прав.

— Ладно, как вы говорите, Бог простит. Итак, какой у нас завтра сценарий?

Теодор внимательно прослушал лекцию, в нужных местах покивал, в конце попросил:

— Вы мне вот что, текстик дайте. Общая канва понятна, но слишком сложные слова, хочу глазами.

Весь вечер и большую часть ночи Теодор зубрил молитвы, спотыкаясь о корявые слова. Ранним утром, так и не сомкнув глаза, он пошел осматривать могилу. Местные могильщики лежали в лежку, пришлось нанимать малорослых узбеков. Их коротко стриженные головы торчали из могильной ямы, рядом нарастала глиняная горка. Теодор шуганул узбеков, по хозяйски спрыгнул в яму (узбеки скульптурно застыли у края; узбеки маленькие, лопаты большие, черенки уперлись в подбородки), отругал гробокопателей за не откачанную воду; те стали дружно отпираться: мол, директор, все делаем по правилам, вот как только стенки укрепим, и откачаем; он привычно наорал на них, они ему привычно подчинились, и стало немного полегче.

В одиннадцать прибыл расхлябанный старый автобус. Киргизы вытащили гроб и тяжелую, сверкающую лаком, крышку. И не столько сам унылый гроб, сколько эта тяжелая крышка произвела на Теодора ужасающее впечатление; он уже не просто нервничал и дергался, а, как мама в детстве говорила, «дрожмишки дрожал», сердце неровно болталось в груди. Но никто ничего не заметил, потому что он держал себя в руках. Тепло, по-родственному расцеловался с Галей, которая невероятно располнела и напоминала карликового бегемота с пышным зобом, обнялся (но уже без поцелуев) с ее седыми близнецами от первого брака и некрасивой дочкой от второго, поздоровался за руку внуками и внучками, совсем ему чужими и неинтересными. Первым вошел в притвор, украшенный белыми веселенькими кружевами (наша работа, фабричная, с гордостью подумал Теодор, нужно будет после провести экскурсию), и скорбно встал по стойке смирно возле гроба, в котором лежала непохожая на Валентину женщина, набеленная, усохшая. Даже странно было на нее смотреть. Зажег большую желтую свечу и замер в ожидании заученного возгласа:

— Благословен Бог наш…

Но священник почему-то не спешил; тихо копошился в алтаре, что-то там переставлял и протирал. А Шомеру делалось все хуже; ноги стали ватными, его бросало то в холод, то в жар. Он совсем не чувствовал, что это — Валя, но кожей ощущал, что рядом смерть. Виду подавать нельзя. Ни в коем случае. Он обязан сохранять достоинство. Когда же этот батюшка начнет…

Людей становилось все больше. Рядом с унылой Валиной родней плечом к плечу стояли Паша, Сёма и Виталий, как послушные большие мальчики. Затянутая в черное Тамара Тимофевна бодро взобралась на солею и демонстрировала полную готовность петь, читать, прислуживать: все-все, что только батюшка прикажет. По темным углам расползались тетеньки-экскурсоводы, тетеньки-смотрительницы, тетеньки-фабричные. Подтянулись горничные из отеля; шеф-повар, безразмерный мохнатый грузин, по-крестьянски мял в руках шерстяную шапочку; за поваром, как за стеной, прятались смущенные киргизы, а поодаль от киргизов, словно ими брезгуя, мрачно сгрудились старухи из деревни. В проеме открытых дверей он увидел тех самых круглоголовых узбеков, которые дорыли яму, а теперь хотели попрощаться с хозяйкой хозяина, но в церковь войти не решались…

Когда Борис Михайлович дозрел и возгласил свое «Благословен…», маленький храм был набит под завязку. Почти все благочинно крестились, даже какой-то узбекский малыш попытался подражать молящимся, и смешно провел рукой по телу, как будто почесал его крест-накрест. Надо бы и Шомеру перекреститься, такой уж тут обряд, но невозможно, это будет театральщина… Он повыше поднял толстую свечу, прочно взял ее обеими руками, как древко, и всем продемонстрировал, что руки заняты.

Отец Борис служил торжественно, но просто, равномерно клацал кадилом, четко и раздельно произносил слова. «Говорит Господу: прибежище мое и сила моя… к тебе же не приближится». Его Тамара Тимофеевна старалась, пела искренне и хорошо. Голосок у нее, конечно, не ахти, но честный и ровный, без этого старушечьего дребезжания. «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим». Закрываясь от мыслей о смерти, Теодор пытался размышлять. Все-таки церковники — психологи, они знают, что испытывает человек, который встал у края гроба, так похожего на маленькую лодку. Любил не любил, помогал не помогал, чист не чист, а больше ничего уже не поменять, эта лодка отплывает навсегда; он цепляется за край, не хочет отпускать, и все равно отпустит. Очень скоро. Но если ему тихо напевать одно и то же, помилуй мя Боже, помилуй мя Боже, помилуй мя Боже, это действует как колыбельная, баю баюшки баю, баю баюшки баю, баю баюшки баю. Младенец успокоится и перестанет плакать, и уснет, и будет ему снится тот счастливый нереальный мир, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.

Ноги совсем ослабели. А в горле встал тугой комок.

6

И все же Теодор сдержался.

Отец Борис сгреб в ученическую стопку Евангелие, требник, поминальные записки и пошел в алтарь. В храме стало мучительно тихо, рыхлые свечи, принесенные из дома деревенскими, щелкали, отплевывая сгустки воска. Священник неспешно вернулся, встал у Валиного изголовья, подпер подбородок крестом, как узбеки подпирали черенками лопат, и заговорил.

С первой же своей минуты человек готовится к уходу. Можно в жизни избежать болезней, неудач, но смерти никто не избегнет. Мы прячемся от этой мысли, суетимся, строим планы, а все равно однажды приходит пора. И никакие грандиозные дела, никакие подвиги нам не помогут. Нет больше прошлого, настоящее окончилось, так и не начавшись, а про вечность мы пока что ничего не знаем…

В начищенном, как самовар, паникадиле, округло и растянуто отображались окна; солнечные зайчики бегали по жесткой потертой фелони, из которой проводками торчали кончики золотого шитья. Теодор ловил себя на том, что слушает — не слушая; он чувствовал торжественность момента, чуял погребальный запах хвои, гвоздик, и еще чего-то ледяного и опасного, а в то же время в голову лезли всякие глупые мысли. Выключил он утюг, или все-таки не выключил. Нет, вроде выключил. А вдруг нет? Вчера Иван Саркисович весь день не отвечал, наверное, он сердится за Иванцова. Проклятый утюг, и дернул же его черт именно утром подглаживать брюки, нет чтобы с вечера…

Сквозь эту ерунду, как родниковая вода сквозь глину, с трудом сочилась проповедь отца Бориса.

Когда рождается младенец, он кричит от ужаса. Потому что не знает, как жить за пределом утробы. К нему бросаются медсестры, обтирают, заворачивают в теплое, кладут на грудь роженице. Он чувствует, что это его мама, и сразу утешается. Так и душа. Ей в первые минуты одиноко, страшно, и помочь ей может лишь наша с вами любовь.

(Не горит ли дом? Да что ж ты будешь делать…)

Мы ей сейчас напоминаем, что она не одна, что мы любим ее и помним, просим простить все обиды и сами ей прощаем все. Не бойся, душа, подожди, Бог милостив, ты будешь с Ним. Мы тебе недодали любви при жизни, пусть она будет с тобой после смерти.

(Так. Сёме напомнить про пожарный кран. Опись проверена. Двери столярные, створчатые, с медными замками. Столы простеночные, деревянные, покрыты ножки золотом, а крышки лаком. Канапея кожаная, большая. Шкаф о трех полочках…)

Аминь.

Шомер подошел к жене, поцеловал ее в остекленелый лоб, погладил неживые волосы, и отошел, чтоб не мешать другим.

Вдруг за открытыми дверями храма послышался автомобильный рык, мотор всхрапнул, как лошадь, и затих; кто-то властно раздвинул узбеков и прошествовал внутрь.

— Владыко, благослови! — только и смог сказать изумленный священник.

Епископ плотно обнял Теодора, похлопал его по спине, шепнул: что ж ты мне не позвонил, я случайно узнал, мог и не успеть! И вслух приказал: Подсевакин, очки! Хотя зачем ему очки? Было время, он чаще крестил, чем отпевал, мог шпарить чин крещения подряд, не сокращая; обожал пошутить, когда какая-нибудь крохотуля ором заставляла мамку встать: в житии потом напишут, была с младенчества благочестива, в храме никогда не садилась, даже у матери на руках; молодым папашам непременно говорил: помните, что яблоня падает недалеко от яблока. И благочестиво усмехался. Но архиереев на крестины не зовут, по глупости считая недостойным звания епископа; зато на похороны — пожалте, ваше вашество. Так что чин крещения он помнит плохо, всякими рывками и обрывками. Но прощальную молитву знает наизусть, нутром. И все равно надевает очки, строго взглядывает на прихожан, и опускает глаза в свой любимый малюсенький требник.

Он привычно просунул руку сквозь прорезь в карман — карман был безупречно пуст. Порылся в другом — ничего. Народ беспрекословно ждал, а епископ испуганно шарил в карманах, как третьеклассник, потерявший ключи. Потому что с ужасом осознавал, что молитва взяла — и забылась. Въевшиеся, вросшие в него слова отслоились от старческой памяти. Продолжая излучать величие, Петр сурово посмотрел на Подсевакина, и надежный секретарь не столько понял, сколько ощутил, в чем дело. Бежать в алтарь, искать молитвенник — долго, народ начнет шушукаться, исчезнет правильный настрой; в голове у Подсевакина сверкнула мысль: он вытащил блескучий телефон, подарок губернатора на юбилей (сам владыка телефоном пользоваться не умел, так что отдал в доверительное управление секретарю), одним движением набрал в поисковой системе запрос. Экран покрылся буквами, похожими на угревую сыпь. Ярослав протянул телефон Вершигоре.

— Это что еще такое? — беззвучно, одними губами спросил Вершигора

— Требник, — прошелестел Подсевакин, и сделал странное движение пальцами; буквы плавно увеличились, и Петр подумал, что наконец-то понял выражение «по мановению руки».

Он опустил глаза в экран, и возгласил смущенно:

«Господь наш Иисус Христос Божественною Своею благодатию, даром же и властию, данною святым Его учеником и апостолом, во еже вязати и решити грехи человеков, рек им: приимите Духа Святаго…»

Экран немного бликует, но в целом, как ни странно, буковки все так же стекаются в слова, слова вытягиваются в предложения, а из них сплетается молитва. Только палец Подсевакина мешает; он то и дело подвигает текст. С каждым годом Петр все ближе подпускает к сердцу слова про человеческую немощь и про то счастливое забвение, которому на небесах все это «предаде»; надо бы служить похолоднее, по-монашески, но епископ Петр похолодней не может.

Ну вот и дело сделано.

Владыка взял из рук отца Бориса маленький кулек и посыпал из кулька песком на тело Валентины, вложил ей в руки бумажку с красно-черными резными буквами и блеклой печатной картинкой, похожую на старый пропуск в государственное учреждение, предложил родным и близким попрощаться с покойной. Тамара Тимофеевна прямым, как стрелка, голосом, затянула про вечную память. Быстро-быстро застучали молоточки. Кандальное позвякивание кадила, горячий, сладко пахнущий туман, и сквозь него текут живые голоса…

И тут уж Теодор не совладал. Он зарыдал, как маленький: ыыыааааа. (Какое унижение! Как стыдно!) И опять ыыыааааа. К нему подбежали Галина, племянники, стали обнимать и гладить, он больше не хотел их презирать, не такие уж они плохие.

Валенька, прости меня, прости, и вечная тебе память!

Четвертая глава

1

Влада.

Молчок.

Ну Влааада.

Молчок.

Ты где.

Так она ему и не ответила. Ни разу. Ее скайп обесточен, мобильный за пределами сети, на домашнем крутится автоответчик, раздается гавкающий голос Старобахина, здравствуйте — не можем — говорите после длинных. Каждую свободную минуту Саларьев вспоминал о Владе, слышал ее нежный запах, представлял, как она накрывает на стол, входит на минуту в кабинет, касается шеи губами и молча выходит, и все надеялся, что чувство начнет остывать, а оно никак не остывало.

В день прилета Тата встретила его растерянно; она все время куталась в халат, безвольно улыбалась и смотрела в сторону, как смотрит гриппозный больной. Если б он тогда насторожился, заметил взведенный курок, кто знает, сюжет мог развязаться по-другому. Но Павел не почувствовал угрозы, он был слишком возбужден и слишком счастлив; с показным домашним аппетитом уплетал законный ужин, болтал без умолку о шахте, о знакомстве с богом. Нет, ну какой поворот, председатель и кормилец Всероссийского еврейского конгресса — цыганенок! как же Михаил Ханааныч стремался! ладно, Ройтман как-нибудь переживет, зато он дал такой заказ, по сравнению с которым прежние — отстой; мы выходим на всемирный уровень, прикинь?

— Прикинь? Ты сказал — прикинь?

Тата слушала его старательно и, как школьница, кивала головой, хотя по-прежнему косила в сторону. Но прозвучало пошлое словцо, подцепленное Павлом у любимой Влады, и она пошла густыми пятнами, глаза полыхнули кошачьим огнем.

— Да, прикинь, а что такого?

— Такого? Что? Пошел отсюда вон, ты слышишь?

Павел совершенно растерялся.

— Убирайся, говорю, пакуй свои вещички, и вали! Куда хочешь, к кому хочешь, мне все равно, все равно, все равно!

Тата вскочила, сжала кулачки, еще секунда, и польются слезы. Предатель, он ее унизил, сам подтащил к замочной скважине, заставил смотреть и сгорать от стыда! Если бы он просто изменил, она бы, может быть, простила; однако он, как старый сладострастник, вынудил ее подглядывать — за ним же! Подлость, подлость, подлость!

— Ты еще не понял? Квартира — моя, ты тут больше не живешь, иди, моявлада пожалеет, приголубит!

Татьяна верещала, как сорока, визжала так, что было слышно у соседей. И тут он не сдержался. И ударил. С ненавистью, без сожалений. Руки развел, и ладонями больно влепил по ушам. За то, что вошла в его тайну. За приголубит. За моювладу.

И пошел в кабинет, собираться. Руки плохо слушались, как на морозе; он паковал, паковал, паковал, в ярости бросал тюки в машину, возвращался, снова паковал и снова упихивал сумки. Книги, техника, одежда. Татьяна, прекратив визжать, стояла в стороне и наблюдала, то ли со злорадством, то ли потрясенно. Загрузившись, как челночник, под завязку, он помчался по ночной дороге, постоянно перещелкивая станции, только бы не слышать собственные мысли. Вжиу. На корейском полуострове война. И в Иране вот-вот. Мы же вас предупреждали. Вжиу. Арктика должна быть нашей. Шельф. Да, арестованы враги Отечества. Да, они во всем признались. Вжиу. Джазовые композиции в исполнении народного артиста Игоря Бунтмана.

Ярость понемногу остывала, хотя Саларьева по-прежнему трясло; он испытывал двусмысленную радость, как больной после наркоза: ужас операции забыт, наступило чувство облегчения, хочется смеяться, а нельзя, швы отзываются болью. Однажды на питерской выставке знакомый пожилой фотограф в детском малиновом шарфике подвел Саларьева к портрету статной дамы с красивым несчастным лицом, полуобнял, и шепнул на ухо: самое ужасное — годами жить бок о бок с женщиной, которой не решаешься сказать всего четыре слова: я. тебя. не. люблю. Павел воспринял как светское mot. А теперь он понял: это правда.

Доехал, шквально разгрузился и на полной скорости помчал обратно.

Тата все так же сидела в прихожей, белая, как папиросная бумага. Ничего не говоря, он снова загрузил машину; запихнул в багажник ящики с архивом дяди Коли и вертепом, так и сяк пристраивал компьютер, но в конце концов отнес коробку в кабинет: на работе приличная станция, все файлы он хранит в обменнике, так что беды никакой, потом когда-нибудь заедет, заберет. Красным шерстяным шарфом подвязал незакрывающуюся крышку багажника, как подвязывают ноющие зубы. И помчал. К четырем утра добрался до Приютино, и, устроившись на угловом диване, провалился в спасительный сон.

Очнулся тяжело, как с перепою. И в бесполезно-ватном состоянии отправился к любимому директору, в его служебную коморку, пропитанную едким запахом кошатины. Теодор его послушал, хмыкнул; Павлу показалось, что сочувственно. И вдруг в ответ спросил, с полным равнодушием к его проблемам:

— Павел, дорогой мой, понимаю, драма, вместе столько лет, больно. Но все-таки дела делами.

И, прекратив изображать аристократа, Шомер стал взахлеб делиться новостями. Праздник будет первого июня, для Хозяина построят вертолетную площадку, только бы не хлынули дожди, храм теперь останется за ними, но художников придется отселить, их фэсэошники не переносят, нет-нет-нет, и не проси, а мне владыка подарил котенка, видишь, во что превратил когтедралку — молодчага, добросовестно дерет…

А через месяц схоронили Валентину. И Шомер каждый день теперь заходит в церковь. Изображает въедливого контролера: на месте ли у вас, Борис Михайлович, икона номер двести сорок восемь? а потир шестнадцатого века, согласно описи, серебряный с позолотой и тридцатью шестью каменьями? так, хорошо, теперь осмотрим фрески. И тянет, тянет время, хотя на самом деле хочет одного: поскорее завершить проверку и через боковую дверь притвора выбраться во внутренний дворик. Незаметно прошмыгнуть к могиле. Посидеть на скамейке, подумать.

Милый, милый дедушка. Постаревший, горделивый и смешной.

2

Отопление в двадцатых числах отключили; в кабинетике потягивало холодом. Павел включал под столом запрещенную грелку, отодвигал бумаги в сторону и расслабленно глядел в окошко. К полудню заметно теплело; Саларьев заворачивался в плед, настежь распахивал окна и распространялся на широком барском подоконнике. Однажды Шомер, делая обход, заметил его и присвистнул; Павел помахал в ответ, но спрыгивать не стал.

С утра до вечера он занимался накопившейся музейной мелочевкой: полностью перелопатил план работы, подогнал под новые приказы министерства; заручившись согласием Шомера, пригласил на торжества коллег из Англии, Германии и Дании, отдельное письмо послал в Стокгольм: вот и повод повидаться с Сольманом… Пока работал, вроде бы совсем не думал о печальном. Но к вечеру тоска возобновлялась, как сбитая лекарствами температура. Избавляясь от нее, он бесцельно бродил по музею, болтал с краснодеревщиком Алешей, двухметровым меланхоликом, мастерившим раздвижной механизм для стола на шестнадцать кувертов. Заглядывал в барак, возился с киргизским мальчишкой, сыном бригадира дворников, симпатичным, стрижка ежиком — в отличие от косноязычных пап и мам, маленькие юркие киргизы объяснялись по-русски свободно. Однажды мальчик предложил: давай сыграем в шашки, я буду Россия, а ты будешь злодей. Павел расстрогался и подарил ему айпед, с любимыми старыми играми — сам он потерял к таблетке интерес. С тех пор, когда бы он ни заходил в киргизские бараки, за сколоченным грубым столом сидели дворницкие дети (девочек в игру не допускали) и жестоко рубились в стрелялки: «Как доходят до пятого уровня?» «Не знаю. Может, перескочишь через смерть?» «Там такая крутая защита… все клетки закрыты. Но есть у меня планчик…».

Однако ближе к майским Шомер опечатал залы: началась фронтальная ревизия объектов, к юбилею. Реставраторов отправили в короткий отпуск, а киргизы после ужина заваливались спать: они теперь вставали до рассвета и приводили территорию в порядок. Заняться Павлу было совершенно нечем. Первый вечер он слонялся по аллее, изучил во всех деталях карусели и площадки, даже вспомнил курс археологии и зарисовал могилки на собачьем кладбище. Второй провел на ткацкой фабрике, разобрался с плотными колючими бобинами, научился набивать рисунок. А потом зарядили дожди, и ничего ему не оставалось, как приняться за коробки Анны Леонидовны, давным-давно стоявшие в углу и не вызывавшие большого интереса.

Павел аккуратно развязал бечевку, вытащил обтерханную общую тетрадь, перелистал. У юродивого дяди Коли был изысканный мещанский почерк; записи он вел урывками. За мемуарами о юности шли наброски богословского трактата, трактат сменяли мелкие рассказцы, на две, на три странички. Вот автор смотрит в окна соседнего дачного дома, снятого учеными на лето: один, усевшись за работу, поставил перед собой бутылочку вина с кощунственной этикеткой «Слеза Христова», другой не хочет тратить время на поход в нужник, и выбегает на балкон со свечкой, так что струи искрятся, а клумбы изумляются ночной поливке… Не совсем благочестивые писания… Еще один фрагмент воспоминаний… И по всей тетради, на полях, непреклонными бухгалтерскими столбиками выстроились цифры. Записи расходов? не похоже.

Саларьев почитал наброски мемуаров; вспомнил, что ему рассказывала Анна Леонидовна — и сомкнул разрозненные звенья биографии. Оказалось, что монашеское имя дяди Коли — Иннокентий; после гражданской, в юном возрасте, он был хиротонисан во епископы и отправился викарным в Долгород. Здесь его с утра пытали матушки, советуясь насчет мужей, а вечерами мучили интеллигенты — разговорами про антропософию и мистику. Курили, пили бесконечный чай и уходили за полночь, после чего епископ долго наводил порядок; он не выносил неряшества и грязи, и своим духовным детям говорил: лучше не читай молитвенного правила, но тапочки поставь на место. Однажды Иннокентия призвал к себе митрополит Введенский, тот самый, беспощадно расколовший церковь. Ты, говорит, владыка, с кем? Определяйся? И смотрит эдаким ласковым бесом. Молодой епископ не ответил, попросил возможности подумать. А на следующий день по Долгороду поползли осторожные слухи: владыка Иннокентий рехнулся, носился по ночному городу, вопил, пока его не увезли картой скорой помощи. Анна Леонидовна была уверена, что дядя Коля (так он теперь представлялся) получил благословение юродствовать, но сам он никогда и никому об этом не рассказывал. «Да, психический, да, справка есть». До середины двадцатых годов дядя Коля жил в Узбекистане, где надеялся создать какой-то тайный монастырь для молодежи; как он попал в усадьбу и что он делал десять лет между разгоном санатория и переездом в Киев, Анна Леонидовна не знала, а дядя Коля ничего об этом не писал.

Покончив с дядиколиной тетрадкой, Саларьев вынул безнадежные бутылки и поставил на книжную полку: ликер наверняка прокис, а запиканка украиньска выдохлась. Под бутылками, как старые охотничьи пыжи, стояли круглые кассеты с фотопленкой. Павел такие застал: пожилые дядьки, вяленные южным солнцем, запускали руки в черные сатиновые рукава и, отрешенно глядя в потолок, вслепую заправляли пленку. Саларьев покрутил выступающий стержень, сквозь бархатную щелку просунулся блескучий закругленный язычок. Он потянул за кончик; выползла проявленная пленка, с черными квадратиками кадров и с пулеметной лентой перфорации. Саларьев взглянул на просвет: темные расхлябанные женщины торгуют всякой всячиной на рынке… белый негр задумчиво глядит на черный купол храма… Это что же за город такой? По очертаниям похож на Киев, вот нежный контур Киево-Печерской лавры, кучерявая Владимирская горка, блаженный Андреевский спуск...

Ну-ка, а здесь что у нас?

Под жестяными черными футлярами сомкнутым армейским строем стояли круглые коробочки из алюминия. Резьба залипла, стенки оказались тонкие и ненадежные, чуть-чуть надавишь, сразу вмятины. Наконец одна коробка поддалась. Павел вытряхнул рулончик, взял пинцет и с медицинским тщанием стал отворачивать приставший край, как приподнимают кожицу на ране. Фотопленка, перележавшая в закрытом тубусе, безнадежно щелкнула и надломилась. Павел, не дыша, расправил оторвавшийся кусочек под слабым школьным микроскопом и включил подсветку.

Огромные края пинцета, как приваленные камни, лежали на краях вздувающегося целлулоида. По краю кадра шел белесый, как бы заснеженный ельник. За ельником — вдали — виднелся домик. Ба! да это же Приютино, сторожка смотрителя… значит, следующий кадр — усадебная церковь? Ну-ка, ну-ка, интересно, что там дальше. А дальше, опираясь на храмовый столб, фотографу позировал негроид. В прозрачном фартуке до пят, какие носят мясники на бойне; на белесой голове негроида фуражка, в левой руке пистолет. Снимки довоенные, потому что нет погон, но зато есть лычки с ромбами; дядя Коля, стало быть, работал портретистом? Здесь, в родном Приютине, когда венериков переселили, а чекисты водворились на полученную ими территорию? Юродивый — юродивый, а прикуп знает…

Бритвенно острым ножом Павел подцепил еще один футлярчик, распорол его мягкий металл, вытряхнул мутную пленку. Слегка надавил на пинцет, потянул за краешек — и обломил залипший снимок; химический слой превратился в труху и осыпался. Саларьев дунул, и пыльцы не стало.

Третья пленка, четвертая, пятая… лишь два рулончика внушали слабую надежду на спасение. Завтра же они отправятся в лабораторию; работа запредельно дорогая, но пускай за все заплатит Ройтман. Снимки хранились с тридцатых годов, сняты обычные люди; чем ему не предки.ру!

Саларьев выволок на середину кабинета вторую дядиколину коробку; плюнул на музейные привычки, не стал развязывать бечевку и снимать холстину, грубо распорол ее ножом. В коробке прятался вертеп. Фигурки от него не сохранились, облупилась небесная краска, створки позолоченных дверей не раскрывались. Ладно. Утром Павел передаст рассохшийся вертеп директору, всучит отцу архимандриту бесполезные записки дяди Коли, а про найденные пленки промолчит.

3

Апрельский Питер был воздушным, майский — провалился в южную жару. Бойкие девчушки в новостях повторяли со знанием дела: «старожилы такого не помнят». Шерстяные шторы раскалялись, пахли пляжным песком, в спальне становилось слишком душно, и Татьяна досыпала в коридоре, на советской драной раскладушке. Здесь же, возле самой двери, и работала. Рисовала смешные наряды, строчила на машинке «Зингер», зачищала будущие стыки. Ночью запиралась в мастерской, распахивала настежь окна, и, устроившись на жарком подоконнике, склеивала мелкие детальки, разводила плотные красители, занималась сваркой несущих конструкций. Прохожие, почуяв характерный ацетонный запах, изумленно вскидывали головы, а при виде сварочного фейерверка на всякий случай ускоряли шаг.

В этот день она ждала клиенток, очередных московских вертихвосток; их перенаправил к ней Аркадий Гайдамак. Аркадий — очень странный человек, изображает из себя аристократа, фрачная рубашка, бордовая бабочка, в верхнем кармане душистый платочек, а при этом деньги делает на реборнах — мерзопакостных полуживых игрушках, которых настоящий кукольник не переносит.

Клиентки запаздывали; Тата кроила панталончики для негритоски (мечта любого мастера — заказчик, влюбившийся в куклу и каждый сезон обновляющий ей гардероб). И по привычке громко напевала:

Мы простимся с тобой у порога,

Ты мне помнить обещай…

Только допев до конца, она услышала возмущенно-громкий стук, подкрепляемый протяжными звонками. Ох ты, она чересчур увлеклась; клиентки слышали ее вокальное безумие; как же стыдно, стыдно, стыдно.

И Татьяна отворила дверь.

На пороге — две светские дамочки. Одна упругая, другая стройная; от обеих пахнет, как перед летним дождем; на лицах вежливое недоумение — нет, наверняка все слышали. Причем позвонили не сразу; небось стояли, дуры, и хихикали.

Татьяна помрачнела, напряглась:

— Входите.

Та дамочка, которая упругая, представилась:

— Ой, здравствуйте, как хорошо, что вы такая, а мы тут слышали, как вы поете, здóрово, ну правда, очень здóрово, меня зовут Натуся, про меня вам Каша Гайдамак звонил, а это моя компаньонка, вы не против, мы сегодня будем вместе?

— Нет, не буду, — сказала Татьяна.

Наверное, ей полагалось говорить помягче, как бы стелясь перед заказчиком, тем более Натуся оказалась молодец, спокойно и просто призналась, что пение они подслушали, и это было правильно, без экивоков, неловкость сразу же была снята, но все равно смущение не рассосалось. Значит, Натуся. Понятно. А как зовут ее подругу? Не спросила.

— У нас тут душновато, но ничего, пройдемте в мастерскую.

Как водится, богатые заказчицы стали охать, ахать и хватать игрушки, уважительно ощупали сварочный аппарат и защитную маску; с каждой минутой Тата проникалась добрым чувством к толстомясой прыгучей Натусе, а к ее молчаливой подруге — недобрым. Эта субтильная девушка, в легком фисташковом платье, с широким белым поясом чуть выше талии, даже не пыталась сделать вид, что ей симпатична Татьяна; она крутила в тонких пальчиках зверушек, для проформы бурно восторгалась, а сама все время зыркала на Тату, и взгляд ее был нехорошим, пытливым. Татьяна внутренне закрылась от нее; на все вопросы отвечала, адресуясь исключительно к Натусе, но тоже постоянно взглядывала на ее пытливую подругу.

В конце концов они договорились о пастýшке, белокурой и голубоглазой (Натуся в детском стиле набросала эскиз); пастýшка не должна быть гуттаперчивой, рост гренадерский — полтора метра. Долго обсуждали цвет лица; Татьяна настояла на своем — чистая фарфоровая белизна.

— А почему вы не хотите сделать естественный цвет? — как бы наивно спросила подруга, неприятным нарочитым голосом, и Татьяна едва удержалась от резкости; на какое-то мгновение ей показалось, что заказчицы заранее узнали про ее трагедию, и теперь куражатся — нарочно.

— У каждого мастера свой стиль, — выдавила она вежливую отговорку.

— Но вот же у вас, стоят совсем другие куклы? — продолжала гнуть свое подруга, и цапнула ее любимую работу: молодой актер и пожилая дама, страстная поклонница его таланта, у актера раскраснелись щеки, сквозь плотные слои косметики на шее дамы проступают пигментные пятна. Куклы получились славные, и Татьяна их скопировала для себя.

— Это мой прежний период.

— А. У вас периоды. Как интересно.

Нет, ну какая нахалка. И глаза опасные, горячие, словно бы слегка температурные; неужели девушка беременна? вроде нету никаких намеков, живот оскорбительно плоский.

И Татьяна повернулась к упругой Натусе.

4

В лаборатории сказали — через месяц. Но позвонили на четвертый день.

— Павел Савельевич? А вы не хотите приехать сегодня? Мы по вашим пленочкам работаем, есть кое-какие результаты. А? что? почему так быстро? Потому что стало интересно, материал у вас какой-то необычный.

По веселой апрельской дороге Павел долетел до Площади Победы за рекордных полтора часа, но безнадежно застрял на Московском проспекте. Потолкался в пробке, понял, что это надолго, и решил поехать на метро. Унылый узкий эскалатор был медлителен; станция сумеречна; люди со стертыми лицами сомнамбулически толпились у закрытых створ. На противоположную платформу прибыл поезд; из него с веселым гиканьем вывалилась группа молодежи, в безразмерных синих майках с надписью «Возьми свой крест». У каждого в руках большая связка крестиков, напоминающая связку бус; точь-в-точь цыгане у Финляндского вокзала, торгующие жалкой бижутерией: молодой, купи, задешево отдам.

— Молодой человек, вам нужен крестик? — обратилась к Павлу крепкая, надежная деваха; было видно, что она без лифчика, раздвоенная горка распирала ткань.

— Не нужен, — холодно ответил Павел.

— А чего так? — девушка слегка обиделась.

— Ничего. Просто крестики не раздают налево и направо.

Девушка его не поняла, пожала круглыми плечами, всколыхнув раздвоенную горку, и занялась другим мужчиной:

— Не хотите крестик?

Через полчаса Саларьев был уже в лаборатории; суровая седая дама разложила дымчатые, как присыпанные пеплом, отпечатки; он с изумлением смотрел на карточки, а дама с любопытством — не него. Вот этот самый гигант, в замызганном кожаном фартуке; лицо катастрофическое, тяжкое; выцветшие белые глаза. Следом молодые офицеры, позируют на фоне заколоченной усадьбы, отжимаются на самодельных турниках, заседают в приютинском театре. А вот совсем другие карточки, их бесконечно много: изможденные, истерзанные люди, снятые на фоне мятой простыни; в руках бумажки с указанием фамилий. Пожилой мужчина, Григорьянц А. М., 1891 г. р. Пегие растрепанные волосы, измученное лицо, глаза, в которых нет ни ужаса, ни радости, одно застылое недоумение. Встревоженный подросток лет пятнадцати-шестнадцати: Самсонов И. И., 1922 г. р. Молодая женщина, со стертым старушечьим взглядом. Мухаметшина Д. М., 1917 г. р. Усталые бородачи, похожие на упорных старообрядцев, узнаваемый бывший чекист с презрительно застывшей миной: вы еще не поняли, кто перед вами…

— Слушайте, — сказала дама ленинградским прокуренным голосом. — Но ведь этого не может быть. Вы сказали, что снимал какой-то там юродивый. Положим, я в юродивых не верю. Есть либо жулики, либо больные. Но даже если допустить, то все равно. Это же на снимках заключенные? И судя по всему, перед расстрелом? Как ему позволили снимать? тем более потом отдали пленки? Вот у вас какие версии?

— Не знаю.

— И я не знаю. Что, должна признаться, крайне неприятно.

5

Священник явно ждал прихода Павла; он торжествующе сиял, как первоклассник, знающий решение задачи или подготовивший родителям сюрприз.

— Что, получились фотографии? Вы ведь по поводу снимков, я угадал?

— А вы откуда знаете, отец Борис?

— Ну, тайна сия невелика есть! Ладно, ладно, Павел, все открою, только пока не спешите. Дайте я сначала фотки посмотрю.

Он вгляделся в отпечатки и как будто спал с лица.

— Вот они, значит, какие…

— Отче, кто — они?!

— Да те, кого расстреливали за театром. Помните, нам передали черепа? Дырочки такие характерные… не автомат и не винтовка, типовой довоенный наган, семь с половиной мэмэ, офицерский.

— Это вы по дырочкам определили? — съязвив, Саларьев тут же устыдился: — Нет, ну на самом деле, отец Борис, как вы отличили офицерский от солдатского?

— Я же все-таки бывший военный. Пока мозги не развернулись в правильную сторону, любил ковыряться с оружием… В тех черепах было по два, а то и по три отверстия, причем попадания кучные, встык.

— И что это значит?

— То, что самовзвод не заблокирован. Солдатам пули приходилось экономить, а офицерам позволялось тратить, не считая. Смертника ставили на край, целились прямой наводкой в голову, и палили, так сказать, в автоматическом режиме… вот, видите на этом страхолюде длинный фартук? Кровь отстирывается плохо, а мозги легко, но оттирать их очень неприятно.

Отец архимандрит совсем померк. Но Павел настырно продолжил:

— А как сюда пустили дядю Колю?

Священник вздохнул.

— Вы его тетрадку полистали? Прежде чем отдали мне?

— Разумеется.

— Циферки заметили?

— Еще бы. Но что они значат, не понял.

— А это потому что вы историк. Были бы из долгополого сословия, другое дело. Это ж вечная бурсацкая забава, шифровать записочки по катехизису владыки Филарета.

— Это какого Филарета? Того, который Пушкину писал?

— Вот-вот, его. Первая цифра — номер вопроса, вторая — порядковый номер слова, третья — номер буквы. Знаете, как маленькие дети — очень любят тайные записки? Вот и бурса такая же. Правда, я учился на заочном, в зрелом возрасте, но и нас к таким забавам приохотили. Я же говорю, детсадовские шутки.

— Так что же вы там прочитали?

— Немного. Меньше, чем хотелось бы. Цифр немерено, а сама записочка короткая.

Отец архимандрит пересказал записку. Деловито. С рубленой армейской четкостью. Дядя Коля не уехал вместе с санаторием. Он припрятал в санатории свою фотографическую технику — сложил в пустой вертеап апаратуру, пленки, химикаты и отнес в один из многочисленных мещериновских тайников. После чего ушел в лес. Вырыл землянку и зиму 1936-1937 годов прожил в полном одиночестве. Это был печальный опыт; он писал, что современный человек не может быть отшельником. Обморозился, загнил, завшивел — и пошел сдаваться. Вполне могли и расстрелять, но допросили, поняли, что он немного не в себе. А им как раз не хватало фотографа. Так дядя Коля и остался на расстрельном полигоне.

— Но циферки на этом обрываются, что было с дядей Колей дальше, неизвестно.

— А если позвонить его келейнице?

— Так я уже звонил. Царствие ей Небесное. Мы с вами безнадежно опоздали.

Они еще поговорили, погадали; вспомнили, что Псков был взят скоропостижно, через две недели после начала войны — линия фронта оказалась в сотне километров. Возможно, руководство полигона впало в панику, добили последних несчастных, и дёру. А тех, кто спрятался, искать не стали.

— А пленки почему не увезли? И как он вынес свой вертеп? За ним что же, персональную машину выслали?

— Напрасно вы так. Я не знаю. Считайте, что случилось чудо. Нет, ну правда не знаю, он про это ничего не пишет.

6

Чудо не чудо, туман не туман, а этой ночью Саларьев придумал, как распорядится дяди Колиными снимками. Утром проснулся ни свет ни заря, попросил у киргизов кусачки, пробрался в главный корпус, мимо запертых музейных залов проскочил к запаснику, внаглую скусил пластмассовую пломбу, из которой усиками выпростались провода. (А! семь бед один ответ; с дедушкой он после объяснится). На неудобную библиотечную тележку загрузил собрание фотоальбомов — часть из них осталась от последних двух владельцев, часть им передали из облархива, где два года назад начался капитальный ремонт; ремонт давным-давно закончился, но дедушка коллекцию не возвращает. Что-то не могу найти… ошибка в описи… давайте мы вернемся к этому вопросу позже.

Налегая на тележку, как похмельный грузчик, Павел возвратился в кабиент. Не позавтракав, уселся за работу. Сканер жадно копировал снимки, прорезая воздух синим острым светом. Блаженство вишневого сада. Идиотизм деревенской жизни. Дамы с собачками. Дом с мезонином. Беззаботное губернское начальство. Булыжники оружие пролетариата. Вся власть Советам. Грязь. Расстрел реакционного священства. Расстрел реакционного купечества. Расстрел кровавых жидокомиссаров. Расстрел расстрельщиков. Строительство фабрики-прачечной. Время, вперед. Физкультурный парад. Директор санатория Приютина, товарищ Крещинер И. М. Чистота.

Сканер раскалился так, что можно было выключить обогреватель; счетчик крутился на бешеной скорости — обработано девятьсот объектов, тысяча сто, полторы. К обеду заявился Теодор; он был в ярости — как ты посмел? Скусывать пломбы, брать фотографии?! Дедушка, любимый, не сердись. Очень было нужно. Очень. Выпроводив Шомера, Павел запустил программу, разработанную для торинского проекта, за безумные неокупаемые деньги; он ее украл при насмешливом попустительстве Юлика. (Да, конечно, красть нехорошо. Но попробуйте такое не украсть.) Программа считывала фотографии и самостоятельно микшировала в общую картинку, прокручивая каждое изображение вокруг оси, добавляя верхние ракурсы, нижние точки… Получалось полноценное трехмерное кино, а если нужно, то с голографическим эффектом. Если же картинки плохо стыковались, то умная программа создавала промежуточные фазы и сама достраивала образ. Стилистически неотличимый от реальных снимков.

К вечеру все фото загрузились — и те, что сканировал Павел, и те, что были оцифрованы в лаборатории. Не без трепета он запустил систему; то ли выйдет гениальная картинка, то ли не пойми чего.

По экрану побежали мушки, как в немых предреволюционных фильмах; содрогаясь на скользкой брусчатке, по долгородскому широкому проспекту, теперь зауженному новыми постройками, ехали открытые машины; дорожные рабочие трамбовали мелкую щебенку; вот проявился предрассветный абрис их усадьбы; Мещеринов-последний курит на мосту; спокойный темп сменяется раздробленным и нервным; прежнее окончилось, а новое не наступило. Мы внутри совсем другого мира; люди спешат по делам, и не замечают горы трупов. Из царства санаторной гонореи мы попадаем в офицерскую казарму, уходим за спину чекиста в фартуке и словно бы его глазами смотрим на приговоренного, укрупняем, раскрываем диафрагму, входим в общий план. Красноармейцы в древнерусских шлемах наводят винтовки на жертву, перед их прицелами всплывают предсмертные глаза. Перенаправляемся на горизонт, картинка разрастается, расстрельная площадка позади, а перед нами снова главный дом усадьбы, превратившийся в советский санаторий; сквозь крышу нагло проросла березка. Курсором отворяем двери, гасим фокус, видим кабинет директора, оживает портретное фото Крещинера с кошкой, что-то подозрительно знакомое в его чертах.

Из господского дома путь вел в одичавшую аллею, где на осенних скамейках сидели счастливые парочки; а на излете сумрачной аллеи в камеру как будто попадало солнце, вспыхивал белый расплавленный круг. Взгляд нырял в засвеченную точку, а выныривал — в послевоенный Киев. Раздробленный, разрушенный Крещатик, весь в строительных кранах; у входа в Ближние пещеры гужуются сельские тетки в платках, белых, с большими цветами, старорежимные профессора в мягких фетровых шляпах, на углу стоит доброжелательный милиционер, в эмалированных тазах у входа в Михайловский собор горки круглых крепких яблок, фигуристых груш, сочные сливы, у Андреевского спуска мужички в ермолках продают разломанные фотоаппараты; и все время в кадре — славная погода…

Павел попытался чуть ускорить смену слайдов, стал упрямо нажимать на кнопку мыши, и в конце концов перестарался. С презентацией случился глюк, и она оторвалась от управления, перешла в произвольный режим. Остановить ее не удавалось, стрелка курсора исчезла, картинки самодвижно возвращались от конца к началу; мужички в ермолках разворачивались в красноармейцев, те преображались в арестантов, предсмертные лица оборачивались горкой яблок, и это было так смешно и страшно, что пришлось обесточить компьютер.

7

Он написал подробное письмо с отчетом о проделанной работе и выслал напрямую Ройтману; огромный файл с объемной панорамой пришлось вкачать в обменник, никакая почта с этим бы не справилась: на заливку ушло восемнадцать часов.

Ройтман ответил наутро, в своей скорострельной манере.

«Павел. Про убийства убирай. Расколем целевую аудиторию. Потом дадим, когда общее дело пойдет. Про Киев годится, берем. Я в Израиле, вернусь не скоро. Если вообще вернусь. Очередь, прикинь, дошла и до меня. Не думал. Отсюда нас, евреев ☺, вам, русским ☺ не выдают ☺. Помнишь, ты спросил при первой встрече — что, какие-то проблемы? Я помню. А ты помнишь, что я тебе тогда ответил? Хаха. Но чеки Юлик оплатит, не волнуйся. Он при всех делах. Привет».

Пятая глава

1

Будильник всполошился в пять. Обычно Шомер досыпал минут пятнадцать, погружаясь в короткий всклокоченный сон. Но сегодня резко подхватился; котенок катапультой вылетел с кровати. Шомер направился в ванную комнату, разлепил сандаловую мыльницу и в деревянной крышечке запенил мыло. Покрыл себя курчавой пеной, рассмеялся: вылитый барашек! Выгнул толстую шею, придвинулся вплотную к зеркалу, стал борозда за бороздой снимать щетину. Выбрив шею и щеки, принялся за неудобную голову. Сорок лет назад из этой шишковатой головы, как богиня Афина из Зевса, вышло современное Приютино. Раз — и посреди подсохшего бурьяна появляется ткацкая фабрика, где прядильня клацает железными зубами и растягивает нити, как жвачку. Два — и на месте бурьяна расстилается яркий газон. Три — пьяный санаторный мостик превращается в усадебный старинный мост. Серая вода прозрачна, отсвечивают красным караси, на мелководье гужуются карпы, шевелят костистыми губами… Ничего такого не было, а есть. Он сказал, что будет так, и стало. И поэтому сегодня главный день его неровной жизни. Неровной, но в конце концов достойной. Чего бы кто про Шомера ни говорил.

А говорят о нем с тяжелой неприязнью. Раньше тоже плохо отзывались, считали неученым выскочкой, делягой, но все-таки до озлобления не доходило. А теперь он стал врагом народа; продался за государственную премию, посадил несчастных голых девок. Тяжело, ребята, очень тяжело. Вы думаете, что у Шомера абонемент в Кремле — и забыли, что во власти происходят перемены; с каждым днем она все проще и прямей и однозначней; игривый демократ Иван Саркисович на днях отставлен и отправился послом в Венесуэлу, а его соборный кабинет отныне занимает некий Абов, с которым Шомеру не удалось поговорить ни разу.

«Мы передадим Александру Альбертовичу. Александр Альбертович велел вам сообщить…» Унизительно все это и обидно; он не заслужил такого отношения.

В полседьмого у ворот бибикнули; на территорию усадьбы въехала колонна: неправдоподобно чистые автобусы, модные гламурные грузовички. С подножек на ходу соскакивали крепкие ребята в черных пиджаках и нейлоновых белых рубашках. Как на физзарядке, вскидывали руки, с хрустом приседали и трусцой бежали на разгрузку. Молодой офицер федеральной охраны, с матовым плоским лицом и голубыми равнодушными глазами предложил директору пройти в расположение и совместными усилиями определиться. Тоном, исключающим дискуссию, попросил по пути отключить АТС.

— А соты мы сами погасим.

Теодор послушно распахнул коробку сервера, щелкнул красным рычажком, офицер скомандовал по рации, и усадьбу стерли с телефонной карты мира, как стирают в памяти ненужный номер.

По дороге офицер сверялся с электронным планом, забавно раздвигая пальцы, как если бы искал блоху в кошачьей шерсти; задавал попутные вопросы. Дотошный такой офицер. К десяти у центральных ворот подковой изгибалась рама металлоискателя, котлован засыпали, утрамбовали, и поверх подмокшего суглинка раскатали готовый газон, привезенный во влажных рулонах; на обколотую водокачку, как вуаль, накинули строительную сетку, а на ближайшей деревенской пустоши, со стороны аттракционов, образовалась вертолетная площадка.

День обещал быть жарким. Над водой зависали стрекозы с желтыми пластинчатыми крыльями, тяжело дрожали тучи комаров. Подошли сотрудники усадьбы — в основном экскурсоводы и ремонтники. Цыплакова растворилась в неизвестности, на его звонки не отвечала, отца Бориса вызвали в Патриархию, и он уехал долгородским проходящим, Сёма Печонов, не глядя в глаза, вновь отпросился в Ташкент, потому что мама все-таки болеет. От начальника приютинской почты Шомер знал, что в последние два месяца Сёма постоянно, раз в неделю, отправлял маме деньги, одинаковыми порциями, по десять тысяч. «Хорошо вы платите сотрудникам, Теодор Казимирыч, может, и для меня местечко найдете?» — завистливо шутил начальник. «Он копил», — сурово отвечал Шомер. Так что из его надежных заместителей в Приютине остались только двое — Виталий Желванцов и Паша. Один потому что хозяйство за ним; другой потому что куда ему ехать. Бедный Павлуша Саларьев. Вот он, изменившийся, как будто в одночасье повзрослевший, одиноко стоит у забора, демонстрируя всеобщее радушие, а на самом деле внутренне тоскуя.

В усадьбу начали съезжаться гости. Первым явился холеный Прокимнов — на солнечно желтом «Кайене»; увидев металлическую рамку, уважительно прихмыкнул и прошел через нее в полупоклоне, как священник входит в царские врата. Эмигрантов с фиолетовыми кудельками («ах, профессор не умеет по-французски? мы сейчас переведем профессору») подвезли на губернаторском микроавтобусе; потомки выстроились в очередь и просочились через рамку, как малышня, играющая в ручеек. Шачнев прибыл в новом двухместном «Саабе»; его сопровождал курчавый господин в жилетке и красных вельветовых джинсах. Юлик помахал приветливо Саларьеву — издалека, и прошел на ресторанную веранду, где для особо почетных гостей был выставлен отдельный чай; Павел оценил деликатность несчастного Шачнева — он отбивается от прокурорских, его прессуют из-за уехавшего Ройтмана, и Юлик никого не хочет подставлять. Шведского историка и музееведа Сольмана, приглашенного Саларьевым по блату, сопровождал какой-то розовый и чистый старичок с рассеянным сентиментальным взглядом; коллега прижимал к груди ноутбук, как мальчик в музыкальной школе прижимает нотную папку. Верховная музейная аристократия подъезжала в новых «Опелях»; городские и районные директора были на помятых «Нивах-Шевроле»; застенчивые краеведы, доставленные рейсовым автобусом, шли по хрустящим дорожкам пешком.

Шомер всех приветствовал радушно, без различия чинов и званий, и широким жестом Вакха приглашал пройти в шатры.

— Что, коллега, и выпить нальете? — сочно спросил седовласый красавец с толстой боцманской серьгой; это был Галубин, директор строгановского заповедника.

— Нет, коллега, выпить пока не налью: выпить протокол не позволяет.

— Ладно, оставайтесь с протоколом, а мы пойдем культурно разговаривать.

Красавец, подмигнув другим директорам, вытащил из заднего кармана фляжку, в алкогольном стиле Александра Третьего; все приободрились и гуртом направились в аллею, по пути язвительно вышучивая Шомера.

2

Павел так соскучился по Сольману! они не виделись с начала нулевых. Симпатичный швед почти не изменился, только стал подкрашивать седые волосы. Говорил, как прежде, слишком бойко, собирая губы в трубочку и подмешивая в речь словесный мусор — тырыпыры-растопыры, все такое. Пока они болтали на веранде, розовый коллега Сольмана погрузился в написание статьи; он так увлекся, что все время хмыкал, издавая голубиный звук: гуымм, гуымм.

Оказалось, что тудем-сюдем Сольман прилетел три дня назад и остановился в маленьком недорогом отеле в центре Питера, чтобы свидеться с Еленой Николаевной Каверской: в Швеции готовилось издание «Истории античной демократии», нужно было получить права на перевод. Сольман ожидал радушного приема; он симпатизировал Елене Николаевне.

— Слушаю, — ответил сочный пионерский голос; в голосе заранее была растворена язвительность. — Вы — кто?

— Профессор Сольман, Швеция, Стокгольм. Я могу поговорить с Еленой Николаевной?

— Вы можете поговорить со мной. Она уполномочила меня вести ее дела.

Неприятно удивленный, Сольман быстро, как бросаются с обрыва в реку, объяснил.

— Вас утроит завтра в два? Будем ждать.

Назавтра в два он был на Марсовом. Отворила маленькая женщина, со смешными седенькими усиками.

— Вы не опоздали, это хорошо.

Перед огромным зеркалом стояло низкое продавленное кресло, в нем дремал тяжелый кот; на короткой деревянной вешалке вздымались горбами пальто. Шведа провели сквозь анфиладу; окна были темные, заросшие величественные полки вавилонской башней уходили к потолку. Но гостиная была промыта и побелена; на стене висел большой портрет Каверского. Каверский воздел свои тонкие руки, лицо как бы подсвечено рождающейся мыслью, глаза полузакрыты. Под портретом, на крохотной тумбе, светилась тихая лампадка.

В полудетском креслице сидела старая вдова, полинявшая, как фотография в альбоме. Она располнела, потускла, стала похожа на мутное зеркало, только глаза были прежними, испуганно-влюбленными. В руках у нее была книга покойного мужа; вдова оглаживала краешек обложки, как пожилые жены на поминках отрешенно оглаживают скатерть.

— Здравствуйте, Елена Николаевна!

Вдова промолчала. Зато излишне сочно, одинаковыми голосами отозвались четыре разновозрастные женщины:

— Здравствуйте, господин Сольман! Проходите, господин Сольман! Чаю будете, господин Сольман?

— Буду, — с неохотой ответил швед.

И вежливо добавил:

— Спасибо.

Не успел он присесть, а на столе уже сипел старинный чайник, желтый, с синими цветами; из обколотого носика вопросительно струился пар. Одна из женщин (очевидно, с ней он говорил вчера) заняла переговорную позицию: набрала побольше воздуху, но заговорила тихо, как бы сдерживая собственный напор. Как-то Сольман, путешествуя по независимой России, оказался в дагестанском медресе; парень в круглой шапочке, который поливал цветы из древней лейки, распрямился: «Ты русский? Точно не русский? А почему так похож? АтынезнаешьчтоКорансегодняэтовашаБиблиявчера…» Не оставляя выемок для встречных реплик, он проговорил не меньше часа, словно задыхаясь от восторга. Так же говорила порученица Елены Николаевны: со сдавленным религиозным восхищением.

Сухой остаток был таким. — Каверский выдающийся ученый, но его учение выходит далеко за рамки прикладной науки, оно должно быть канонически осмыслено, тут профанация недопустима. А сейчас профанируют все.

Сольман попытался возразить, и тут же страшно пожалел об этом. Как паук выбрасывает паутину, порученица метнула долгую тираду: нет, неправда ваша, память сохраняется иначе, в катакомбах, верными Учителю учениками…

— Но книгу-то издать по-шведски можно? — простодушно спросил ее Сольман. — Мы предусмотрели гонорар.

Женщина как будто налетела на препятствие; вскинулась и ошарашенно взглянула на вдову. Но Елена Николаевна лишь опустила голову, тихо, как на замедленной съемке. И порученица перевела:

— Хорошо. По-шведски можно.

Рассказывая это, Сольман деревенски разводил руками и постоянно приговаривал: ну понимашь.

3

Свет по-пластунски проползал под шторой; на полу светились серебристые наросты пыли, похожие на вызревшие одуванчики. Если месяц не мести квартиру, в ней воцаряется выжженный дух богадельни; ничего не нужно и не страшно, все плохое давно позади.

Этим маем Тата не уехала в Испанию; некому было ее собирать, отвозить — да ей и не хотелось в Барселону. Каждое утро, наскоро почистив зубы, Татьяна хватала чашку с растворимым кофе, и занимала место перед монитором, как голодная собака перед злым, но любимым хозяином. Покормит? приласкает? рявкнет: место? Это было как болезнь, как наркотическая ломка. Дайте дозу! иначе умру.

Долго, покорно ждала, когда же Паша соизволит появиться в сети. Как только на полях Фейсбука вспыхивало сообщение: Pavel Salarjev понравился статья Alfred Koсh, или Pavel Salarjev оставил комментарий в блог Bojena Rynska, она, стыдливо улыбаясь, шла по ссылке. Читала, перечитывала, думала: а тут его что зацепило? а тут? Почему он лайкнул, для чего оставил коммент, а сам при этом ничего не пишет?

Если бы у них тогда сложилось, у нее сейчас была бы девочка-подросток, нервная, опасно красивая; пришлось бы взламывать ее аккаунты «Вконтакте», разглядывать порнографические фото, ужасаться лифчикам подружек, застенчивой демонстративной матерщине, идиотическим историям про мальчиков, которые «мой идиал», смеяться до слез, натыкаясь на запись: «Ты помнишь, что я тебя любила? Нахрен забудь!», и жалеть свою родную, милую, изломанную дочку. Но тогда у нее не сложилось. И теперь она следит за Павлом. И как будто разговаривает с ним.

Разумеется, можно ему позвонить. Как жизнь? что делаешь? какие планы? Дескать, мы цивилизованные люди, ну, расстались, ну, с кем не бывает, почему бы нам не пообщаться. Но слишком хорошо они друг друга знают; совсем необязательно звонить, чтобы заранее представить разговор, весь, от начала до конца, расписанный по репликам, как в сериале.

— Я, — недовольно буркнет Паша. — Слушаю.

— А это я, — ответит Тата.

— Я догадался.

— Вот звоню тебе.

Молчание.

— Я, говорю, звоню. Тебе.

— Я слышу.

На том конце опять повиснет пауза. И вся ее сердечность улетучится; обида будет нарастать, как ртутный столбик; сам замутил полуроман, сам нахамил в ответ и укатил, а теперь еще и строит из себя!?

— Я слышу, что слышишь. Может, скажешь что-нибудь.

— Может быть.

— Ну, как хочешь.

Он эхом отзовется:

— Как хочу.

И тогда она нажмет отбой. И останется одна в своей большой квартире, наедине с бессильным гневом.

Нет, уж лучше унижаться по-другому. И подглядывать за ним исподтишка.

Вот и сегодня утром Тата прямиком из ванной, в махровом розовом халате, пронырнула в Пашин кабинет, где теперь живет ее видавший виды ноут. Вдавила кнопку, круглую и гладкую, как клипса. Переждала фырчание загрузки, перетерпела вечно тормозящий интернет-эксплорер, ввела пароль, как вводят в вену шприц, и влилась в сетевые потоки. Но Пашу не смогла найти нигде. Ни в Живом Журнале, ни в Фейсбуке. Сидела, караулила, сердилась.

В одиннадцать обиженно захлопнула свой ноут, подхватилась и рванула в мастерскую. Но запуталась в краях халата и споткнулась. Очень больно и обидно шлепнулась. Хотела было разреветься, но увидела перед собой коробку, магазинную, разлаписто заклеенную скотчем, и неожиданно сообразила. Боже! Да это же Пашин компьютер! Он его упаковал, но не забрал, потому что не влезло в машину. А если там компьютер — значит — что? А это значит — распароленная почта и настежь распахнутый скайп! Как будто просверлена дырка в стене, и сквозь эту дырку видно Павла. Не торопливые щелчки его трекбола, не записки мелом на чужих стенах, а самого Саларьева П. С. Да, подглядывать нехорошо и даже подло. Но ведь это он ее втянул в жестокую игру, сам подвел к своей замочной скважине. И теперь она имеет право.

Пашин скайп закрутился волчком, и на монитор, как маленькие тараканы, высыпались мелкие слова.

Влада. Ау.

Так. Дата, время… Это он писал наутро после; очнулся от ночного перегона и захотелось к милой под бочок. Но ответной реплики не видно.

Спустя два дня:

Влада. Отзовись же.

А девушка опять молчит. Он начинает строчить пулеметом, отлетают горячие гильзы: почему молчишь, что случилось, ау. А девушка в ответ ни звука. Молодец. Твердая такая девушка. Мегера.

Влада.

Ну Влааада.

Ты где.

А она, мой друг, нигде. Ах ты, Паша, ах ты, бедный дурачок, поддался рядовому искушению. Сорок лет, вторая половина, жизнь проходит; с настоящими деньгами пролетел, надо срочно выискать объект. Душа ждала… кого-нибудь. Душа нашла... кого попало. Причем, такая незадача, ничего вы с этой Владой не успели: достаточно вчитаться в переписку, сверить даты. Даже тот неприятный кусок… с моейвладой. Да, они планировали встречу, но Торинск завалило циклоном; он сидел в своей заснеженной гостинице, она — в своей. Иначе для чего им было переписываться? Они мололи языками, намечали будущий роман, а тут как тут занудная жена: ты с кем это, ты где это, ты что. И роковая женщина свинтила. Просто так, нипочему. Не интересно. Поигралась в интернетовские жмурки, и прощай.

И чем яснее становилось Тате, что Паша только флиртовал, обменивался пошлыми намеками, придумывал очередной музей, но в реальной жизни никакой измены не случилось, а после их невыносимого разрыва он так и не пробился к этой владе, тем ей жальче становилось Павла, и себя, и общего заброшенного дома, где некому и незачем готовить, не о чем — и не с кем — говорить. И тогда она, давясь слезами, набрала мобильный Паши, хотя еще вчера была уверена, что никогда и ни за что. Пусть он говорит через губу, разве это так уж важно, главное, исправить общую ошибку и заново склеить их расколовшийся, непоправимо хрупкий дом.

Однако связи не было: абонент вне зоны действия сети. Тата позвонила по рабочему; не отвечает. Попробовала достучаться до приемной Шомера — отказ. И тогда она решила: надо ехать. Дождаться поздних полусумерек, предвестия белых ночей, накинуть на лицо платок, как паранджу, вскочить в машину, а там затемненные стекла. Взять с собой Пашин компьютер. Как повод. И в путь.

4

В ожидании верховного начальства Шомер похаживал гоголем; он милостиво улыбался всем, и областным чиновникам, и краеведам, и карликовым местным олигархам, и по-настоящему богатым москвичам. По-старинному, под ручку, прогулялся по двору с владыкой; шуганул испуганного дворника, ласково щипнул девчонок-подавальщиц. Девчонкам было неуютно в накрахмаленных халатах и платочках, их сдобные тела не умещались в отведенные размеры, но царя не встретишь в чем попало, и поэтому они смирялись, разглядывая пеструю толпу с презрительным подобострастием. Спутник Юлика в ярко-малиновых джинсах и пахучем шейном платке вызвал замешательство и восхищение:

— Ой, как вы одеты интересно. А можно вас сфотографировать? Ни за что соседки не поверят. Сразу видно столичного жителя.

Малиновый пахучий господин оторопел; тем временем его со всех сторон обсняли.

Хозяин ожидался к двум, но только в полшестого раздалось тяжелое гудение моторов. Гости испуганно стихли. Разрывая небо лопастями, над усадьбой завис вертолет; он резко накренился набок и, врезаясь в упорное небо, сделал торжественный круг над усадьбой; вертолет напоминал подростка, нацепившего бейсболку козырьком назад.

Секунда — и он приземлился, а вокруг него доисторически вращалась пыль.

Громадный губернатор, пригибаясь, поспешил навстречу. Лопасти стихли, бешеный ветер опал. По трапу спустился Хозяин; он твердо посмотрел по сторонам, сощурился, как щурится художник, выставляя вперед карандаш, смерил всех насмешливым и цепким взглядом, мимоходом сунул руку губернатору и прямиком направился к воротам. За Хозяином плелась борзая, на длинных развязных ногах; у борзой была походка старого стиляги. Чуть поотстав от борзой, Хозяина сопровождал знакомый Павлу человек, с пугачевской стрижкой вкруговую; ба, да это Шура Абов! Остальные не решались пересечь незримую черту.

На экране, в бесконечных новостях, Хозяин казался сухим, моложавым; в жизни он был полноват и напоминал актера Питера Устинова. На стерильно выбритой щеке пробивалось несколько бесцветных волосков, словно бы оставленных навырост. Он продолжал улыбаться одними губами, изображал домашний интерес, охотно замирал под камеру, но Павел видел, что Хозяину сейчас ни до чего; зеркальный взгляд скользил по каруселям, мастерским, по шпанским сукнам, диванчику Благословенного и Храму Розы Без Шипов, а мыслями Хозяин был не здесь. Порою Абов жестом тормозил экскурсовода и приманивал кого-то из толпы. Хозяин колко взглядывал, сурово слушал, сухо соглашался («Шура, поставь на контроль»), иногда нетерпеливо обрывал («Нет-нет, не думаю, сейчас не время»); один раз горько усмехнулся: «Не проси, не дам, на всех евреев у меня не хватит».

Шомер мысленно руководил экскурсией, проборматывая про себя: «так-так, сейчас веди к амбарам… куда же ты… не надо было это говорить»; при этом он ревниво оттеснил Саларьева и притерся к барскому плечу. Борзая толкала его мордой в ягодицу; Шомер, не оглядываясь, нежно отводил ее большой и мокрый нос. А Павел все непоправимей отставал от общего потока; наконец он смог остановиться. Толпа свернула на Собачье кладбище и скрылась из виду; еще минуту-две за ней, как шлейф, тянулся ровный шум, но в конце концов и он погас.

5

Два часа езды на скорости сто десять, и попадаешь в другую страну. Белая ночь отступила, небо стало сумрачным и непрозрачным, в придорожной канаве клубится туман. Издали надвигаются тучи; мрачно идут, затаенно, морды опущены вниз. Сегодня в Приютино явный аншлаг, запоздавшие гости бросали машины в начале музейной бетонки, понимая, что потом не припаркуешься; автомобили, как большие сонные жуки, мирно отдыхают на обочине. Тата все-таки рискует, едет дальше; она внимательно глядит по сторонам, и вот ее награда за терпение: расступается еловый молодняк и манит в уютную норку. Разъевшийся джип не пролезет, хэчбек с трудом войдет наполовину, а юркий, как мышонок, «Мини-Купер», спрячется в деревьях без остатка. Только бы не местная шпана. Только бы не провели гвоздем.

До приютинских ворот — каких-то двести метров; можно перебраться на бетонку, но Тата выбирает путь сквозь сосны. Их шершавые тела скрипят — где-то там, наверху, намечается ветер. Под ногами проминаются иголки, вперемешку с многослойной пылью; в траве назревает ночная роса. Какое незаслуженное счастье — идти по прогретой июньской земле. Просто идти по земле. Туфли покрываются унылым слоем грязи и напоминают непромытую картошку. А все равно — такая радость!

В небе раздается колокольный звон; звонарь затевает пожарный набат, но, явно недовольный слабовольным гулом, сразу переходит на метельный, деревенский; заглушая звон колоколов и с античной мощью поднимая тучи, в небо вертикально поднимается стальное тело: вертолет качает круглыми боками и словно изучает обстановку. Убедившись, что угрозы снизу нет, с облегчением кренится влево и скрывается за горизонтом. Подрезаемые стрекотом вертушки, вновь становятся слышны колокола; через несколько минут они стихают. И наступает давящая тишина.

Зеленые ворота заперты, до калитки шагать и шагать, но Тата знает тайный путь через нутро отеля: если от ресепшена свернуть налево, то попадешь на ресторанную веранду, а с веранды быстрый спуск в аллею. У двери, однако, выставлен охранник: молоденький усталый мальчик, в неловком служебном костюме и с пружинным проводком за ухом. Не успевает Тата испугаться (вот и все, напрасно ехала), как мальчик вдруг склоняет голову и прижимает к уху проводок. Так в толпе прижимают мобильный, осторожно подавшись вперед, что? что вы говорите? тут не слышно. Кивает головой невидимому собеседнику и широко, самодовольно улыбается. Оцепление снято! Дежурство окончено! Отдых. Он весело выдергивает свой пружинный провод и, цокая подбитыми ботинками, идет на ужин.

А Татьяна проникает на веранду. На столах затеплены жирные свечи; фитили расплавили их восковую плоть и теперь огонь шевелится внутри. Сладко пахнет пасекой, дымящейся спиралью против комаров и дорогой сигарой. С улицы, со стороны аллеи, на веранду поднимаются мужчины: сутулый человек расплывчатого возраста, со стромодной стрижкой вкруговую и густыми неопрятными усами, и три высоких сильных старика. Один в солидной рясе, со сверкающей алмазами иконой, другой в двубортном полосатом пиджаке, а третий — их дедушка Шомер. Татьяна резко подается в тень, но дедушке сейчас не до нее. Щекастый тяжело сопит в усы и тонким голосом велит: «располагайтесь». Старики садятся, демонстрируя взаимную покорность, а он продолжает зудеть: вы чего, соображаете, что делаете, а? этот ваш священный пидорас… да-да, б’дь, по имени Юлий.. нашли тоже Цезаря. Он на этот праздник жизни как попал? Вы его зачем сюда позвали? Да еще в присутствии Хозяина. И в такой великий день. Вы что, не в курсе, кто за ним стоит? Нет, не знаете? А надо знать.

Старики униженно кивают. А Татьяна чувствует себя задетой — лично; она обижена за дедушку и ненавидит этого, с усами. И скорей отправляется дальше, сквозь быстро нарастающую темноту: не видеть, не слышать, не знать.

6

Интернет сегодня не работал, но базу данных для «Флешбека» Саларьев загодя согнал на жесткий диск. Несмотря на то, что в мире стало неспокойно, работа над проектом продвигалась; студенты, нанятые Ройтманом в Мумбаи, отыскали сотни тысяч писем и открыток, самостийно выложенных в интернете. В Штатах и Австралии, в России и Гонконге люди после смерти бабушек и дедушек разбирали старые бумаги, находили перевязанные пачки писем; дергали веревочку за ненадежный хвостик, вываливали старые конверты и до полуночи читали переписку — на желтой бумаге в косую линейку, четвертушках роскошной верже с водяными знаками, оборотах почтовых открыток. А потом включали сканер, и, прокатывая плоский синий свет, выводили на экран страницы. Паковали в тяжелые файлы, выпускали в открытые сети... Зачем и для чего? А просто так. После чего заказанная Ройтманом программа просвечивала эти файлы, находила сотни совпадений и рассылала предложения о переписке: ваш прадедушка N. 14 августа 14 года находился на призывном пункте в деревне Шонефельд, вместе с прапрадедушкой D., предлагаем взаимную дружбу.

Павел так увлекся, что очнулся в сумерках; в комнатке царила духота, между стекол колотились мухи, а вокруг прицельно зависали комары. Саларьев вышел продышаться; воздух по-июньски остывал, но земля, как полы с подогревом, выпускала из себя тепло.

Мимо флигелька прошел Галубин. Белый холщовый пиджак и желтые широкие штаны были в травяных зализах; полное лицо слега припухло; Галубин был весьма сердит.

— Старик, — сказал он сипло, — слушай. Я, конечно, все могу понять. Твой драгоценный Шомер захлебнулся в собственном величии, с него и взятки гладки. Но ты-то, ты-то?!

— Что — я? — изумился Саларьев.

— Так, — сиплый голосок Голубина набряк. — Будешь мне ваньку валять. Лев Николаевич в гробу перевернулся, а ты! И зачем я только к вам приехал.

Повернулся, плюнул и ушел. Что там у Галубина случилось? Чем его в Приютино обидели? Раздасадованный странным разговором, Павел возвратился в кабинет. Но заново войти в работу не успел: в дверь нетерпеливо постучали. Мол, свои, имеем право, отворяйте!

На пороге стояла Татьяна. Кровь бросилась ему в голову; он не знал, что нужно делать, радоваться или ужасаться.

— Ты?! Здравствуй, Таня, проходи. — И отступил на несколько шагов вглубь комнаты.

Она улыбнулась просительно и тоже шагнула навстречу. Тут же спохватилась, суетливо вздернулась.

— Ой! Слушай, ну я идиотка! Я же тебе привезла твой компьютер, ты его забыл в кабинете… и оставила в машине. Подожди тут, только не уходи, я быстро, я вернусь.

— Да куда же ты! потом.

Тата откликнулась эхом, как будто только этих слов и ждала:

— Ты прав, ну конечно, потом!

И оба замолчали, как чужие, не зная, как начать и чем продолжить этот разговор.

Павел выдавил пустой вопрос:

— Как живешь?

— Нормально живу. А как ты.

— Тоже вроде ничего.

Вновь установилась тишина. Люстру они не включали, только горела настольная лампа и светился безликий экран. В этом двойном, неравномерном освещении Тата казалось подкисшей и жалкой; она как будто боролась с собой — было видно, что ее начинает бить дрожь.

— Паша.

— Что, Таня?

— Паша! — она приблизилась вплотную; ее родное нелюбимое лицо было так близко, что делалось смертельно страшно, как в детстве перед первым поцелуем.

— Паша! Что же мы делаем? Я люблю тебя, Паша. Милый мой Паша.

Она обняла его за шею, крепко-крепко, зажмурилась, и быстро вжалась в губы своими теплыми и влажными губами. Павел из последних сил не отвечал, потому что еще полсекунды — и он бы начал плавиться в желании. А он ни за что не хотел возвращаться. Жалел эту милую женщину, очевидно, лучшую на свете, незаслуженно подаренную ему, умирал от стыда перед ней, но возвращаться — нет, и ни за что, и никогда.

Внутренне окаменев, Саларьев снял ее руки с плеч и мягко отодвинул Тату.

— Нет, я не могу, я не хочу.

Она вся сжалась, стала как просящая еды старушка.

— Чего ты не можешь и не хочешь? Чего?

— Назад не хочу. Домой не хочу. Все поздно, уже ничего не изменишь, меня нет, это другой человек.

— Да какой же другой человек, черт тебя подери! — крикнула Тата, заплакав.

— Не знаю, какой. Но отдельный, — ответил Павел.

— Это из-за нее, да, из-за нее? Но ведь она ушла, я знаю, можешь меня презирать, я следила! Да, я следила! потому что я хочу смотреть на все, как ты! Не ври мне, не ври, я не верю!

Павел снова начал колебаться, но пересилил себя, и сказал:

— В том-то и дело, что я не хочу тебе врать. Если бы хотел — насколько бы мне было легче… Послушай, Тата, я не из-за этой девушки… С ней у нас не вышло ничего, почему — неважно, но не вышло.

И вдруг испытал катастрофическое облегчение; стало свободно и страшно, как будто несешься с горы; быть честным — разрушительное счастье.

— Да знаю, знаю, — сквозь слезы ответила Тата. — Я же тебе во всем призналась, я следила.

И вдруг отшатнулась в полнейшем ужасе:

— Значит, ты меня уже не любишь?

— Нет, не в этом дело, Тата. Нет. Я просто понял про себя одну страшную вещь. Я не тебя не любил. Я еще вообще никого не любил, никогда. Может быть, только себя, да и то сомневаюсь. И вдруг я полюбил, так получилось. Ты говоришь, не ту? Она ушла? Ну да. Но я — полюбил. Неважно, кого и за что. Но я теперь как волк из зоопарка, который попробовал крови. Ты понимаешь это?! Ты понимаешь?!

Тата перестала плакать.

— Я понимаю, я все понимаю… Господи! Как стыдно! Что же делать-то теперь, что делать…

И выбежала из Пашиного кабинета.

7

— Ох, — внезапно выдохнул епископ.

И замер, как в игре «замри — умри — воскресни». Голова скосилась набок, правая нога не гнется; вместо властного, хитрого старца — жалкий разлапистый дед.

— Владыка, что с тобой? — перепугался Шомер.

Петр прошелестел губами:

— В спину вступило. И шея...

— О, это мы недавно проходили… Ну-ка быстро ко мне, за лекарством… или нет, постой… туда ты не дойдешь, туда по лестнице. Лучше здесь передохнём, таак, осторожненько давай… вот тааак… направо.

Они зашли в ближайший кабинет. Дверь оказалась отперта; комнатка была завалена коробками и книгами, на столе громоздились экраны, змейками ползли шнуры, все было вздыблено, всклокочено и грязно. Директор доволок епископа до кресла, а сам помчался в Главный Дом, и через три минуты возвратился с кожаным футлярчиком аптечки. Стесняясь, завернул епископу подол, но распустить ремень и расстегнуть ширинку не решился; воткнул иглу через штаны. Епископ мелко вздрогнул; он смотрел на Теодора по-собачьи, доверчиво и напряженно: ну ты же меня не обидишь? Лекарство было сильное, швейцарское; через минуту он порозовел, осторожно повел головой.

— Уффф, а я уже подумал, все: инсульт и все такое. Помню, как в двухтысячно десятом… нет, в двухтысячно девятом… или нет, в восьмом. Скрутило так, что в туалет ходил по стеночке. А приехали твои евреи, положили на тахту, размяли… И оказались, так сказать, одними из единственных, которые. Наши, так те ничего. А эти, понимаешь, да...

Они немного посидели, помолчали; день сегодня был тяжелый, важный. Особенно когда в конце недолгой церемонии, поздравив всех троих лауреатов, Хозяин сунул руку в боковой карман и вытащил продолговатые листочки, исписанные нервно, от руки. Все смолкли. Сидевший от Хозяина по правую руку, Теодор взглянул через плечо и разглядел катастрофический жестокий почерк — большие, но как будто сдавленные буквы налезали друг на друга, фиолетовые строки торопливо загибались вниз.

— Еще раз поздравляю, — клочковато, как бы неохотно произнес Хозяин. — Люди вы заслуженные, делаете важное дело. Мы вас поздравили, и поздравляем и еще поздравим. Но… — на этом «но» Хозяин сделал смысловое ударение, и огромные, на выкате глаза сверкнули. — Мы находимся в месте, которое связано с историей нашей страны, нашей родины, нашей России. Так я говорю? Верно?

Он бросил взгляд на Теодора и епископа. И подтвердил:

— Разумеется, верно. И где как не здесь сказать о той опасности, которая нависла над Отечеством.

Хозяин резко перелистывал странички, и с каждым новым перевернутым листом в зале нарастало ощущение тревоги. Отозвать посла из Монреаля, привести войска в повышенную боеготовность и ответить каждому, кто попытается… А когда он закончил словами «Родина требует жертв», в зал, как будто по команде, влетели два десятка девок, в эротических зеленых гимнастерках и пилотках с советскими звездами. «Родина требует жертв! Родина требует жертв!» — закричали они истерично, а Хозяин улыбался сжатыми губами, и ничуть его все это не смущало, как, должно быть, шуты не смущали царей. Но Шомер, к сожалению, не царь. Шомер, к сожалению, не царь и не Хозяин. Он музейный директор. Он, наверное, отстал от жизни. Про войну он как-то в состоянии понять, а про девушек в зеленых гимнастерках — нет, увольте.

— Не нравится мне это, — владыка первым вышел из задумчивости. — Не нравится, — повторил он упрямо, словно убеждая самого себя. — Нет, ну мы, конечно, все такое. Родина в опасности, и так сказать. Но ты-то понимаешь, Теодор, что происходит?

— Не маленький.

— Вот-вот, и я о том же. Ну да ладно, чему быть, того не миновать. Надо будет Подсевакина послать за солью… А и ты, я вижу, человек запасливый. Что там у тебя за бутылочки стоят?

— Где стоят?!

— На полке, не видишь?

— Я близорукий.

— А я дальнозоркий.

Шомер пошарил рукой, нащупал пыльные бутылки.

— Ох ты, ничего себе запасец. Просто провиантский склад.

— Ну-ка подай, погляжу.

— Владыка, слушай, но они чужие.

— Ты как будто в школе Горького не проходил. Если от многого взять немножко, то — что? — Владыка сделался гостеприимно-весел, как будто дело было не в Приютине, а в его уютной резиденции.

— То это не кража, а просто дележка, — рассмеялся Шомер, радуясь памятной с детства цитате.

Епископ повертел кургузую бутылку шоколадницы, изучил этикетку на штофе, велел:

— Отворяй-ка, друг мой, запиканку, мы ее с хохлами пили в академии, гадость, доложу тебе, невероятная.

Шомер возражать не стал; ножницами надорвал жестяную пробку-бескозырку, освободил затянутое горлышко, и по комнате разнесся сладковатый мутный запах. На вкус крепленая бурда была похожа на разбавленный портвейн. Не спотыкач, не старка, не перцовка, но для сельской местности сгодится. Закусили пересохшими орешками; налили по второй, по третьей, и застоявшаяся кровь пришла в движение.

— А теперь мы пойдем погуляем. — Владыка начал говорить командным тоном; видно, хмель ему ударил в голову.

Они шагали крупным стариковским шагом. Под ногами колебался гравий; после быстрого июньского дождя одуряюще запахли смолки, неопытные соловьи стыдливо начинали петь и тут же умолкали; зудели мелкие занудливые комары. Но ветер становился холоднее; он завихрял сырые сгустки воздуха. Издалека донесся диковатый посвист; так полосуют ствол на лесопильне.

— У тебя тут что ли пилорама?

— Пилорамы у меня тут нет. Это что-то другое, — ответил испуганный Шомер.

Они пошли на этот неуклюжий визг; от низа живота в грудную клетку поднималось мерзкое предчувствие, сердце билось туго, с перебоями. Что-то происходит возле храма, а сегодня, как на зло, прийти на помощь некому, даже в роли звонаря пришлось использовать секретаря владыки. Подсевакин был не очень-то доволен, но смирился.

Храм сиял в скрещении прожекторов. А внизу, под четырьмя опорными столбами, медленно клубилась чернота; казалось, храм оторван от земли. И что-то здесь происходило непонятное. Фотографы трассировали вспышками; солидный, корпулентный оператор зависал над маленькой носатой камерой; прорастая глазом в окуляр, он вел ее за ручку по железной рельсе. Возле старенького «туарега» кучковалась группа молодежи: растянутые кофты с капюшонами, широкие приспущенные джинсы, на ногах разлапистые кеды. Кто дал им разрешение на съемку? Кто они такие? Ну-ка…

Шомер сделал резкий шаг навстречу, но тут включилась нижняя подсветка, и он не смог поверить собственным глазам. В нижней части храма, под высокими опорами столбов с партизанской веселой сноровкой сновали какие-то люди, подозрительно похожие на цирковых. Один мужчина путался в поповской рясе, поправляя рафинадный куколь; другой был в шелковой чалме, напоминающей ночной цветок пиона; третий, высокий и полный, нацепил резиновую маску президента, и держал в руках визгливую носатую пилу. До чего знакомые фигуры; ба, да это же художники, которых он выставил месяц назад?! С шутовским надрывом прокричав «родина — требует — жертв», человек, изображавший президента, включил пилу и слега куснул зубцами столб; раздался истошный вопль владыки:

— Что делают, отцы, что делают!!! Стой, гаденыш, я тебе сейчас!!!

8

Оператор — профессия сдельная. Редко-редко удается оторваться от заказа и пуститься в свободное творчество, доверяя собственному глазу, который умнее тебя. Такие моменты смакуешь. Однажды он снимал документальное кино про постаревших членов гитлерюгенда, все шло неплохо, по стандарту: интервью, перебивки, жанр; работа как работа, ничего особенного. Но в последний день случилось чудо. Ранним утром группа вышла из гостиницы, а по Берлину стелется туман, низкий, в половину человеческого роста; люди идут сквозь него, как будто плывут в облаках… Оператор, не теряя ни секунды, выставил камеру, настроил фокус, снял общий, крупный, средний, и сосредоточился на лицах, растерянных, каких-то детских; ненатужный символ поколения, ничего не надо объяснять словами, картинка говорит сама собой… Вот это — творчество. Вот это — настоящее.

Сегодня он не ждал особого художества, просто нужно было заработать денег. Получил от режиссера смс: валерик есть работа срочная две смены за одну срывайся, бросил все, помчался на Литейный; в старой питерской квартире, с рыхлыми карябаными стенами, роскошными немытыми полами из цельной дубовой доски, собрались молодые художники, возбужденные, как будто накурились. Матерились, наезжали друг на друга: «ты тупая, нет, я не тупая! ты останешься с ребенком! нет, не останусь, у меня, б’дь, тоже есть место в истории!». Оператор слушал вполуха; его дело — работать глазами. Он смотрел на трещины в прекрасных древних окнах, на мучнистое небо, пока режиссер не оборвал разговоры: значит, сценарий такой. Едем в это самое Приютино. Дожидаемся отмены оцепления, заходим через задние ворота, возле церкви выставляем камеру. Вова-старший надевает рясу, Химик будет в чалме, Олег переоденется Хозяином. Подключаем к динаме пилу. Нет, не циркульную, а такую… знаешь, с длинным языком. Круглая в кадре не смотрится, от нее не страшно. Олег вопит «Родина требует жертв» и с пилой бросается на сваи. Типа рушит опоры. Типа вот к чему ведет война. Слегка цепляет сваю этим самым языком; еще кричит, еще цепляет. Только осторожнее, Олег — мощность 2 400, и весит огого, одно неверное движение, и полный и беспримесный капец. Как только набрали картинку — мотаем. Готовьтесь, что потом повяжут всех. Зато не промолчим. И весь мир про нас узнает. Так, Алеша, звони журналистам…

Затея оператору не нравилась. Но деньги были нужны позарез.

Доехав до места, в Приютино, он отвел режиссера в сторонку.

— Слушай, тут такое дело. Короче, давай напишем соглашение, в простой письменной форме. Что я нанят на работу, для съемок эпизода…типа постановка… ну чтобы мне потом не отвечать.

Режиссер с презрением зыркнул.

— А деньги тоже с выплатой налогов? Через кассу? Или все же наличманом?

— Ну ты же все понимаешь.

— А, хрен с тобой. Листок есть? А ручка? Какой ты запасливый.

Но стоило начаться съемке, и оператор сразу позабыл о риске; он был нервным окончанием картинки, это все происходило с ним, он не просто фиксировал сцену, а был внутри нее, словами тут не объяснишь. И как только появились эти стариканы, он почувствовал: тема пошла. Нужно было снять во всех подробностях, как высокий бородатый дед пытается отнять пилу у этих; эти дразнят старика, пила воспаленно визжит, высокий дед отскакивает в сторону, как кот, которого турнули со стола; но ведь какой упрямый, нападает снова, толкает мужика с пилой, тот хочет удержаться на ногах и упирается пилой в опору, путается в рясе, а пила визжит…

Ой, что сейчас будет!

— Атааас!

Раздался грузный треск, и оператор, сам себе завидуя, поймал ту самую секунду, когда надломилась опора. На месте слома выпросталось облачко, густое, как морозное дыхание; дерево как будто выбросило из себя остатки жизни — и просело. Здание с животным стоном накренилось; как воздушный шарик, лопнул второй столб; отлетели яблоками купола, а острая вершина, похожая на вышку линии электропередачи, повалилась, беспощадно вспарывая воздух. Страшная, а все же красота. Жалко, что снято в режиме; всего величия происходящего — не передашь.

Оператор с сожалением закончил съемку, и только тут к нему вернулась способность реагировать на происходящее. Он увидел, что у основания обрушенного храма торчат обломки четырех столбов, как выеденные старческие протезы; между ними — грудой — стесанные бревна, которые пытается оттащить другой старик — лысый, в темном пиджаке.

Корреспондентка, белая от ужаса, как будто бы лишилась дара речи — и отчаянно показывала жестом: вещи — в кофр!!!

9

…И тогда Саларьев понял: нужно ехать. Куда и для чего — неважно. Главное, вцепиться в руль — и гнать. Не думая о том, что было. Обойти беду на полной скорости, оторваться от нее на час, на два.

Глубоко вдыхая стылый воздух, он подошел к гостиничной стоянке; тут его окликнули по имени. Это были Сольман с розовым коллегой, повторяющим свое «гуымм, гуымм». Они собирались грузиться в автобус: стокгольмский парóм отправлялся в пять сорок. Павел отобрал у шведов чемоданы, поражаясь основательности сборов, с трудом утрамбовал в багажник и склонился в шутовском полупоклоне: милости просим господ! Нет, возражения не принимаются, времени у нас полно, мы даже перекусим по дороге. Услышав сладостное слово «перекусим», Сольман сразу и охотно сдался, сел на переднее сиденье рядом с Павлом, а розовый коллега притулился сзади — и тут же невинно уснул.

Поначалу они ехали неспешно; Сольман обстоятельно, почти дословно, пересказывал приютинскую речь Хозяина (так вот что имел в виду Галубин! надо будет с ним поговорить). Они подробно обсуждали ситуацию, ощутимо расходясь в оценках, потому что Сольман был уверен в катастрофе и считал, что ядерной войны не миновать, а Павел иронично успокаивал его: ты сам подумай, ну какая может быть война в настоящий момент времени… так… начальники упрутся лбами, попугают, а потом их жизнь заставит помириться, экономику еще никто не отменял. Ты напрасно веришь в экономику, возражал ему сердитый Сольман; Павел ловко парировал: а ты напрасно слушаешь слова политиков, все они одним миром мазаны, соврут недорого возьмут.

На двадцатом километре федеральной трассы спор иссяк и Сольман попросил остановиться. Комично озираясь, будто кто-то мог его увидеть, спрятался за тонким придорожным деревом и справил важные дела. Вернувшись, постучал в боковое стекло:

— Паш! Давай подышим на обочине. Нет сил, как хорошо. Такая ночь.

— Перед смертью не надышишься, — глупо пошутил Саларьев, и тут же сам себя одернул: — Постоим.

Мимо проносились джипы, обдавая ударной волной; вдалеке грохотала гроза. Казалось, что она придет еще нескоро и у них в запасе уйма времени, Сольман даже наклонился закурить; но в одну секунду все переменилось, воздух до предела уплотнился, вспыхнул устричный запах дождя и на трассу рухнул грандиозный ливень. Промокнув сразу и до нитки, они заскочили в машину, где мирно додремывал розовый швед.

Дворники работали на бешеной скорости; в серой пелене двоились красные сигнальные огни; небо шло сверкающими трещинами, под колесами взметались лужи, машину все время вело. Заметив придорожное кафе, грубо подсвеченное китайскими лампами, зелеными, сиреневыми, алыми, Павел предпочел затормозить. Профессор Сольман был слегка разочарован; он уже забыл про чувство голода и жаждал риска.

Зал был полон; забегаловку держало южное семейство: в гортанном клекоте хозяйки Павел расслышал знакомое с детства опорное «рррр».

— Вы армяне? Беженцы? откуда?

Хозяйка, давно уже вступившая в тот неразменный возраст, который у кавказских женщин длится до глубокой старости, улыбнулась печальной армянской улыбкой

— Мы из Карабаха, дорогой. Ай, Карабах-марабах. Знаешь Карабах?

— Знаю! А чем-нибудь армянским угостите?

— Как не угостить, конечно угощу! Будешь тжвжик? Знаешь тжвжик?

— Знаю, знаю, несите! И помидоры с тархуном. И бозбаш.

Хозяйка оглянулась на хозяина — разъевшегося крепыша, похожего на грецкий орех. Восточная женщина смотрит на своего мужчину с таким послушным увлечением, как будто он вот-вот объявит ей вечную истину, а она в любой момент готова его пылко поцеловать. И в то же время во взгляде ее — непреклонный приказ; немедленно иди и сделай. Крепыш безмолвно подчинился. Через четверть часа деревянный растресканный стол покрылся множеством тарелок; островерхий запах горного тархуна мешался с ленивым духом бозбаша. У Павла пробудился детский аппетит, Сольман от него не отставал, а розовый коллега ел неспешно, вежливо, и на всякий случай улыбался.

Наконец, все было съедено и выпито, а за это время дождь утих. Желая сделать Сольману приятное, Павел полетел на залихватской скорости. Ветер то и дело стукался о лобовое и пружинисто отскакивал, как мячик. С каждым километром прояснялось небо — не только потому, что кончилась гроза, но и потому что надвигался Питер с назревающими белыми ночами. О политике уже не говорили; Сольман вспоминал, как первый раз напился русским самогоном: «никогда не думал, что земля может подниматься и бить человека по лицу». Слушая рассказы Сольмана, Павел на секунду зазевался, а когда сосредоточился, то ужаснулся: слева, выкатив на встречку, их упорно обходил помятый внедорожник «туарег».

Это было непростительное хамство, обгонять его по мокрой встречке, да почти вплотную притираясь, да еще когда все полосы свободны! Павел рассердился и вдавил педаль; задние колеса взвили воду, и машина словно бы вильнула задом. «Ох!» — сказал ему довольный Сольман; «гуымм, гуымм» — перепугался розовый коллега.

«Туарег» поотстал ненадолго, но вскоре снова поравнялся с Павлом. Водитель внедорожника открыл окно и делал энергические знаки: дескать, очень надо, пропусти! Тогда Саларьев глянул в боковое зеркальце, и увидел волчий глаз мотоциклетной фары: кто-то гнался за несчастным «туарегом» и никак не мог воткнуться между ними.

10

…Лучи прожекторов пересекались в пустоте, как лезвия гигантских ножниц, а внизу, в провале, громоздились бревна. Шомер попытался откатить одно бревно, но должен был оставить эту глупую затею. Он крепкий старик, но — старик, и пришла пора считаться с возрастом… Как же выволочь епископа — и этого, который в маске…

Нет, в одиночку он не справится, нужно бежать за подмогой.

Срезая путь, через газон, Теодор помчался к баракам; киргизы, разумеется, давным-давно проснулись, но изображали сонную помятость. Да, директор, мы придем директор. Но сначала вызывайте скорую. Да, директор, уже вызываем, директор.

Господи, если Ты есть. То пускай епископ будет жив. Этот, ряженый, с ним поступай как хочешь. А епископа, пожалуйста, оставь. И помоги догнать мерзавцев. Помоги.

Харлей напрягает бока, колотится от возбуждения; и вот позади остается усадьба, отброшена назад корявая бетонка, под колесами разглаженная трасса; сегодня можно мчаться без глушителя, на полной; что же вы наделали, проклятые! вам всем конец. В чем будет заключаться их конец, Теодор пока не знает, он просто буравится в ночь. Ветер пинает горячие шины; ничего, мы справимся, не тормозим! В небе словно коротит проводку, пахнет окалиной, серой; асфальт начинает гриппозно блестеть, и Шомер понимает, что промок до нитки.

Он проскакивает первый перекресток, не сбрасывает скорость у гаишного поста; раскалившийся, как нарезная пуля, Харлей идет на скорости сто девяносто; ливень становится шквальным, вода заливает дорогу, но покорная, надежная машина лишь взвивает веера из-под колес. Шомер чует запах убегающей добычи; у него такое чувство, что сейчас из выхлопных блестящих труб вырвется огонь.

И вот она, настигнутая цель: красные шакальи глазки «туарега».

Шомер осторожно пригашает скорость, чтоб не разойтись на повороте, садится беглецам на хвост, и с охотничьим азартом замечает, что водитель «туарега» перепуган: он пытается уйти по встречке, в испуге прижимаясь к чьей-то «Хонде», чтобы не осталось ни малейшего просвета; ну вихляй-вихляй, мы сейчас увидим, кто кого.

…Павел перебросил взгляд на трассу, и его пробил холодный пот: справа, с боковой проселочной дороги, наперерез движению втыкался желтый бензовоз. Водитель хладнокровно шел на разворот, уверенный, что все притормозят заранее: на дороге сумасшедших нет... Взревев гудком, Саларьев резко повернул рулем направо и попытался погасить сцеплением избыточную скорость. «Туарег», заметивший опасность, ловко увильнул за ним, через двойную, а мотоциклист торпедой улетел вперед.

— Паша, нам конец, взорвемся! — шепотом, почти спокойно произносит Сольман.

Слава Богу, розовый коллега спит.

Шестая глава

1

День был долгим. Нестерпимо долгим. Ранним утром директор отправился в город: управление культуры задержало выплаты (видимо, опять крутило деньги). Он пригрозил начальнику судом, нарвался на веселую иронию — так вы ж хотели власти демократов, получите! Но все же половину суммы на усохшие музейные счета перевели. Значит, будет чем выплачивать получку.

На обратном пути завернул в монастырь; владыка встретил ласково, сам заварил для директора чай с чабрецом, а секретарь, невероятно выразительный горбун, с большой курчавой головой и въедливыми умными глазами, подал алычовое варенье. Поговорили с полчаса, обсудили бедственную ситуацию; директор вкрадчиво напомнил о кандидатуре настоятеля. Парень молодой, из эмигрантов, учился в университете Экс-Ан-Прованса, окончил семинарию в Джорданвиле, рукоположен в Ницце, зовут Артемом Мелькисаровым. Рекомендует Алла Ройтман — та самая, которая восстановила храм и владеет землями усадьбы. Епископ не выказал особенного удовольствия, но пообещал принять потенциального преемника; конечно, он бы предпочел кого-нибудь из долгородских, но где еще найдешь священника из образованных, готового служить за нищую музейную зарплату?

По возвращении в Приютино директор долго принимал уборщиц, тетенек-экскурсоводов и смотрительниц музейных залов. Одной сотруднице не дали грант, и она была уверена, что в этом лично виноват директор, который недостаточно давил на комитет; другая, рыдая, просила устроить в институт единственного сына, которого растила без отца. А у третьей снова протекала крыша.

Проклиная собственную мягкотелость, он позвонил Арсению Борисычу, умоляя заново принять заявку и покорно выслушав ехидный комментарий; по цепочке, перебрав сокурсников, нашел ходы в приемную комиссию; вызвал ремонтников, попытался объяснить, что нужно сделать — те никак не хотели понять, но стоило им заплатить наличными, как сразу же во всем разобрались; а время летело, летело, и стремительно проваливалось в ночь.…

Вдруг раздался ненасытный вой сирены, и вскоре в кабинет ворвался Желванцов: чтоб им всем… директор, мы попали! Прихватив ремонтников, побежали к господскому дому; долго возились с ключами, успокаивали сигнализацию, а когда вошли во внутренние залы, то остолбенели. Гостиная, бальная, спальни, малахитовый Овальный кабинет — превратились в царство снежной королевы. Наборный паркет из черного африканского дерева, черноморского цвета обои, золоченые кресла, многоцветье хрусталя — все было покрыто мелованной пылью, тонким рассыпчатым слоем. По-своему, это было даже красиво: гранатово-густой графин сделался малиново-мучнистым, а темные бокалы с вензелями окунулись в матовую голубизну. Присыпанные зеркала подслеповато отражали зал.

Дежурный, вызванный директором на скорую расправу, винил во всем ремонтников; ремонтники — бригаду чистильщиков крыши. Было ясно, что влага попала на датчики, те одновременно сработали, и порошковая пожарная система, навязанная долгородским управлением взамен надежной, газово-воздушной, засыпала господский дом тончайшим слоем. И теперь придется закрывать его для посетителей. По тревоге подняли киргизов, объявили общую мобилизацию: отобрали пылесосы у проживающих в Приютине сотрудников, и, взрывая музейный покой, стали снимать порошковую пыль. Пахло известкой, цементом и молочной младенческой смесью, которой их узбеки и киргизы кормят рахитических детей. Или только казалось, что пахнет.

К полуночи они закончили; завтра нужно будет торговаться с реставраторами, уговаривая взять натурой, потому что денег (кроме личных) у директора на это нет.

Доработавшись до радужных кругов перед глазами, он вернулся к себе в кабинет и распахнул мещериновский детский шкафик. Когда-то в шкафике толпились коньячные фляги и возлежали бутылки бордо, просунув головы в пластмассовые кольца. Но прошедшая война развела границы, как мосты; иностранные поставки прекратились, их не удалось наладить до сих пор. Теперь на полках стройными армейскими рядами стояли разномастные настойки: темная перцовка, золотистая смородиновка, мутноватая мелованная хреновуха. И густые, слишком сладкие наливки. Но крепкого ему сегодня не хотелось: настойку нужно пить рывком, забрасывая в рот закуску. А наливка напиток дневной. Поэтому он откупорил допотопную бутылку шоколадницы: вот и пришел ее черед — а казалось, что никто и никогда не соблазнится. Наполнил половину толстостенного стакана и вышел прогуляться перед сном.

Директор шел через Приютино, дыша беспечным мартовским воздухом и прикидывая, сколько нужно будет высадить картошки. Сам себя одергивал, ну хватит, хватит. И никак не мог остановиться, все продолжал подсчитывать убытки и доходы. По кромкам крыш акульими зубами торчали сосульки. Вообще-то плохо, что торчали: не в порядке теплоизоляция. Но директор приказал себе не думать о хозяйстве; он с наслаждением сколол кусок сосульки — и бросил в чересчур густую шоколадницу. Острый лед постукивал о стенки толстого стакана, и ликер казался не таким противным.

Пока он валялся в больнице, усадьба пожухла, как внезапно брошенная женщина. Мирные узбеки и киргизы стали попивать и распустились; они растерянно бродили по аллеям, ощерившись, но ожидая ласки. Молоденькие экскурсоводши опасались выходить по вечерам. Только лишь Тамара Тимофевна, бывшая помощница епископа, бесстрашно шла наперерез рабочим; ее любимая эрделька Люся отличалась бойкостью необычайной, и, натягивая поводок, волокла хозяйку за собой — туда, где расцветали сочные чужие запахи.

Однажды им наперерез рванулся симпатичный дворник. От Курманбека разило дешевой водкой и маринованной репой, которой питались киргизы.

— А это у тебя какой собачка? Сучика?

— Сучика, сучика, — ответила Тамара.

Она была уверена, что эрделька рванет поводок и потащит ее дальше. Но предательская Люся стала с любопытством нюхать ноги дворника.

— А это, как ее мальчик называется русски? ну, у которого?

И добродушный дворник изобразил причинное место.

— Мальчик называется кобель.

— Кобеель? А это место как у него называется?

Курбанбек опять подвигал локтевым суставом.

— Да ты сам прекрасно знаешь.

— Неет, не знаю. Мне русски никто не говорит.

Пододвинулся к Тамаре и стал улыбаться еще ласковей.

— Ну, кто-нибудь другой пусть объяснит.

— Неет, ты скажи.

Еще полшага к ней навстречу; саму готовность с ним поговорить Курманбек счел достаточной причиной, чтобы начать обниматься.

— Тьфу, нечисть, иди отсюда, проспись!

— Что проспись, зачем проспись, Курманбек один!

Теперь усадьба оживает. Потихоньку. Хотя на ткацкой фабрике простой и в гостиницу почти никто не ездит, зато восстановилась винодельня, распаханы прилегающие земли, купленный им тракторок фурычит. И плодоносит их фруктовый сад — ночью в урожайный год бывает слышно, как падают тугие яблоки, круглым лбом о глухую землю. Весной в закрученной коричневой листве валяются прошлогодние окатыши, иссиня-черные, бордовые; одни похожи на пожухлые сливы, другие на помидорины, сначала подгнившие, а после этого окаменевшие, с промятой твердой коркой.

Киргизы прекратили куролесить, снова стали добрыми и работящими.

2

Как только болезнь отступает, все сразу становится в радость: и жидковато-желтое пюре со скользкой говяжьей котлетой, и пахнущий лекарствами чай, и возможность помочиться стоя, без свидетелей, когда никто не прикасается к промежности холодными руками. С костылем подмышкой неудобно мылить руки, но после многомесячных подвесов, даже это неудобство было незаслуженной удачей — самостоятельно, в вонючем туалете, возить в ладонях раскисшее мыло.

— Так, больной, уступите хирургу.

Одной рукой сдирая зеленую маску и другой расстегивая брюки, к раковине подбежал пожилой невысокий доктор; вывалил в нее свое хозяйство и, облегчился, молитвенно подняв глаза.

— Фуу, — сказал хирург, передернув плечами. — Успели.

Заметив изумленный взгляд Саларьева, он проворчал: доживете до моих лет, поймете, что такое пять часов стоять и ковыряться в прямой кишке, не имея возможности выйти в сортир.

— Хорошо хоть операция прошла?

— Удачно. Больной будет жить.

Доктор скреб по мылу белыми ногтями, мыло вертелось у него в руках, как свежепойманная рыба. Лицо у хирурга было темное, прокуренное, насмешливое сострадание, как маска, приросла к нему.

— А фамилия наша как будет? — спросил он, насухо вытерев ладони собственным бумажным платком.

— Фамилия наша Саларьев.

— Саларьев, Саларьев… а, это вас я никак не могу осмотреть? Без проверки заднего прохода вас отседа все равно не выпустят. Нету у вас процедур? Вот и ладно, пойдемте ко мне, я тут еще на полставки рядовым проктологом.

По дороге доктор любопытствовал; заметно было, что он из разговорчивых:

— А кто вы, что вы? Если не секрет.

— Историк, работал в музее.

— Так ты историк, значит? Ничего, что я на ты? Правильно, говоришь? И ладненько. Историк, значит. И еще музейщик? оёё. Умный человек. Ну пойдем, историк, станешь раком, мы тебя посмотрим. — Интонация у доктора была двусмысленной, то ли вправду хвалит собеседника, то ли подначивает.

— Не спеши, и локотки прижми. Вот так. Ты от страха потеешь, или всегда такой влажноватый? Значит, так по жизни, ёрзаешь. Перегораешь. Я тебя хочу спросить, историк… не дергайся… ты какой историк, за прошлым историк, или по сегодняшней части? За прошлым, понятно. Так-так-так, вот ваточка, прижми и одевайся. А сегодняшним не интересуешься? Интересуешься, вот хорошо. Ну, проходи, садись на стул.

Что-то быстро и коряво записав, хирург продолжил.

— Вот что я тебе скажу, историк. Ни трещин, ни полипов, ни тем более рачка какого у тебя там нет. Ты меня понял? Проблемы есть, средней паршивости, но спешить не надо.

— Дадим проблеме нарасти?

Хирург оценил. Засмеялся.

— Слушай, а ты куришь?

— Нет.

— Вот я и говорю, ученый человек. Правильно, и не кури. А мне-то хоть компанию составишь? А то мне словом не с кем перемолвиться!

Большая добродушная сестра привычно усмехнулась.

За кабинетом оказалась скрыта крохотная комнатушка; в комнатушке имелось окно. Доктор отворил его, недовольно понюхал воздух (слишком свежий, обостряет обоняние, а в нашем деле обоняние помеха), смачно затянулся папиросой, и выпустив сердитый серый дым, прямо посмотрел Саларьеву в глаза.

— Историк. Я вижу в тебе человека. Скажи мне, как профессионал скажи, что в Дагестане творится? На самом деле?

Павел провалялся без сознания четыре месяца и пропустил обвальные события. Но потом пролистал в интернете газеты и разложил всю информацию по полочкам: нормальная работа для историка. И поэтому легко все объяснил. Про то, как поражение в игрушечной войне за льдины привело Хозяина к оставке, а страну к очередной кавказской обороне; про то, как из сегодняшнего Дагестана пламя вскоре перебросится на Кабарду, про то, что есть угроза общего распада, а общего лидера — нету; в общем, вдохновенно говорил, так что доктор окончательно расстроился.

— Молодец, по полочкам все разложил. Значит, России конец. Я так и думал. Все деньги, деньги… Жалко. Хорошая страна. Люди неплохие. Только заковыристые… Эх, мне бы лет пятнадцать скинуть… И стареть невесело, и умирать невесело, и думать про это невесело.

— Куда ж вы спешите? Это явно еще не конец.

— Не конец, говоришь? Ну, увидим. Ладно, пойдем, я тебе что-нибудь в диагноз напишу, не зря же ты приходил.

Что-то он там чиркал на листочке, но видно было: это для проформы, а на самом деле доктор думал о другом.

— И еще одно скажу, историк. Задница, она такое дело… надо регулярно проверять. Запиши-ка ты на всякий случай мой телефончик. На какую букву записать? Запишу на букву Ж. Жена увидит слово жопа, не рассердится?

— У меня нет жены.

— Как это нет? ну была ведь? Значит, будет еще. И обязательно спросит: это что у нас за такие знакомые?

3

Не только о проигранной войне и смене власти, но и о том, чем завершились те ночные гонки — он узнал спустя четыре месяца, когда сознание к нему вернулось, и в палату заявился следователь, клочковатый затрапезный человечек в домашней байковой рубашке.

Дознаватель говорил невнятно. Из его непережеванных рассказов Павел хоть с трудом, но уяснил, что Теодор погиб на месте; водитель бензовоза попытался избежать удара и от резкого рывка цистерну развернуло поперек дороги; «Таурег» с художниками и репортерами на полной скорости влетел в нее и через несколько минут взорвался. А саларьевская «Хонда» зацепила край цистерны, рикошетом вылетела на обочину, ее подбросило взрывной волной и дважды развернуло в воздухе. Рухнув на обочину, они скатились под откос — что их спасло в итоге: у шведов вообще одни ушибы, у Павла множественные переломы, причем скорее от подушки безопасности, и травма головного мозга, но все-таки он жив и неспешно идет на поправку... Странно было это слушать — как будто разговор идет о ком-нибудь другом; тебе рассказывают про тебя, а перед глазами лишь красивая киношная картинка, буйная игра воображения.

Через месяц после первого допроса затрапезный следователь появился снова. Но говорил не про аварию, а про художников. Точней, «о членах радикально настроенной группы художественной интеллигенции». Рассказал о подпиленной церкви, о Вершигоре, который стал неизлечимым инвалидом; начал задавать унылые вопросы. Где познакомились, когда, при каких обстоятельствах вошли в контакт…

— В какой контакт?

Клочковатый дознаватель растерялся и вспотел.

— Не знаю даже. В общем, главное, где и когда.

— А с ними-то что?

— Ничего особенного. Один получил травмы, несовместимые с жизнью, еще двое в бегах.

И чем дольше мямлил следователь, пахнущий чиновным потом и универсамовским дезодорантом, тем яснее становилось Павлу, что решение уже готово, и обвинить во всем намерены Печонова, еще в июне улетевшего в Узбекистан.

— Общался ли Семён Васильевич Печонов с членами указанной группы?

— Да все мы с ними общались, веселые ребята, безобидные.

— Но лично Печонов общался?

— Я же говорю, они жили на территории Приютина.

— То есть конкретно общался?

— Я не видел.

— Но вы же говорили только что — все общались.

— Слушайте, но это бред какой-то. Вы что, всерьез считаете, что Сёма мог устроить это безобразие? Он мухи не обидит.

— Про мух я ничего не знаю, но ваших кошек он обидел. Отравил. — Следователь осклабился, в нем даже проявилось что-то человеческое. — Значит, я записываю — «не общался»?

— Погодите, как он кошек отравил? Их же отравили в отместку Шомеру? Строители?

— И насчет строителей не знаю, а вот несколько мигрантов из Республики Киргизия, проживавших на территории музея без регистрации, показали, что Семён Васильевич Печонов подкладывал животным яд. В-первых, мы располагаем данными о том, что у него имеется аллергия, средней степени тяжести, инфекционно-аллергическая...

— Безумие какое-то. Я поверить не могу.

— … а во-вторых, есть основания подозревать его в получении денег от конкурентов бывшего директора, гражданина Шомера.

— Каких конкурентов, вы что?!

— Тех, которые копали котлован. Мы для того и работаем, чтобы все узнать. Итак, возвращаюсь к вопросам…

4

А на излете этого же дня к Саларьеву явилась депутация.

Цыплакова с напряженным, как бы перекрученным лицом; в руках — огромный целлофановый пакет. Молодой мужчина, крупный, в теле, неуклонно начинающий лысеть — странным образом ему знакомый. И усадебный отец Борис, одетый не вполне привычно, без большого иерейского креста, но с круглой богородичной иконой, на спине болтается отросток медной цепи, до неприличия похожий на оборванный металлический поводок.

Цыплакова вынула два яблока, три апельсина и банан, издалека продемонстрировала Павлу (так малышу показывают куклу, которую он должен заслужить хорошим поведением), выложила на тарелку и отставила на подоконник. После чего, жестоко улыбаясь, сложила вчетверо пакет и спрятала в женскую сумочку:

— А пакет нам еще пригодится… Подкрепитесь, Павел Савельич… потом. Вам очень нужны витамины. Вам предстоит большая и серьезная работа. Что же вы так долго поправляетесь? Неужели нельзя побыстрее?

— Как ваше здоровье, Павел Савельевич? — поспешил исправить неловкость священник. — Ничего? ну, слава Богу. А это, познакомьтесь, Константин Федорович Цыплаков…

— Сынуля, — с гордостью добавила Анна Аркадьевна и с приторной галантностью продолжила: — Козя в Питер ненадолго, мы от вас выезжаем в Приютино, вы не будете возражать против того, что мы вместе?

Павел вежливо кивнул, стараясь не глядеть на Константина; поняв, кого ему напоминает этот рослый «Козя», чьи крупногабаритные черты проступают на его лице, Саларьев испытал подобие неловкости. Вся история несостоявшейся семейной жизни Теодора была анатомически обнажена, и он впервые в жизни понял Цыплакову, которая при всех ее амбициях соглашалась быть усадебным хранителем — лишь бы состоять при Шомере.

— Я не против. И — спасибо, батюшка.

— Совсем уже теперь не батюшка! Выше поднимай — владыка. Долгородский епископ Борис, — строго поправила Цыплакова. — Усадебного батюшку нам с вами еще предстоит поискать.

— Поискать? Нам с вами?

— Именно, Павел. Нам с вами.

И Цыплакова объявила Павлу, что Приютино опять поставили на тендер, со всеми прилегающими землями: государство, разоренное войной, беспощадно сбрасывало обязательства. Каждый день в Приютино являлись претенденты: водочные короли, московские военные. Больше всех давала та неприятная дамочка, которая давно, еще при пошатнувшемся Хозяине, приобрела Мелиссу, выгнала старого алкоголика Иванцова и самолично, несмотря на глубокую беременность, следила за вырубкой леса и строительством теннисных кортов. Когда настал раздрай, работы были остановлены, но как только буря поутихла, дама снова ринулась в атаку. Возобновила стройку, стала коршуном кружиться над Приютиным; лучше бы ребенком занималась, бизнес-леди. И все-таки усадьбу приобрел небезызвестный Ройтман; с ним дамочка тягаться не смогла. Он подарил имение на свадьбу дочери — и это незаслуженное счастье, потому что Алла хочет сохранить музей, при условии, что государство обеспечит фонд зарплаты, а директором станет Саларьев.

— Откуда она вас знает? Вы что же, с ней роман крутили? И зачем вы бросили жену? А? у вас была такая прекрасная жена!

— А это, Анна Аркадьевна, не ваше дело. Вот вы начали говорить про музей — и продолжайте.

Как только долгородское начальство разыскало Цыплакову и объявило об условии, поставленном владелицей усадебных земель, Анна Аркадьевна направилась к епископу Борису, и вот они уже в больнице, и она заранее готова снова стать хранителем, тем более, владыка обещал во всем поддержку.

Епископ набрал побольше воздуху, но так и не решился возразить, а Павел внутренне похолодел. И согласился.

5

Он шел по изморсканному воробьями снегу, вдоль ограды из сплетенных металлических колечек, за которой страусы с доисторическим опасным взглядом изгибали гуттаперчивые шеи и цапали большими клювами забор; мимо конюшни и выезда с чистенькими породистыми лошадями; конюший разгребал лопатой неприличный дымящийся силос и уговаривал начальство прокатиться перед сном: «лошадь, она, Павел Савельевич, умная, сегодня ехать можно, сегодня твердая дорога, а вот завтра она не поедет, скажет нееет, не просите, оступлюсь, провалюсь, не дойду».

Он вышел за калитку, обогнул театр; между усадебным забором и старым помещичьим лесом по его распоряжению была расчищена площадка, что-то вроде сцены под открытым небом. Площадку ночью освещают серо-желтые прожектора; здесь под землю заведен тепличный кабель, и на жирной дышащей почве сверкает жесткая трава. Разумеется, затея дорогая, но Алла Ройтман сговорилась с энергетиками и бросила проводку мимо счетчика; чем за это пришлось расплатиться, она признаваться не хочет — сразу начинает хохотать, «много будешь знать, скоро состаришься».

К маю здесь появится голографический музей. Он давно его придумал — сообразив, как совместить усадебную хронику с расстрельной съемкой дяди Коли. Тем более, что «Предков. Ру» не будет: сначала Павел угодил в аварию, потом арестовали Юлика и продержали в КПЗ три месяца; за это время божик увлекся другими проектами и перебросил Шачнева на них.

Идея прорывная, в хорошем смысле революционная. Над площадкой проявляется рисунок. Расфокусированный, смутный. Экскурсанты вздрагивают, затихают. В воздухе колеблется Приютино — на излете Девятнадцатого Века. Беззаботно курит Мещеринов-Последний. На дорожках первые автомобили. Потом картинка расплывается и снова сжимается в образ — перед ними санаторий, Крещинер, венерики, кошки. А вот образуется ров, на краю которого стоит приговоренный. Напротив — рослый офицер, тот самый, в длинном фартуке, с наганом. Светопись густеет, наливается объемом, но рисунок все еще нечеткий. Контуры смещаются, картинка движется. Вскинута тяжелая рука, раздается ослепительная вспышка, и того, что было человеком, больше нет. Еще вспышка, еще; а затем картинка распыляется и происходит неожиданная смена экспозиции. Перед глазами экскурсантов — следующая сценка. У сторожки тормозит закрытый грузовик; с грохотом отваливается крышка, охранники прикладами выпихивают вялых людей, потерявших всякую способность действовать. Но вот машина тает в воздухе, и мы уже внутри сторожки. С каждой сменой декораций контуры отчетливей, острее. За столом сидит военный писарь; к стене прибита продранная простыня; бородатенький фотограф в тюбетейке склоняется над маленькой зеркальной «лейкой». Перед камерой приговоренный, в нижней рубахе, кальсонах. Все ждут короткой магниевой вспышки, но фотограф, скрывшийся под черным покрывалом, тянет время. Покрывало вдруг становится прозрачным, и мы видим, что он тихо крестит обреченных… А дальше время поворачивает вспять, мы снова погружаемся в историю усадьбы, от санатория до Первой мировой, и от Первой мировой до основания Приютина.

Образы клубятся, плавятся; роскошная продуманная анимация...

Страшно довольный собой, директор возвратился в кабинет.

Хотел было сесть за компьютер и еще немого поработать — намечается отличная статья. Принимая в управление усадьбу, он сверял инвентарную опись; его как тень сопровождала Цыплакова. «Нет, Павел Савельевич! Нет! Мы не можем подписать не глядя! И почему это мы не пойдем в библиотеку? Что, давно не бывали в кутузке?». Пришлось вручную размечать тома отдельного мещериновского фонда. Саларьев быстро взглядывал на корешок, тупо ставил галочку в «слепой», не аннотированной описи: скорей, скорей, так жалко тратить рабочее время! И вдруг наткнулся на старинную тетрадь, проходившую по описи как «домоводческая книга», но переплетенную альбомным способом — типичная вторая половина 18 века, in folio, телячья выделанная кожа поверх деревянной основы, бронзовые скрепы. Открыл — ну конечно, альбом. Начетническим почерком уездного начальства здесь были выведены мадригалы; в летучем стиле романтической эпохи — салонные кокетливые эпиграммы; нервные тонкие линии выдавали людей декаданса; тетрадь вели как минимум четыре поколения. Но не это поразило Павла. А несколько оригинальных пьес, сочиненных набело, в тетрадь — со следами скороспелой правки. Причем одна из них, последняя, была написана раешником и явно предназначена для кукольного театра…

В общем, Саларьев увлекся. И решил, что тряхнет стариной, подготовит статью для «Вопросов истории», и заодно займется режиссурой. Соберет деревенских девчонок и маленьких узбеков и киргизов, поставит вертепное действо. Можно будет выступать перед туристами. И надыбать какой-нибудь грант.

Но сегодня поработать на себя не удалось. Слишком трудный, слишком суетный был день. Энергию как будто выкачали; нужно было срочно закругляться — и на боковую. Завтра на восемь назначена встреча с магистрантами истфака; глядишь, и удастся кого-то найти — столько должностей сейчас пустует.

Набрал Татьяну: они уже могли общаться, но желательно на расстоянии. То да сё, что сегодня делал, ахаха, спокойной ночи.

Только положил старомодную трубку на улиточьи рожки, как вдруг телефон зазвонил.

— Здравствуйте, моя фамилия Силовьев. Извиняюсь за поздний звонок. Как там оно, родовое?

2008, март — 2012, июль

ПРИЛОЖЕНИЕ

От автора. В первоначальном «избыточном» варианте сквозной герой романа, Павел Саларьев был изображен активным блогером; реальное действие перебивалось его полупридуманной автобиографией, которой он делился в своем ЖЖ. То есть, он сочинял не только виртуальные музеи, но и свою собственную жизнь. В какой-то момент стало ясно, что эта линия мешает развитию сюжета и была сокращена. Для электронной версии книги сделано исключение — эти главки вынесены в приложение, которое обособлено от основного текста. Роман закончился, сюжет исчерпан, и это только дополнительная опция.

1

«Врать я начал в третьем классе. Или во втором. Не помню.

Я жил у бабули и деда и был типичным бабушкиным сыном. Мама с папой разошлись году, наверное, в семидесятом: мне только что исполнилось четыре. Мама занялась устройством личной жизни; виделись мы с ней по воскресеньям, не всегда. А папа — тот женился сразу, и заезжал за мною по субботам.

В теплые дни он появлялся в белой сетчатой маечке, дырчатой бежевой шляпе и потертых сандалиях. Авоську оттягивал футбольный мяч. Трамвай звенел на поворотах; в одно и то же время, на одном и том же месте, возле парка, мы обгоняли коняшку молочника. Она тянула возок с помятыми бидонами, вскидывала голову и будто говорила: здравствуй, Паша! я отвечал ей: здравствуй, лошадь! На загаженном приморском стадионе мы искали пустую площадку, по очереди вставали на ворота, потом водой из фонтанчика смывали пот, перемешанный с пылью, в буфете ели бутерброды с колбасой, раскатывая языком по нёбу кругляши сладковатого толстого жира, и шли назад, к трамвайной остановке.

Зима и начало весны были сырыми и серыми. Вдоль дорожной канавы, под кустами пожухлой акации, стелилась дымка, угукали горлицы. У…хуу-ху! У…хуу-ху! Внезапно начинался мелкий дождь, за дождем бежал приблудный ветер, становилось неуютно и промозгло. Куда было податься с папой? Только в кино, на дневной сеанс.

Фантомас включал сцепление, машина выпускала крылья и взлетала, Анжелика целовалась с королем, и тот сжимал ей розовую грудь (папа ерзал, я смущенно замирал), Гойко Митич был вождь краснокожих, а белые братья снимали с индейцев скальпы, и вид свежевывороченного мяса на макушке, с белой сетью нервных окончаний, разбросанных, как червячки поверх гнилой морковки, отталкивал и влек одновременно.

Однажды мы попали на советскую комедию. Молодой милицейский начальник все время появлялся перемотанный бинтами. И на вопрос, что это с вами, отвечал небрежно: «а, пустяки, бандитская пуля». Мы с папой смеялись до полного сипа, дышать было нечем. После фильма папа сказал: есть идея. И повел меня в аптеку, где кисло пахло скипидарной мазью и ржавыми каплями датского короля.

Дверь открыла бабуля, в линялом зеленом халате, из-под которого торчали розовые кружавчики комбинашки. Перед ней стояли два израненных героя: у меня был плотно забинтован лоб, у папы рука висела на перевязи, и от нас разило свежим йодом.

Бабуля должна была спросить: что это с вами? А мы ответили бы: так, ерунда, бандитская пуля. Вместо этого она тонко сказала «ой», и грузно села на старинный сундук, стоявший возле входа. На лбу, на висках и над верхней губой у нее проступили капли пота. Крохотные; их было очень много, как будто прыснули водой для глажки.

— Кто? — спросила бабушка. — Где?

И слабо позвала:

— Дееед, валокордину.

Папа срочно вынул руку из перевязи, присел на корточки, погладил бабушкино толстое колено, и виновато объяснил, как было все здорово придумано.

Дед мрачно сказал:

— Был ты, Сава, дурак. Дурак и остался.

Я так и вижу деда: узкая лысина, длинное жилистое тело, глуховатый мокротный голос... И слышу бабушкин голос: она все время бормотала старые стихи. Сидит, вышивает и шепчет.

Сливу зубками она обвила узором точек. Мне она сказала «на», откусив сама кусочек. О, святые времена! Мне она сказала «на»!

А маму Нину я помню только летом. Приезжала она — если приезжала — к десяти. Бабушка завешивала окна вымоченными простынями; вместе с мокрой прохладой в наш домик проникали надежные запахи хозяйственного мыла и кисловатой синьки; о мамином приходе мне сообщал сквозняк. И было море. И песок. И пляж, засиженный приезжими. Все хорошие места успевали занять курортники, приходилось расстилать покрывало под нависающим выступом кургана. Он напоминал огромное подгрызенное яблоко, подгнившего, кислого цвета. Когда на выступ кто-то забирался, сверху сыпалась сухая пыль.

Пляжный песок был желтый и тяжелый; море глинистое, мелкое, горячее. Даже мне приходилось идти и идти, пока вода становилась по горло. Сверху было все так же тепло, а внизу, под животом, прохладно. Я нырял, приоткрывал глаза, и сквозь желтую муть различал сарделистые ляжки толстых женщин и белые детские попы с осьминожьими отростками ног. Когда в ушах начинало гудеть, возвращался на подстилку, клал мокрую голову на мамин горячий живот, и ощущал, как дрожит и покрывается пупырышками ее мягкая кожа. Мама Нина запускала руку в мою шевелюру, и молча, как песика, почесывала. Мне хотелось сдвинуться повыше, там, где податливая грудь, но я не решался.

Проходило пять минут, и мама Нина спрашивала — всякий раз одно и то же.

— Расскажи мне, Пашуня, как жизнь молодая.

Мамин голос звучал глубоко и влажно, но сама она была как будто бы не здесь. Я отвечал губами в живот, почти целуя. Хорошо живу; дочитал вот про Тему и Жучку; Витьке попали камнем в висок, и он говорит, что в армии служить не сможет… но ни мне, ни маме ответ был не нужен. Мне ее было — мало. Она была где-то там, высоко. Я хотел, чтобы она спустилась ко мне, на землю. И однажды ответил:

— Плохо, мама Нина.

— А что у нас такое?

— Меня деееда с бабкой обижают! — жалость к самому себе накатила снизу, из солнечного сплетения, поднялась по пищеводу в горло, надавила на глазные яблоки, и мамина кожа стала соленой и мокрой. Я ее лизнул, заранее зная, о чем меня сейчас спросят, и придумывая, что же такое сказать.

— Это что-то новенькое, Павел. Как же они тебя обижают? Да не лижи ты меня! фу, как собака.

— Мамочка, я тебя огорчить боялся!

— Ну что, что такое?

Я никогда не врал, потому что не умел придумать. Даже когда меня ловили на месте преступления и задавали строгие вопросы: правда ли, Пашуня, что… — я тупо замолкал, отклячивал нижнюю губу и опускал глаза. Но в этот день что-то во мне свернулось, как сворачивается вентиль у медного крана. В глазах потемнело; я словно бы увидел самого себя.

На уличной газовой горелке стояло наше темнозеленое ведро.

Кипящая вода стекала по стенке, оставляя мутный след; тяжелая и потная бабуля придавливала крышку, но как только отпускала, крышку тут же вздыбливала алая холка огромного рака, колючий ус и мощная клешня выпрастывались наружу; вода опять убегала за край…

Вот мы уже сидим за столом, под шелковицей, раки дымятся в огромной миске, скользко пахнет раскаленная клеенка; господи, как же мне хочется рака, вот этого, большого, темно-красного, в шершавом панцире, с приставшим лавровым листом! Но бабушка кладет мне маленького, жалкого, с оторванной клешней, а большого, целенького отдает соседскому Вовану. И дедушка еще зачем-то говорит: Пашуля, не ширяй глазами, смотри в свою тарелку...

Я уже рыдаю в голос. Ничего такого не было, а ведь как будто было! Нужно только подобрать слова — и они приходят, из какой-то старой книжки.

— Меня попрекают кускооом! Я на казенных харчааах! Они жадные, жадные, жадные!

Мамина рука замерла в моей шевелюре; пальцы сжались, стало больно и приятно; мама Нина молча плакала. От любви и жалости ко мне.

Когда мы вернулись домой, в дверях нас обдало горячим запахом печеного теста и сладостью давленой вишни. На кухонном столе стояла желтая миска с кроваво-темными косточками. Бабушка была в трусах и лифчике; складки весело свисали, как у бегемота в зоопарке.

— Харлампиевна, пожалуйста, накиньте что-нибудь! И надо нам поговорить. А ты ступай отсюда. — Это мне.

В животе образовалась пустота, все во мне ухнуло вниз, коленки затряслись. Соврать-то я соврал, а что дальше будет, не подумал… Из-за плотно прикрытой двери доносилось: я же денег даю… какие такие раки… Нинка, ты чего несешь…

Меня нашли среди недозрелой жердели — так мы на юге называли абрикос. Здесь был мой командный пункт: доска на скрещении чешуйчатых веток, подушка, набитая ватой, и косая крыша, прикрывающая от дождя, из черного толя, вонючего, как жженая смола.

— Слезай, — сказала бабуля.

Сверху мне она казалась сплющенной. Был виден нос картошкой, два серых глаза навыкате, под ними тут же начиналась грудь, из-под груди выползал живот. Деда был длинный и плоский. Я смотрел ему в ноздри и думал, как же он так дышит сквозь густые белые волосы в носу.

— Не слезу.

— Слезай. Пироги испеклись.

Мама Нина не приезжала ко мне три недели подряд.»

 Кудряво врете. Продолжайте в том же духе.

 Всем! всем! всем! Певица Алсу НЕ разводилась с мужем Яном! Передайте всем, прошу вас, и не баньте меня! Это не спам, поверьте! Я просто люблю Алсу и хочу, чтобы все узнали правду.

2

«Я был по молодости влюбчив и рассеян. Попадался, путался и врал. Давал себе торжественные клятвы, что никогда и ни за что. И снова, снова…

На первом курсе я затеял два романа. Переплел их внахлест.

Одна, назову ее Оля, училась в параллельной группе. Сам я, мягко говоря, не великан, сто шестьдесят пять сэмэ. С половиной. В пупки мне дышать надоело. Однажды занимаю очередь в столовой, и шкурой ощущаю: что-то здесь не так. Через несколько секунд доходит: я смотрю на девичий затылок — сверху вниз. Снизу вверх ты видишь завитки, гладкое, чуть сальное стяжение вокруг бархатистой захватки, выбиваются отдельные, не подчинившиеся волосы. А сверху — под тобой — уютный, ненадежный венчик головы, хочется погладить, защитить. Маленькая Оля повернулась, чтобы спросить, может ли она отойти. На минутку. Подняла глаза и поглядела — беззащитно, как зверок из норки.

Папа ее был прикормленный технический ученый. За ним присылали серую «Волгу» с белыми шторками; он плюхался на заднее сиденье — подчеркнуто солидно, грузно; на твердый воротник сорочки спускались гладкие брыли и холеный второй подбородок. А мама была обихоженной дамочкой, про которых говорят, что малая собачка до старости щенок. Легкая ровная смуглость, мягкая ровная кожа, доверчивые холодноватые глаза… Светлана Алексевна носила дома джинсовые комбинезоны, дефицитные, с широкими лямками, на спине крест-накрест; точь-в-точь такой комбинезончик был у Оли. Они вставали рядом, запускали руки в широкие карманы, улыбались одинаково, как сестры, и дружно взглядывали вверх, зная, что мужчинам это нравится, а когда мужчины млеют, то их можно брать без боя.

Я приходил к ним в гости на Садовую. Ровно пятнадцать минут, по часам, со мной общалась мама. Она ласково держала дистанцию и незаметно выправляла мой ужасный выговор; между прочим, раз от раза я говорил все правильней и северней. Затем положено было выпить чаю с пирожным картошка, шестьдесят копеек штука, сверху пудра, и свежим кремовым эклером; через полчаса мы оставались в Олиной комнате одни, ставили пластинку «Скорпионс» и взасос целовались. До без четверти десять. После чего отбой и по домам.

Но была еще Настя большая. Гренадерского роста, с ухватками казачьей командирши. Она была старше меня на три года, училась в кулинарном, в глубине дворов на Маяковского, пахла недопропеченым, сдобным тестом. Познакомились мы странным образом, в пивной под кодовым названием «Сайгон». Я рылся в кошельке, никак не мог найти двадцарик для пивного автомата; вдруг слышу низкий голос, родной приморский говор: шо, гном, не наскребешь, помочь? Хотел обидеться, взглянул и замер: чудеса! Надо мной возвышается здоровая, красивая деваха, от которой так и пышет жизнью. Голубые ясные глаза на пол лица, смоляные волосы, расчесанные гладко, на пробор. И не усмехается с иронией, как делают истфаковские девочки, а по-настоящему смеется, потому что весело, и все тут.

Что она во мне нашла? Не знаю. Не исключаю, что сначала полюбила во мне источник собственной улыбки, а потом уже и прилепилась. По-настоящему, привязчиво, по-женски. Когда нам доставался ключ от чьей-нибудь квартиры, Настя первым делом шла на кухню, настойчиво готовила, теряя драгоценные минуты, кормила до последней ложки и только после этого вдруг начинала таять, приглушенно звала:

— Гном, ну иди ко мне подмышку.

И я покорно шел.

С Олей малой мы млели на буддийских концертах БГ; в перекуренном доме культуры вспыхивал нежный свет, голос Бориса капризно дрожал, как будто в горлышке билась горошина, и в небе голубом прорастал таинственный сад, где клекотал золотой орел, бродил прекрасный буйвол, и тихо рыкал лев, исполненный очей; Олю всегда пробивала слеза. А с Настеной ходили на концерты начинающего Цоя; суровый голос мрачного корейца ввинчивался в уши:

Здравствуй, последний герой!

Ты хотел быть один, но не смог быть один,

Телефонный звонок, как команда "Вперед!"

Ты уходишь туда, куда не хочешь идти,

Ты уходишь туда, но тебя там никто не ждет!

В темном зале пахло котельной соляркой; адский привкус возбуждал; хотелось покурить чего-нибудь такого; Настя была резко против, а я не очень-то настаивал. И так нам было слишком хорошо.

Полыхнул яркий май, учебный год закончился, и всех нас разнесло по стройотрядам. Маленькую Олю запихнули к физикам, в Новосибирск, чтобы папа за ней приглядел; он там проводил свои летние школы. Я, провинциал без блата, был сослан в Астрахань, на трехкопеечные помидоры. Большая Настя напросилась поработать поварихой у шабашников, тоже в Сибири, но чуть севернее, ближе к Томску; деньги ей были нужны до зарезу. На мои ревнивые шуточки она ответила, смеясь, что там вкалывают от зари до зари, потом едят и падают, мне опасаться нечего.

Астраханские степи легли поперек мирозданья. (Я тогда писал стихи. Как видите, плохие.) Жили мы в шиферных, серых бараках, с целлофановыми окнами. Днем бараки раскалялись, вечером хозяйничали комары. Первые недели две, пока не кончился сезон мошки, мы все ходили в марле, как в чадрах. Курильщики прихватывали марлю губами, вставляли сигареты и дымили сквозь ткань; возле рта и на уровне носа расползались желтые пятна. Зато ночью было сказочно красиво. По ровному, гладкому полю проползала молочная дымка, сквозь звезды раскаленной проволокой протягивался свет.

Я исправно писал письма обеим подругам, меняя стиль и темы. Оле маленькой — про пейзажи, чувства и юмористические обстоятельства. Насте большой — про быт, людей и всякие забавные истории.

В тот день я был в особенном писательском ударе. Днем выспался в теньке; вечером нырнул в ледяную Ахтубу; в отличном настроении и с ясной головой засел в столовой, у бачка с зеленым чаем, и стал строчить, отмахиваясь от кровососов. Первое письмо — витиевато, с финтифлюшками. Так полагалось писать на истфаке; получалось у меня не очень, я привык изъясняться просто, без особых выкрутасов, но старался соблюдать стилевой кодекс эпохи.

«Милый Ольчис!

Как поживают твои сибиряки? Следит ли папичка за общественной нравственностью? Как там брадатые физики? не пытаются окружить чрезмерною заботою? Это ведь не есть хорошо.

Смотри у меня. Видишь кровавую кляксу? Так я расправляюсь с комарами. Так что: снова: смотри у меня.

Наша жизнь протекает весьма и весьма разнообразно. Вчера в соседний отсек нашей скромной обители заселился странствующий сын степей. Пасет он вовсе не тучных крав по заливным лугам, как ты могла подумать, а мекающих грязных коз — на колючих степях астраханских. Пахнут козы, если их не мыть, нехорошо, пастух пропитался их нежнейшим ароматом, амбре доносилось до нас: перегородка не доходит до кривого потолка. Тем не менее под воздействием винных паров мы кое-как заснули. А среди ночи пробудились, ибо пастух развел костер в тазу, поставил котелок в огонь и стал варить особый чай, напополам из жира и козьего молока. Запах, доложу тебе, убийственный. Пастух то затягивал унылую казахскую песнь, то быстро бормотал на непонятном языке, но с родными русскими вкраплениями. Быр-быр-быр — твоёмат — быр-быр-быр — плятьписец — быр-быр-быр — заипись.

Помнишь Ольчис, как мы с тобой ходили в БДТ на Холстомера? Евгений Лебедев был гениальная лошадь. Я это понял только здесь. Потому что вокруг пасутся точь-в-точь такие жеребята, со слезливыми и виноватыми глазами, перебирают копытами, всхрапывают, басисто ржут, только вот не говорят. Берут губами соль с ладони, и я сразу вспоминаю твои губы. Как же я по ним скучаю. Мягким, розовым...

Но не буду сам себя дразнить опасными видениями. Сие не есть правильно. Особливо потому, что я веду здесь жизнь анахорета. И надеюсь в этом смысле на твою взаимность.

Целую, целую, целую.»

Олю я опутывал и оплетал; Настю надо было брать напором.

«Настена, родная, ты как?

Лепишь свои маленькие пирожки? Гениальные, мамой клянусь. Тушишь капусту и свеклу, тихо варишь жирную грудинку, и томат-пасту в бульон! и говядину! вот и борщ. А нас тут травят вермишелью. Липкой, серой. Помидоры пока еще зеленые, салат не порежешь. Настя, я есть хочу! И остального. Когда же ты меня покормишь?

Вчера нагрянули соседи. Прыщавые пэтэушники, у них тут тоже стройотряд, неподалеку. Выпили дешевого вина, стали задираться, подкатывать к девочкам. Ребята наши были злые, возбужденные и ждали драки.

А меня, как назло, комары куснули сразу и в губу, и в веко. Губа раздулась, вывернулась наружу, глаз заплыл. Захожу в столовку, пацаны сидят, играют в дурака; они меня увидели, кто-то заорал: Саларьева разделали! и, не слушая ничего, помчались бить морды этим. Я за ними; крик, гам; вот-вот начнется; еле помирились. На радостях пошли отметить это дело. Отметили. Губы и языки у всех стали черные: вино тут продают в разлив, из порошка, с осадком… А потом запели «новый поворот», и стало совсем хорошо.

Такие вот у нас дела. Очень скучаю, Настен. Хочу к тебе в подмышку, как всегда. Ты ее никому больше не открывай, поняла?

Целую! Пиши, не ленись».

Запечатал письма, сдал ответственным за почту, и пошел поливаться жидкостью от комаров.

Через две недели получил ответ — от Оли. Конверт был толще, чем обычно, а письмо — короче.

«Здравствуйте, Павел.

Вы мне казались таким аккуратным, умеренным. К сожалению, я ошиблась. Возвращаю письмо для Настены. Надеюсь, она вернет Вам письмо для меня. Передавайте привет ее подмышке.

Ты, Паша, обычный лимитчик. И не вздумай мне еще писать».

А от Настены писем больше не было.

Так я в первый раз попал в историю. У которой было историческое продолжение. Но об этом в следующий раз.».

ῼ Вы Графоман.

✜ Не умеете, мой друг, не врите. «Сайгон» - и пивные автоматы?! Главная кофейня в городе! С тетей Надей и ее двойным крепчайшим! И откуда там взяться какой-то Настене? Не знаете — не позорьтесь, молчите. Там поэты собирались, а не Насти. Фак вам в руки.

✜ Вдогон. БГ исполнял «Под небом» в фильме «Асса», до этого ее напел Хвостенко, ничего вы слушать не могли.

 Спасибо, просветили. А то я, можно подумать, не знал.

 Начали во здравие, ужасным вывертом закончили. Не позволяйте вы себе виньеток, не ваше.

 Краса моя, да это ж типовой сюжет. Все выдумка, причем плохая.

 Внимание! на сайте журналиста Соловьева вас вводят в заблуждение! Каббалистический кружок Акрама Таризи не предлагал ученикам предметы культового обихода.

3

«Итак, обещанное продолжение. Про лубофф.

В декабре девяностого я защитился. Пробежался по посольствам, выцыганил лондонскую стажировку.

Два дня в неделю, понедельник и четверг, долговязый старичок-смотритель вел меня прекрасным темным коридором в античный кабинет Британского музея. Где-то здесь, в читальном зале, Владимир Соловьев переживал мистическую встречу: премудрая София звала его в долину Нила. Я представлял, как Владимир Сергеевич, похожий на юного мага, сидит за массивным столом. Он отрывает глаза от конспекта — в сизом свете, идущем от окна, начинает проявляться взгляд. Мерцающая густота смотрит на него из вечности, и в самом себе он начинает слышать голос. Конспекты покрываются каракулями, Соловьев, как медиум, записывает разговор…

В отличие от Соловьева, мы занимались делом приземленным. И забавным. Сутулый старичок-смотритель внезапно разгибался и вытягивался вверх, как деревянный детский сантиметр гармошкой, свободно доставал рукой до верхней створки шкафа, вынимал дешевые античные скульптурки: многочисленные Вакхи с причиндалами, мраморные фаллосы с курчавым плотным основанием, глиняные сценки: Дафнис и Хлоя учатся дружить, подражая козам и собакам. Развратно хихикая (он очень любил свое дело), смотритель ставил эту прелесть на величественный стол, и мы, обмениваясь шуточками в офицерском духе, продолжали опись бесконечной приапической коллекции. Я, конечно, знал, что греки чтили плодородие, но не представлял себе масштабы бедствия.

В остальные дни я должен был сидеть в библиотеке. Ранним утром поднимался по будильнику (жил я в хорошем районе, недалеко от Кенсингтона, но слишком близко к станции метро; тонкие стены, в полтора кирпича, дрожали; комнатка была размером с курятник, а в душевой не повернуться). Разогревал дорожным кипятильником воду, заливал перетертые хлопья и с отвращением, но очень дешево, завтракал классической овсянкой. Хотя не знаю, так ли ее классики готовили. В восемь выходил, и, поскольку денег на подземку было жалко, шагал пешком — мимо беленького, в колониальном вкусе, Челси, через дымные остатки диккенсовского Лондона — к Библиотеке. Дорога занимала час пятнадцать. Могла бы занимать и меньше, если бы не поздний март. Но все вокруг дышало свежестью и счастьем, цвел кустарник, пахло чем-то розовым и мокрым.

В библиотеке начиналось испытание на прочность. Два или три часа я добросовестно читал и конспектировал. Потом как бы случайно взглядывал в окно, и понимал, что больше не могу. Эрос эросом, а нестерпимо хочется на воздух. Я взывал к своей научной совести; совесть молчала; ноги несли меня к выходу. Сохо уступало место Пиккадилли; в книжном магазине «Ватерстоунз» гужевались лондонские умники; Темза мрачно сочилась сквозь город.

Однажды я забрел в Высокий суд. Тут было тихо, как в Библиотеке, но без книжек. И величественно, как в соборе, но без Бога. Серые готические своды, коридоры, длинные и узкие; в некоторых кабинетах слушались дела. Я на цыпочках зашел в одну из этих комнат. В голову пришло еще одно сравнение: университетская аудитория, но без студентов. Участники процесса сидят по лавкам, к ним лицом — седовласый судья, сбоку от судьи — молоденький помощник, соответствующей национальности, толстенький, короткий, в старомодной тройке, карманные часы на узловатой цепи. Помощник развалился в кресле, ручки соединил под животом и крутит пальчиками. От потолка на проводах свисают микрофоны, как гранаты на растяжке. Царит божественная скука справедливости.

О! так ведь ответчик — русский. К нему склонилась переводчица, роскошная брюнетка, с молочной гладкой кожей, сквозь которую неровно розовеет плоть. Переводчица оборачивается, принимая у поверенного копию; глаза у нее огромные, зеленые: темные и яркие в одно и то же время.

Надо же было такому случиться: через день я встретил судейскую нимфу в полуподвальном баре, возле собора святого Петра. Она быстро читала газету, отхлебывая эль из оловянной кружки и закусывая сэндвичем с говядиной. На ней было черное платье с деловым декольте; все розово-молочное вводило в трепет.

Набравшись наглости, я подошел и на плохом английском осведомился, можно ли подсесть? Девушка спокойно подняла глаза, оглядела меня, как, наверное, оглядывают перед покупкой лошадь, и по-русски, с милейшим акцентом, ответила:

— Присаживайся, ладно, хорошо. Ты кто? и ты откуда?

Мы разговорились. Она была из Глазго; звали ее, предположим, Джоан; старше меня на три года. Русским занялась не потому, что Достоевский и Толстой, а потому, что в юности была троцкисткой и жила в коммуне. Начала учить язык кумира, а тут случилась перестройка, русских стало много, и дело оказалось хлебным.

Я проводил Джоан до банковского офиса, где она должна была переводить какому-то развязному кооператору, которого заранее презирала: ну и манеры у этих господ. Через два часа мы встретились; Джоан повела меня в церковную пивную, куда лондонской полиции заказан вход. «Представляешь? они бессильны». Народ прибывал, все оплывало в сигаретном дыме, мы перекрикивали гам.

Потом был еще один бар, и еще; с каждым разом становилось все смешнее; кто первым пошел в туалет, тот и платит. Как вы догадались, проснулся я не по будильнику, и поздно, и в чужой квартире. Рядом лежала Джоан; без одежды она была немного полновата, но все равно — необычайно хороша. Хотелось ущипнуть ее и улыбнуться.

Я перебрался к ней. Нам было славно. Безответственный взаимный интерес людей, которые сейчас сошлись, а завтра разойдутся: вот ты какой? а ты — такая? Я сравнивал Джоан с советскими красотками; они ей в пятки не годились. То, что мы тогда считали томностью, кокетством, а иногда отвязностью, было только следствием неопытности и проявлением тяжелых комплексов. На первом же свидании — рассказ о прабабушке-польке (не встречал ни одной хорошенькой советской девушки без таинственных польских корней, как не встречал и без бабушки-ведьмы), русалочий смех с обязательным закидыванием головы, через месяц — намек на замужество… как я мог это терпеть?

Но через месяц, во время завтрака (овсянка, будь она неладна) Джоан внезапно побледнела, выбежала в туалет. Вернулась грустная.

— Что с тобой?

— Так, показалось.

— И все-таки?

— Да нет, я говорю тебе, что ничего.

— Джоан. Я начинаю нервничать. Я имею право знать.

— А ты уверен, что тебе это нужно знать? Ну ладно, я скажу. Хочу быть от тебя беременной, но ничего не получается.

Я опешил.

— Зачем беременной?

— Ты глупый какой. Чтобы родить ребенка.

— Зачем ребенка?

— Ты снова глупый. Чтобы он у меня был. Такой, как ты. И тогда ты на мне женишься. Ой, вижу, ты испугался! Не бойся, я шучу. Не будем жениться. Смешно, да? Я смешная?

— Смешная, — ответил я и внутренне поежился. И решил быть осторожным.

Сейчас не помню, почему я снова оказался в Кенсингтоне. Допустим, нужно было передать ключи очередному грантополучателю. Возвращаясь, я забрел на тамошнее кладбище. Роскошное, литературное, со строгими воронами, печальными тропинками, тенистыми деревьями и торжествующим безлюдьем. В ярко-зеленой траве суетились серые белки; хватали хлеб и, прижимая лапками к груди, обгрызали его со всех сторон, как дети слизывают вафельное мороженое по кругу, и бросали остатки воронам. Те хватали на лету; за ними стайками носились голуби.

Я медленно, с чувством прошелся по главной аллее. Останавливался, проглядывал приличествующие надписи, пока не наткнулся на странную могильную плиту. На ней было написано латиницей: полковник советской армии Степанов. Пятиугольная звезда. И одна-единственная дата: 13 февраля 1918. О смерти ничего не сказано.

Как такое может быть? Воображение включилось на четвертой скорости; в голове нарисовался план романа; тут я услышал мокрый скрип: кто-то шагал по кладбищенской гальке.

Оглядываюсь. За моей спиной стоит хорошенькая девушка, не то, чтобы красивая, но весьма располагающая. Рыженькая, маленькая, свежая. На плече — большая холщовая сумка, с какими ходят юные художницы. Девушка говорит мне по-английски, с едва заметным русским привкусом (по такому же акценту меня когда-то вычислила Джоан):

— Тоже пробуете разгадать загадку?

В этом «тоже» сразу заключалось многое. Намек на общность. Обещание возможной встречи. Не знаю, как сказать точнее.

Тома не была художницей; она училась в Лондоне на галериста и собиралась делать деньги на искусстве. Рисовала между делом, потихоньку, для себя. Например, кладбищенские памятники. И тщательно скрывала это от знакомых; фи, какой отстойный реализм.

Нам оказалось по пути; мы заглянули в бар; на третьей пинте я должен был себе признаться, что соскучился по привычному советскому кокетству. По польским корням и намекам на ведьму. Так в хорошем ресторане вдруг начинаешь мечтать о столовской котлете и о булочке с маком за десять копеек. Или хотя бы с повидлом, за восемь.

В тот день я возвратился поздновато. И не безупречно трезвым. Джоан была взвинчена. Демонстративно принюхалась: пиво? очень хорошо! и в одиночку? ты решил спиваться с горя? русские страсти? встретил старого знакомого? шел по Лондону, и встретил? бывает! а что же нету следов от помады? твой знакомый не красит губы?

Что-то я наплел, мы помирились. А через неделю Джоан пришлось уехать в Страффорд, на шекспировскую конференцию; она смеялась: спасибо русским шекспиристам, что не знают языка Шекспира, они дают нам заработок. На прощание поцеловала строго: смотри! у меня была прабабушка-шотландка, мы все красивые и у нас есть огромная ревность! Ты меня еще не знаешь.

Я узнал…»

 А трех за раз слабо? Какой вы Бойкий.

Следующий комментарий удален администратором, ветвь дискуссии заморожена.

♫ В 90-м, говорите? Защитились? Поправили бы биографическую справку, тогда мы бы, может, и поверили.

 По логике фальшивого сюжета и шекспировским аллюзиям, вы привели к себе советскую подружку и попались. После чего вдвоем легли на кладбище, под могильный камень Степанова. Дешевая литературщина.

 Грубо.

☻ Я бы на ее месте никуда не уехала, а стала бы следить за вами ☺

 Нет, она уехала.

☻ А зря.

ℵ А Вы не перепутали Библиотеку и Музей, коллега? Вы какой маршрут нам описали? Вы в Лондоне-то были? или рисуете по карте?

 + 1. Вы слишком проницательны.

♥ Да что гадать? Вы позвонили из Джоаниной квартиры — этой вашей Томе. И отправились к ней. Джоан вернулась раньше времени, посмотрела последний набранный номер, залезла в справочник, а дальше — сцена под названием «не ждали».

 Я потрясен. Так все и было. Хотел сегодня рассказать еще историю про перепутанные мейлы — в девяносто шестом, и про ошибочные смс, в двухтысячном, но вечный сюжет от перемены технологий не меняется. Поэтому ставлю точку и бегу на службу.

♥ А ведь она вас, уважаемый, любила. Что же вы с ней так, нехорошо…

4

«Сегодня почему-то вспомнилась история про одного знакомого, который, будучи в 80-е студентом северного университета, завел роман с замужней девушкой. Нехорошо, конечно, но так уж вышло.

Однажды обманутый муж пришел объясняться. Дверь открыла старорежимная бабушка нашего вертопраха. Сухая, опрятная, строгая. Оглядела незваного гостя, спросила:

— А вы, собственно, кто, молодой человек?

Молодой человек растерялся, сказал: я студент.

— Это хо-ро-шо, — одобрила бабушка. Но тут же добавила: — А вы что же, ком-со-мо-лец?

— Да, — изумленно признался обманутый муж.

— Наверное, и ком-му-нистом станете?

Тот возьми и брякни:

— Не знаю, наверное, да.

— Ну, в таком случае, - твердо заключила бабушка, - ступайте отсюда и больше никогда мне на глаза не показывайтесь.

И захлопнула дверь.»

 Чего ж так коротко сегодня?

 А зачем тянуть?

5

«Нижняя полка столярки была забита старыми журналами. Они отсырели, от них шел перегнивший запах. По пути в нужник я забегал в столярку, наугад выхватывал журнальчик. Сортир был утепленный, со всех сторон обложенный поленьями для душа; даже зимой можно было выдержать минут пятнадцать. А летом сиди, пока не прогонят. Сумеречно, тихо. Жирно зудит навозная муха, мерцает паутина, сквозь щели тянется горячий свет.

В туалете я узнал про Велесову книгу, инопланетян и кровавые тайны индейцев племени майя (из журнала «Техника — молодежи»). Научился хорошо решать кроссворды (спасибо тебе, «Огонек»!). А в «Науке и жизни» прочитал статью, которая перевернула всю мою последующую жизнь. Про химические штуки, которые используют поддельщики картин. Старят картон марганцовкой, желтят бумагу, соскребают дешевую живопись, рисуют на старом холсте в стиле известных художников. А краски трут из порошков, произведенных двести лет назад... Еще одна статья рассказывала о приключениях известного поддельщика. Он должен был бежать из края в край, полиция не могла доказать его вину, он запутывал сотрудников музеев. Я проникся полным сочувствием к жулику, мысленно подставил себя на его место, сердце колотилось, щеки горели, ноги затекли, одежда пропахла гальюном.

В дверь очень строго постучали; я поспешил домой, применить на практике полученные знания.

Холста у нас не было. Но имелись картон и бумага. Огромные продавленные тюбики с остатками высохшей краски валялись в мастерской. Я начал делать заготовки.

Грузинский чай заваривался плохо и не хотел густеть. Но каких-то пятнадцать минут на медленном огне в железном заварочном чайничке, с добавлением махорки — и вышло отличное месиво. Серая дешевая бумага полностью впитала жижу, разбухла и стала осклизлой; к ней прилипли соринки из чая и ошметки дедушкиного табака. Подсыхая над конфоркой, бумага покоробилась, покрылась старческими пятнами. Соринки и табак сгорели, оставив маленькие дырочки. Для пущей убедительности я поджог еще и краешек листа, но сразу его загасил.

Тюбики пришлось распарывать тяжелым дедушкиным резаком, обмотанным голубой изолентой. Ошметки краски я толок в тяжелой ступке; долго смешивал с олифой; получилось, честно говоря, не очень. Как перестоявшая горчица, в которой вязкая основа отсеклась от масла. Я мазнул картон; по контуру мазка поползло пятно из пахучего жира. Подделка мировых шедевров отменилась. Пришлось заняться историческими документами. Но что писать? И как? Раньше были другие буквы?

Библиотека закрывалась в шесть; у меня остался ровно час.

Отмахнувшись от расспросов про бабулю, я невежливо нырнул вглубь стеллажей. Шкаф, который я искал, сам напоминал музейный экспонат: корешки нетронутые, на срезах слой библиотечной пыли. Толстенные тома ученых монографий.... на нижней полке — безразмерные книжищи в очень простых переплетах: желтоватый картон, и по нему внахлест клееный корешок. Полное собрание русских летописей. Как их занесло в наш город? неизвестно. Я их давно заметил; только не знал, что они пригодятся.

Надо было видеть тетю Клаву Неуклюеву, сидевшую на выдаче, когда над ее огромной халой в капроновой сетке, зависла книжная громадина, размером с могильную плиту, не меньше метра в длину и сантиметров восемьдесят в ширину. Ошарашенная тетя Клава покачала головой и долго-долго сидела молча.

Когда я вернулся, уже начинало смеркаться. Надо было спешить: при электрическом свете краски меняют оттенки.

Украсив алыми завитушками первую букву, я стал срисовывать все остальное, темно-коричневой гуашью, ровно, четко, по линейке.

«И быша три братья: единому имя Кий, а другому Щекъ, а третьему Хоривъ и сестра их Лыбедь…».

Бабуля была в неописуемом восторге. Всем показывала мою роскошную подделку. И на следующий год мне устроили особый день рождения, возле старого пирса, на море. Бабушка расстелила покрывало, выложила белые куриные яички, икру из свежих синеньких, крупные, как дедов кулак, помидорки, пахнущие густо, сладковато, зеленый лук, десяток кур с коричневой корочкой, запеченных в промасленном пакете, россыпь мелких креветок в тарелке, розовое сало, поджаристый хлеб; дед наварил ухи с желтыми, прозрачными жиринками; позвали Калабашкиных и Коккинанки. Ели, пили, говорили тосты, тамадой был Калабашкин-старший, без фаланги большого пальца на правой руке; плевались рыбьими костяшками, пулялись вишневыми косточками; пели песни про то, что не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна.

А потом мне сделали подарки. Ничего не помню, кроме спичечных коробков (от больших, рыбачьих спичек), подаренных семейством Коккинаки. В коробках лежали старинные штуки.

Семен Константиныч был старый докер, руководил погрузкой и разгрузкой, но все отпуска проводил с археологической экспедицией, которая в семидесятые искала древний греческий корабль, затонувший в километре от лимана. Коккинаки льстило, что московские ищут греков, и сам он тоже грек; озверев от бесконечной майны-виры, он с детским счастьем надевал кислородный баллон и натягивал маску, чтобы поднимать со дна остатки древних амфор, мелкую монету, слоистое стекло из Византии. А вечером руководитель экспедиции собирал студентов-аспирантов на костровище и рассказывал про старую историю. К профессору жалась некрасивая девчушка, его полевая жена, влюбленная в познания и не теряющая веры, что когда-нибудь, пусть не сейчас, профессор все-таки решится и уйдет от этой.

Коккинаки малость приворовывал находки. Безо всякой задней мысли. Из любви к искусству. Их он мне и подарил. В одной коробке из-под шведских спичек лежала горстка бронзовых монет, одна вторая драхмы. Крохотные, меньше брызги от расплавленной свинчатки. Коккинаки как следует почистил денежки, зубным порошком, по-армейски; на выпуклых неровных монетах блестел кучерявый профиль. В другой коробочке хранился осколок амфоры. В третьей наконечник от стрелы, с двумя продольными отверстиями, как гоголевский «Нос» на авангардной иллюстрации — чтобы свистела в полете. А в четвертой было нечто вроде черной икры, уложенной горкой и ссохшейся: просо из той самой амфоры, пролежавшее на дне Черного моря две тысячи с лишним лет.

Я открывал коробочки, сердце колотилось: поскорей бы вернуться домой, и соорудить для этих штук музейную витрину.»

 От сортира до искусствоведа.

 Когда б вы знали, из какого сора…

 По Лихачевскому цитуете, да исчо с ашипками. А Лихадемик вышел много после. Так что снова врете-с. Ладно, ловко врете, так что врите дальше.

6

«Я точно помню, как поверил в Бога. И когда. Поздним августом, накануне десятого класса.

У меня имелся личный мат, списанный из школьного спортзала. Кожаный, удобный. Мат валялся в саду, у забора, под шиферным длинным навесом. Через штакетник переваливались ветки каштана. По весне каштан отстреливал плоды, коричневые шарики бомбили шифер. Летом в запутанных ветках гужевались комары.

По вечерам я мазался вонючей мазью, чтобы насекомые не лезли, вытаскивал из-под навеса мат, ложился на спину, смотрел подолгу в небо. Оно у нас не то что здесь, на этом вашем Севере. Особенно к исходу лета. Огромное, покатое. В самом центре густое от звезд, как будто кто-то смел их в кучку. А на спуске, по краю окружности, безвидное и черное, пустое.

Лежишь, и смотришь, постепенно зависаешь. То ли ты в ночном саду, то ли где-то между небом и землей. Блеклая дымка вдоль Большой Медведицы… Пытаешься представить, что такое бесконечность, но это совершенно невозможно, где-то должен быть край, за которым еще один край, и за ним еще, еще… как зеркало в зеркало. И что это значит — было всегда? А если не было, то что же было? Звезды падают, царапают ночное небо.

Лучше будем думать о понятном».

 Предупреждение администратора: с 00 часов 01 минуты 15 марта запрещаются посты, содержащие более 1050 знаков. Ваш текст насчитывает 1059 знаков. Сократите его. Если Ваше высказывание не закончено, Вы можете продолжить в следующем посте.

«Дед каждый вечер, перед поздней зорькой, уходит на моторке в камыши, туда, к притокам, ставить закидушки. На судака, на щуку. Бабуля два года назад совершенно ослепла, глаза ее подернулись белесой пленкой. Она совсем раздалась, с трудом переставляет слоновьи ноги. Подолгу сидит на терраске, пьет из любимой бадейки холодный кофе, сплевывает на стол недопромолотые крупные ошметки.

Едва за дедом закрывается дверь, я на цыпочках иду ко входу, и как можно тише отпираю. В дом проныривает Мила. Мы шаг в шаг, чтобы скрипеть одновременно, крадемся в мою комнату, долго, голодно целуемся; я даю волю рукам; Мила сбрасывает, я продолжаю наступление; постепенно начинает темнеть, незагорелые части белеют в сумерках, дело движется к развязке. В решительный момент распахивается дверь. Бабуля стоит на пороге, всей своей непомерной тяжестью, как грандиозная языческая статуя, и смотрит прямо на нас.

Мы знаем, что она давно уже слепая, не различает даже темноту и свет, но взгляд ее прям и страшен.

— Кто здесь?

Мы молчим.

— Кто здесь?

Молчим, почти не дышим.»

 Предупреждение. До исчерпания лимита осталось 11 знаков.

«Она собирается шагнуть вперед, чтобы ощупать стены, кресло и кровать, но пошатывается, в страхе отступает, хватаясь за дверной косяк.

— Пашуууня! — зовет она в пустоту.

Я хватаю рубашку, придерживаю штаны, бесшумно сигаю в окно и галопом возвращаюсь через дверь. Бабушка стоит на месте. Мила замерла в углу кровати, как темная статуя с белыми выступами.

— Что, бабуля, ты звала?

— Почудилось, Пашуня. Старость не в радость. Помоги-ка мне добраться до супружеской постели.

Делаю Миле знак: давай, беги отсюда, и осторожно веду бабулю в спальню, где на кровати со стальными шишечками возвышаются горкой подушки, а на стене висит мой любимый коврик, сотканный из толстых ниток: зеленый болотистый пруд, белые лебеди, вдали красноватый замок, по краям пущена золотая бахрома.

Краем уха слышу: щелкает входной замок.

— Дед вернулся? Что-то рановато.

— Нет, бабуль, я просто дверь не прикрыл, сквознячок.

Прощай, моя милая Мила. Вряд ли ты придешь ко мне завтра. И послезавтра. И когда-нибудь. Была — и нету.

И мысли от потерянной Милы возвратились к смерти.»

Новое окно.

«Так значит, я умру. Я не был, вот я есть, и я не буду. Я! И поднимается во мне такой протест, что я готов порвать всю эту вашу вселенную. В клочья. Что это может значить — я умру? Меня вывинтят из мира, как перегоревшую лампочку, а все останется как есть? Металлические пряжки от ботинок с выношенным задником кто-нибудь отыщет через сотни лет, и будет, мерзавец, разглядывать, как я разглядываю древний наконечник от стрелы и черное ссохшееся просо из античной амфоры. Ботинки будут, а меня — не будет?

Нет!

Ночь надвигается, становится прохладно, страшно. Я думаю о смерти, о могиле, представляю, что земля сдавила гроб со всех сторон, чувствую, как сквозь сосну сочится влага, и кургузый корень пробивает доску, чтобы прорасти в меня; и распадающееся тело начинает оползать с костей; белые, болезненные червяки выползают из глазниц, и тянут к свету свои меленькие круглые головки… Но кто все это видит? кто все это знает? кого от этого видения тошнит? меня? Но нет меня! и больше никогда не будет.

Я готов уже отчаяться. Тихо так, что слышно:»

Новое окно.

«вдоль забора медленно крадется кошка Мурка; беременное пузо трется о траву. И тут меня внезапно озаряет. Разве в нашей жизни есть хоть что-нибудь, чего мы никогда не видели в природе? Чего не подсмотрели в ней, как в щелку? Мы строим дома — как птицы и звери; мы выбираем вожаков, как стая, работаем, как муравьи, и делаем запасы, как белки. Во всем мы — как животные. Но лучше. И только Бога нет в природе. Нет совсем. Ни капли. Ни намека. Идея Бога полностью противоречит всем ее законам. Но мы же ничего придумать не умеем! Мы умеем только подсмотреть, принять и приспособить. А это значит…

Додумать я не успеваю. Из-за сортира раздается упанье, похожее на звук скользящей пробки, когда ее вытаскивают штопором: уупп, уупп, уупп. Кошка начала рожать. Я знаю: это будет долго, несколько часов, помочь ей невозможно, и лучше не мешать. Закончив упать, кошка начинает ныть протяжным басом, как перед случкой, по весне, но не призывно, а защитно: не подходите, миаоо, не подходите.»

Новое окно.

«И наступает вдруг такое облегчение, что я готов кричать от радости. Меня распирает внутренним светом, я похож на маленькую ядерную бомбочку, энергия растет во мне, сейчас рванет наружу. Бог есть! А смерти нет! Бог есть, а смерти нет!

В тот год мы схоронили деда.»

☺ Какой вы нежный…

 От обмана переходите к самообману! Религия — опиум для народа!

⌘⌘⌘ Поздравления! £ 1,000,000.00 Gbps (Один миллион Великий бри-танский фунт стерлингов) была присуждена ваш адрес электронной почты в качестве одного из бенефициаров в текущем 2012 GRANT AWARD / Пожертвование королевы Елизаветы FOUNDATION.contact Секретарь г-н Диксон Bogani Для целей получения вашей заявки. Вам необходимо связаться с секретарем королевы Елизаветы ФОНД Вели-кобритании через EMAIL. MR. Диксона BOGANI, Скажите: +447045719681

 Предупреждение. С 00 часов 01 минуты 15 марта объем комментариев не должен превышать 200 знаков. Комментарии с превышенным лимитом будут автоматически удалены.

7

«Бабуля пережила дедулю на год.

На поминках она напилась, тяжело. Затянула любимую дедову песню про берег турецкий, но после зачина: «Летят перелетные птицы в осенней дали голубой, летят они в дальние страны, а я остаюся с тобой…» — веки у нее набухли, наползли на глаза, остались только щелочки, как после осиного укуса, бабуля захрипела, и папа со своей очередной женой и мама с новым мужем с трудом перетащили ее на кровать.

Вскоре стало ясно: у нее водянка. И без того большая бабулина грудь превратилась в месиво; перед сном она меня звала неузнаваемым сиплым голосом, и я протирал ей плечи и складки густым облепиховым маслом: за день бретельки от лифчика продавливали синие следы. Щелочки смыкались; раздавался храп, точнее, хрип; бабуля сразу засыпала. Губы, щеки, подбородки тут же начинали отекать и расползаться; смотреть на это было страшно, но невозможно оторваться: больная человеческая плоть меняла форму, колебалась, сжималась, плыла.»

Новое окно.

«Однажды рано утром, перед выпускными, я проснулся в глухой тишине. Я привык к ночному бабушкиному храпу, как привыкают к шуму поездов живущие возле железной дороги; ясное дело: беда. Как же не хотелось заходить в ее комнату; гады родители, бросившие меня на амбразуру! Это их обязанность! папа — сын, а мама… тоже могла бы.

На постели возвышалась молчаливая гора. Надо было себя пересилить, сделать два шага вперед. Один шаг. Гора не шевелится. Второй. Все видно в деталях. Подушка упала на пол; голова склонилась на край кровати; грудь затекла на горло.

Как же мы потащим неподъемный гроб?...

Экзамены я сдал на все пятерки. Послушал речи, получил золотую медаль, маме сказал, что поступаю на финансовый, папе — что в морскую академию, и поехал в Ленинград, на исторический; да разве бы они смогли понять?

 Только честно, вам не надоело кучерявить? Что же вы словечка в простоте не скажете? Литературщина. Тоже мне дневник.

♣ Ваш папа — Савелий? Так вы — Савельич? ☺ А вас в школе не дразнили?

 Когда проходили «Капитанскую дочку», просто замечали.

 Внимание: Саларьев, Я Айеле Ayoko, адвокат и личный адвокат г-н Клемент. И. Саларьев, гражданин вашей страны, который умер, оставив позади некоторые фонда в банк здесь и не было близких родственников в свои имения. Пожалуйста, свяжитесь со мной через этот адрес электронной почты: (ayeleayoko@gmail.com) для получения дополнительной информации. Айеле Ayoko.

8

«В начальной школе я был пятерочник. Старая учительница Диана Павловна меня обожала, звала Павлушей и молочным поросенком. В рамочках на кухне у меня висели золотистые грамоты с серебряным Лениным, выпуклым и блестящим, как сколотая пробка от графина. В пятом классе жизнь переменилась. Учителей внезапно стало много, я запутался. Длинный седоватый физик, мы его потом прозвали Коленвалом, который вскидывал руки, кричал: «Идиооотина!». Объемная математичка, с белыми, ломкими волосами; ухмылка у нее была кривая, как у всех советских женщин, куривших папиросы «Беломор». Наша новая классная — Нона Тимофеевна, в темносинем платье с белым кружевным воротником…

После каждого урока надо было собирать тяжелый ранец и тащиться в новый кабинет. Солнце пекло. Школа продышалась георгинами и астрами. Думать не хотелось. И в середине сентября я схватил свою первую пару.

Бабуля была во дворе, шумно стирала в железном корыте; подсиненная пена слетала на зеленую акацию, сверкала. Дед шуровал в столярке; слышно было подвывание токарного станочка, зубовный скрежет напильника по металлу, через щели доносилась горечь дешевого табака и черный запах горелой газеты.

— Пришел уже, Пашуня? борщик разогрею, вот сейчас, развешу только... Какие отметки принес? …И пампушечку.

Как же не хотелось признаваться! На юге в это время — рай. Теплая земля ночного цвета: горками лежит последняя подгнившая шелковица, город пахнет рыжим абрикосовым вареньем. Осы уже ленятся взлететь и толкутся на уровне живота. Куры дерзко вскрикивают, но смущаются и глупо, по-старушечьи, бормочут; индюк у забора вздувает под носом пузырь, как в игрушке уйди-уйди; от сарайчика веет разогретым толем, а из кустов крыжовника в тени — сырой прохладой. Хочется жить, всегда — как сейчас, чтобы ничего-ничего не менялось! внизу живота холодит и сжимается счастье! и вот так, поперек восторга — раз, и сказать, что я не смог ответить про бином?

И все-таки я сказал.

— Плохо, бабуля. Банан.

— Тю! Я не пóняла.

— Пару схватил. Двойку. У математички.

Она распрямилась; хрустнули старые косточки, охо-хо.

Я думал, меня отругают, накажут: я двоек до сих пор не получал. Но бабушка молчала и смотрела, ничего не говорила. Ее большие серые глаза навыкате покрылись толстой влажной пленкой — так выглядят полупрозрачные медузы; все же она держалась.

— Я всю жизнь библиотекарем. Медные деньги, ну да, но люди приходят, читают. А ты что ж, в отца? В отца, да? скажи? Хочешь в порту слесарить? Забивать козла по вечерам? Жить неинтересной, несолидной жизнью?

Наконец она заплакала и вся заколыхалась.

Мне ее стало так жалко, так жалко, что я решил: ну больше никогда.

Ровно через месяц я слупил банан по природе.

Как мог, я затягивал время. После школы, сбросив форменную курточку, поиграл с пацанами: деревянной битой лупил по скошенному краю чики, похожей на кусок учительского мела. Чика подскакивала; надо было слету засадить ее как можно ближе к центру нарисованного круга. Пропустив обед, сгонял на набережную, попрыгал с камней, рискуя раскурочить голову о подводные плиты. И все-таки в конце концов пришел домой.

Мне повезло. Бабули не было. Но были зеленые щи. А к ним полагалось холодное яйцо, накануне сваренное вкрутую. У пацанов считалось, что горячий белок забирает чернила, они остаются на нем, как на пресс-папье с промокашкой; в школе все про это знали, но пока никто не пробовал. Я разогрел яйцо в кипятке, очистил; покатал по двойке в дневнике — без результата, только мокрое пятно и тонкие ошметки мутной пленки. Надавил посильнее, и понял, что бабуля стареет. Яйцо слегка недоварилось. Желток протек, страница стала липкой.

Я в ужасе выдрал страницу, скомкал, выбросил в ведро. Вопрос: зачем я это делал? Ответ: не знаю. Все страницы дневника были пронумерованы; так велели на родительском собрании. После шестой теперь шла девятая. Я вооружился ластиком и красной ручкой, стал переправлять нумерацию — насквозь. Дошел до двадцать третьей, пролистал, поглядел на кривульки и следы подтирок, бросил это дело, сунул дневник в холщовую сумку и ушел бродить куда глаза глядят.

Глаза глядели на приморский парк с приземистыми туями; идей не было. На череду одинаковых бюстов героев войны; что толку. На дрипанные автоматы с газировкой и желтоватую бочку с квасом, три копейки маленькая кружка, кислый волнующий запах; ничего не приходило в голову. Описав нехилый круг, я уже возвращался к дому, как вдруг увидел плоский камень на краю канавки. Мощный, приплюснутый, размером с дедушкин портфель. Сколотый край приподнят, внутри, под сколом, углубление…

Дневник был завернут в целлофановый пакетик из-под хлеба, и отправился на сохранение под камень. Дома я сказал, что дневники собрали на проверку. А вернут когда? А в понедельник.

В четверг и пятницу я выходил на пять минут пораньше, делал крюк, воровски оглядывался, ощупывал тайник: на месте. И на обратном пути. И в темноте, перед сном. Сердце мелко металось, тарабанило в ребра; как только рука нащупывала холодную поверхность целлофана, колотье стихало. Что будет дальше? А что-нибудь да будет.

Дальше было то, что в воскресенье вечером рука наткнулась на сухой песок. Я не поверил, пошарил еще раз. И еще. Встал на колени, прямо в пыль, попытался заглянуть в непроницаемую щелку. Пустота. Дневник исчез. И это значит, что в школу идти бесполезно. На первом же уроке засекут, пошлют за дневником домой; уж лучше прогулять по-честному.

Дожди еще не начались, хотя небо над нашим мелким морем загустело. Путь был один: через речку, на левый берег, там армяне, им все равно. Сесть на песок, размотать закидушку, распутать крючки и грузила, поплевать на червяка, и давай бог удачи. Одним глазом глядеть на тот, на правый берег, не взбредет ли в голову знакомым прогуляться по бережку — и засечь тебя на месте преступления. Другим следить за натяжением толстой лески, намотанной на деревянную чурку. Вот глиняный комок на леске тихо вздрогнул: рыба пробует наживку; сердце екнуло. Вот комок зашкондыбачил влево, вправо и затрясся: ну, пора. Леска на секунду заскользила, легко, беззаботно, и тут же натянулась, сладостно потяжелела. Рыба на подсечке движется упруго, по косой; ты неторопливо тянешь ее к берегу, вселяя ложную надежду на свободу, чтобы плавно, но сильно выдернуть в последнюю секунду, плюхнуть на песок, прижать ладонью, и безжалостно вырвать острое железо из бордовой неприличной жабры, пахнущей чем-то скользким и свежим.

Ближе к обеду ты обречен собрать свой чудный улов, протянуть ивняк через жабры, сделать загогулину и отнести двух окуней, десяток красноперок, подлещика и карася — к помойке, чтобы скормить обнаглевшим котам с жестокими самодовольными глазами.

Вечером бабуля про дневник не спросила. Назавтра тоже. А в среду, покормив обедом и опуская тарелки в тазик с подогретой водой, внезапно окликнула: Пашуня? а чего? дневник — вернули?

Я распался на части, превратился в тень; отступать было некуда, пришлось отвираться.

— Нона Тимофевна больна.

— А шо с ней?

— Чи грипп, чи шо, не знаю.

В четверг и пятницу Ноне Тимофеевне поправиться не удалось. В понедельник бабуля поинтересовалась, чего это мой школьный пиджачок — да в рыбьей чешуе? Ответ (покушали воблы с Андрюхой) был принят; я стал гораздо аккуратней.

Тем временем погода начинала портиться; небо словно надувалось пузырями, мрачнело и выбрызгивало мелкий дождь. Среду и четверг мне пришлось провести на пирсе, под старой перевернутой лодкой; скорчившись, я читал учебник по природоведению, зубрил немецкий и старался ни о чем другом не думать. Дождь обтекал старое днище, сочился в щель. Спина болела.

Ноне Тимофеевне совсем не повезло. Она заразилась ужасной болезнью, хуже и опасней скарлатины; наш класс изолировали на третьем этаже; пока не закончится карантин, ни о каком дневнике не может быть и речи… Бабуля, как ни странно, верила. Господи, говорил я сам себе, какое счастье, что Нона живет у частников, за городом, и после уроков бежит на трясучий автобус, который ходит четыре раза в день; иначе бы давно попался.

На третьей неделе моего вранья лето окончательно сдалось. Раньше времени настала беспробудная сизая осень. Грязь выступила из-под брусчатки, как черные полоски под ногтями, в лодке стало мокро, холодно, и пришлось принять суровое решение по Ноне. Нет, она не умерла. Поправилась, дай бог здоровья, и больше ей ничто не угрожает. Но врачи приказали вынести из дому вещи, до которых она хотя бы раз коснулась во время заразной болезни, все без исключения, даже ее собственную кровать, и самодельные матрасы из овечьей шерсти, и темно-синее платье с белым кружевным воротником, и потертый чемодан с навесными ремнями, и все это сожгли на гигантском костре возле дома. Вся округа сбежалась смотреть. Пламя было до самого неба. В нем сгорели наши дневники.

— Что? все-все сожгли?

— Все как есть.

— Пашуня, посмотри-ка мне в глаза. Ты же привираешь.

Земля уходила из-под ног. Я собрал в кулак остатки сил, и глядя бабушке в глаза, сказал:

— Я не вру. Я никогда не вру. Ты знаешь.

Это было почти что правдой. До пятого класса бабуле и деду я не врал. Ни разу.

На глаза навернулись слезы. От дикого, нечеловеческого страха. И фантастическая ложь сошла мне с рук. Но бабулю мало было обмануть; впереди была школа.

После трех недель прогула, безо всякой справки от врача и без дневника я вернулся в класс. И тихо ждал расправы. Нона Тимофеевна вошла стремительно, с черным журналом подмышкой, с указкой наперевес; я сидел впереди, был немного простужен, и остро чувствовал холодный воздух, который она рассекала. На ней было темно-синее платье. С учительским воротником.

— Здравствуйте, товарищи. Прошу садиться. Начинаем проверку домашних заданий. Павел! ты с нами? мы рады! ты болел? чем? воспалением легких? поправился? насморк еще не прошел! долечись! уроки делал? а домашняя тетрадь с собой?

Домашняя тетрадь была с собой. А про справку Нона — и не вспомнила! Так я сделал гениальное открытие, которым часто пользовался в старших классах. Если тебя не было два дня, обязательно потребуют бумажку из районной поликлиники, с треугольной фиолетовой печатью. Если неделю — обойдутся запиской из дома. А если месяц или (лучше) полтора, никто ничего не спросит, и только будут жалеть: весь изболелся, бедный.

…Ближе к лету шестиклассник по фамилии Пинзенник, смуглый, тощий, с выщербленным зубом, насмешливо спросил меня:

— А ты, Паха, дневник не терял?

— Нет, не терял.

— Точно не терял?

— Да нет говорю! А чего?

— Да так. Значица, однофамилец.

— А с дневником чего?

— Тебе-то что? ты ж не терял.

И потом на долгие-долгие годы эта история стала моим проклятием, бредом, наваждением. Сколько раз мне снился в разных видах тот же самый сон. То Пинзенник приносит бабуле дневник; то я шарю под камнем рукой и натыкаюсь на тарантула; то из-за дневника меня возвращают в школу, и я, уже окончив институт, опять и опять прихожу в десятый класс, мучаюсь, решая математику…

Какое счастье, что это было так давно.»

✪ А где же котики? Котиков давай, котиков!

Разбейте ваш текст на фрагменты, не превышающие объем 100 знаков.

Предпримите новую попытку.

Предпримите новую попытку.

Предпримите новую попытку.

1 Как оно, собственно, было (нем.).

Content

Архангельский Александр Николаевич Музей революции

ЧАСТЬ 1. Герой Второго Уровня

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

ЧАСТЬ 2. Технология улитки

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

ЧАСТЬ 3. Сибирское свидание

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

ПРИЛОЖЕНИЕ