Амели Нотомб

Человек огня

Упрямство противно природе, противно жизни.

Единственные неисправимые упрямцы — это мертвецы.

Олдос Хаксли

6 октября 2010-го «Нелегал»[1] отмечал свое десятилетие. Воспользовавшись сутолокой, проникла и я на праздник, куда меня никто не приглашал.

Маги-иллюзионисты со всего мира собрались в эту ночь в клубе. Париж давно уже не столица магии, но ностальгия все еще сильна. Завсегдатаи обменивались воспоминаниями.

— Классный прикид под Амели Нотомб, — сказал мне кто-то.

Я ответила улыбкой, чтобы он не узнал моего голоса. Огромная шляпа в клубе магов — не лучший способ обеспечить себе инкогнито.

Мне не хотелось следить за теми, кто демонстрировал свои новые трюки. Раздобыв бокал шампанского, я прошла в дальний зал.

Для большинства магов играть в покер без шулерства — это что-то вроде отпуска. Встретиться наконец со случаем — значит в какой-то мере опуститься до уровня обычных людей, и вид у мужчин вокруг стола был расслабленный. У всех, кроме одного, который не разговаривал, не смеялся — и выигрывал.

Я присмотрелась. Ему было лет тридцать. Серьезное выражение не сходило с его лица. Все в зале смотрели на него, кроме одного человека у барной стойки. У этого мужчины, на вид лет пятидесяти, было изумительное лицо. Почему у меня сложилось впечатление, что он здесь для того, чтобы бросить кому-то вызов, кого-то смутить?

Я подошла к группке пьющих и расспросила их. Меня просветили: тот, кто выигрывал в покер, — Джо Уип, а тот, кто избегал на него смотреть, — Норман Теренс. Оба — великие американские маги.

— Они, кажется, в ссоре? — спросила я.

— Это длинная история, — начал кто-то из собеседников.

Рино, Невада, 1994 год. Джо Уипу было четырнадцать. Его мать, Кассандра, продавала велосипеды. Когда Джо спрашивал, где его отец, она отвечала:

— Он бросил меня, когда ты родился. Мужчины, они такие.

Назвать его имя она отказалась. Джо знал, что мать лжет. Правда в том, что она сама не представляла, от кого забеременела. Мужчины — сколько их перебывало в доме! Главная причина, по которой все они уходили, в том, что Кассандра забывала или путала их имена.

Однако же она считала себя в этом деле несправедливо обделенной.

— Посмотри на меня, Джо. Разве я не красивая женщина?

— Да, мама.

— Тогда скажи мне, почему я ни одного не могу удержать?

Джо молчал. Но он мог бы предложить несколько ответов на выбор. Во-первых, пресловутые имена. Далее: от нее разило табаком и алкоголем. Наконец, еще многое, что он формулировал примерно так: «Я бы тоже ушел от тебя, мама. Потому что ты эгоистка. Потому что говоришь слишком громко. Потому что все время жалуешься».

Однажды вечером Кассандра привела нового мужчину. «Еще один», — отметил про себя Джо. Как всегда, она их познакомила:

— Джо, познакомься, это Джо, мой сын. Джо, это Джо.

— Будет непросто, — заметил старший.

А Джо Младший подумал, что уж этого-то Кассандра удержит. Во-первых, она не забудет его имени: какая ни плохая мать, а нашла лучший мнемотехнический прием, чтобы запомнить, как зовут любовника. К тому же Джо Старший не такой, как все прежние. Он задает странные вопросы:

— Как велосипедный бизнес в Рино, приносит доход?

— Да, — ответила Кассандра. — С пятого августа по пятнадцатое сентября. В ста десяти милях отсюда с двадцать седьмого августа по пятое сентября проходит фестиваль «Человек огня». Там можно передвигаться только на велосипедах или другом экологическом транспорте. Рино — последний большой город по дороге в пустыню, где устраивается фестиваль. Гости фестиваля покупают у меня велосипеды и мне же потом продают их за гроши.

Джо Старший поселился в доме. Шкафы Кассандры были забиты до отказа, и он разложил свои вещи в шкафу Джо.

— Слушай, Кэсси, что за странные вещи держит твой сын у себя в шкафу?

Она посмотрела.

— Да ничего такого, это магические штучки.

— Да ну?

— Да, это его страсть с восьми лет.

Старший поглядывал на Младшего все более хмуро. Особенно когда тот показывал карточные фокусы. Старший с трудом верил своим глазам.

— Твой сын — сатанинское семя.

— Брось, это детские глупости. Все дети хотят стать волшебниками.

Старший о детях ничего не знал. Что не мешало ему быть прозорливее Кассандры.

— Твой сын ненормально способный.

— Ничего ненормального. Шесть лет кряду он тренируется. Ничем больше не интересуется, только одно на уме.

Между мальчиком и мужчиной возникла классическая ненависть, вот только основана она была на недоразумениях.

«Да, я украл у тебя мать, она красива, и ты ее хочешь, как все сыновья в твоем возрасте. Показывай какие угодно фокусы, это ее тебе не вернет. Но я не выношу, когда ты занимаешься дьявольскими штучками с утра до вечера», — думал Старший.

«Оставь ее себе. Знал бы ты, какого я о ней мнения. И прекрати трогать мои вещи», — думал Младший.

Кассандра сияла. Старший жил с ней уже два месяца. Ее рекорд. «Он останется».

Однажды, когда все трое сидели в гостиной, вспыхнула ссора.

— Кончай свои карточные фокусы! Я этого не выношу!

— Ты не выносишь, когда кто-то чем-то занят, сам-то вообще ни черта не делаешь.

— Ты на что это намекаешь?

— Тебя не смущает, что ты живешь на содержании у моей матери?

Кассандра дала Младшему пощечину и велела убираться в свою комнату.

Час спустя она пришла к нему и, изобразив отчаяние, что, впрочем, получилось у нее фальшиво, попросила его уйти:

— Этого хочет он, понимаешь? Вы с ним действительно не можете ужиться. Если ты не уйдешь, уйдет он. Мне тридцать пять лет. Я хочу наконец удержать мужчину. Но я не бросаю тебя на произвол судьбы. Я стану давать тебе тысячу долларов каждый месяц. Это большие деньги. Ты будешь свободен. Любой мальчишка твоих лет мечтал бы оказаться на твоем месте.

Младший молчал. «Старший прав, вид у него себе на уме», — подумала Кассандра. Младший чувствовал, что она лжет: не ее мужчина, а она сама хотела, чтобы он ушел. Старший его ненавидит, но не стал бы из-за этого рисковать теплым местечком. Мать решила выставить сына за дверь, потому что разозлилась. Мальчишка сказал вслух то, чего она не хотела слышать:

Старший живет с ней не из-за ее красивых глаз.

Джо Младший побросал свои вещи в рюкзак. Уложил магические приспособления в чемодан.

Расставание всем далось легко. Матери было плевать на сына. Сын презирал мать.

Покинув материнский дом, Джо перестал зваться Младшим. В четырнадцать лет он принял первое самостоятельное решение — бросить школу. Он знал, что учеба ему ни к чему.

Мать жила на окраине Рино. Джо поселился в самом центре города. Он снял комнату в одном из дешевых отелей, каких множество в Неваде. Он хотел играть в казино и врал, что ему восемнадцать. Никто ему не верил, и у него спрашивали документы.

Тогда он стал ходить ночами в бары при отелях и показывать там карточные фокусы. Посетителей это впечатляло, и парню давали на чай. Очень кстати. Кассандра и тут солгала: тысяча долларов — небольшие деньги, когда приходится самому о себе заботиться. Такова была цена ее материнской совести. Недорогая цена.

Джо ложился утром и спал до трех часов. Ел блинчики, а потом обшаривал магазинчики в поисках новых видеокассет по магии. Когда находил, смотрел и заучивал их наизусть у себя в комнате.

Вечером он пробовал новые трюки на посетителях баров. Он выглядел ничуть не старше своего возраста, может, даже моложе, и это трогало публику, особенно женщин. Бывало, ему не только давали деньги, но и приглашали поужинать. Он никогда не отказывался.

Прошел год. Джо исполнилось пятнадцать лет. Такая жизнь ему нравилась. Ему даже представлялось, что он — живой талисман баров Рино.

Однажды ночью Джо в одиночестве упражнялся в баре. Он не замечал, что за ним наблюдает какой-то человек. Сидя у стойки метрах в трех от него, незнакомец не сводил глаз с его рук.

Вдруг парень почувствовал, что на него смотрят. Он к этому привык, однако понял, что тут дело иное. Постаравшись ничем не выдать своего замешательства, он закончил карточный фокус. Потом поднял голову и улыбнулся мужчине у стойки. Откуда он знал, что тот не даст ему на чай? И почему его это не смущало?

— Сколько тебе лет, малыш?

— Пятнадцать.

— А где твои родители?

— У меня их нет, — ответил Джо и почти не солгал.

Мужчине было на вид лет сорок пять. Широкоплечий, он выглядел внушительно. Джо показалось, что его глубоко посаженные глаза смотрят откуда-то издалека.

— Парень, за всю мою жизнь я не видел таких невероятно способных рук, как твои. А уж я-то в этом знаю толк.

Джо почувствовал, что это правда. Он был польщен.

— У тебя есть учитель?

— Нет, я беру напрокат видеокассеты.

— Этого недостаточно. Когда у тебя такой дар, обязательно нужен учитель.

— Вы хотите стать моим учителем?

Незнакомец рассмеялся:

— Полегче, малыш. Я-то не фокусник! Но ты живешь в Рино, городе величайшего.

— Величайшего кого?

— Величайшего мага.

На следующий день в четыре часа Джо постучал в дверь дома, расположенного у железной дороги. Никто не откликнулся. Он заметил, что дверь не заперта, и вошел.

На диване в гостиной спал мужчина, прикрыв голову газетой. Джо подошел, снял газету и рассмотрел спящего.

Ему было лет тридцать пять. Все его черты выражали полнейшую безмятежность. Он лежал голый до пояса, в одних только джинсах. Мускулистый. Ни грамма жира.

Парень огляделся и был разочарован, не обнаружив в комнате никаких магических приспособлений. Обстановка была чисто функциональная. «Здесь нет ничего красивого, — мелькнуло у него в голове, — это не может быть дом мага».

По зрелом размышлении он оказался не совсем прав. Человек, лежавший на диване, был чудо как хорош. «Да жив ли он?» — подумал Джо и прижал ухо к его груди.

— Ты кто? — спросил тот, проснувшись от прикосновения.

— Я Джо Уип. А вы Норман Теренс?

— Да.

Мужчина сел, потянулся и посмотрел на парня, хмуря брови.

— Дверь была не заперта. Я вошел.

— Хочешь стакан молока?

— А не найдется у вас пива?

— Нет. Сейчас принесу тебе молоко.

Норман ушел и вернулся с двумя стаканами молока. Они выпили молча. Джо ждал, что взрослый спросит его, чего ему надо. Но он ничего не говорил, как будто кто угодно мог войти к нему, как к себе домой.

— Я хочу, чтобы вы стали моим учителем, — сказал наконец Джо.

— Я никого не учу и учить не собираюсь.

— Моим преподавателем, если вам так больше нравится.

— Преподавателем чего?

— А что вы можете преподавать?

— Чему ты хочешь научиться?

Парень достал из кармана колоду карт.

Раскинув карты на журнальном столике, он показал несколько фокусов. Потом убрал колоду и посмотрел Норману прямо в глаза.

— Такой ловкой сдачи я еще в жизни не видел, — сказал тот.

— Ну?

— Почему ты хочешь быть моим учеником?

— Потому что вы — величайший.

— Ты меня не убедил.

— Потому что у меня невероятные руки.

— Это правда, но ты меня опять не убедил. Я никогда не хотел преподавать.

— Все знание, которое у вас есть, вы хотите сохранить для себя одного?

— Я еще успею об этом подумать. Где твои родители?

— Отца у меня нет, а мать выставила меня из дома. Я уже год живу в гостинице.

— Объясни-ка подробней.

Джо поведал свою историю и рассказал, как он живет. Хозяин печально вздохнул.

— Сколько же тебе лет?

— Пятнадцать.

Норман посмотрел на него пристально. Парень почувствовал, что сейчас решается нечто важное, и постарался не выглядеть жалким попрошайкой.

Взрослый глубоко задумался.

Тут вошла молодая женщина с полными пакетами продуктов.

— Кристина, познакомься, это Джо, ему пятнадцать лет. Джо, познакомься, это Кристина, моя подруга.

— Здравствуй, Джо. Поможешь мне?

Парень поспешил взять у нее из рук пакеты. Она отвела его в кухню, где они разобрали и разложили продукты, после чего Джо вернулся в гостиную.

— Что же мне с тобой делать? — озадаченно спросил Норман.

Кристина вышла следом и произнесла как нечто само собой разумеющееся:

— Джо будет спать в маленькой комнате.

Сердце Джо так и подпрыгнуло. Норман улыбнулся:

— Твоя взяла. Иди за своими вещами.

Когда Джо вернулся с чемоданом и рюкзаком, встретила его Кристина. Она показала ему его комнату, выходившую на железную дорогу.

— Иди прими ванну, — сказала она. — А потом сядем за стол.

Джо повиновался. Погрузившись в ванну, он блаженно вздохнул. Впервые в жизни ему показалось, что у него есть семья.

Он тут же осадил себя: «Норман мог бы быть моим отцом. Но Кристине, наверно, лет двадцать пять, она никак не годится мне в матери». Тем не менее за считаные минуты общения молодая женщина расположила его к себе больше, чем Кассандра за все четырнадцать лет их совместной жизни.

— Джо, — позвал его Норман, — ужин на столе!

Джо еще плескался в воде; он быстро вышел и спустился к столу в махровом халате, что никого не смутило.

За едой говорили мало. Телевизора у Нормана и Кристины не было. Джо остался очень доволен своим новым окружением.

Среди ночи Норман задался вопросом, зачем ему понадобилось брать на себя такую ответственность. Кристина, увидев, как он мается без сна, сказала, что это принцип:

— Пятнадцатилетний мальчишка совсем один, мы его приютили, это вполне естественно.

— Не знаю. Я бы не согласился, будь это не он, а кто-то другой.

— Он вправду такой хороший фокусник?

— Да. И если парень достиг такого уровня, я могу представить, до чего он был одинок. Подумай, сколько часов он проводил, упражняясь перед зеркалом, чтобы быть уверенным, что уловки никто не заметит.

— А ты? Каким ты был в пятнадцать лет?

— Одиноким и диковатым, но не до такой степени. Он меня пугает.

— Странно. По-моему, он милый и вполне нормальный, славный малыш.

— Может быть, ты и права, — отозвался Норман, вспомнив, что никогда не слышал, чтобы Кристина удивлялась чьим бы то ни было манерам.

Ему все еще не спалось, и Кристина сказала:

— Если бы ты его выставил, потом кусал бы себе локти.

— Это правда.

Джо тем временем тоже не мог уснуть, но от радости. После года жизни в отеле дом казался ему просто несусветной роскошью. Не придется больше работать ночами в барах, чтобы заплатить за комнату. Он мог снова стать ребенком.

Жизнь вошла в колею. По утрам, после завтрака, Норман обучал Джо своему искусству. Была в нем, разумеется, важная техническая составляющая, куда менее важная, однако, чем составляющая духовная.

Учитель понял эту необходимость, увидев, как парень упоен своей виртуозностью.

— Почему ты хочешь стать магом? — спросил он.

Джо не ответил. Он был озадачен.

— Чтобы показать, что ты — лучший? — продолжал Норман. — Чтобы стать звездой?

Красноречивое молчание.

— Какова цель магии? — задал еще вопрос Норман. И после паузы сам на него ответил: — Цель магии — заставить ближнего усомниться в реальности.

Джо кивнул.

— Значит, — снова заговорил Норман, — магия — для ближнего, а не для себя.

— Но я ведь получаю от нее массу удовольствия, — заметил парень.

— Одно другому не противоречит. Когда делаешь что-то на совесть, от этого непременно получаешь удовольствие. Однако это не самоцель.

Джо посмотрел на Нормана исподлобья. Учитель понял, что он думает: «Какой зануда», — и с трудом удержался от смеха.

В час сиесты Норман отдыхал на диване в гостиной. Джо тем временем ходил с Кристиной в магазин или помогал ей по хозяйству. Вечерами она учила его стряпать.

Джо восхищался магом, но испытывал в его обществе некоторую неловкость. От него прямо-таки исходило удивительное достоинство. И потом, он ведь был знаменитостью. Он этого не выпячивал, никогда не занимался саморекламой, но сомневаться в этом не приходилось. Почтовый ящик ломился от приглашений на самые престижные сцены и даже в знаменитые иностранные клубы.

Норман практически не выступал больше в Рино. Время от времени он выезжал на гастроли по большим городам — об этом он тоже не говорил, все приходилось тянуть из него клещами.

Уезжая, он оставлял Джо инструкции по отработке того или иного движения, хотя и знал, что это ни к чему: ученик относился к делу серьезно. Эти указания нужны были скорее для того, чтобы питомец чувствовал непрерывность обучения.

В отсутствие Нормана Джо упражнялся один, как прежде. Часами простаивал он перед зеркалом, манипулируя картами или предметами. Его взгляд на самого себя изменился с тех пор, как он стал учеником Нормана: теперь в его отражении словно виднелся отпечаток оценки учителя.

В полдень Кристина звала его обедать, и после этого он не расставался с ней до вечера. В ее компании Джо чувствовал себя прекрасно. Она говорила так же мало, как Норман, но это не вызывало в нем ни малейшей неловкости. Кассандра — та болтала без умолку, верно, потому, что молчание действовало ей на нервы.

Джо постоянно сравнивал Кристину с матерью и злился на себя за это. «Все потому, что я не знаю больше ни одной женщины», — думал он. Кристина казалась ему полной противоположностью Кассандры: деликатная, молчаливая, она никогда не повышала голоса, а красота ее не била в глаза. По этой причине Джо ее не сразу заметил, но был тем более потрясен, когда понял, что Кристина красива.

Этот день он запомнил навсегда. Они обедали вместе, и он спросил, как прошло ее утро, ожидая услышать малоинтересный ответ.

— Я работала, — сказала она.

— Ты работала?

— Каждое утро я работаю.

— Что у тебя за работа?

— Я жонглирую огнем.

Он даже поперхнулся. Кристина улыбнулась.

— Что в этом удивительного? Не понимаю. Вот ведь вы с Норманом — маги.

Джо стало стыдно. Почему ему даже в голову не пришло, что она тоже артистка?

— Расскажи, — попросил он.

И пока она говорила, он смотрел на нее. Она сияла. Ее глаза метали молнии. Тонкость ее черт поразила его. Никогда он не видел такого лица.

В свои пятнадцать лет Джо не раз имел возможность лицезреть красоту, пусть даже это была только красота его матери. Но сейчас впервые она тронула его душу, как будто эта красота обращалась лично к нему, как будто это было откровение, которое надо заслужить и быть его достойным.

И лицо и тело Кристины были очень тонкими, однако кости нигде не выпирали. Ее волосы, кожа и глаза отливали карамелью. Она выросла в Нью-Мексико и говорила, что не помнит там ни одного дня без солнца: видимо, оно и оставило свой след, позолотив ее кожу.

Волосы она скручивала в узел на индейский манер, скрепляя его деревянной палочкой; эта первобытная прическа оставляла открытой безукоризненно длинную шею.

Одежда ее сводилась чаще всего к джинсам и верху бикини, так что у Джо было ощущение, будто ее тело знакомо ему до мельчайших подробностей. Однако с той минуты, когда он влюбился в нее, эта вольность в общении сменилась предчувствием тайны.

Да, едва он, прозрев, увидел ее красоту, то полюбил ее со всей силой первой любви. Это была всепоглощающая любовь: с первой секунды своего рождения она сопровождалась желанием, абсолютным и постоянным.

Джо знал, что любить эту женщину ему нельзя, поэтому ничем не показывал, по крайней мере, старался не показывать своей любви. И тем не менее с первой искры он жил в ожидании, — в ожидании сам не зная чего или, вернее, зная очень хорошо, — и это непременно должно было однажды произойти, иначе ничто не имело смысла.

Мудрецы утверждают, что так и есть — ничто не имеет смысла. Влюбленные же обладают мудростью более глубокой, чем мудрецы. Тот, кто любит, ни секунды не сомневается в смысле жизни.

Кристина была без памяти влюблена в Нормана, замечательного человека и величайшего в мире мага. А Джо был всего лишь подростком, которому еще предстояло всему учиться во всех областях. Он не имел ничего за душой, кроме своего огромного желания, и этого ему было достаточно, чтобы верить.

Верить во что? Если бы ему задали этот вопрос, он бы ответил: «Однажды я займусь любовью с Кристиной, и она будет хотеть этого так же, как и я».

Искусство жонглировать огнем подразделяется на несколько видов: тот, в котором подвизалась Кристина, называется свингинг. Это жонглирование факелами, привязанными к веревкам, именуемым болас, — такими же болас ковбои опутывают ноги бычков на родео.

Другие жонглируют непосредственно факелами или прикрепляют их к обоим концам длинной палки. Все эти приемы зрелищны, но ни один не обладает таким изяществом, как свингинг, — само название об этом говорит. Вот почему практикующие его жонглеры именуются fire dancers — огненными танцорами.

Одной из причин недовольства Джо было то, что он никогда не видел Кристину, что называется, в деле.

— Это далеко не безопасное зрелище, — объяснила она. — Всегда есть риск, для зрителя не меньше, чем для жонглера. Достаточно плохо привязанному факелу упасть в публику, на человека, одетого в нейлон, или на чьи-то волосы, представь, какая это будет катастрофа.

— Обещай мне, что однажды я увижу, как ты это делаешь, вживую, — настаивал он.

— Ну конечно. Наберись терпения. А пока ты можешь смотреть, как я тренируюсь, — тоже неплохо.

Этот аргумент выводил Джо из себя, ведь Кристина не упражнялась дома с горящими факелами: к концам болас она привязывала безобидные пластмассовые булавы такого же веса. Джо как мог убеждал себя, что уже замечательно — видеть молодую женщину танцующей для него одного. Он чувствовал, что великолепное жонглирование лишается элемента варварского риска с целью поберечь его, Джо. И понимал, что таким образом ему бесцеремонно указывают на его юный возраст.

Ровно то же самое он испытывал в сексуальном плане: ему полагались только игрушки, тогда как он чувствовал себя готовым к реальности во всей ее полноте.

Однажды Джо спросил у Кристины, самым простым и естественным образом, как надо заниматься любовью.

Улыбнувшись, она ответила:

— Ты бы лучше задал этот вопрос Норману. Его мнение будет для тебя полезнее моего.

Позже она спросила Нормана, задавал ли ему Джо пресловутый вопрос.

— Какой?

— Как надо заниматься любовью.

— Нет, — рассмеявшись, ответил Норман. — Не посмел.

— А мне посмел.

Норман задумался.

— Он, наверно, немного в тебя влюблен. Это меня успокаивает.

— Почему?

— Это доказывает, что он нормален.

— А ты в этом сомневался?

— Да. Когда я обучаю его магии, он такой странный, что мне даже страшновато. Он жадно впитывает мои слова, и в то же время я чувствую, что ему хочется вцепиться мне в горло и загрызть.

— Он тебя обожает!

— Да. Он меня обожает, как всякий пятнадцатилетний мальчишка обожает своего отца. Стало быть, ему хочется меня убить.

— А ты? Ты смотришь на него, как на своего сына?

— Есть такое дело. Я очень к нему привязался. Когда уезжаю, скучаю по нему. А когда возвращаюсь, он меня раздражает, порой просто бесит.

— Ты боишься его.

— Нет. Я боюсь за него.

— Значит, он твой сын.

Норман учил Джо классике карточных фокусов — «Waving the Kings» Гая Холлингворта. Он несколько раз выполнил фокус сам, затем объяснил технику.

— Видишь, это один из самых красивых фокусов, — сказал он. — С твоими способностями ты за три часа его освоишь.

Прошло три дня, но фокус парню так и не давался.

— Ничего не понимаю, — развел руками Норман, — ты освоил «Interlaced Vanish» Пола Харриса за час, а это ничуть не легче. Что за ступор?

Джо упрямо набычился.

Норман повторил фокус, комментируя каждое свое движение.

— Не так это трудно, — заключил он. — Карточные фокусы — это вообще довольно легко. Если что и трудно освоить в картах, так это шулерство.

— Вот чему я хочу научиться, — вдруг выпалил Джо.

Норман тут же дал ему пощечину.

— Впервые в жизни я получил пощечину, — обиделся Джо.

— А я впервые в жизни дал пощечину и не жалею об этом. Слушай, дружок, ты попросил меня быть твоим учителем, и я пошел ради тебя на то, на что никогда не соглашался, да вдобавок поселил тебя в своем доме. А ты имеешь наглость заявлять мне, что хочешь стать шулером?

— Я этого не говорил. Я просто хочу научиться шулерству.

— Зачем?

— А ты сам зачем этому учился? Ты когда-нибудь мухлевал в игре?

— Никогда.

— Вот видишь!

— Я взрослый человек. А ты мальчишка.

— Ну вот, приехали! Есть возрастной ценз, чтобы учиться шулерству?

— В плане техники — нет.

— Так ты боишься за мою нравственность? Что такое хорошо и что такое плохо — этому учат в моем возрасте, да?

— Именно. Но скажи, почему тебя так интересует шулерство?

— Ты сам дал ответ: потому что это труднее всего. Я люблю трудности.

— Освой сначала «Waving the Kings», а там посмотрим. Договорились?

Разозлившись, парень схватил карты и тут же выполнил фокус в совершенстве.

Норман покачал головой, глядя на него:

— Кто ты такой? Что творится у тебя в голове?

— Да ладно! — фыркнул Джо.

В ту же ночь, в постели, Норман рассказал обо всем Кристине. Она посмеялась:

— Ну и мальчишка!

— Не знаю, мне что-то не смешно. У него мозги набекрень!

— Брось, ему же пятнадцать лет!

— Я в пятнадцать лет никогда бы так себя не повел.

— Как ты можешь это знать?

— Да уж знаю!

— Я тебе не верю. Мы все забываем, какими ненормальными были в этом возрасте.

— Но не ты.

— Нет, я тоже.

— Ты жила с ненормальными, это другое дело.

— Я жила в общине хиппи, где все были сумасшедшие, и в девять, в двенадцать лет я была разумнее их. Но в пятнадцать я была еще какая сумасшедшая!

— Расскажи.

— В пятнадцать лет я почти ничего не ела. Была чуть ли не анорексичкой.

И вот однажды я гуляла с матерью. На лугу росли грибы, она показала их мне и сказала: «Это сатанинские грибы». Я спросила, съедобны ли они, мать ответила: «Нет, они ядовитые». Она не успела еще договорить, как мне захотелось их съесть, так захотелось, что я ни о чем другом думать не могла. Тайком я вернулась на то место, где росли грибы, и съела их все до единого. Мне их отчаянно хотелось. Мне было худо всю ночь, рвало, пришлось везти меня в больницу.

— Ты хотела покончить с собой?

— Ничего подобного. То же самое я сказала матери, которая, вполне логично, спросила меня: «Ты же ничего не желаешь есть, почему тебя вдруг потянуло на ядовитые грибы?» Я могла ответить ей только одно: что мне их отчаянно хотелось.

— А сегодня у тебя есть другое объяснение?

— Нет. Только то, что в пятнадцать лет все мы сумасшедшие.

Быть величайшим в мире магом и жить в Рино — это так же нелепо, как быть папой римским и жить в Турине: в том государстве, но не в том городе.

Когда Нормана спрашивали, почему он не живет в Лас-Вегасе, он прибегал к следующей метафоре:

— Добрые люди верят, что Ватикан — столица католичества. Но это лишь прикрытие. В действительности Ватикан — сборный пункт христианских сект, мистических все как одна. То же и Лас-Вегас: туристы со всего мира едут туда, чтобы увидеть столицу игры и приобщиться к тому, что они считают местной спецификой. На самом же деле Лас-Вегас — самая гигантская в мире штаб-квартира древнейшего из тайных обществ — магии.

— Так почему же ты там не живешь? — спросил Джо.

— Именно по этой причине. Будь папа честным человеком, думаешь, он жил бы в Ватикане?

— Я даже не знаю, кто такой папа, — пожал плечами парень.

— Тем лучше. Я хочу сделать из тебя приличного человека. И сам пытаюсь быть таким — вот почему я не живу в Вегасе. Но не только поэтому: мне не нравится быть там, где, как говорится, все заваривается. Это вынудило бы меня быть только магом и никем больше.

— А кто ты еще?

— Ну, например, я мужчина Кристины.

— Ты мог бы им быть и в Вегасе.

— Меньше. У меня оставалось бы меньше времени для нее. И не забывай, что Рино — ближайший большой город к «Человеку огня», а это событие года для Кристины, праздник огня. На этом фестивале она показывает вершину своего искусства.

Последние слова Джо намотал на ус: он задумался о том, какие перспективы открылись бы перед ним, если б ему довелось поехать на «Человека огня».

Норман решил, что парень мечтает о Лас-Вегасе, и не удивился: это ведь неизбежное и естественное желание для кого угодно, тем более для юного и исключительно одаренного мага. «В двадцать лет он съездит на какое-то время в Вегас», — подумал он, с улыбкой вспоминая свои двадцать лет, которые в свое время отпраздновал именно там. В памяти всплыли некоторые подробности его тогдашних проказ, и ему пришлось признать, что эти воспоминания восхитительны.

И тем не менее он был счастлив, что не живет в этом сумасшедшем городе.

— Ты просто мормон, — говорила ему иногда Кристина, уставшая от его благоразумия.

— Да, — отвечал он. — С той лишь разницей, что я неисправимо моногамен.

Мало сказать, что Норман любил Кристину и она отвечала ему взаимностью. Пять лет назад он впервые увидел ее в представлении fire dancers — огненных танцоров — на «Человеке огня» и с первого взгляда не только безумно в нее влюбился, но и понял, что она — женщина его жизни. Удивительно, что и она в свои двадцать лет почувствовала то же самое в отношении его, понятия не имея, кто он такой.

Хоть Кристина и успела привыкнуть к зрительскому вниманию, но этот незнакомец смотрел на нее так особенно, что ей захотелось остаться в луче его взгляда. Когда на нее были устремлены такие глаза, она чувствовала себя святым Граалем.

На «Человеке огня» сцена повсюду: не успеешь покинуть одну, как оказываешься на другой. Когда Кристина погасила свои факелы, незнакомец подошел к ней.

— Норман, — представился он.

— Кристина, — ответила она.

Больше они не обменялись ни словом.

Он помог ей собрать реквизит и проводил до ее палатки.

У человека, выросшего в общине хиппи, два пути: либо стать хиппи, либо его противоположностью — психически ригидным счетоводом, бухгалтером или банкиром. Кристина оказалась исключением, счастливо избежавшим обеих крайностей: не будучи хиппи, она, однако, не отреклась от своего прошлого. Она сохранила от него то, что было ей интересно, а то, что не нравилось, отбросила.

Такая уравновешенность была удивительна, если учесть, что девушка немало пострадала от своей среды: отец приобщил ее к галлюциногенным грибам в девять лет, а в двенадцать — к ЛСД.

В тринадцать лет она проглотила пятьсот микрограммов этого наркотика, в обиходе называемого кислотой, и улетела на целый месяц. После этого она год жила в аду.

— Год с кислотой в крови, — объясняла она, — да еще в возрасте, который сам по себе кислота в крови. Мне была прямая дорога в дурдом: я постоянно, на каждом шагу испытывала дикий страх. Когда я говорила об этом матери, она отвечала: «Вот и хорошо, гаммы ты почти освоила».

Год спустя ее спасло то, что она перестала есть. Голод вышел на авансцену и прогнал других демонов.

В восемнадцать лет Кристина покинула свое племя и Нью-Мексико. Она поступила в цирковое училище в Карсон-Сити, штат Невада.

Столь долгий ад, пережитый в тринадцать лет, привил ей даже не вкус к риску, а потребность в нем. Ничто не умиротворяло ее так, как жонглирование огнем.

Судьба ее была определена: она решила стать fire dancer. Это искусство позволило ей совместить гибкость тела и ума, унаследованную от хиппи, с жесткой дисциплиной, которой требует опасная профессия.

Лицо и голос выдавали в Кристине истинную леди: любому, кто смотрел на нее или ее слушал, очень трудно было вообразить, что у такой изысканной, такой степенной особы может быть столь бурное прошлое. Еще и по этой причине она так быстро составила пару с мужчиной, который уже нашел свой путь: она нуждалась в стабильности.

Каждого, кто видел Нормана и Кристину вместе, поражала их общая черта: они одинаково молчали. Невозможно было отвести от них глаз, когда они сидели, безмолвно и чинно, бок о бок, точно царь и царица микенской эпохи, не обмениваясь ничем, кроме своей красоты и величия. Соседство этих двух восхитительных созданий поистине завораживало, приравнивая их к тотемам.

Джо оказался пугающе способным к шулерским приемам. Нормана это не смутило:

— Это просто упражнения, и надо признать, лучших еще не придумали.

— Как бы то ни было, — сказал Джо, — магия — это и есть шулерство.

— Я не согласен. Тут принципиальная разница: магия искажает реальность в интересах ближнего, чтобы вызвать в нем освободительное сомнение; шулерство же искажает реальность в ущерб ближнему, с целью наказать его на деньги.

— Ну, если это только шкурный вопрос!..

— Это куда серьезнее. Маг любит и уважает своего зрителя; шулер презирает того, кого обкрадывает.

— Когда ты играешь в покер, есть у тебя искушение смухлевать?

— Руки и хотели бы, но голова категорически против. Поэтому я и играю редко: чувствую, что раздваиваюсь.

— Достала уже твоя честность, — буркнул парень.

— При случае она поможет избежать тюрьмы, — улыбнулся Норман.

— Если ты действительно хороший шулер, в тюрьму не попадешь.

— Ты прав: если ты действительно хороший шулер, тебя ликвидирует мафия.

— Ты говоришь, что маг уважает своего зрителя — а не испытывает ли он по отношению к нему скорее чувство превосходства? Или снисходительности?

— Это невозможно. Тебе ли не знать: твой первый зритель — ты сам, ведь ты упражняешься перед зеркалом. А часы, проведенные один на один со своим отражением, способствуют скромности.

— Не уверен, что я такой уж скромный.

— Скромнее, чем сам думаешь. Иначе ты не был бы таким способным.

Норман терпимо относился к их почти систематическим стычкам. Это было просто поведение пятнадцатилетнего сына.

Сам он очень привязался к Джо. Любил ли он его как отец? Он не знал, потому что не с чем было сравнивать. Находясь в отъезде, он убеждался, что скучает по парню, а при каждой встрече после разлуки его переполняли чувства. Когда же «сынок» выходил за рамки, Норман скорее умилялся, чем злился.

Впрочем, однажды настала ночь, когда ему пришлось разгневаться не на шутку. Джо иногда выходил в город, чтобы, как он говорил, социализироваться. Норман и Кристина не возражали. Им нравилось, что у мальчика есть друзья и обычные для его возраста желания.

В час ночи Норману позвонили из полиции: некий Джо Теренс, уверявший, что ему восемнадцать лет, смошенничал в покер в казино «Хамерсбаунд» на сумму ни много ни мало восемь тысяч долларов.

Норман прыгнул в машину. По дороге в участок он ругал себя на чем свет стоит: зачем только понадобилось учить шулерским приемам этого безбашенного и безответственного мальчишку?

В конторе шерифа, когда он увидел понурого Джо, ему захотелось потрясти его как грушу.

— Это ваш сын?

— Да. И ему не восемнадцать лет, а пятнадцать.

— Мы так и думали. Чтоб он носа больше не совал в казино, вам ясно? В следующий раз так легко его назад вы не получите.

— Вот, значит, как ты социализируешься, — сказал Норман в машине.

— Я дерьмо, сам знаю.

— Слишком легкий способ защиты. Ты хочешь, чтобы я возразил. Объясни лучше, зачем ты это сделал.

— Так, посмотреть.

— Посмотрел? На какие деньги ты играл? В казино не ходят с пустыми карманами.

— Каждый месяц я получаю чек на тысячу долларов от матери.

— И каждый месяц ты играл на эту сумму?

— Да.

— Если я правильно понимаю, мухлевал ты далеко не в первый раз — тебя в первый раз засекли.

— Это правда.

— Поехали домой, соберешь вещи и выметайся.

— Нет!

— Предпочитаешь, чтобы я тебя вздул?

— Да.

— Не по мне это, уж извини.

— Я твой сын. Я им так и сказал.

Джо, видно, чувствовал, что это его единственный козырь.

— Мне не нужен сын-шулер.

— Я больше не буду, клянусь тебе.

— Ты врешь. Я тебе не верю.

— Клянусь всем, что для меня свято.

— А что для тебя свято?

— Ты!

В эту минуту Джо и вправду думал то, что говорил. Это чувствовалось. Норман, взволнованный, промолчал. Он включил наконец зажигание и поехал домой.

— Я остаюсь? — спросил Джо.

— Пока остаешься. Но если я узнаю, что это повторилось, — больше не желаю иметь с тобой дела никогда.

На следующий день после обеда разговор продолжился в более спокойных тонах:

— Так у тебя нет друзей твоего возраста?

— Нет. В школу я давно не хожу. Да и в школе мне не хотелось ни с кем дружить.

— Почему же?

— Я чувствую себя таким чужим моим ровесникам. О чем мне с ними разговаривать?

— Ты демонстрировал им свои таланты мага?

— Да. Это было хуже всего. Если им показать фокус, у них только одна реакция: «Ну и в чем прикол?» А начинаешь им объяснять, что это долгий путь, труд, годы усилий, результат умственной работы и размышлений, — они тут же теряют всякий интерес.

— Да, молодым интересно только здесь и сейчас.

— Я тоже молодой.

— Ты особенный, ты призван. Это привилегия, и за нее надо платить.

— Платить — это видеть, что все остальные — кретины?

— Это видеть только их глупые стороны.

— А есть что еще видеть?

— Есть. Не сердись, я тебе вот что скажу. Молодые обладают качеством, которого нет у тебя, и у меня в твоем возрасте тоже не было: они симпатичны.

Джо и бровью не повел.

— А сейчас ты симпатичный, Норман? — спросил он, помолчав.

— Не очень. Но все же больше, чем прежде.

— А что это значит — быть симпатичным?

— Это открытость людям, что-то вроде тока, включающего приязнь.

— Не обладать этим качеством плохо?

— Можно в совершенстве чувствовать сцену и быть превосходным магом, не будучи симпатичным.

— Значит, быть симпатичным ни к чему.

— Не скажи, это ценное качество. Ты хочешь стать приличным человеком? Да или нет?

— Вот ты же приличный человек — и не очень-то симпатичен.

— Можно быть лучше меня. Посмотри на Кристину — она симпатична.

Джо задумался, глядя в пол.

— Еще одно, — сменил тему Норман. — Надо решить проблему денег.

— Ты хочешь, чтобы я отдавал мою тысячу в месяц тебе?

— Нет. Они твои. Но знай: эти деньги ты либо откладываешь на будущее, либо тратишь. Одно из двух.

— Что мне покупать? Мне ничего не хочется.

— Тогда копи их, когда-нибудь пригодятся.

— Вот скука-то.

— Ну, не знаю. Покупай подарки тем, кого ты любишь.

— Чего бы тебе хотелось?

— Мне — ничего. Подумай о Кристине. Ее легко порадовать.

Джо озадаченно посмотрел на Нормана. «Ну, раз сам предлагает», — подумал он.

Всемирно известная особенность Рино — разводы, поэтому флористов в нем не так уж много: люди редко бывают настолько воспитанны, чтобы дарить цветы той, с кем расстаются.

Было, однако, несколько магазинов, продававших в основном венки для похорон. Служащие изрядно удивились, когда пришел пятнадцатилетний парень и спросил, что может понравиться очень красивой молодой женщине на десять лет его старше.

— Ваша старшая сестра выходит замуж?

— Нет. Просто я хочу эту женщину осчастливить.

Этот восхитительный ответ привел продавцов в замешательство. Джо решил, что не нуждается в советах торгашей. Рассматривая цветы, он принялся с удовольствием выбирать, какие придутся по душе Кристине.

Он остановил свой выбор на розово-красных китайских пионах, которые показались ему из всех цветов самыми живыми; подумав, добавил к ним астры, гладиолусы и аронник, но, посмотрев на букет, остался недоволен. Другие цветы только подчеркивали великолепие пионов, которые ничуть не нуждались в сравнении, — и он их убрал.

— Хотите, чтобы букет доставили? — предложила кассирша.

Джо отказался, удивляясь, что есть люди, которые готовы передать кому-то самое лучшее — момент дарения.

По улицам Рино шел на своих ногах огромный сноп пионов. Кристина открыла дверь; на пороге стоял букет, который сказал:

— Ты любишь пионы?

— Обожаю. Это такой оригинальный выбор.

— Мне кажется, они похожи на тебя.

— Ты видишь меня такой? — спросила Кристина, которую позабавило сравнение с такими огромными шарами.

— От них исходит сияние. От тебя тоже.

Молодая женщина улыбнулась.

— Какой твой любимый цветок?

— Не знаю. Я плохо разбираюсь в цветах.

— А ведь хиппи их любят.

— Да, но не различают. Берут, какие попадутся, все едино. Ты никогда не встретишь хиппи у флориста.

— А Норман тебе никогда не дарил цветов?

— Кажется, нет.

Джо возликовал: Кристина сохранила для него цветочную девственность.

С тех пор Джо часто покупал ей цветы. Как только букет начинал чуть-чуть увядать, он бежал к одному из трех флористов Рино и выбирал новый. Его снопы всегда были из цветов одного вида, чтобы Кристина могла освоиться с каждым в отдельности. Он разбирался в них так же мало, как она, и ему нравилось просвещаться вместе с ней. Это была инициация, которую они переживали вместе, притом что он сохранял за собой мужскую инициативу.

— Это опять для той женщины? — иронизировали продавцы.

Он кивал надменно, сознавая, что они снисходительно посмеиваются над ним: «Вы видите во мне только мальчишку, который увивается за взрослой женщиной? А я переживаю с этой женщиной упоение, неведомое вам, предвещающее в будущем вершины экстаза. В том возрасте, когда парни наспех перепихиваются с первой встречной соплячкой, я готовлюсь к великим свершениям. Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

Кристина поделилась с Норманом своей тревогой:

— Эти цветы, наверно, дорого ему обходятся. Я боюсь, как бы он не разорился. Откуда у него деньги?

— Это чаевые, которые дают ему зрители за фокусы, — ответил Норман: щадя Джо, он не рассказал ей историю о шулерстве в казино.

— Не лучше ли ему приберечь их для себя?

— Послушай, он тратит свои деньги как хочет, и я нахожу его поведение весьма романтичным.

Втайне от нее Норман похвалил мальчишку:

— Отличная идея — цветы. Кристина в восторге.

Джо не мог понять, то ли его старший друг слеп, то ли слишком самодоволен. Он только порадовался, что тот не последовал его примеру и не принялся осыпать свою женщину цветами. И в то же время Джо презирал Нормана за это. «Ты ее не заслуживаешь», — думал он.

Хотя сам знал, что это неправда. В глубине души он был убежден, что из всех мужчин Норман единственный имеет право прикасаться к Кристине. Она была прекраснейшей, он — величайшим, великолепнейшим, мудрейшим. Как смел он, Джо, тягаться с этим человеком? И главное, как мог он воображать, что Кристина, привыкшая к этому человеку, захочет его, Джо?

Парень наблюдал за нравами четы: похоже, они были друг другу верны. Однажды он отважился спросить Нормана:

— Когда ты гастролируешь, женщины, наверно, бегают за тобой табунами?

— Да. Те, что приходят на представления, поджидают меня потом у двери гримерки. От них трудно отделаться: магия сводит их с ума.

— А бывает иногда искушение?

— Нет. Я люблю Кристину, а до нее им всем далеко. Да и до Кристины я многое прожил, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Джо понимал. Этот ответ возмутил его. «Значит, если бы ты не „прожил многое“ до нее… — сделал он вывод. — Но я-то ничего не прожил и не хочу проживать ни с кем, только с ней одной».

Норман, не понявший истинной подоплеки вопроса, закончил классическим наставлением:

— Наслаждайся жизнью, пока ты молод. Развлекайся со всеми девушками, с какими захочешь. Живи напропалую. Будет что вспомнить в зрелые годы.

Джо сразу после этого разговора покинул дом и пошел пройтись по улице. Норман, удивившись, подумал, не собрался ли мальчишка последовать его совету немедленно.

На самом же деле парень убежал, чтобы не придушить Нормана. Совет привел его в ярость. Он метался по городу, выкрикивая про себя: «Не все молодые ведут себя как свиньи! Если ты такой, я не обязан тебе подражать! Ты мне до того противен, что я отниму у тебя твою женщину — вот как я тебя накажу!» И в то же время он страдал от верности Нормана: его бы возмутило, измени тот Кристине, но это было бы лучшим поводом выступить в роли судьи.

Как обстояло дело в Кристиной, Джо вскоре выяснил. Однажды в отсутствие Нормана в дом зашел красивый парень, тоже жонглировавший огнем. Из своей комнаты Джо слышал голоса, потом звук пощечины и хлопок двери. Он бегом спустился вниз — Кристина вся дрожала.

— И этот мерзавец считает себя другом Нормана! — только и сказала она.

Ее поведение его восхитило, но и глубоко опечалило. «Она выставила вон этого парня, писаного красавца. А я-то вдобавок лицом не вышел». Да, в свои почти шестнадцать Джо не был избалован природой: в зеркале он видел тщедушного мальчишку, не выглядевшего ни на день старше своих лет, к тому же по-юношески неуклюжего. «Кому я такой нужен?»

Однако, несмотря на недостаток общения, случалось, что девушки заигрывали с ним, измышляя для этого нелепые предлоги: «Ты не поможешь мне донести пакеты до машины?» (какая, спрашивается, может быть помощь в таком глупом деле?), или: «Ты не хочешь пойти со мной в бассейн?», или: «Ты не объяснишь мне, как работает этот компас?» Джо и не думал пользоваться случаем и даже не гордился: их авансы вызывали в нем только презрение. Его раздражали все эти, как он их называл, «сучки» или «курицы».

Хуже всего было, когда Норман возвращался из поездок. Джо следил исподтишка за их с Кристиной встречами после разлук, которые всегда были грандиозны. Кристина бросалась на шею своему мужчине, а тот, крепко стиснув ее в объятиях, брал ее лицо в ладони, заглядывал в глаза и приникал к губам долгим поцелуем. Иной раз даже, когда мальчишка делал вид, будто их не замечает, Норман отрывал любимую от пола и бегом уносил на руках в спальню. То, что испытывал тогда Джо, было хуже ревности: ему казалось, будто его просто нет — нет и никогда не будет.

Однажды летним днем, за завтраком, Джо сообщил:

— Мне сегодня исполнилось шестнадцать лет.

— С днем рождения! — поздравили его Норман и Кристина.

— Хочешь, отпразднуем? — спросила Кристина позже.

— Нет. Я обычно такие вещи не праздную.

— Чего бы тебе хотелось? — поинтересовался Норман.

Видимо, ответ на этот вопрос у Джо был давно готов, и он выпалил его тотчас:

— Поехать с вами в конце этого месяца на «Человека огня».

— Нет, — ответила Кристина.

Джо даже поперхнулся, настолько он не ожидал отказа.

— Нет, — твердо повторила Кристина, — ты еще слишком молод.

— Каждый год туда ездят даже малые дети! — запротестовал Джо.

— Со своими детьми каждый делает что хочет, — сказал Норман.

— А почему мне нельзя поехать?

— На «Человеке огня», — объяснил маг, — мы принимаем галлюциногены. В твоем возрасте это запрещено.

— В вашем тоже! — выкрикнул Джо.

— Мы знаем, что это незаконно. Только нам это на благо, — сказала Кристина. — Но поверь моему опыту: если употреблять их в твоем возрасте — ад тебе обеспечен.

— Я воздержусь.

— Ты не сможешь устоять перед искушением, — покачала головой Кристина. — И это тебя погубит.

— Ты-то ведь выжила!

— С большим трудом. И чудом.

— Что мне мешает принимать их здесь?

— Здесь их трудно достать. А на «Человеке огня» стоит только протянуть руку.

— Скажите честно, вы когда-нибудь замечали за мной склонность к этой гадости? У меня другие интересы.

— Все так говорят, а потом становятся наркоманами.

Джо понял, что спорить бесполезно. Ошеломленный, он подумал, что целый год живет с законченными психами. Он чувствовал себя рыцарем Господним, которому запретили отправиться в Крестовый поход под тем предлогом, что в Святой земле ему грозит нешуточная опасность отведать нюхательного табака. Непоследовательность взрослых возмутила его до глубины души.

В конце августа Норман и Кристина уехали на фестиваль, оставив дом на Джо.

— Можешь пригласить друзей, если захочешь, — сказала ему Кристина.

— Или подружек, — добавил, подмигнув, Норман.

«Вот медведь», — подумал парень, глядя вслед удаляющейся машине.

В этот месяц все деньги, которые он тратил на цветы, Джо употребил на покупку книг, в которых шла речь о галлюциногенах.

«Норман и Кристина добились обратного результата, — ликовал он. — Я совершенно не интересовался наркотиками, и вот пожалуйста — с увлечением о них читаю».

«Человек огня» продолжается семь дней. Всю эту неделю Джо провел за книгами. Он узнал много нового, что могло ему пригодиться в дальнейшем.

Чета вернулась с таким сияющим видом, что это было просто невыносимо.

— Хорошо прошло? — саркастически поинтересовался Джо.

Ответом ему были невразумительные междометия.

— Понятно. Вы оторвались, — заключил он, чувствуя себя единственным взрослым.

Норман захихикал и ничего не ответил.

— Когда я смогу поехать с вами?

— До восемнадцати лет и не думай, — сказала Кристина, обретя наконец дар речи. — В идеале лучше бы подождать до двадцати.

— Восемнадцать лет, — отрезал Джо с такой твердостью, словно торговался за свою жизнь.

— Ладно, восемнадцать, — согласился Норман.

Еще два года ждать. Для кого угодно это было бы долго. Для Джо — нестерпимо. В шестнадцать лет два года — это целая вечность. Чего он ждал, чего хотел так отчаянно, так неотвязно? Обладать Кристиной. Он был уверен, что добьется своего: просто не мог позволить себе сомнение.

Будь Джо разумнее, он не погряз бы в яростном разочаровании на все эти два года. Он бы поступил, как любой другой в таком положении: за время ожидания набил бы руку. Он познал бы бурные времена ранней юности с ее шалостями, встречами без завтрашнего дня и сладостными утрами после ночных удач.

Джо был без памяти влюблен в Кристину, и это стало для него высоким мотивом, чтобы выхолостить самые сексуальные годы человеческой жизни. Однако тот же довод мог послужить в защиту прямо противоположной гигиены: не лучшее ли доказательство любви — выучиться всему и стать отменным любовником? Велика ли заслуга — подарить избраннице лишь неуклюжий пыл девственника?

Но Джо с шестнадцати до восемнадцати лет отрабатывал гаммы мага так усердно, что впечатал их в свои нервы, освоил изрядное количество новых фокусов, изучил с Норманом сценическую практику, сдал экзамен на водительские права, прочел много книг, трогал себя редко и неумело — короче говоря, жертвовал собой во имя любви, которая ничего от него не требовала.

Август 1998-го. Джо встретил свое восемнадцатилетие как конец тюремного срока.

В день рождения он посмотрелся в зеркало. «Желанен ли я?» — билось у него в голове. Трудно сказать. Он показался себе не таким безобразным, как прежде. Исчезли прыщи, уступив место щетине, уже заслуживавшей бритвы.

— Вот твой подарок, — сказал Норман и протянул ему конверт.

Внутри Джо нашел билет на «Человека огня». «И это он мне его дарит», — подумалось ему.

28 августа они втроем проехали сто семьдесят семь километров, отделяющих Рино от Блэк-Рок-Сити. Сама дорога заняла два часа; чтобы попасть на фестиваль, потребовалось целых четыре — из-за нескончаемой вереницы машин.

Приехав на место глубокой ночью, они наспех поставили палатку, легли и тотчас уснули. Около одиннадцати утра Джо вышел наружу и наконец увидел место проведения самого радикального фестиваля эпохи: пустыню Блэк-Рок, гигантский кратер белой пыли в окружении иссохших гор.

Ни тени жизни, ни единой постройки, ничего, кроме огромного палаточного лагеря: тщетно вы стали бы искать здесь хоть кактус, хоть змею, хоть грифа, хоть муху; ни дорог, ни троп — один сплошной песок.

«Вот, значит, где я переживу мой первый сексуальный опыт», — сказал себе Джо с уверенностью двухлетней выдержки. Это место, столь мало похожее на земное, казалось ему идеальным: ведь секс — это тоже, наверно, другая планета.

Высокие децибелы непрерывно обеспечивались половиной населения Блэк-Рок-Сити, что составляло чуть больше десяти тысяч музыкантов и примкнувших к ним любителей. Не стоило рассчитывать ни на секунду тишины за неделю. День и ночь гении и посредственности, но чаще все же гении, показывали лучшее, на что способны, — на скрипке, гавайской гитаре, контрабасе, синтезаторах, ударниках и при помощи голоса. Музыку усиливали гигантские колонки, и надо было привыкнуть к этой постоянной полифонии. Свежий слух, как у Джо, звуков не различал, и все эти мелодии сливались в его ушах в один гигантский звук, который стал для него шумовым фоном «Человека огня».

Он нагнулся, зачерпнул пригоршню песка и понял, что это вовсе не песок.

Песок не столь тонок и шлифует кожу, а это была пыль тонкости и мягкости почти невыносимой. Этот белый порошок оставлял ощущение мыла. Водой он не смывался: кое-как его брал только уксус.

В одиннадцать часов утра солнце палило, но жара была приятна. Временами налетал сухой ветер, гоняя клубы пыли; Джо надел лыжные очки.

Из палатки вышла Кристина и поцеловала его.

— Первое утро на «Человеке огня» — лучшее. Поможешь мне приготовить завтрак?

Они привезли с собой воды и еды на семь дней. На спиртовках Джо и Кристина поджарили яичницу с беконом и сварили кофе. К ним присоединился Норман, и они поели на солнышке.

— А теперь, — сказала Кристина, — я вручу тебе с опозданием на три недели мой подарок на день рождения.

И она достала из машины велосипед, яблочно-зеленый, украшенный искусственным мехом и пластмассовыми ромашками.

— На нем ты можешь ехать, куда захочешь.

Джо поблагодарил, не решившись спросить, не у его ли матери она купила велосипед. Он тут же отправился опробовать подарок. Велосипеды — основное средство передвижения в Блэк-Рок-Сити. Упоительно было прокатиться по этому недолговечному городу, покинуть его пределы и уехать вдаль: Джо хотел добраться до крутых гор и обнаружил, что они очень далеко. Он слез с велосипеда и, взобравшись на первые откосы, увидел город: две трети круга, расположенные амфитеатром вокруг огромной статуи Человека Огня.

За Человеком Огня возвышался Храм, самая красивая постройка, которую традиционно сжигали в последний день. Джо сел на велосипед и покатил обратно в Блэк-Рок-Сити. Чем ближе он подъезжал, тем больше все это казалось ему миражом.

На одной из улиц, которыми был расчерчен огромный город, к нему бросился какой-то незнакомец.

— Друг мой, ты не можешь оставаться в таком виде! Посмотри на себя: как ты скверно одет! Дай-ка я тобой займусь.

— У меня нет денег, — промямлил Джо.

— Деньги? Никогда не произноси этого слова! Денег здесь не существует. Я хочу подарить тебе кое-какую одежку.

Джо последовал за незнакомцем в его палатку. Тот порылся в чемодане и достал юбку в горошек и золотую кофточку.

— Надень-ка это поверх джинсов и футболки.

Джо повиновался.

— Вот так. Теперь ты великолепен. Хочешь со мной переспать?

— Нет.

— На нет и суда нет. Теперь ты красавец, давай оттягивайся.

Джо продолжил прогулку, очарованный простотой здешних нравов. Некоторые разгуливали голышом, в том числе и девушки с фигурами моделей, на которых он смотрел, разинув рот от изумления. Но большинство были одеты по местной моде: розовые пачки, желтые в лиловую полоску фраки, сапожки из искусственного меха ярко-оранжевого цвета.

Афиши перед многочисленными палатками-студиями наводили на размышления: «Студия диспута о природе вещей», «Студия нательной живописи», «Студия тантрического секса». Та, перед которой Джо задержался дольше всего, гласила: «Здесь заплетают лобковые волосы в косички». Он долго стоял у палатки, спрашивая себя, каково это будет и что мешает ему войти, но так и не решился: он никогда никому не показывал свой половой орган и чувствовал, что не сможет этого сделать.

В городе на двадцать с лишним тысяч жителей найти свою палатку непросто.

Поэтому каждый получал адрес, достойный игры в морской бой: А5, 112… Две трети круга были испещрены «по вертикали» и «по горизонтали» буквами и цифрами. Джо вернулся в F5 без проблем. Норман заставил его выпить воды:

— Ты, может быть, и не чувствуешь жажды, но твое тело хочет пить.

— Где Кристина?

— Репетирует вечернее представление с fire dancers. Для них это главное выступление года.

— Ей хорошо платят?

— Никому вообще не платят. Но здесь она жонглирует перед искушенной публикой, питающей к огню подлинную страсть. Это все равно что петь Вагнера в Байройте: так упоительно выступать перед истинными знатоками, что другого вознаграждения и не нужно.

Джо предстояло наконец увидеть, как Кристина покажет свое искусство: прежде он упорно не желал приходить на ее выступления в Рино. Он сохранил для «Человека огня» девственность во всех смыслах.

Праздник не прекращался ни на минуту, но апогея он достигал ночью. Люди ждали захода солнца, чтобы зажечь огонь, священный символ фестиваля. Он был здесь в самых разных видах — жаровни, факелы, костры, огнеметы — и поглощал самое разное топливо: уголь, смолу, дерево, пропан. К ночи все начинали в нем особенно нуждаться: температура стремительно падала.

Огнем размахивали, его приручали, ему придавали форму, им плевались и жонглировали. Искусники со всего мира приезжали в Блэк-Рок-Сити показать свои новые творения: один индиец, например, установил гигантское барбекю и раздавал железные пики, которыми люди могли писать огненные слова: они алели на углях несколько секунд, казавшихся вечностью. Один итальянец выстроил фонтан из греческого огня.

Некий артист из Лапландии выставил фигуры животных, очерченные горящим пропаном, — целый огненный бестиарий.

С одной стороны большой площади установили сцену для самого долгожданного зрелища. Джо и Норман ежились от холода в теплых парках, стоя у подмостков: обеспечить себе место можно было, только придя первым.

Около полуночи вышли первые жонглеры. Мужчины цвета пыли стали показывать одну за другой, словно по каталогу, различные игры с огнем: факелы, пропановые пистолеты, колья с горящими концами, болас. Первые четверть часа их талантам мешал раскрыться испуг зрителей; нормальный человек при виде всего этого мог думать только одно: «Как только люди отваживаются на столь колоссальный риск?» Жонглеры все прекрасно понимали и не показывали сразу, что цель их — красота.

Джо задался неизбежным вопросом: «Что творится в голове человека, когда он решает посвятить свою жизнь столь опасному искусству?» Он и сам выбрал непростой путь, но трудные манипуляции, по крайней мере, не вредили его здоровью. Риск был отнюдь не иллюзорный: каждый год как минимум один fire dancer оказывался в ожоговом центре. Это, конечно, отвечало древнейшей тяге к запретному плоду: всем детям на земле не велят играть со спичками. Пиромания — один из глубинных инстинктов рода человеческого: ничто так не завораживает, как огонь.

Жонглирование отрицает одновременно закон всемирного тяготения и множественность вещей. Жонглер бросает ей вызов, заставляя непрерывно двигаться в воздухе многочисленные, имеющие значительный вес материальные предметы. Дух не измеряется ни в граммах, ни в цифрах, он неисчислим. Жонглирование как бы превращает материю в дух, сообщая ей его свойства. Жонглер должен иметь голову столь же быструю, сколь и руки, ему нужно высчитывать время падения каждого предмета и подстраивать движения под этот расчет.

Жонглер огнем, также бросающий вызов материи, вынужден решать совсем уж безумную проблему: помимо веса и количества, он сталкивается с опасностью. Если огонь соприкоснется с телом больше чем на долю секунды, оно загорится.

Что же до огненного танцора, то он — абсолютный безумец: это жонглер огнем, превращающий свою технику во всеобъемлющее действо, он не только творит чудеса руками, он сам, с головы до ног, — воплощение чуда.

От Ницше мы знаем, что Бог танцует. Доведись философу попасть на «Человека огня», он открыл бы существование породы, превосходящей богов: тех, кто танцует, имея в партнерах лучшего танцора на свете — огонь.

Fire dancers создали свое искусство не ради вульгарного удовольствия преодолевать непреодолимые трудности. Есть глубинная логика в объединении этих двух божеств — танца и огня. На искусных танцоров смотришь с тем же чувством, что и на горящее полено: огонь танцует, танцор пылает. Движение их схожи: они стихийны, но гармоничны. Это битва без победителя между Дионисом и Аполлоном, в которой непрерывно сменяют друг друга опасность и мастерство, безумие и разум, желание и насыщение.

Каждый язык в чем-то превосходит другие. В данном случае английский явно выигрывает: fire dancer звучит куда лучше, чем огненный танцор. Как можно подчинять стихию предмету, огонь — танцору? Разве грамматика способна определить, какое из двух божеств могущественнее? Нет, прав английский, два слова надо бросить друг на друга — и пусть разбираются сами, — и тотчас оба вместе запылают. Когда волнение зрителей немного улеглось, на сцену вышли настоящие артисты. Несколько танцоров показали, на что способны. Все, однако, с нетерпением ожидали выхода танцовщиц.

Это общеизвестно: при равном таланте артистка бесспорно производит более яркое впечатление, нежели ее мужской аналог. Этот закон не помешал возникновению множества умственных деформаций, к которым за тысячи лет женоненавистничества мы давно уже привыкли. Но это правило — первичная данность, и ничего тут не попишешь.

Несколько танцовщиц «на закуску», для разогрева публики, жонглировали втроем двумя десятками факелов, одновременно исполняя опасные прыжки, в то время как четвертая «пасла стадо», окружая их залпами из пропанового пистолета. Это было прелестно. В публике раздались восторженные крики.

Вышла первая солистка, гибкая, как кошка, азиатка, и под протяжные звуки китайского песнопения исполнила танец сложности тем более устрашающей, что жонглировала она горящими обручами: они то и дело пролетали прямо через ее рот (она то и дело стремительно перехватывала их зубами), к вящему ужасу зрителей, которые каждый раз прижимали руки к губам. Опасались худшего, и ужас достиг предела, когда она сложила вместе семь обручей, довольно узких, и нырнула в них. Грянули аплодисменты, а Джо опечалился: Кристина не могла превзойти эту женщину.

Но тут появилась она, и он понял свою ошибку. Джо сразу стало ясно, что та была акробаткой, а эта — танцовщицей.

Одетая в простой белый купальник с длинными рукавами, Кристина вышла на сцену в окружении вихря пылающих болас. На всю пустыню грянул дабстеп, усиленный мощными колонками: никакая другая музыка не способна так всколыхнуть нутро, и к нутру же обращался танец Кристины. Ее гибкое тело начало извиваться, и она вся отдалась этому движению.

Высшая цель танца — показать тело. По какому-то недоразумению мы убеждены, что тело есть у каждого. Но в подавляющем большинстве случаев мы в этом теле не живем или живем так скверно, что его просто жаль, как жаль великолепные римские palazzi, ставшие резиденциями транснациональных компаний, тогда как предназначены они были для радостей и удовольствий. Никто не живет в своем теле так полно, как выдающиеся танцоры.

От тела Кристины исходило ощущение такой неимоверной полноты жизни, что можно было влюбиться с одинаковой страстью и в палец на ее ноге, и в ее волосы. Джо содрогнулся от стыда при мысли, что живя три долгих года под одной крышей с Кристиной, считал ее тело просто худым. Худая, Кристина? Джо теперь в этом сомневался. Да, она была сама стройность, но при этом от нее исходила такая плотская волна, такой заряд чувственности, что проступала подлинная природа ее необычайной сексуальности.

Свет погас. Теперь только болас в руках танцовщицы освещали то ее колено, то выгнутую спину, то изящное плечо. Вдруг световые волчки превратились в огненные кинжалы — колыхания ее рук перешли в рывки, словно Кристина хотела изрезать сумрак в клочья. Ярость этой вакханки исторгла у публики стоны наслаждения.

Джо, не помня себя, вновь переживал годы добровольной сексуальной епитимьи и чувствовал, как его нутро превращается в раскаленные уголья. «Я правильно сделал, что подождал, — думал он. — Пусть я терпел тысячу мук, но это должна была быть она, и это должно было случиться здесь». Здесь был этот сумрак, измеренный для него звуками дабстепа, которые бились о горы и отражались от лопаток Кристины.

Ни мужчины, ни женщины и не думали скрывать желание, которое вызывала в них танцовщица, впавшая в транс. Некоторые зрительницы разделись, как будто только так и могли выразить высший восторг.

— Get undressed![2] — крикнул кто-то в публике, и сотня голосов подхватила это вопль.

Джо ужасно испугался, что Кристина послушается. Все женщины на земле могли щеголять нагишом — его бы это не смутило. Но нагота Кристины наверняка свела бы его с ума, и он знал, что не переживет, если придется делить ее с публикой.

Вновь зажглись прожектора.

— Yeah, get undressed in the lightsI[3] — взревели зрители.

— Как будто так просто раздеться, держа болас в обеих руках, — шепнул Норман на ухо Джо.

«И это единственное, что тебя смущает?» — подумал про себя девственник.

И вот тут-то Кристина доказала свою гениальность: одним движением она распустила узел на голове, освободив поток волос, таких длинных, что они могли загореться при любом вращении болас.

Роскошь ее подарка и связанный с ним огромный риск ошеломили публику: никакая нагота не могла бы с этим сравниться. Она продолжила танец, и ее тело, к которому так и ластились мягкие волосы, разрывало тьму, словно хлыст.

Когда, закончив выступление, Кристина покинула сцену, у Джо подкосились ноги. Вышла последняя танцовщица, вооруженная двухметровым шестом с горящими концами. Она была обнажена, к вящему удовольствию зрителей и полному безразличию парня. Он отошел от толпы и без сил опустился на песок.

Что она делает теперь? Норман пошел к ней с паркой, чтобы согреть, сейчас он, наверно, обнимал ее и говорил, как она была хороша. О дальнейшем Джо постарался не думать.

Возвращаться в палатку ему не хотелось. Кристина и Норман расценят его отсутствие как проявление деликатности. Возможно, предположат, что он в хорошей компании. Он пошел куда глаза глядят, то и дело встречая на пути машины-мутанты; его приглашали в них сесть; в конце концов он вскочил в стрекозу на колесах, которая привезла его в город. Какая-то нимфа в меховой мини-юбочке спросила, свободен ли он.

— Нет! — отрезал Джо.

— А грубить-то зачем? — фыркнула она.

Выругав ее про себя, он подошел к жаровне, возле которой дремали несколько обкурившихся зомби. Рухнул в кресло и, овеваемый горячим дыханием, уснул.

Когда он проснулся, огонь еще не погас. Солнце стояло уже высоко, а торчки куда-то исчезли. Знакомое ощущение между ног, посещавшее Джо каждое утро, сопровождалось на сей раз волной ненависти.

Когда он вернулся в палатку, парочка спала, прижавшись друг к другу, как ложки в коробке. Подавив тошноту, он вышел и стал шумно готовить завтрак. На грохот вышла Кристина и поцеловала его.

— Как провел ночь? — спросила она до неприличия счастливым голосом.

— Хорошо. Кстати, я еще не поблагодарил тебя за вчерашний вечер.

— Вчерашний вечер?

— Твое выступление. Я в жизни не видел ничего прекраснее.

— Ты очень мил.

— Нет.

Норман тоже вышел позавтракать с ними.

— Когда вы будете принимать психоделики? — спросил Джо.

— В среду вечером, — ответила Кристина.

— Мне можно с вами?

Она посмотрела на Нормана, тот сказал:

— Если хочешь. Прежде тебе, пожалуй, надо было подковаться.

— Я прочел все, что можно об этом прочесть.

Был вторник.

В среду днем Кристина отравилась карри, которым угостила ее соседка. План отложили на завтра.

В четверг в одиннадцать часов вечера Норман достал свои припасы.

— Сколько микрограммов ты дашь Джо? — спросила Кристина.

— Микрограммов чего? — встрял парень.

— Я-то думал, ты все знаешь на эту тему, — сказал Норман. Только одна вещь на свете исчисляется в микрограммах, поэтому никто никогда не уточняет — чего.

— Тем более если речь идет о марках, — добавила Кристина.

— Об ЛСД, — обиженно бросил Джо.

— Конечно. Сто микрограммов? — предложила она.

— А сколько принимаете вы?

— Норман пятьсот. Я триста.

— Дайте мне двести.

Норман протянул ему две марки. Джо сделал вид, будто кладет их в рот, а сам незаметно сунул обе в задний карман джинсов.

— Ты еще можешь выплюнуть, если хочешь, — сказала Кристина, жуя свои три марки.

— Почему? — спросил Джо, делая вид, будто жует.

— Это опыт замечательный, но тяжкий.

— Ладно, знаю я.

— Оставь его, не то он выдаст нам bad trip,[4] — вмешался Норман.

Марки были проглочены быстро.

— Первые минут двадцать как минимум ты ничего не почувствуешь, — предупредила Кристина.

— Я читал «Кислотный тест»,[5] — с легким раздражением бросил Джо.

— Прекрасная книга. Жаль только, что ее автор никогда не притрагивался к веществу, о котором пишет, — усмехнулся Норман.

А Джо подумал про себя, что он и сам поступает, как Том Вулф, и посмотрел на двух наркоманов с презрением. «Я никогда не буду таким, как вы», — сказал он себе. В следующую минуту он устыдился презрения к женщине, которую желал, и решил приберечь это чувство только для Нормана.

— Два года назад ты говорил, что психоделиков здесь навалом. Что-то я этого не заметил, — заявил Джо.

— Да ты ведь тут мало с кем сошелся, — ответил Норман.

Диагноз был точен. Джо умолк, поняв, что ему особо нечем гордиться. Он еще мог достать марки из кармана и проглотить их. Но это шло вразрез с его планами. К тому же ему грело душу сознание, что уж он-то не наркоман.

— Давайте выйдем, — предложила Кристина. — На улице улетать лучше, особенно здесь. Оденься потеплее, от этого мерзнешь.

Ночь была в разгаре. Каждый, кого они встречали, являл собой зрелище.

— Ну и как узнать, что у тебя видения? — спросил Джо. — На «Человеке огня» все похоже на глюки.

— Точно подмечено, — согласился Норман. — Но когда улетишь, сам почувствуешь разницу.

Рядом с ними звучно рыгнул огнеглотатель. Его дыхание разило пропаном.

— Что за манеры! — сделала ему замечание Кристина.

— Прошу прощения, — извинился он. — Знаю, что лучше не пить содовую, когда идешь работать, но не могу удержаться.

— Он тоже принял ЛСД? — спросил Джо.

— Не думаю, — покачала головой Кристина. — Опасная работа и кислота несовместимы.

— Тогда почему же он такой чудной?

— Ты находишь его чудным?

— Все здесь чудно выглядят.

— Однако же статистически невозможно, чтобы все одновременно приняли ЛСД, тем более что его нельзя принимать два дня подряд. Но не надо недооценивать силу контакта high.

— А что это такое?

— Это что-то вроде ментальной заразы. Когда много народу под кайфом, даже тем, кто ничего не принимал, кажется, будто они кайфуют.

«Надо учесть, — подумал Джо. — Лучше бы этого избежать. Я хочу сохранить ясную голову».

Они пришли в «Нексус», ночной клуб в сфере из металлических брусьев, по которым можно было карабкаться, подобно обезьянам. Из колонок вовсю гремел дабстеп. Танцующие смотрели снизу на тех, что, повиснув на согнутых коленях под потолком, целовались взасос.

Норман и Кристина пошли танцевать. Они двигались так искусно, что Джо не решился присоединиться. «Почему я все время с кем-то себя сравниваю?» — злился он на себя.

— Мне нехорошо, — сказал он парочке.

— Это нормально, ты уже улетаешь. Кайфуй!

— Мне совсем худо, — не унимался Джо.

— Ладно, я пойду им займусь, — сказала Кристина Норману. — Оставайся, я скоро.

Обняв парня за плечи, она повела его в сторонку.

— Наверно, здесь для тебя слишком шумно, — приговаривала она. — Я здорово улетела. Вот увидишь, это потрясающе.

— Расскажи, — попросил Джо, незаметно уводя ее за пределы города.

— Мне как будто четыре года. Любой пустяк производит на меня колоссальное впечатление, во всем кроется божественная тайна. Краски стали стократ ярче. Жизнь бьет во мне ключом. А ты?

— Только блевать тянет, — соврал Джо.

— Это пройдет. Вот, выпей воды. — Кристина протянула ему флягу.

После него она тоже отпила глоток.

— Какая вкусная вода!

Кристину так и распирало от восторга, и Джо, не оценивший вкуса тепловатой жижи, позавидовал ее состоянию.

— Холодно, жуть! — пожаловался он.

— Все правильно. Я тебя согрею.

Она распахнула полы, прижала парня к себе и заключила его в объятие парки.

— Готово, я словил кайф, — сказал Джо и на сей раз почти не солгал, потому что всем телом чувствовал прижавшееся к нему тело любимой женщина.

— Чудесно, правда?

— О да, это даже лучше, чем я себе представлял!

Они были одни посреди пустыни. Полная луна в окружении облачка величиной с салфетку лила на них свет, достойный гениального оператора.

— Это слишком прекрасно, — выдохнул Джо.

Обнаружив желание Джо, Кристина пришла в такой же экстаз, как и от ореола вокруг луны. Она была в состоянии абсолютного приятия и универсальной радости, характерном для действия кислоты.

Одежда упала, потом упали тела, их приняла пыль. Все, что так долго сдерживал Джо, трансформировалось в ненависть, а Кристина преобразила ее в наслаждение. Она высвободила фрустрацию, скопившуюся в мышцах любовника, и из этого свинца выплавила золото.

Джо чувствовал себя огнем, с которым она танцевала. Она вела любовную игру так искусно, что иной раз ему открывалось счастье быть девушкой.

— Кто ты? — спросил он.

— Меня много.

Она была безгранична; он тоже вышел из своих внутренних берегов.

— Сколько у тебя лиц! — сказала она.

— У меня не было лица до этой ночи.

Кристина не поняла признания, скрытого в этой фразе. Ее талант был так велик, что передался и Джо: ей и в голову не могло прийти, что это его первый раз.

Избыток наслаждения прорвался потоком слов любви; Кристина приняла их так благосклонно, что Джо не почувствовал себя смешным.

Звуки нескончаемого праздника «Человека огня» доносились до них далекими отголосками, задавая ритм их объятиям, как биение их собственных сердец.

Их кожа, намыленная пустыней, тоже откликалась на них: то была бескрайняя территория блаженства.

Невзирая на пятьсот микрограммов ЛСД, которые уже оказывали действие, Норман в конце концов заметил отсутствие Кристины.

«Она сказала, что скоро вернется», — вспомнилось ему. Он предположил, что Джо выдал bad trip века, и ей пришлось отвести его в палатку. Но палатка оказалась пуста.

Норман заметался по городу. Это было все равно что искать иголку в стоге сена. Но кислота обострила его интуицию: луна была прекрасна, и он пошел туда, откуда, по его мнению, было лучше всего ею любоваться.

В свете земного спутника он без труда разглядел нагие тела любовников. Испуганный Джо решил вести себя по примеру Кристины, а та, в глубокой невинности ЛСД, не размыкая объятий, воскликнула:

— Норман, иди сюда, мы занимаемся любовью!

— Я вижу, — отозвался он.

По его голосу Джо понял, что он шокирован. «Значит, это не было предусмотрено в их соглашении», — подумалось ему.

На самом деле между Норманом и Кристиной не было никакого соглашения: они так любили друг друга, что переспать с другим или с другой им никогда бы и в голову не пришло. И действие ЛСД не помешало Норману страдать.

Он урезонил себя: «Улети я так же высоко, как она, тоже не увидел бы в этом ничего дурного. А Джо вообще мальчишка, впервые принял кислоту. Я же сам ее ему дал — должен был предвидеть, чем это кончится».

— Ладно, я вас оставлю, — сказал он.

— Нет, Норман, не уходи! — взмолилась Кристина. — Я так по тебе скучала!

— Не думаю.

Она, видно, поняла всю странность сложившейся ситуации — и рассмеялась, залилась невообразимо звонким смехом. Вслед за ней рассмеялся и Джо. Услышав его смех, взрослый и такой далекий от смеха Кристины, Норман так и застыл.

Он кинулся к ним, схватил Джо за плечи и вгляделся при свете луны в его зрачки — они были сужены. Чтобы удостовериться, он заглянул и в глаза Кристины — ее зрачки были расширены во всю радужку.

— Я раскусил твою игру, старина, — сказал Норман.

— В чем дело? — спросил Джо, усиленно изображая голос наркомана под кайфом, как он себе его представлял. — Присоединишься к нам?

— Мы с тобой завтра поговорим, как мужчина с мужчиной, — бросил Норман и ушел.

Кристина кинулась за ним.

— Я хочу быть с тобой! — крикнула она.

— Тогда оденься.

Кристина натянула одежду и вложила руку в ладонь Нормана.

— Ты рассердился, Норман? — спросила она.

— Нет.

— Не надо, не злись на Джо. Он под ЛСД, ты же понимаешь.

— Да, Кристина.

— И я тоже.

— На тебя я вовсе не сержусь.

Он не лгал. Зато ему безумно хотелось расквасить физиономию Джо.

Тот, оставшись один, понял, что завтрашнее объяснение будет бурным. От этого он почувствовал себя только счастливее. То, что он познал с Кристиной, превзошло все его ожидания, и Джо знал, что это останется с ним навсегда. Гнев Нормана усилил его радость: это значило, что он повел себя как мужчина. Он ощущал это всем своим телом. Ликование самца будоражило его кровь, и мысль о предстоящей схватке с Норманом обостряла это чувство: именно этого он и хотел. Широко раскинув руки, он смотрел в небо.

Впервые в жизни Норману не терпелось избавиться от действия кислоты. Из любви к Кристине он притворился беззаботным и даже изобразил экстаз, когда, взобравшись вместе с ней на цистерну ассенизатора, любовался восходом солнца над пустыней.

В одиннадцать утра они легли в палатке, чтобы поспать: он прижал Кристину к себе и понял, что ничего не изменилось. Сон долго не шел из-за действия ЛСД. Проснулись они в пять пополудни.

Норман посмотрел на окружающие краски — они вновь стали стабильными. Он понял, что ум его освободился от постороннего влияния, и сказал Кристине, что пойдет прогуляться.

«Этот трус Джо наверняка прячется», — думал он. Ему пришло в голову вернуться на то место в пустыне, где этой ночью он застиг любовников. Парень ждал его там, сидя по-турецки в пыли. Он защитил голову от солнца, натянув на нее свою юбку.

— Привет, Норман, — поздоровался он с широкой улыбкой.

Его победоносный вид разозлил Нормана, и он протянул руку:

— Верни мне марки.

Джо достал их из кармана и бросил ему.

— Мы квиты? — спросил он.

— Вот именно. Никто не заставлял тебя глотать кислоту. Зачем ты притворился?

— А по-твоему, зачем?

— Я так и думал. Значит, ты все сделал умышленно. Давно ты вынашивал этот план?

— Два года.

— Два года! Я и не знал, что ты так меня ненавидишь.

— К тебе это не имеет отношения.

— Тогда еще хуже. Я не знал, что ты до такой степени ненавидишь Кристину.

— Я люблю ее безумно уже почти три года.

Минуту назад Норману хотелось расквасить ему физиономию. Но тут вдруг он увидел перед собой ребенка и сел рядом.

— Бедный мой мальчик.

— Не жалей меня. Сегодня ночью я познал лучшее из лучшего. Ты не заслуживаешь этой женщины.

— Ты прав. А кто ее заслуживает — ты?

— Я по крайней мере сохранил для нее девственность.

— Как? Не может быть!

— Быть девственником — само по себе это фигня. Просто я не хотел спать ни с какой другой. Зато ни у кого не было такого грандиозного первого раза, как у меня этой ночью.

Норман больше не велся на провокации Джо. Он всерьез за него встревожился.

— А теперь что ты намерен делать? — спросил он парня.

— Это будет зависеть от Кристины. Я думаю, ты ее бросил.

— Ты что?

— Она тебя бросила?

— Ты спятил.

— Вы останетесь вместе после того, что произошло? Вы исповедуете свободную любовь или тому подобную чушь?

— Мы исповедуем, что хотим, тебя это не касается.

— Но я-то опять хочу Кристину! Ты запретишь ей со мной видеться?

— Я ничего ей не запрещаю, она не моя собственность. Но что бы она ни решила, тебе, знаешь ли, надо спать с другими девушками.

— Понятное дело: это в твоих интересах. Никогда я не буду спать с другой.

— Это не в моих интересах, а в твоих, — покачал головой Норман. — Для меня-то что меняет, переспишь ты с Кристиной один раз или пятьдесят? — Он вовсе не думал того, что сказал, но знал, что, запрети он Джо доступ к своей женщине, парень только еще больше упрется. — Зато для тебя это меняет все. Твой случай классический, хрестоматийный: подростки, которые чересчур боготворят единственную женщину, неизбежно становятся под старость извращенцами, падкими до девочек. Ты хочешь в шестьдесят или семьдесят лет ошиваться у входа в школу? Тогда ты на верном пути.

Джо посмотрел на него с брезгливой ненавистью.

— Ну да, я знаю, твоя любовь так чиста! — продолжал Норман. — И все же я говорю тебе горькую правду. Если ты до двадцати лет не будешь спать с ровесницами, это тебе аукнется пятьдесят лет спустя. А то, что круто для мальчишки, гадко для старика.

— Ты наплел мне с три короба, лишь бы я не спал с Кристиной.

— Спи с Кристиной, если хочешь («если она хочет», — подумал он про себя). Но не с ней одной. К чему этот монотеизм? Оглядись вокруг. На «Человеке огня» половина девушек — модели. И все доступны.

С этими словами Норман оставил Джо, чтобы не вернулось желание расквасить ему физиономию.

Вернувшись в палатку, он застал там Кристину.

— Где Джо? — спросила она.

— Развлекается.

— Значит, он вернется не скоро?

— Почему ты спрашиваешь?

Вместо ответа она кинулась ему на шею.

Наутро Норман любил весь мир. Он смотрел, как Джо помогает Кристине готовить завтрак, и услужливый вид парня умилял его. «Это мой сын, — думал он. — Больше сын, чем прежде. То, что случилось, доказало это». Он любил его еще больше оттого, что сумел превозмочь свой гнев и, благодаря этому испытанию, открыл в себе лучшие стороны.

Никогда еще не была так сильна его любовь к Кристине. Она говорила с Джо ласково, как старшая сестра. «Лишь бы ему это не было слишком тяжко», — волновался Норман не без тайного ликования.

Джо разделил яичницу на три части и протянул тарелку вчерашнему сопернику как ни в чем не бывало. Они поели молча, совсем по-семейному.

Несколько часов спустя Кристина увидела Джо под ручку с девушкой лет шестнадцати-семнадцати с дикарской прической. Она побежала сообщить об этом Норману, который порадовался не меньше ее.

«Чтобы такая колоссальная проблема так быстро решилась? — подумал он. — Не кроется ли за этим что-нибудь?» Он понимал, что потолковать об этом с Джо нет никакой возможности. Тот сам пришел к нему.

— Ты сказал Кристине, что я говорил тебе вчера?

— Ни слова. Она даже не знает, что ты не принимал кислоту.

— Почему?

— Я думаю, не обязательно ее посвящать.

— Кого ты оберегаешь?

— Ее. Тебя. Себя.

— Странный ты.

— А сам-то? Ты знаешь, что на «Человеке огня» исходят из принципа, что все люди честны?

— И поэтому ты говоришь, как скаут-перестарок?

Норман рассмеялся. Такой тон был подтверждением, что Джо смотрит на него как на своего отца. Его тяга к Кристине тоже это доказывала. Наверно, он утолил таким образом свой Эдипов комплекс. «Удивительные вещи происходят всегда на „Человеке огня“», — заключил про себя Норман.

Если есть феномен более поразительный, чем город на двадцать тысяч жителей, вырастающий среди пустыни за двадцать четыре часа, то это город в двадцать тысяч жителей, исчезающий из пустыни за двадцать четыре часа, не оставив ни малейшего следа. Блэк-Рок-Сити был стерт с лица земли 5 сентября 1998 года, как это происходило каждый год начиная с 1990-го и происходит каждый год до сих пор.

Джо принял участие в этом коллективном чуде, освободив пустыню от причитавшейся ему, как и каждому здешнему жителю, порции вещей. Зрелище было впечатляющим: соседи словно растаяли в воздухе.

— Прямо как Содом и Гоморра, которые Бог уничтожил огненным дождем, — заметил Джо.

— Уходи не оглядываясь, не то превратишься в соляной столп.

Как и в первый день, им понадобилось четыре часа, чтобы покинуть пустыню Блэк-Рок, из-за нескончаемой вереницы машин: двадцать тысяч человек на колесах. И снова двух часов хватило, чтобы добраться до Рино. Вновь увидев свой родной город, Джо подумал, что за восемь дней отсутствия с ним произошло больше событий, чем за прошедшие восемнадцать лет.

— Я уеду, — заявил он.

— Куда? — спросил Норман.

— В Вегас. Мне нужна твоя рекомендация, чтобы стать там крупье.

— Я не понимаю, — вмешалась Кристина. — Ты же маг. Какой тебе интерес работать крупье в Вегасе?

— Огромный интерес, — ответил за Джо Норман. — Манипулировать картами ночи напролет, зарабатывать деньги, покуда не уверен, что сможешь заработать их как маг, встречаться с разными людьми, якшаться с богачами, и все это — живя в мировой столице магии. Половина самых прославленных иллюзионистов начинали как крупье, и большинство — в Вегасе. Я и сам им был. Чертовски славное воспоминание.

— Ты — крупье в Вегасе? — удивилась Кристина. — Мне трудно себе это представить.

— Мне было столько лет, сколько сейчас Джо. Моим родителям очень не нравились мои амбиции мага. «Ты всегда будешь жить в бедности», — говорил мне отец. Однажды ночью за столом, где я сдавал, играл поддатый техасец: за четыре часа он сорвал миллион долларов. Он решил, что я принес ему удачу, и дал мне на чай пятьдесят тысяч. Я позвонил отцу и сказал ему, сколько мне удалось заработать за четыре часа. «Тысяча чертей!» — воскликнул он в ответ.

— А не опасно ли это? — спросила Кристина.

— Опасно. В твоих интересах оставаться честным, иначе ноги в бетон — и конец.

— Ладно, — оборвал его Джо. — Рекомендацию дашь?

— Ишь ты, как он гнет свою линию!

— В «Белладжио», пожалуйста.

— Да у тебя губа не дура!

— Ты Норман Теренс или кто?

Лас-Вегас — город, в котором протекция не только особенно необходима, но и более эффективна, чем где бы то ни было: не прошло и часа, как Джо Уип был принят на должность крупье в казино «Белладжио».

— В «Бобби’з Рум»? — спросил парень.

— Нет. Это еще придется заслужить.

— Что такое «Бобби’з Рум»? — поинтересовалась Кристина.

— Это зал, где никто не играет меньше чем на миллион долларов.

В ту ночь Кристине не спалось.

— Зачем ты посылаешь Джо в этот гигантский притон? — спросила она.

— Он сам меня об этом попросил.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Совершенно уверен.

— Не думаю я, что ты рекомендовал его только поэтому. Признайся, ты вздохнул с облегчением: он будет далеко от меня.

— Есть немного.

— Я не могу на тебя за это обижаться. Но, уверяю тебя, это и так бы не повторилось.

— Я тебя ни о чем не спрашивал.

— Я сама тебе говорю. Ты все еще хочешь, чтобы он уехал?

— Этого хочет он.

— Мне будет его не хватать.

— Мне тоже. Мы с ним еще увидимся.

Поначалу Джо вел себя как студент: когда у него выдавался свободный уикэнд, ехал автостопом в Рино с узелком грязного белья. Два дня он рассказывал Норману и Кристине невероятные истории, говорил о своих друзьях и показывал новые фокусы, которым его научили в сообществе магов.

Однажды вечером он подкатил к своему бывшему дому на «додже» размером со стол для пинг-понга.

— Подержанный. Купил по случаю на чаевые. Теперь я смогу навещать вас чаще.

Но этого не произошло. Автомобили служат не столько для того, чтобы преодолевать большие расстояния, сколько для того, чтобы глубже пустить корни там, где живешь.

Джо приезжал все реже и реже. Зато он купил сотовый телефон и названивал теперь по поводу и без повода. Он обожал рассказывать о своих барышах.

— Когда ты заедешь нас повидать? — спрашивал Норман.

— На той неделе.

— На уик-энд?

— Ты шутишь? На уик-энд самая крупная игра.

«На той неделе» стало традиционным ответом.

— Ты знаешь, что больше не говоришь ни о чем, кроме денег? — сказала однажды Кристина.

— Я живу в Лас-Вегасе. О чем здесь, по-твоему, еще можно говорить?

После этого и телефонные звонки стали реже.

Однажды утром Норман нашел на своем автоответчике восторженное сообщение от Джо, оставленное в три часа пятьдесят пять минут, четырьмя часами раньше: «Всего девять месяцев в „Белладжио“ — и вот я назначен крупье в „Бобби’з Рум“!»

Норман выругался так, что я не решаюсь это воспроизвести. Как удалось парню столь далеко пойти? Его изумление и гордость сменились тревогой. Он позвонил Джо и от всей души его поздравил, а потом сказал:

— Успокой меня: ты не совершил ничего противозаконного?

— Да ты что!

— Извини. А ты уверен, что живешь хорошо? Ты больше не говоришь о девушках.

— О каких ты хочешь услышать? О Трише, Кэмерон, Энджел или о других, несть им числа, имен которых я так и не узнал?

У Нормана защемило сердце: он вспомнил отчаянного мальчишку, который хотел сохранить свою девственность для Кристины.

— А что? — продолжал Джо. — Я следую твоим советам.

— Почему тебя всегда бросает в крайности?

— Опять я слышу речи скаута-перестарка.

Норман улыбнулся.

— Поедешь с нами на «Человека огня» этим летом?

— Не могу. У меня работа.

В его голосе прозвучала снисходительность: так деловой человек разговаривал бы с малым ребенком. Норман, повесив трубку, вздохнул.

Он старался изобразить радость, рассказывая новость Кристине. Она же пребывала в мрачном настроении.

— Потрясающе, правда? — сказал Норман с деланым энтузиазмом.

— Конечно. Но хорошо ли это для него?

— Почему нет?

— Ты понимаешь, что он даже не хочет больше на «Человека огня»?

Норман рассмеялся.

— Наверное, это покажется тебе удивительным, но есть люди, чья высшая цель — вовсе не участие в «Человеке огня».

— Меня не радует, что Джо принадлежит теперь к этой породе. И потом, я вот что подумала: а ты, когда был крупье в Лас-Вегасе в его возрасте, смог бы пойти так далеко?

Норман ответил как типичный американский отец:

— Нет. Джо лучше меня.

— Как крупье — может быть. Но как человек — не думаю.

— Полно. У тебя нет оснований так полагать.

— Я чувствую, что добром это не кончится. Хотелось бы надеяться, что ошибаюсь.

Норман промолчал, потому что и сам был того же мнения.

С этих пор Джо перестал звонить. Кристина иногда оставляла сообщения на его автоответчике. Безрезультатно.

— Надо смириться, — сказал Норман. — У него теперь своя жизнь.

— Мы были его семьей, а он так легко забыл нас?

— Поставь себя на место девятнадцатилетнего мальчишки, который зашибает сотню тысяч долларов за одну ночь. Понятно, что у него крыша поехала.

— Жаль. У него было все, чтобы стать великим магом. Как он может довольствоваться положением крупье, пусть даже очень хорошо оплачиваемого?

— Это пройдет.

— А пока я даже представить боюсь, сколько у него уходит на кокаин.

— Необязательно. И потом, не нам его судить.

— Мы с тобой никогда бы не притронулись к этой гадости.

— Послушай, нам придется признать, что этот парень выбрал другую жизнь, совсем непохожую на нашу.

Новый год Норман и Кристина встретили вдвоем.

— Двухтысячный год, подумать только, — сказала она, как сказали в эту ночь те же слова миллиарды людей.

— Чертовски хороший год, — добавил Норман. — Тебе исполнится тридцать лет, Джо двадцать, а мне сорок.

— Я тоже вспомнила о нем. Мне его не хватает. Я чувствую себя старой.

— Тридцать лет — еще не старость.

— Дело не в возрасте. Я чувствую себя старой, потому что с нами нет Джо. Какая-то важная нить порвалась.

— Может быть, и нет.

С двенадцатым ударом часов они поцеловались, думая об одном и том же человеке.

Январь, февраль, март. Норман и Кристина отметили то же, что констатировала вся планета: ничто не изменилось в 2000 году.

В апреле Кристине исполнилось тридцать лет. В мае Норману исполнилось сорок. Ни она, ни он день рождения не праздновали.

— Разве нормально, что все это нам до такой степени безразлично? — спросила Кристина.

— С какой стати придавать какое-то значение дням рождения, тоже мне, события! — ответил Норман.

Единственным, на что оба втайне надеялись, был звонок Джо. Но он не позвонил и не поздравил ни его, ни ее.

— Ты помнишь? В пятнадцать, в шестнадцать лет он дарил мне цветы каждый день.

— Хочешь, я буду дарить тебе цветы?

— Нет, — ответила она.

Норман услышал ее невысказанную мысль: ей хотелось цветов от Джо. Он понял. Он страдал еще сильней, чем она. Ему отчаянно не хватало Джо.

6 августа 2000 года Норман оставил следующее сообщение на сотовом:

«С днем рождения, Джо. Двадцать лет — самый лучший возраст. Мы с Кристиной желаем тебе много счастья. Полагаю, мы не увидимся на „Человеке огня“. Хорошо бы ты нам позвонил».

Он повесил трубку и печально посмотрел на Кристину.

— Чего бы я только ни дала, чтобы получить от него весточку, — вздохнула она.

Ее желание исполнилось назавтра: в семь часов утра позвонил хозяин «Белладжио».

— Сегодня ночью Джо Уип сдал три козырные сдачи в самой крупной игре за столом, и всякий раз чудесным образом лучшая сдача доставалась его сообщнику. Он играл по минимальной ставке пятьсот тысяч долларов и за три кона выиграл четыре миллиона.

— Может быть, это случайность? — спросил Норман, содрогнувшись.

— Случайность, трижды подряд? За тридцать лет моей работы ни разу такого не случалось. Я никогда еще не видел, чтобы кто-то как ни в чем не бывало сорвал четыре миллиона за три кона подряд.

— Что говорит камера?

— Джо лишних три десятых секунды тасовал карты все три раза. Больше ничего не видно. Понятное дело — выучка профессионала. Спасибо тебе, ну и шельмеца ты подсунул заведению. Будь добр, больше никого мне не рекомендуй.

Перед судом предстал один Джо. Его сообщник скрылся той же ночью и уехал к себе на родину, в Бельгию. Соглашения о выдаче по таким правонарушениям не было.

Джо все отрицал. Доказать ничего не удалось. Суд признал возможность совпадения, хоть никто в него и не верил.

Надо сказать, что Джо располагал сильным аргументом в свое оправдание: бельгиец со своего выигрыша оставил ему чаевые в размере сорока тысяч долларов.

— Самые жалкие чаевые, какие я когда-либо получал в «Бобби’з Рум», — сказал он.

Суд принял решение о прекращении дела за отсутствием состава преступления. Джо отпустили.

Однако не отпустил его хозяин «Белладжио», потребовав возместить четыре миллиона долларов.

— Вы меня уволили, а суд меня оправдал. С какой стати мне давать вам эти деньги? — запротестовал Джо.

— Вопрос принципа.

— Что мне грозит, если я не подчинюсь?

— Бетон в качестве последнего пристанища через десять минут. На нашем языке это называется полюбовным соглашением.

Джо заплатил четыре миллиона.

На прощание хозяин сказал ему:

— Больше всего меня возмущает даже не твоя непорядочность, а твоя глупость. Пойти на такое вопиющее шулерство, и главное — ради сорока тысяч долларов! На твоем месте я бы со стыда повесился.

Джо не повесился. Ему вынесли оправдательный приговор, а потому он даже смог остаться в Лас-Вегасе и вернулся к своей истинной страсти — магии. Двойственность его репутации обеспечила ему, как ни странно, симпатию со стороны некоторых магов.

Несмотря на потерю четырех миллионов, у него оставалось еще около пяти миллионов долларов на жизнь. Поэтому ему не пришлось заниматься прикладной магией, чтобы прокормиться.

Он жил на широкую ногу. Никогда его не видели только в казино.

Каждый раз, когда с ним заговаривал кто-то из магов, рано или поздно всплывал вопрос:

— Объясни, что там за история с бельгийцем?

Иногда собеседник провоцировал Джо:

— Твой сообщник-бельгиец тебя поимел, как и всех, а?

Джо только улыбался и ничего не отвечал.

Это вызывало всеобщее восхищение. Небывалое дело — чтобы кто-то так мало нуждался в оправдании. В конце концов окружающие пришли к мысли, что Джо тайно остался в выигрыше в этой малопонятной истории.

Когда Джо поставил свое менталистическое шоу, поддержка и кредит были ему обеспечены. Начинать на сцене Лас-Вегаса — рискованное пари. Риск оказался оправдан: Джо Уип собирал полные залы каждый вечер.

После этого нашлось немало простодушных, заключивших, что скандал, в котором был замешан Джо, наверняка связан с ментализмом.

На другом конце Невады один человек не разделял этого мнения. Когда хозяин «Белладжио» повесил трубку утром 7 августа 2000 года, Норман схватился за голову и просидел в этой позе очень долго. Он был просто убит.

Кристина спросила его, что случилось.

— Я не знаю, как тебе рассказать. Сам ничего не понимаю.

Он поведал ей, что ему стало известно. Она села рядом:

— Мне надо с ним поговорить.

— Мне тоже. Но он в руках правосудия, связаться с ним нет возможности.

Норман узнавал о ходе дела из газет. Писали о бельгийце, сбежавшем с четырьмя миллионами долларов. Бельгиец — эта подробность показалась Норману абсолютно несуразной. Национальность сообщника вкупе с тем фактом, что Джо получил всего сорок тысяч долларов, окончательно запутали для него эту странную историю.

На суде он присутствовал, тем более что его вызвали как свидетеля. Джо не удостоил его взглядом, даже когда Норман давал показания; он говорил только правду, всячески стараясь при этом обелить парня. Его спросили, имелся ли у парня, по его мнению, преступный умысел.

— Понятия не имею, — ответил Норман. — Но мне кажется, что это невозможно.

Его искренность не оставляла сомнений и способствовала оправдательному приговору. Норман на протяжении всего процесса не сводил с Джо глаз. Он обратил внимание, что лицо его ничего не выражало, даже при оглашении вердикта — казалось, он ничуть не удивился.

Потом Норман пытался дозвониться до Джо, но тот сменил номер сотового.

Норман потерял сон. Он без конца мысленно перебирал детали, составлявшие, по его мнению, эту головоломку. По поступкам Джо ему казалось очевидным, что подлинной мишенью парня был он, его духовный отец.

Во-первых, та пресловутая ночь с Кристиной — замысел, который Джо, по его собственному признанию, вынашивал очень давно. Мальчишка сказал ему, что безумно любит эту женщину. Однако достаточно было Норману прикинуться невозмутимым, чтобы исцелить его от этого якобы наваждения. Это доказывало, что Джо, сознательно или нет, преследовал единственную цель: ранить Нормана, отбив у него Кристину.

Едва вернувшись с «Человека огня», Джо попросил Нормана порекомендовать его хозяину «Белладжио». Надо полагать, он приступил к плану Б, после того как его первая попытка сломать Норману жизнь провалилась.

«Это тем более похоже на правду, что я единственный по-настоящему пострадавший в этом деле, — рассуждал он. — Моя репутация погублена: я воспитал шулера; мои рекомендации больше не стоят и ломаного гроша, а Джо знает, как тяжело мне пережить это предательство с его стороны».

Другого объяснения Норман не видел. Чем дальше, тем больше не терпелось ему в этом удостовериться.

Однажды утром он сообщил Кристине, что едет в Лас-Вегас.

— Ты знаешь зачем, — только и сказал он.

— Да, — ответила она. — Я бы поехала с тобой, но мне кажется, это будет ошибкой. Это касается только его и тебя.

Норман побывал на представлении Джо Уипа. Такого блестящего шоу он еще не видел в Лас-Вегасе. Публика устроила овацию. Он аплодировал дольше всех, растроганный столь громким успехом.

Он пришел к Джо за кулисы: его известность открыла перед ним двери. Гримуборная была полна молодых женщин, готовых на все. При виде Нормана он вздохнул:

— Не видишь, что ли, что ты мне мешаешь?

— Спасибо за теплый прием, сынок.

Девицы, решив, что семейная встреча обещает быть бурной, ретировались, оставив визитные карточки.

— Мне нечего тебе сказать, — заявил Джо.

— А мне есть. Во-первых, браво твоему шоу. Это большое искусство. Я горжусь тобой.

Джо плеснул себе виски, не предлагая гостю. Тот сам налил себе стакан.

— Я хотел тебя поблагодарить, — продолжал Норман. — Теперь я понял. Все в твоем поведении, с самого начала, доказывает, до какой степени ты считаешь меня своим отцом.

Джо поперхнулся глотком виски.

— Ты начал с того, что увел у меня женщину. А поскольку эта попытка убийства не удалась, ты решил убить меня социально, погубив мою репутацию своим бесчестным поступком. Тебе и это не удалось: кроме казино, никто не поверил в твою виновность. Но не важно, главное ведь — намерение, верно?

— На что ты жалуешься? Ты хотел рекомендовать кого-то еще?

— Я ни на что не жалуюсь. Тебе было так необходимо убить отца. Для меня главное в этой данности — что я тебе действительно отец, и это меня трогает до глубины души. Я пришел поблагодарить тебя. Быть твоим отцом — это, не считая Кристины, — лучший подарок судьбы, который я получил за свою жизнь.

Пару минут Джо ошеломленно молчал. А потом расхохотался.

— До чего же ты глуп! — проговорил он сквозь смех.

— Как?!

— Ты ничего не понял, старина. Ничегошеньки. Сейчас я тебе расскажу.

Август 1995 года. Мне только что исполнилось пятнадцать лет. Надо ли говорить, что именно в этом возрасте закладывается главное на всю жизнь.

Я упражнялся в баре отеля в Рино. Один, как всегда. Вдруг я заметил, что какой-то человек внимательно смотрит на мои руки. Он сидел у стойки в трех метрах от меня.

Я к этому привык, однако почувствовал, что тут дело иное. Постаравшись ничем не выдать своего замешательства, я закончил карточный фокус. Потом поднял голову и улыбнулся мужчине у стойки. Я знал, что он не даст мне на чай, но меня это не смущало.

— Сколько тебе лет, малыш?

— Пятнадцать.

— А где твои родители?

— У меня их нет, — ответил я и почти не солгал.

Мужчине было на вид лет сорок пять. Он выглядел внушительно, такой широкоплечий. Мне показалось, что его глубоко посаженные глаза смотрят откуда-то издалека.

— Парень, за всю мою жизнь я не видел таких невероятно способных рук, как твои. А уж я-то в этом знаю толк.

Я почувствовал, что это правда, и был польщен.

— У тебя есть учитель?

— Нет, я беру напрокат видеокассеты.

— Этого недостаточно. Когда у тебя такой дар, обязательно нужен учитель.

— Вы хотите стать моим учителем?

Незнакомец рассмеялся.

— Полегче, малыш. Я-то не маг! Но ты живешь в Рино, городе величайшего.

— Величайшего кого?

— Величайшего мага.

И он назвал твое имя и дал мне твой адрес.

Он по-прежнему смотрел на меня. Я был покорён. У меня горели щеки, так я боялся, что он встанет и уйдет. Чувствовал ли он это?

— Когда тебе исполнилось пятнадцать?

— Шестого августа, три дня назад.

Он замолчал и задумался.

— Шестого августа двухтысячного года тебе будет двадцать лет. Назначаю тебе встречу в этот день, в десять часов вечера, в «Бобби’з Рум», казино «Белладжио» в Лас-Вегасе, где ты будешь крупье. Ты знаешь правила покера?

— Да.

— Я буду играть за твоим столом. Сделаю минимальную ставку пятьсот тысяч долларов. Ты сдашь три козырные сдачи в самой крупной игре так, чтобы всякий раз чудесным образом лучшая сдача досталась мне.

— А я сумею?

— Да. Норман Теренс научит тебя шулерским приемам. Ему в этом нет равных, хоть он так глуп, что живет честно. В благодарность я дам тебе сорок тысяч долларов.

В мои пятнадцать лет сумма показалась мне огромной. Но деньги — что! Этот человек остановил свой выбор на мне. Я избран для колоссального мошенничества. Если он так высоко меня ценит — значит, считает своим сыном.

Имей я возможность сам выбрать себе отца, это был бы он: загадочный, внушительный, точно знающий, чего хочет.

— Это будет через пять лет. А до тех пор я вас еще увижу?

— Нет. Это было бы неосторожно.

Мое сердце разбилось.

— Пожалуйста! Вы мне нужны. Я так давно вас ждал. Мы не успели толком познакомиться.

Он посмотрел на меня, и я увидел, что он все понял. Без единого слова понял, что я хочу его в отцы — его и никого другого. Он не сказал ни да ни нет. Я решил счесть это за согласие.

— Невозможно, — заключил он.

Я должен вернуться в Бельгию, к себе на родину. Пяти лет как раз хватит, чтобы скопить пятьсот тысяч долларов. Но я клянусь тебе, что буду в назначенном месте в ночь твоего двадцатилетия.

Он пожал мне руку и ушел. С этой минуты я решил строить свою жизнь на его слове. На следующий день я познакомился с тобой и попросил тебя быть моим учителем. Ты поправил меня — и стал преподавателем. Я сразу понял, что до этого человека тебе далеко.

Для Нормана это был жестокий удар.

— Так что не говори мне больше, что ты мой отец, старина. В этой истории ты третий лишний с самого первого дня. Ты думаешь, что я тебя убил, — если так, считай, тебе досталась шальная пуля.

— А Кристина?

— Она вообще ни при чем. Это не шулерство, заранее я ничего не замышлял. Твоя женщина желанна, вот и все.

— Но за те годы, что ты учился у меня и жил в моем доме, разве ты не понял, как я к тебе привязан? Не видел, как я полюбил тебя?

— Видел. Но это не моя проблема.

— Ты не думал, что я достоин быть твоим отцом? Больше, чем какой-то бельгиец, которого ты видел один раз в баре?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он меня выбрал. Ты же только принял мое предложение.

— Ты играешь словами.

— Мне так не кажется.

— Будь я в тот вечер в том баре на месте бельгийца, я бы тебя выбрал.

— Тебя там не было. Историю не пишут в сослагательном наклонении.

— Я сделал для тебя в десять тысяч раз больше, чем этот бельгиец, разве нет?

— Я так не думаю.

— Ты спятил? Он же облапошил тебя. Загреб жар твоими руками и за это колоссальное мошенничество заплатил тебе сорок тысяч долларов.

— Деньги в моем решении роли не сыграли. Мне было пятнадцать лет. Никто еще не выбирал меня в сыновья. А мне это было просто чудовищно нужно.

— И поэтому ты принял в отцы чудовище?

— Повторяю тебе, он меня выбрал. Этого достаточно.

— Я тоже тебя выбрал.

— Не совсем. И все равно ты не был первым.

Норман недоверчиво покачал головой.

— Так, значит, в этом дело? Кто первый выбрал тебя, тот и отец?

— Как бы то ни было, он покорил меня сразу, как только со мной заговорил. Может быть, потому, что был первым. Тебя я, пожалуй, ценил и даже уважал. Но никогда я не был тобой покорён.

— Разве это не значит, что я лучший отец? Отцу не полагается покорять своего сына.

— Скаут-перестарок, который в тебе говорит, для меня неубедителен. Я думаю, кому и покорять, как не отцу.

— И за все эти долгие годы, когда я любил тебя как родного, тебе ни разу не было стыдно?

— Это бы что-нибудь изменило?

— Для меня — да.

— Твое мнение не в счет. Нет, мне ни разу не было стыдно.

— Даже на суде, когда ты видел, как я мучаюсь?

— Я на тебя не смотрел.

— А на твоего так называемого отца-бельгийца, который оставил тебя в таком дерьме, ты не в обиде?

— Нет.

— Он с тех пор давал о себе знать?

— Нет.

— И ты считаешь, что он вел себя по отношению к тебе как отец?

— Он сделал то, что нужно, в нужный момент. Он меня породил.

— Ты совсем дурак? Он воспользовался тобой, чтобы огрести миллионы долларов, вот и все!

— Я счастлив, что он получил эти деньги. Так я смог выразить ему свою признательность за его выбор.

Норман посмотрел на Джо и понял, что тот безумен. Несколько лет назад Кристина сказала ему, что в пятнадцать безумны все. Джо было двадцать два, и он таким остался. Этот человек, покоривший его в том критическом возрасте, навсегда отнял у него рассудок.

Джо сошел с ума. «Иначе как бы он мог так долго терпеть, вынашивая свой замысел, такой трудный и такой рискованный?» — подумал Норман.

Он вспомнил, как мучился, застав Кристину с Джо, и как нелегко ему было превозмочь свой гнев. Он сумел простить парня и сам этому дивился. Теперь он видел, насколько это испытание, казавшееся ему исполненным смысла, оказалось бессмысленно. И это было хуже всего.

— Сейчас впервые ты по-настоящему сделал мне гадость, — сказал Норман.

— Впервые? Ты меня недооцениваешь.

— Раньше я этого не знал. Теперь я понял, до какой степени все это ничего не значило. Я считал себя твоим отцом, а был в этой истории всего лишь пешкой. Ты гнусно поступил по отношению ко мне, и тебя ни капельки не мучает совесть.

— И что теперь? Пойдешь расскажешь правду в полиции? Ты ничего не сможешь доказать.

— На этот раз ты ничего не понял. На кой мне полиция? Даже если для тебя я ничто, я все равно считаю тебя своим сыном. И что ты можешь с этим поделать?

— Да у тебя просто мания воевать с ветряными мельницами! Плевать мне, что ты думаешь!

— Отныне и впредь, мой мальчик, я не отпущу тебя ни на шаг. Где бы ты ни был, я последую за тобой. Ты всегда будешь видеть меня поблизости. Твой бельгийский отец взял тебя клятвой — так и я тебя заполучу тем же способом. Посмотрим, как ты на меня наплюешь.

Норман сдержал слово.

— Это продолжается уже восемь лет, — сказал мой собеседник в «Нелегале» 6 октября 2010 года.

— И что же, Джо дал слабину? — спросила я.

— Вряд ли. Поди знай, что творится в голове игрока.

Я попыталась представить себе своего отца, неотступно следующего за мной по пятам целых восемь лет. При всей моей любви к нему для меня это было бы пыткой. А если бы речь шла о самозванном отце, взывающем к моей совести?

Я не смогла удержаться и подошла к Норману Теренсу. Подобно мифологическим персонажам, он, казалось, ничуть не удивился, что я в курсе его истории.

— Что сталось с Кристиной? — спросила я.

— Не знаю.

— Вас это не интересует?

— Надо думать, у меня всегда было призвание отца, и оно для меня важнее.

— У вас с Кристиной могли бы родиться дети. Может быть, еще не поздно.

— Вы не понимаете. У меня есть ребенок. Тот, которого я выбрал.

— Но он не выбрал вас.

— Я жду, когда он передумает. Рано или поздно он воздаст мне по справедливости.

— Вы еще не поняли, что меньше всего на свете его волнует справедливость?

— Он не прав. Надо быть справедливым.

— Вы тоже не правы. Вы портите жизнь и ему и себе.

— Я не могу иначе. Дети, которых не признают их отцы, жестоко страдают. Но куда больше страдает отец, которого не желает признавать его дитя.

Норман повернулся ко мне спиной. Он больше не хотел со мной разговаривать.

О некоторых отпрысках говорят, что яблоко от яблони недалеко падает. Но случается и обратное, когда отец начинает походить на своего сына: Норман сошел с ума.

Больше всего меня поразило его чудовищное терпение.

Примечания

1

Имеется в виду Illegal Magic Club — известный клуб магов и иллюзионистов в Париже.

2

Разденься! (англ.)

3

Да, разденься при свете (англ.).

4

Bad trip (англ.) — психоделический кризис.

5

«Электропрохладительный кислотный тест» — книга американского писателя Тома Вулфа (р. 1931).

Content

Амели Нотомб
Человек огня

Примечания