Элли Гриффитс

«Переправа»

Посвящается Мардж

Пролог

Они ждали отлива и выехали на рассвете.

Всю ночь лил дождь, и утром от земли идет легкий пар, туман поднимается к низко нависающим тучам. Нельсон заезжает за Рут в неприметном полицейском автомобиле. Он сидит рядом с водителем, Рут на заднем сиденье, словно пассажирка в микротакси. Они молча едут к автостоянке, неподалеку от которой были обнаружены первые кости. По пути вдоль Солончака слышно только потрескивание полицейского радио и тяжелое дыхание простуженного водителя. Нельсон молчит. Говорить не о чем.

Они вылезают из машины и идут пешком к болоту по мокрой от дождя траве. Ветер шелестит в камышах, в окнах неподвижной, угрюмой воды отражается серое небо. Подойдя к болоту, Рут останавливается, ищет взглядом первый ушедший в землю столб, вьющуюся, покрытую галечником тропу, ведущую через предательскую топь к обнажающемуся во время отлива морскому берегу. А найдя ее, наполовину залитую солоноватой водой, не оглядываясь идет дальше.

Они молча движутся по болотам. У моря туман рассеивается, сквозь тучи начинает проглядывать солнце. У круга хенджа[1] мокрый после отлива песок блестит в свете раннего утра. Рут опускается на колени, как Эрик много лет назад. Осторожно мешает дрожащую грязь своим мастерком.

Неожиданно все замирает; даже морские птицы прекращают пронзительно кричать в небе. Или, может, она просто их не замечает. За спиной слышно тяжелое дыхание Нельсона, но сама Рут чувствует себя на удивление спокойно. Даже увидев крохотную ручку с надетым при крещении браслетом, ничего не испытывает.

Она знала, какой будет находка.

Глава первая

Пробуждение похоже на воскресение из мертвых.

Медленный подъем ото сна, появляющиеся из темноты силуэты, будильник, трезвонящий властно, как труба архангела в день Страшного суда. Рут протягивает руку и швыряет будильник на пол, где он продолжает укоризненно звонить. Со стоном встает и поднимает шторы. Еще темно. «Это неправильно, — говорит она себе, кривясь, когда ступни касаются холодных половиц. — Человек эпохи неолита ложился спать с заходом солнца и просыпался с восходом. Почему мы считаем, что лучше наоборот? Засыпать на диване под ночные новости, потом с трудом подниматься по лестнице, чтобы лежать без сна с романом об инспекторе Ребусе[2], слушать по радио обзор событий в мире, считать места погребений эпохи железного века, чтобы наконец задремать, а затем пробудиться в темноте, онемев от неудобной позы. Это как-то неправильно».

Под душем веки разлепляются, мокрые волосы прилипают к спине. Это, если угодно, крещение. Родители Рут Утвердившиеся В Вере Христиане и фанатики Полного Погружения Для Взрослых (непременно с большой буквы). Рут понятна эта приверженность, вот только в Бога она не верит. Однако родители Молятся За Нее (снова с большой буквы), и это должно служить утешением, но почему-то не служит.

Рут энергично растирается полотенцем и невидяще смотрит в запотевшее зеркало. Она знает, что там отображается, и знание это утешает не более, чем родительские молитвы. Каштановые волосы до плеч, голубые глаза, светлая кожа — и когда она встает на весы, отправленные теперь в чулан для метел, они показывают двенадцать с половиной стоунов[3]. Рут вздыхает (меня не характеризует мой вес, полнота — это душевное состояние) и выдавливает пасту на зубную щетку. У нее очень красивая улыбка, но сейчас она серьезна, поэтому красота улыбки находится в самом конце перечня утешений.

Чистая, с влажными ступнями, Рут шлепает обратно в спальню. Сегодня ей предстоит читать лекции, поэтому нужно одеться чуть строже обычного. Черные брюки, черный бесформенный топ. Выбирая одежду, Рут на нее почти не смотрит. Ей нравятся цвет и ткань; собственно говоря, она питает слабость к платьям с блестками, стеклярусу и алмазным украшениям. Однако по ее гардеробу об этом не догадаешься. Мрачный ряд темных брюк и просторных темных курток. Выдвижные ящики туалетного столика полны черных джемперов, длинных кардиганов и непрозрачных колготок. Рут носила джинсы, пока не раздалась до шестнадцатого размера, и теперь любит брюки из рубчатого вельвета — черные, разумеется. Все равно джинсы уже не по возрасту. В будущем году Рут исполнится сорок.

Одевшись, она с трудом спускается. Лестница в ее крохотном коттедже очень крутая, будто трап. «Я не смогу подняться по ней», — сказала ее мать, приехав сюда единственный раз. «А кто тебя просит?» — мысленно ответила Рут. Родители ее жили в местном пансионе, потому что у Рут всего одна спальня; подниматься наверх не было никакой необходимости (внизу есть туалет, но он расположен рядом с кухней, и мать считает это негигиеничным). Лестница ведет прямо в гостиную, там отшлифованный деревянный пол, удобный диван с выцветшей обивкой, большой телевизор с плоским экраном и книжные полки, занимающие всю доступную поверхность. Главным образом это книги по археологии, но есть и детективы с убийствами, кулинарные сборники, путеводители, романы о любовной связи врачей с медсестрами. Особую слабость она питает к детским книжкам о балете и верховой езде, хотя ни тем ни другим никогда не занималась.

В кухне едва хватает места для плиты и холодильника, однако Рут, несмотря на кулинарные книги, стряпает редко. Сейчас она включает чайник и кладет хлеб в тостер, привычно выбрав четвертую программу радио. Потом собирает конспекты лекций и садится за стол у переднего окна. Это ее любимое место. За садом с растрепанной ветром травой и сломанным синим забором тянется пустошь. Мили и мили болотистой местности с редкими, чахлыми кустами можжевельника и небольшими предательскими ручьями. Иногда в это время года в небе появляются большие стаи диких гусей, перья их розовеют в лучах восходящего солнца. Но сегодня, в это хмурое осеннее утро, не видно ни единого живого существа. Все бледное, тусклое, на горизонте, где небо сходится с болотом, серо-зеленое переходит в серо-белое. Вдали полоса темно-серого моря, на волнах качаются чайки. Место совершенно пустынное, и Рут сама не знает, почему так его любит.

Рут пьет чай с гренками (она предпочитает кофе, но хочет повременить с ним до настоящего эспрессо в университете). Листает конспекты к лекциям, изначально отпечатанным на машинке, но теперь с написанными ручками разных цветов дополнениями. «Пол и доисторическая технология», «Раскопки артефактов», «Жизнь и смерть в эпоху мезолита», «Роль костей животных в раскопках». Хотя сейчас только начало ноября, зимний семестр скоро окончится, и это будет ее последняя лекционная неделя. В воображении выплывают лица учеников: серьезные, усердные, слегка унылые. Сейчас она работает только с аспирантами и скучает по легкомысленным, похмельным, веселым студентам. Увлеченные подопечные останавливают Рут, чтобы поговорить об останках древних людей из Линдоу и Боксгрова и выяснить, действительно ли женщины играли в доисторическом обществе значительную роль. «Оглянитесь вокруг, — хочется крикнуть ей, — мы не всегда играем значительную роль в этом обществе. По-чему вы думаете, что сброд охотников-собирателей был просвещеннее нас?»

Мысль о сегодняшнем дне проникает в ее подсознание, напоминая, что пора ехать. «В некоторых отношениях Бог похож на айпод…» Рут ставит тарелку с чашкой в раковину, оставляет еду для кошек, Спарки и Флинта. И отвечает вечному сардоническому интервьюеру в голове: «Да, я одинокая, располневшая, независимая женщина, и у меня есть кошки. Что тут такого? Да, временами я разговариваю с ними, но не воображаю, что они мне ответят, и не строю иллюзий, будто я для них нечто большее, чем подательница еды». Тут же, словно по сигналу, Флинт, большой рыжий кот, протискивается в откидную дверцу и смотрит на нее немигающими золотистыми глазами.

«Фигурирует Бог в нашем перечне недавно проигранных мелодий, или нам иногда приходится нажимать кнопку и перебирать их?»

Рут гладит Флинта и возвращается в гостиную, чтобы уложить бумаги в рюкзак. Обматывает красным шарфом шею (единственная уступка яркому цвету, даже полные люди могут покупать шарфы) и надевает анорак. Потом выключает свет и выходит из комнаты.

Коттедж Рут — один из трех стоящих на краю Солончака. Два других принадлежат смотрителю птичьего заповедника и людям, которые приезжают на отдых с чадящими барбекю и внедорожником, заслоняющим Рут вид из окон. Весной и осенью дорогу часто заливает, зимой там порой невозможно проехать. «Почему не живешь где-нибудь в более удобном месте? — спрашивают ее коллеги. — Если хочешь быть поближе к природе, есть хорошие участки в Кингс-Линн, даже в Блэкени». Рут не может объяснить даже себе, почему она, женщина, родившаяся и выросшая в Южном Лондоне, испытывает такую тягу к этим негостеприимным болотам, этому пустынному, уходящему в прилив под воду морскому берегу, к этому унылому, суровому виду. На Солончак Рут впервые привели раскопки, но она и сама не понимает, что заставило ее остаться в таком неуютном месте. «Я привыкла, — только и отвечает она. — Да и кошки плохо перенесут переезд». Коллеги смеются. «Добрая старая Рут, привязанная к своим кошкам, разумеется, они заменяют детей, жаль, что у нее нет мужа, она очень хорошенькая, когда улыбается».

Однако сегодня дорога в полном порядке, только нескончаемый ветер швыряет тонкий слой соли на ветровое стекло. Рут пускает струйку воды, не замечая этого, медленно проезжает мимо решетчатого ограждения и продолжает путь по ведущей в деревню извилистой дороге. Летом кроны деревьев сходятся над ней, образуя таинственный зеленый туннель. Но сейчас деревья выглядят скелетами, их голые руки тянутся вверх, к небу. Рут на чуть большей, чем требует благоразумие, скорости проезжает мимо четырех домов и заколоченной досками пивной, которые образуют деревню, и сворачивает на Кингс-Линн. Первая лекция у нее в десять. Времени впереди еще много.

Рут лектор[4] в Северо-Норфолкском университете (СНУ аббревиатура непривлекательная), недавно открытом, расположенном сразу же за Кингс-Линн. Преподает археологию, там это новый предмет, специализируется по археологии захоронений, которая никогда не бывает спокойной. Фил, заведующий кафедрой, часто шутит, что в археологии нет ничего свежего, и Рут всякий раз покорно улыбается. Думает, что Фил вскоре приклеит на бампер своей машины полоску бумаги с надписью «Ее откопали археологи». «Для археолога не может быть ничего слишком старого». Особый интерес у Рут вызывают кости. «Почему этот скелет не пошел на бал? Потому что у него нет тела, чтобы танцевать». Рут слышала все эти шутки, однако всякий раз смеется. В прошлом году студенты купили ей вырезанную из картона в натуральную величину фигуру Леонарда Маккоя из сериала «Звездный путь». Фигура стоит на верху лестницы, пугая кошек.

По радио кто-то обсуждает жизнь после смерти. Почему мы считаем, будто нужно создавать рай? Это знак того, что он существует, или всеобъемлющее желание? Родители Рут говорят о рае так, словно он им знаком, словно это некий космический торговый центр, где они все познают как свои пять пальцев, где получат бесплатные пропуска на стоянку и где Рут будет томиться в подземном гараже. Пока не утвердится в вере, само собой. Рут предпочитает католический рай, памятный по поездкам в студенческие годы в Италию и Испанию. Небесная ширь с облаками, дымок ладана, темнота и таинственность. Рут нравится ширь: картины Джона Мартина, Ватикан, норфолкское небо. «В равной мере», — насмешливо думает она, сворачивая на территорию университета.

Университет состоит из длинных невысоких зданий, соединенных застекленными переходами. В хмурые утра он выглядит маняще: приятный свет сияет за автостоянками, ряд маленьких фонарей освещает путь к корпусу археологии и естественных наук. Вблизи он не столь впечатляет. Хотя зданию всего десять лет, на бетонном фасаде появляются трещины, стены покрыты граффити, добрая треть фонарей не горит. Однако Рут почти не замечает этого, когда ставит машину на своем обычном месте и вытаскивает тяжелый рюкзак — тяжелый, потому что наполовину заполнен костями.

Поднимаясь по пахнущей сыростью лестнице к себе в кабинет, она думает о своей первой лекции: «Главные принципы в раскопке». Хотя ее ученики аспиранты, многие из них почти или совсем не имеют практического опыта. Среди них немало иностранцев (университету нужна плата за обучение), для которых мерзлая земля Восточной Англии явится настоящим культурным шоком. Вот почему первая официальная раскопка у них будет только в апреле.

Нашаривая в коридоре ключ-карточку, Рут замечает, что к ней подходят двое. Один из них Фил, завкафедрой археологии, другого она не узнает. Он высокий, угрюмый, с седеющими, коротко подстриженными волосами, и в нем есть нечто суровое, нечто сдержанное и слегка внушающее опасение — стало быть, это явно не студент и определенно не преподаватель. Она отступает в сторону, чтобы пропустить их, но, к ее удивлению, Фил останавливается и говорит серьезно, с плохо скрытым волнением:

— Рут, кое-кто хочет с тобой познакомиться.

Значит, это все-таки студент. Рут начинает приветливо улыбаться, но улыбка застывает при очередных словах Фила.

— Это старший детектив-инспектор Гарри Нельсон. Он намерен поговорить с тобой об убийстве.

Глава вторая

— О предполагаемом убийстве, — торопливо поправляет старший детектив-инспектор Гарри Нельсон.

— Да-да, — так же торопливо соглашается Фил, бросив взгляд на Рут, означающий: «Видишь, я разговариваю с настоящим детективом». Рут сохраняет бесстрастное выражение лица.

— Это доктор Рут Гэллоуэй, — говорит Фил. — Наш специалист по захоронениям.

— Рад познакомиться, — без улыбки кивает Нельсон и указывает на запертую дверь кабинета. — Можно войти?

Рут вставляет ключ-карточку в скважину и открывает дверь. Кабинет у нее крохотный, едва шесть футов в ширину. Одну стену полностью занимают книжные полки, другую — дверь, третью — грязное окно с видом на еще более грязное искусственное озеро. Стол Рут стоит у четвертой стены, над ним висит взятая в рамку афиша фильма об Индиане Джонсе. Это ирония, всякий раз поспешно объясняет Рут. Когда она проводит консультации, студенты часто высыпают в коридор, и она подпирает открытую дверь упором в виде кошки, подарком Питера. Но сейчас захлопывает ее, Фил и детектив неловко стоят, кабинет кажется для них слишком тесным. Нельсон, хмуро застывший перед окном, заслоняет свет. Он выглядит слишком массивным, слишком высоким, слишком взрослым для этой комнаты.

— Прошу вас…

Рут указывает на стулья у двери. Фил демонстративно подает стул Нельсону, рукавом джемпера стирая с сиденья почти всю пыль.

Рут втискивается за стол, что создает у нее иллюзию защищенности, главенства. Эта иллюзия тут же исчезает, когда Нельсон откидывается на спинку стула, кладет ногу на ногу и обращается к ней. У него легкий северный акцент, благодаря которому он кажется более деятельным, словно у него нет времени на протяжные норфолкские гласные.

— Мы обнаружили кости, — говорит он. — Похоже, детские, но они выглядят старыми. Мне нужно знать их возраст.

Рут молчит, но Фил оживленно вмешивается:

— Инспектор, где вы их обнаружили?

— Неподалеку от птичьего заповедника. На Солончаке.

Фил смотрит на Рут.

— Ведь это как раз там, где вы…

— Знаю, — перебивает его Рут. — Почему вы решили, что они выглядят старыми?

— Они бурые, потерявшие цвет, но с виду в хорошем состоянии. Я думал, это ваша область. — Голос звучит неожиданно вызывающе.

— Моя, — спокойно соглашается Рут. — Видимо, поэтому вы здесь?

— Ну так сможете вы определить, современные они или нет? — спрашивает Нельсон, опять довольно агрессивно.

— Недавние обычно легко узнать по виду и поверхности, — говорит Рут. — Со старыми сложнее. Иногда почти невозможно отличить кости пятидесятилетней давности от двухтысячелетней. Для этого нужно радиоуглеродное датирование.

— Профессор Гэллоуэй специалист по сохранности костей. — Это снова Фил, не желающий оставаться в стороне. — Она работала в Боснии на военных захоронениях…

— Поедете взглянуть? — перебивает его Нельсон.

Рут делает вид, что задумывается, но на самом деле она очень заинтересована. Кости! На Солончаке! Где она проводила первые незабываемые раскопки вместе с Эриком. Это может быть чем угодно. Даже открытием. Или…

— Вы подозреваете, что это убийство? — спрашивает она.

Нельсон впервые кажется смущенным.

— Пока рано говорить, — неторопливо отвечает он. — Поедете взглянуть?

Рут встает.

— В десять у меня лекция. Могу пожертвовать обеденным перерывом.

— К двенадцати пришлю за вами машину, — говорит Нельсон.

К тайному разочарованию Рут, Нельсон не присылает полицейский автомобиль с мигалкой, а приезжает сам в грязном «мерседесе». Она ждет, как условились, у главных ворот, а Нельсон даже не вылезает из машины, лишь распахивает пассажирскую дверцу. Рут влезает внутрь, чувствуя себя располневшей, как всегда в таких случаях. Она патологически боится, что привязной ремень окажется для нее слишком коротким или какой-то невидимый датчик веса издаст пронзительный сигнал. «Двенадцать с половиной стоунов! В машине двенадцать с половиной стоунов! Аварийная ситуация! Нажмите кнопку выброса».

Нельсон бросает взгляд на рюкзак Рут.

— Взяли все, что нужно?

— Да.

Она прихватила свой оперативный набор для раскопок: остроконечный мастерок, маленькую лопатку, пластиковые пакеты для образцов, рулетку, записную книжку, карандаши, кисти, компас, цифровую фотокамеру. Переоделась в спортивный костюм и накинула непромокаемую куртку, с раздражением думая, что выглядит ужасно.

— Значит, вы живете у Солончака? — спрашивает Нельсон, выезжая, взвизгнув шинами, на дорогу. Машину он гонит как сумасшедший.

— Да, — отвечает Рут с легким вызовом, сама не зная почему. — У новой дороги.

— Новая дорога! — Нельсон издает отрывистый смешок. — Я думал, там живут только свихнувшиеся.

— Знаете, один из моих соседей — смотритель птичьего заповедника, — говорит Рут, силясь оставаться вежливой.

— Вот не подумал бы, — удивляется Нельсон. — Слишком отдаленное место.

— Мне оно нравится, — заявляет Рут. — Я занималась там раскопками и не захотела уезжать.

— Раскопками? Археологическими?

— Да.

Рут вспоминает то лето десятилетней давности. Сидение у костра вечерами, жареную колбасу, сентиментальные песни. Пение птиц по утрам, лиловое от цветущей лаванды болото. Как-то раз овца истоптала их палатки. А однажды Питер увяз в приливном болоте, и Эрику пришлось ползти на четвереньках, чтобы его вызволить. Невероятный восторг, когда они обнаружили первый деревянный столб, доказывающий, что хендж действительно существовал. И голос Эрика, кричавшего им через начинающийся прилив: «Мы нашли его!»

Она поворачивается к Нельсону.

— Мы искали хендж.

— Хендж? Вроде Стонхенджа?

— Да. Это просто круглая, обнесенная канавой насыпь. Обычно со столбами внутри круга.

— Я где-то читал, что Стонхендж представляет собой просто большие солнечные часы. Способ определять время.

— Мы не знаем точно, для чего он был предназначен, — говорит Рут, — но можно с уверенностью сказать, что для какого-то ритуала.

Нельсон бросает на нее странный взгляд.

— Ритуала?

— Да, для поклонений, подношений, жертвоприношений.

— Жертвоприношений? — повторяет Нельсон. Теперь он кажется искренне заинтересованным, в голосе уже не слышится легкой снисходительной нотки.

— Иногда мы находим их свидетельства. Горшки, копья, кости животных.

— А человеческие? Находили когда-нибудь человеческие кости?

— Да, иногда человеческие.

Наступает молчание, потом Нельсон говорит:

— Странное место для хенджа, разве не так? Прямо у моря.

— Тогда здесь не было моря. Ландшафт меняется. Всего десять тысяч лет назад эта страна еще соединялась с континентом. Отсюда можно было дойти пешком до Скандинавии.

— Шутите!

— Нет. Кингс-Линн некогда был громадным приливным озером. «Линн» — «озеро» по-кельтски.

Нельсон поворачивается и недоверчиво смотрит на нее, машина опасно виляет. Кажется, он счел, что Рут все это выдумала.

— Но чем же тогда была эта местность, если не морем?

— Неглубокое болото. Мы полагаем, что хендж находился на краю болота.

— И все-таки, по-моему, это неподходящее место для строительства чего-то подобного.

— Болото в доисторические времена играло важную роль, — объясняет Рут. — Это своего рода символический ландшафт. Мы объясняем его значительность тем, что это связь между землей и морем или между жизнью и смертью.

Нельсон фыркает.

— Я не понял.

— Ну, болото не море и не суша. Некое соединение того и другого. Нам известно, что доисторическому человеку это было важно.

— Откуда это известно?

— На краю болота мы находили оставленные по обету клады.

— По обету?

— Подношения богам, помещенные в специальные или священные места. Иногда тела. Слышали о телах в болоте? О человеке из Линдоу?

— Возможно, — осмотрительно отвечает Нельсон.

— Похороненные в торфе тела сохранились почти полностью, но кое-кто считает, что хоронили в болоте с практической целью. Чтобы умилостивить богов.

Нельсон снова бросает на нее взгляд, но ничего не говорит. Они уже приближаются к Солончаку, едут от нижней дороги к автостоянке. Сиротливо высятся потрепанные ветром стенды со списками водящихся на болотах птиц. Яркие краски рекламы мороженого на заколоченном киоске поблекли. Трудно представить, что люди устраивают здесь пикники, едят, греясь на солнце, мороженое. Это место словно бы создано для ветра и дождя.

На автостоянке одиноко стоит полицейская машина. С приближением Нельсона и Рут из нее вылезает человек, судя по виду, продрогший и истомившийся.

— Доктор Рут Гэллоуэй, — бодрым голосом представляет Нельсон. — Детектив-сержант Клаф.

Детектив-сержант угрюмо кивает. Рут думает, что пребывание на продуваемых ветром болотах не самое его любимое времяпрепровождение. Нельсон, однако, явно оживлен, слегка приплясывает на месте, как скаковая лошадь при виде галопирующих собратьев. И первым направляется по мощенной галечником тропе, именуемой «дорога для приезжающих». Они проходят мимо деревянного, стоящего на сваях домика. В нем никого нет, вокруг валяются пакеты из-под хрустящего картофеля и баночка из-под кока-колы.

Нельсон не останавливаясь указывает на мусор и отрывисто приказывает:

— Собери в пакет.

Рут, хотя и не в восторге от его манер, восхищается скрупулезностью старшего детектива-инспектора. Ей приходит на ум, что работа полицейских несколько схожа с археологией. Она тоже собрала бы все на месте раскопок и снабдила бирками, определяя связь между предметами. Тоже приготовилась бы искать дни и недели в надежде найти что-то значительное. Ведь и она, сознает Рут с внезапным содроганием, имеет дело главным образом со смертью.

Рут запыхалась, когда они подошли к месту, огражденному бело-синей полицейской лентой, напоминающей ей о несчастных случаях на дорогах. Нельсон уже ярдов на десять впереди, руки в карманах, голова вытянута вперед, словно он нюхает воздух. Клаф с трудом тащится следом, в руке у него пластиковый пакет с валявшимся возле домика мусором.

За лентой неглубокая яма, наполовину заполненная мутной водой. Рут подныривает под ленту и опускается на колени, чтобы взглянуть. В густой грязи ясно видны человеческие кости.

— Как вы нашли их? — спрашивает она.

Отвечает ей Клаф:

— Одна женщина прогуливала собаку. Животное принесло в зубах одну из костей.

— Вы ее сохранили? Я имею в виду кость.

— Она в участке.

Рут быстро фотографирует яму и набрасывает в блокноте карту. Это западный край болота; здесь раскопок она не вела. Морской берег, где обнаружили хендж, примерно в двух милях восточнее. Сидя на корточках, она начинает усердно вычерпывать воду лабораторным стаканом из набора инструментов. Нельсон едва не подпрыгивает от нетерпения.

— Мы можем помочь?

— Нет, — лаконично отвечает Рут.

Когда в яме почти не остается воды, сердце Рут начинает биться чаще. Осторожно вычерпнув еще один стакан, она наконец опускает руку в грязь и обнажает что-то плоско лежащее на темной земле.

— Ну?

Нельсон с жадным интересом склоняется над ее плечом.

— Это останки, — неуверенно говорит Рут, — только…

И медленно тянется за мастерком. Спешить нельзя.

Она видела, как вся раскопка пошла прахом из-за минутной невнимательности. И хотя Нельсон нетерпеливо скрипит зубами, Рут бережно снимает пропитанную водой землю. В яме лежит рука с чуть согнутыми пальцами, на ней браслет, как будто бы из травы.

— Черт возьми! — бормочет Нельсон над ее плечом.

Рут напряжена до предела. Наносит находку на свою карту, отмечая, в какую сторону обращена рука. Потом фотографирует ее и принимается копать снова.

На сей раз мастерок скрежещет о металл. Продолжая действовать неспешно, тщательно, Рут запускает руку в грязь и достает металлический предмет. Он тускло блестит в зимнем свете, как шестипенсовик в рождественском торте: это изделие полукруглой формы из крученого металла.

— Что это?

Голос Нельсона доносится словно бы из другого мира.

— Полагаю, торк, — мечтательно отвечает Рут.

— Торк? Что за чертовщина?

— Ожерелье. Возможно, из железного века.

— Железный век? Это когда было?

— Около двух тысяч лет назад, — отвечает Рут.

Клаф неожиданно издает отрывистый смешок. Нельсон молча отворачивается.

Нельсон подвозит Рут обратно к университету. Он, похоже, впал в уныние, но Рут радостно возбуждена. Останки из железного века, а эти захоронения непременно должны быть из железного века, времени ритуальных убийств и баснословных сокровищниц. Что они означают? До хенджа от них далеко, но связаны ли находки между собой? Хендж относится к началу бронзового века, это более тысячи лет до железного. Но ведь не может другая находка в одном и том же месте быть простым совпадением? Ей не терпится рассказать все Филу. Вероятно, следует осведомить прессу — реклама факультету не помешает.

Нельсон внезапно спрашивает:

— Вы уверены в датировке?

— Относительно торка уверена, это определенно железный век, и то, что труп погребен с торком, представляется логичным. Но для полной точности можно провести анализ на углерод четырнадцать.

— Это что такое?

— Углерод четырнадцать присутствует в земной атмосфере. Его поглощают растения, их поедают животные, мы едим животных. Таким образом, углерод четырнадцать поглощают все. После смерти поглощение прекращается, и углерод четырнадцать в костях начинает распадаться. Измеряя количество углерода четырнадцать в кости, мы можем определить ее возраст.

— Насколько точен этот анализ?

— Ну, находки могут подвергаться воздействию космической радиации — солнечных вспышек, протуберанцев, ядерных испытаний и тому подобного. Но анализ может быть точным в пределах нескольких сотен лет. Так что мы в силах примерно определить, из железного ли века эти кости.

— Когда конкретно он был?

— С полной точностью не скажешь, но примерно с семисотого года до нашей эры до сорок третьего нынешнего летоисчисления.

Нельсон с минуту молчит, усваивая это, потом спрашивает:

— Почему тело железного века похоронено здесь?

— Как жертвоприношение богам. Вероятно, оно было привязано к кольям. Видели траву вокруг запястья? Это может быть своего рода веревкой.

— Господи. Человека привязали к кольям и оставили умирать?

— Возможно, это был уже труп. Его привязали к кольям, чтобы он оставался на месте.

— Господи, — произносит он снова.

Внезапно Рут вспоминает, почему она здесь, в этой полицейской машине, с этим человеком.

— Отчего вы решили, что кости могут быть современными?

Нельсон вздыхает.

— Десять лет назад пропал ребенок. Неподалеку отсюда. Тела мы так и не нашли. Я подумал, не она ли это.

— Она?

— Девочку звали Люси Дауни.

Рут молчит. Благодаря имени все почему-то становится реальнее. Ведь археологи, откопавшие древние останки женщины, дали ей имя. Как ни странно, ее тоже назвали Люси.

Нельсон снова вздыхает.

— В связи с делом Люси Дауни мне присылали письма. Подозрительные, имея в виду то, что вы говорили раньше.

— Вы о чем? — спрашивает несколько озадаченная Рут.

— О ритуале и всем прочем. В письмах много всякой ерунды, но говорится, что Люси принесли в жертву и мы найдем ее там, где земля встречается с небом.

— Где земля встречается с небом, — повторяет Рут. — Но ведь это может быть где угодно.

— Да, только это место кажется краем земли. Вот почему, когда я узнал, что найдены кости…

— Подумали, что, возможно, это она?

— Да. Родителям очень тяжело оставаться в неведении. Иногда обнаружение тела дает им возможность оплакать утрату.

— Значит, вы уверены, что она мертва?

Нельсон молчит, сосредоточившись на обгоне грузовика.

— Да, — произносит он наконец. — Пятилетняя девочка исчезает в ноябре, десять лет о ней ни слуху ни духу. Конечно, мертва.

— В ноябре?

— Да. Ровно десять лет назад, почти день в день.

Рут думает о ноябре, о темных ночах, о воющем над болотами ветре. Думает о родителях, ждущих, молящихся о возвращении дочери, подскакивающих при всяком телефонном звонке, надеющихся, что каждый день может принести новости. Медленное угасание надежды, тупая уверенность в утрате.

— Родители, — спрашивает Рут, — все еще живут поблизости?

— Да, возле Фейкенхема. — Нортон резко сворачивает, чтобы избежать столкновения с грузовиком. Рут закрывает глаза. — В таких делах, — продолжает он, — обычно виновны родители.

Рут потрясена.

— Родители убивали ребенка?

Голос Нельсона звучит сухо, гласные он произносит по-северному неясно.

— В девяти случаях из десяти. Обезумевшие от горя родители, пресс-конференции, потоки слез, а потом мы находим ребенка, похороненного в саду за домом.

— Какой ужас.

— Да. Только в данном случае я уверен — родители не убийцы. Это славная пара, немолодая, они несколько лет старались произвести на свет ребенка, наконец появилась Люси. Они обожали ее.

— Как ужасно для них, — сокрушается Рут.

— Да, ужасно. — Голос Нельсона звучит тускло. — Однако нас они нисколько не винили. Ни меня, ни группу. До сих пор шлют мне на Рождество поздравительные открытки. Вот почему я… — Он на миг запинается. — Вот почему я хотел найти для них какой-то результат.

Они уже в университете. «Мерседес», взвизгнув шинами, останавливается у корпуса естественных наук. Спешащие на лекции студенты поворачиваются и глазеют на них. Хотя всего лишь половина третьего, уже почти темно.

— Спасибо, что подвезли, — говорит с легкой неловкостью Рут. — Я поручу датировать для вас эти кости.

— Спасибо, — произносит Нельсон и смотрит на Рут словно в первый раз. Она остро осознает, что волосы ее растрепаны, а одежда в грязных пятнах. — Эта находка может быть важной для вас?

— Да, — отвечает Рут. — Может.

— Хорошо, что хоть кто-то доволен.

Как только Рут вылезает из машины, Нельсон отъезжает не простившись. Она думает, что больше никогда его не увидит.

Глава третья

Нельсон гонит машину в Кингс-Линн по двухрядному шоссе. «Мерседес» его неприметен, и он неизменно считает делом чести мчаться так, словно преследует подозреваемого. Ему нравится растерянность ничего не подозревающих полицейских в форме, останавливающих его за превышение скорости, когда он помахивает удостоверением. В любом случае этот маршрут ему настолько знаком, что он мог бы ехать по нему с завязанными глазами: мимо автостоянки и фабрики «Кэмпбелл супс», по Лондонскому шоссе, под аркой в старой городской стене. Доктор Рут Гэллоуэй непременно сообщила бы ему о возрасте этой стены: «С полной точностью сказать не могу, но считаю, она была построена до обеда в пятницу первого февраля тысяча пятьсот пятьдесят шестого года». Однако для Нельсона это последняя пробка на дороге по пути к полицейскому участку.

Норфолк ему не особенно нравится. Он северянин, родился в Блэкпуле, учился в католической школе Святого Иосиф (местные жители называют ее школой Святого Джо) и в шестнадцать лет поступил курсантом в полицию. Служба эта приглянулась ему с самого начала. Он полюбил товарищество, долгие часы совместной работы, физические нагрузки, сознание, что делаешь нечто стоящее. И хотя ни за что бы в этом не признался, даже бумажную канитель. Нельсон методичен, ему нравятся расписания и графики, он превосходно справляется с этой ерундой. Он продвигался по службе, и вскоре жизнь стала приятной: приносящая удовлетворение работа, хорошие друзья, вечерами по пятницам пивная, по субботам — семья, по воскресеньям гольф.

Но потом подвернулось место в Норфолке, и Мишель, его жена, настояла, чтобы он устроился на него. Повышение в звании, увеличение жалованья и «возможность жить в сельской местности». «Кто в здравом уме, — задается вопросом Нельсон, думая о Солончаке, — захочет жить в этой чертовой сельской местности? Здесь только коровы, грязь и местные обитатели, выглядящие так, словно несколько поколений их предков сочетались родственными браками». Но он сдался, и они переехали в Кингс-Линн. Мишель начала работать в роскошном салоне-парикмахерской. Дочерей они отправили в частные школы, и девочки, возвращаясь, смеялись над его акцентом. Он преуспевал, быстро стал детективом-инспектором, люди даже поговаривали о более высокой должности. Пока не исчезла Люси Дауни.

Нельсон, не включая сигнал поворота, сворачивает на автостоянку полицейского участка. Он думает о Люси и останках на болоте. Он всегда был уверен, что Люси похоронена неподалеку от Солончака, и когда обнаружили кости, решил, что конец уже близок. Не счастливый, но все-таки конец. А теперь эта доктор Рут Гэллоуэй говорит, что найдены кости из какого-то каменного века. Черт возьми, как она разглагольствовала о хенджах, захоронениях и возможности дойти пешком до Скандинавии! Сперва он принял это за шутку. Но, приехав на место, увидел, что она профессионал. Он восхищался тем, как медленно и старательно она действовала, записывала, фотографировала, внимательно осматривала находки. Вот так следует выполнять и полицейскую работу. Правда, полицейского из нее бы не вышло. Хотя бы из-за чрезмерной полноты. Что сказала бы Мишель о женщине, запыхавшейся после пятиминутной ходьбы? Просто в ужас пришла бы. Только вряд ли можно представить себе ситуацию, в которой Мишель познакомилась бы с доктором Рут Гэллоуэй. Судя по ее прическе, эта дама вряд не жалует парикмахерские-салоны.

Но она заинтересовала его. Как все сильные люди (Нельсон называет это «сильные», а не «устрашающие»), он предпочитает людей, не пасующих перед ним, но в его работе такие встречаются не часто. Его либо презирают, либо лебезят перед ним. У Рут не было ни того ни другого. Она спокойно смотрела ему в лицо как равная. Пожалуй, он ни разу не встречал никого, ни одной женщины, уверенной в себе так же, как Рут Гэллоуэй. Даже ее одежда — мешковатый спортивный костюм — словно бы говорила о равнодушии к тому, что о ней думают. Она не станет наряжаться в юбки и туфли с высокими каблуками, чтобы нравиться мужчинам. «Хотя в этом нет ничего дурного, — размышляет Нельсон, ногой распахивая дверь в свой кабинет, — но есть что-то интересное, даже возбуждающее в женщине, которую не заботит собственная привлекательность».

И ее рассказ о ритуале тоже был интересен. Нельсон, хмурясь, садится за стол. Разговор о ритуале, жертвоприношении и прочем напомнил о днях и ночах, проведенных в поисках наугад, мучительных встречах с родителями, невыносимых переходах от надежды к отчаянию, переполненном участке, командах, вызванных из шести графств на поиски маленькой девочки. Все тщетно.

Нельсон вздыхает. Как ни противится этому, он знает, что перед уходом от корки до корки перечитает досье Люси Дауни.

Рут едет домой уже в полной темноте, осторожно ведя машину по новой дороге. С обеих сторон кюветы, и малейший поворот руля может привести к бесславному падению. С Рут такое однажды случилось, и ей не хочется повторять этот опыт. Ее фары освещают рельефное дорожное покрытие; земля с обеих сторон обрывается, и кажется, что она едет в никуда. Ничего, кроме дороги впереди и неба, встречающегося на горизонте с землей. Рут вздрагивает и включает приемник. Машину заполняет успокаивающая, культурная и несколько чопорная четвертая радиопрограмма. «А теперь новая викторина…»

Рут ставит машину у своего сломанного забора и достает из багажника рюкзак. В доме приезжающих на отдых темно, но у смотрителя наверху горит свет. Она думает, что смотритель ложится рано, чтобы подняться к птичьему хору на рассвете. У порога Флинт жалобно мяукает, просится внутрь, хотя у него есть откидная дверца и он, собственно говоря, весь день дремал в доме. Вспомнив, что еще не видела Спарки, Рут торопливо открывает дверь. Однако Спарки, маленькая черная кошка с белым носом, спокойно спит на диване. Рут зовет ее, но она остается на месте, выпуская когти и жмурясь. Характер у Спарки сдержанный, совсем не такой, как у Флинта, усердно трущегося о ее ноги.

— Перестань, глупый кот.

Рут кладет рюкзак на стол и ставит еду кошкам. Огонек на ее автоответчике мигает. Ей кажется, что сообщение будет неприятным, и, включив воспроизведение, она убеждается в своей правоте. Комнату заполняет обиженный голос матери:

— …приедешь ли на Рождество. Право же, Рут, ты могла бы быть более осмотрительной. Я разговаривала с Саймоном несколько недель назад. Полагаю, ты приедешь, не могу представить, чтобы тебе захотелось провести Рождество одной, в этом ужасном…

Рут, тяжело дыша, нажимает кнопку «стереть». Мать ухитрилась вложить в несколько коротких фраз годы раздражения и легкую оскорбительность. Обвинение в неосмотрительности, сравнение с безупречным Саймоном, намек, что, не приехав к родителям, она встретит Рождество в одиночестве перед телевизором, с едой из полуфабрикатов. Раздраженно наливая вино в стакан (голос матери: «Рут, как твое здоровье? Мы с папой беспокоимся, что ты становишься зависимой…»), Рут составляет ответ. Она ни в коем случае не озвучит его, но как приятно ходить по кухне и ставить мать на место острыми стрелами логики!

«Я не говорила с тобой о приезде, потому что не хочу слушать, как ты бубнишь о младенце Христе и подлинном смысле Рождества. Саймон звонил, поскольку он подхалим и тряпка. И если я не приеду домой, то буду с друзьями или на каком-нибудь тропическом острове — это лучше, чем смотреть по телевизору „Викария из Дибли“. И мой дом не ужасен, он в сто раз лучше вашей конуры в Элтеме с сосновой обшивкой и отвратительными фарфоровыми украшениями. И это не Питер порвал со мной, а я с ним».

Последнюю фразу Рут добавила, не сомневаясь, что мать заговорит о Питере во время празднования Рождества. «Питер прислал нам открытку… какая жалость… ты когда-нибудь получаешь о нем известия?.. Знаешь, что он теперь женат?» Мать ни за что не признает, что ее дочь отвергла симпатичного покладистого мужчину. Точно так же повели себя друзья и коллеги, когда Рут объявила, что больше не живет с Питером. «Мне очень жаль… Он нашел другую?.. Не беспокойся, он вернется…» Рут терпеливо объясняла, что сама прекратила отношения пять лет назад по той простой, но очень трудной для понимания причине, что больше его не любит. «Ничего, — говорили люди, не слушая ее, — новая женщина ему скоро наскучит. А ты тем временем занимайся собой, делай массаж, может, даже немного сбрось…»

Чтобы приободриться, Рут ставит на огонь воду для вкусных макарон, от которых еще больше полнеют, и звонит Эрику. Ее первый наставник, норвежец Эрик Андерсен, естественно, прозванный Викингом, привил ей интерес к археологии захоронений. Оказал громадное влияние на ее жизнь и стал близким другом. Рут улыбается, представляя его себе: серебристо-белые, собранные в косичку волосы, линялые джинсы, расползающийся свитер. Она знает — Эрик страстно заинтересуется сегодняшней находкой.

Эрик Викинг, как и следовало ожидать, вернулся в Норвегию. Рут навещала его прошлым летом в бревенчатом домике у озера — утренние заплывы в ледяной воде, потом горячая сауна, великолепная стряпня Магды, а вечерами, когда высыпали звезды, разговоры с Эриком о цивилизации майя. Магда, его жена, пышная белокурая богиня, красота которой поднимает настроение, тоже добрый друг. Она ни разу не упомянула о Питере, хотя была здесь тем летом, когда Рут и Питер влюбились друг в друга; в сущности, свела их своим тактом и мягкой благожелательностью.

Но Эрика нет дома. Рут оставляет сообщение на автоответчике, потом нетерпеливо достает из рюкзака поврежденный кусок металла и смотрит на него. Он, все еще лежащий в пластиковом пакете с датой и биркой, словно бы отвечает ей взглядом. Фил предложил оставить его в факультетском сейфе, но Рут отказалась. Ей хотелось привезти торк домой, к Солончаку, хотя бы на одну ночь. Теперь она разглядывает его под настольной лампой.

Несмотря на темно-зеленые пятна от долгого пребывания в болоте, металл блестит так, что, возможно, это золото. Золотой торк! Сколько он может стоить? Рут вспоминает так называемый брачный торк, найденный неподалеку отсюда, в Снеттишеме, — замечательный, искусно сделанный предмет, изображающий человеческое лицо с продетым через рот кольцом. Этот кусок более поврежден — может быть, сломан при копке или вспашке. Однако, приглядевшись внимательней, она видит едва заметный плетеный узор, напоминающий женскую косу. Длина этого куска от силы пятнадцать сантиметров, но Рут представляет его полукругом на шее какой-нибудь красавицы дикарки. Или ребенка, ритуальной жертвы?

Рут вспоминает горькое разочарование Нельсона, узнавшего, что кости не принадлежат Люси Дауни. Каково вечно помнить об этих смертях, этих призраках? Она понимает, что для него останки из железного века — досадная ненужность, но для нее они так же реальны, как пятилетняя девочка, пропавшая много лет назад. Почему кости оставили на краю болота? Была она (по размеру костей Рут полагает, что те принадлежали женщине, но не уверена в этом) брошена умирать, погружаясь в предательскую трясину? Или убита где-то в другом месте и похоронена у края болота, чтобы обозначить начало священного ландшафта?

Когда макароны приготовились, Рут ест их за столом у окна, перед ней стоит книга Эрика «Зыбучие пески». Заглавие взято из «Лунного камня» Уилки Коллинза, и Рут снова открывает первую страницу, где Эрик цитирует описание Коллинзом этих песков:

«Последний вечерний свет быстро догорал; и над этим печальным местом нависла какая-то зловещая тишина. Волны океана набегали на большой песчаный берег бухты, не производя ни малейшего звука. Ни малейший ветерок не тревожил водного пространства, лежавшего неподвижно и мрачно до самого горизонта. Клочки грязной тины, желтовато-белые, плавали по мертвой поверхности воды. Ил и пена заметно мелькали в тех местах, где последний свет еще падал на них между двух больших утесов, выступавших с севера и юга в море. Начинался отлив, и, пока я стоял и ждал, широкая поверхность зыбучих песков стала морщиться и дрожать, — это было единственное движение в этом отвратительном месте»[5].

Коллинз, несомненно, разбирался в ритуальном ландшафте моря, земли и жутких, населенных призраками мест между ними. Рут вспоминает, что по крайней мере один персонаж «Лунного камня» встречает смерть в этих песках. Вспоминает и еще одну фразу: «Что попадет в эти пески, то остается там навсегда». Но Солончак выдал часть своих тайн; сперва хендж, а теперь эти останки, только и ждавшие, чтобы Рут обнаружила их. Тут непременно должна быть какая-то связь.

Прочтя вновь об открытии хенджа (Эрик написал три книги в связи с этой находкой), Рут вспоминает, как жутко он выглядел в свете раннего утра, словно потерпевший крушение корабль, беззвучно поднявшийся на поверхность, — деревянные столбы образовали мрачный круг, чернеющий на фоне неба. Вспоминает, как Эрик рассказывал у костра о скандинавских духах воды: о меняющих облик никсах, заманивающих в пучину доверчивых путешественников; о нокке — поющих на рассвете и закате речных эльфах. О воде как источнике жизни и месте смерти. Вода также часто ассоциируется с женщинами — жаждущими мести, заманивающими мужчин в водяную могилу. О духах утопленников с длинными зелеными волосами, чьи перепончатые руки поднимаются при отливе над водой…

Рут читает дальше, макароны забыты. Лекций завтра у нее нет; она пойдет на то место, где были обнаружены кости.

Но утром льет дождь, косой, барабанящий в окна и окутывающий болото непроницаемой серой завесой. Раздосадованная, Рут берется за работу: пишет конспекты к лекциям, заказывает книги в библиотеке, даже опустошает холодильник. Однако то и дело возвращается к торку, лежащему в пластиковом пакете на столе у окна. Флинт, почувствовав ее интерес, вспрыгивает и усаживается на пакет. Рут сталкивает его. Ей не хочется, чтобы Фил увидел кошачьи шерстинки. Он иронично относится к кошкам, называет их «домочадцами Рут». Она не сомневается — эта находка не дает ему повода для насмешек. Фил всегда довольно скептически воспринимал взгляды Эрика Викинга на ритуальный ландшафт. Для людей железного века этот хендж уже был древним, возможно, таким же загадочным, как и для нас. Они похоронили тело в грязи, обозначая начало этого таинственного ландшафта? Или жертва была ритуально убита, чтобы умилостивить духов воды? Если она сможет установить связь между останками и хенджем, то вся эта местность станет значительной. Солончак может превратиться в важный участок археологических раскопок.

В начале третьего Рут думает, что погода улучшается. Выходит к калитке, дождь приятно охлаждает лицо. Намерение ее нелепо, яма будет заполнена водой, и она не сможет работать по-настоящему в одиночку, но Рут решает наведаться в то место. До него недалеко, около мили пути, и моцион пойдет ей на пользу. Она бодро говорит это себе, надевая куртку и болотные сапоги, купленные для раскопок на Внешних Гебридских островах, кладет в карман фонарик и надевает рюкзак. Она взглянет, и только. Небольшая быстрая прогулка перед наступлением темноты — это лучше, чем сидеть дома, ломать голову и есть бисквиты.

Поначалу прогулка вполне приятна. Рут идет спиной к ветру, теплая куртка спасает от дождя. В кармане у нее та самая топографическая съемка, которой они пользовались при поисках хенджа. Она еще раньше увидела на ней помеченный желтым хендж и зеленые наклейки там, где обнаружили другие доисторические столбы. Они как будто образуют линию, исходящую от хенджа, и Эрик в то время не исключал, что это часть тропы. Может эта тропа вести к тем костям?

Рут идет не по дороге к автостоянке, а на запад, по тропе для наблюдателей за птицами. Пока она не сойдет с нее, все будет хорошо. По обе стороны простираются болота, громадные заросли камыша и мили взъерошенной ветром травы. С виду земля достаточно твердая, но Рут знает по опыту — там полно скрытых окон, предательских и глубоких. Во время прилива море затопляет болота до середины, быстро и беззвучно покрывая землю. Это здесь Питер застрял несколько лет назад между приливными и пресными болотами, лежал лицом в грязной жиже, держась за принесенный водой сушняк, а Эрик полз к нему, выкрикивая по-норвежски слова ободрения.

Рут идет по узкой тропинке. Из-за тумана в нескольких ярдах уже ничего не видно. Она не хочет оказаться в болоте. Дождь мерно льет, небо хмурое, серое. По пути Рут вспугивает стайку бекасов, стремительно взлетающих зигзагами в воздух, но за их исключением она совершенно одна. Рут напевает на ходу, думает об Эрике, Питере и том очаровательном лете на Солончаке. О друидах, которые приходили и ночевали под открытым небом у хенджа. Эрик, вспоминает она, был на их стороне. «В конце концов, — сказал он, — хендж построили для того, чтобы стоять здесь, а не для научного изучения в музее». Но университет, финансировавший раскопки, требовал, чтобы столбы извлекли. Приливы их постепенно разрушают, утверждали эти ученые, столбы нужно вывезти для их же сохранности. «Но они предназначены для разрушения, — утверждал Эрик. — Жизнь и смерть, прилив и отлив, их смысл именно в этом».

Однако Эрик проиграл спор, и столбы перевезли, медленно и бережно, в университетскую лабораторию. Теперь Рут сожалеет о вкопанных по кругу столбах, просуществовавших в песке две тысячи лет. «Их место здесь, — думает она, бредя по грязным лужам и глубоко засунув руки в карманы. — Что попадет в эти пески, то остается там навсегда».

Наконец Рут видит домик, где Нельсон приказал Клафу собрать в пакет мусор. Видит даже автостоянку, сейчас, разумеется, пустую. Земля здесь твёрже, и она идет быстро, хоть и запыхалась (с января непременно нужно ходить в спортзал). Полицейская лента все еще трепещет на ветру, и Рут, подныривая под нее, думает о Нельсоне, его рвении, разочаровании, когда оказалось, что это не кости Люси Дауни. «Странный он человек, — думает Рут, — грубый, недружелюбный, однако, похоже, очень беспокоится из-за этой маленькой девочки».

Как она и подозревала, яма почти до краев затоплена. Это главная проблема с раскопками на болотистых, уходящих под воду во время приливов местах. В археологии важно получить «окружение», ясное видение, где обнаружено то или другое. А на таких участках даже земля меняется под ногами. Рут достает лабораторный стакан и начинает вычерпывать воду. Надежды осушить яму нет, но она хочет взглянуть, не видно ли в земле чего-то еще. Фил обещал прислать из университета команду, чтобы вести раскопки как следует, но Рут надеется первой обнаружить возможную находку. Это ее открытие.

Примерно через полчаса ей что-то мерещится. Неяркий бронзово-зеленый блеск в черной, густой грязи. Она осторожно стирает землю с предмета. Похоже, это еще один торк. Дрожа, она достает изначальный план этого места и отмечает на нем новую находку. Второй торк может указывать на тайник, ритуал закапывания сокровищ.

Это определенно торк, сломанный и скрученный словно бы громадной рукой. Но, приглядевшись, Рут видит, что он целый. Видит оба конца, закругленные и гладкие по сравнению с плетеным узором остальной части металла. Она уверена, что этот торк относится к тому же периоду — с начала до середины железного века. Это приношение по обету? Одна находка выглядит случайностью, две наводят на мысль о ритуале.

Рут, сидя на корточках, разгибает спину, руки ноют. И только тут осознает, что стемнело уже изрядно. Смотрит на часы. Уже пять! Дорога могла занять около получаса, значит, здесь, в грязи, она просидела почти два часа. Нужно возвращаться. Она встает, кладет пластиковый пакет с торком в карман и опускает капюшон. Перешедший в мелкую изморось дождь внезапно набирает силу, хлещет ее по лицу, когда она начинает подниматься обратно к тропинке. Рут опускает голову и с трудом идет вперед; она никогда не оставалась на болоте в темное время и не собирается делать этого теперь.

Минут двадцать она бредет, пряча лицо от ливня. Потом останавливается. Она должна бы уже выйти к мощенной галечником тропе. Уже почти совсем темно, только от болота исходит легкий фосфоресцирующий свет. Рут достает фонарик, но в дрожащем луче света повсюду видно только сплошное болото. Вдали слышится рев прилива. Она пытается развернуть карту, но ее швыряет ветром в лицо. Терять драгоценную карту нельзя, поэтому Рут снова ее прячет. Ей слышен шум моря, но в какой стороне? Достает компас. Она слишком удалилась на восток. Медленно, стараясь не паниковать, Рут поворачивается лицом к югу и снова пускается в путь.

На сей раз она останавливается, потому что ступня ее уходит в пустоту. Секунду назад она была на твердой земле, и вот уже одной ногой по колено погрузилась в болото. Она едва не падает вниз лицом, но, качнувшись назад, садится на твердую землю. С усилием вытаскивает ногу из жидкой грязи. Слышится отвратительное чмоканье, но сапог, слава Богу, остается на месте. Рут, тяжело дыша, делает шаг назад. Твердая земля. Шаг вперед. Липкая грязь. Вправо — тоже грязь. Влево — более твердая земля. Рут начинает медленно двигаться влево, светя перед собой фонариком.

Через несколько ярдов Рут падает головой вперед в канаву. Машинально вытянув руку, касается ледяной воды. Подносит пальцы к губам. Соленые. О Господи, должно быть, она забрела на приливное болото. С трудом поднявшись на ноги, стирает с лица грязь и снова смотрит на компас. Она шла прямо на восток. Неужели совсем потеряла тропинку? Теперь в ушах стоит такой громкий рев, что она не может понять, море это или просто ветер. Потом о ее ступни разбивается волна. Ледяная, пахнущая солью морская вода, никаких сомнений. Она на приливном болоте, возможно, на том самом месте, где Питер несколько лет назад звал на помощь. Но Эрика, чтобы спасти ее, сейчас нет. Она утонет здесь, на пустынном болоте, с бесценным торком железного века в кармане.

Рут плачет, слезы смешиваются на лице с дождем и морской водой. И вдруг слышит нечто настолько удивительное, что едва не пропускает это мимо ушей, как галлюцинацию. Чей-то голос. Зовущий ее. Видит свет фонарика в дрожащей руке.

— Помогите! — отчаянно вопит она. — Помогите!

Свет приближается.

— Идите сюда! Ко мне, — громко кричит мужчина.

Она чуть ли не на четвереньках ползет к свету и голосу. Из тумана вырисовывается силуэт крепко сложенного человека в непромокаемой куртке.

— Сюда, — хватает он ее за руку. — Сюда.

Держась за желтый рукав словно за спасательный пояс, Рут с трудом подходит к мужчине. Он кажется смутно знакомым, но сейчас думать об этом нет сил. Только идти за ним по вьющейся тропинке, то влево, то вправо, то лицом к ветру, то спиной. Но выбранный им путь кажется очень удачным. Ее ноги почти все время на твердой земле, вскоре она видит сине-белую полицейскую ленту и автостоянку со старым «лендровером».

— О Господи.

Рут выпускает руку мужчины и сгибается, чтобы перевести дыхание.

Мужчина отступает назад и светит фонариком ей в лицо.

— Черт возьми, что за игры вы устраиваете?

— Я шла домой. Заблудилась. Спасибо. Не знаю, что делала бы без вас.

— Утонули бы, вот что. — Потом тон его меняется. — Вы та девушка из университета, верно?

Рут пристально смотрит на его коротко подстриженные седые волосы, голубые глаза, форменную куртку. Это ее сосед, смотритель птичьего заповедника. Хоть она и феминистка, ей нравится, когда ее называют девушкой.

— Да, — улыбается она. — А вы мой сосед, так ведь?

Он протягивает руку.

— Дэвид.

Рут пожимает ее, удивляясь странности происходящего. Только что она держалась за его рукав, истерически всхлипывая. Теперь они ведут себя так, будто встретились на вечеринке с коктейлями.

— Меня зовут Рут. Еще раз спасибо, что спасли.

Он пожимает плечами:

— Не за что. Послушайте, вас нужно доставить домой. Вот моя машина.

Это «лендровер», блаженный оазис тепла и безопасности. Рут внутренне ликует. Она жива, ее с удобствами подвезут к дому, и в кармане у нее торк. Она поворачивается к Дэвиду, заводящему двигатель.

— Как вы узнали дорогу обратно? Петляли по болоту просто поразительно.

— Я знаю это место как свои пять пальцев, — отвечает Дэвид. — Оно странное. Тут есть ушедшие в землю деревянные столбы. Если держаться их, они выведут вас на безопасную тропинку. Не знаю, кто их ставил, но эта местность была им знакома еще лучше, чем мне.

— Деревянные столбы… — изумленно шепчет Рут.

— Да. Они ушли глубоко в землю, иногда до середины, но если знать их местонахождение, столбы выведут тебя по этой ненадежной земле прямо к морю.

Прямо к морю. К хенджу. Рут касается пластикового пакета в кармане, но ничего не говорит. Мозг ее напряженно работает.

— А что вы там вообще делали в такую ночь? — спрашивает Дэвид, ведя машину по дороге через соленое болото. Стеклоочистители едва справляются с потоками воды.

— Мы обнаружили кое-что. За автостоянкой. Я хотела взглянуть еще раз. Понимаю, что это глупо.

— Нашли кое-что? Что-нибудь древнее? Вы археолог, так ведь?

— Да. Кости времен железного века. Думаю, они могут быть связаны с хенджем. Помните, как мы нашли хендж десять лет назад?

Рут смутно вспоминает, что Дэвид в то лето наблюдал за раскопками. Как ужасно, что они не разговаривали с тех пор.

— Да, — неторопливо отвечает он. — Помню. Парень с косичкой был у вас руководителем, так ведь? Хороший парень. Я провел с ним много времени.

— Да, он хороший парень.

Как ни странно, Дэвид чем-то напоминает ей Эрика. Может, глазами.

— Значит, сюда снова нагрянут всевозможные люди? Друиды, студенты и идиоты с кинокамерами? — спрашивает он, всматриваясь в горизонты.

Рут колеблется. Она понимает — Дэвид думает, что соленое болото должно принадлежать ему и птицам. Как сказать о своей надежде, что здесь начнутся большие раскопки с непременными студентами и идиотами с кинокамерами, правда, без друидов?

— Не обязательно, — говорит она наконец. — Сейчас это не производит особого впечатления.

Дэвид хмыкает.

— Вчера здесь были полицейские. Что им нужно?

Рут не знает, многое ли можно раскрыть.

— Приехали из-за этих костей, но, когда кости оказались доисторическими, потеряли к ним интерес, — поясняет она.

Они уже подъехали к синей калитке Рут. Дэвид поворачивается к ней и впервые улыбается. У него очень белые зубы. Сколько ему лет? Сорок? Пятьдесят? Время над ним не властно, как и над Эриком.

— Но вы, — говорит Дэвид, — заинтересовались, так ведь?

Рут улыбается:

— Да.

Когда она открывает парадную дверь, раздается телефонный звонок. Она совершенно уверена, что звонит Эрик.

— Рути! — Напевный голос Эрика несется из Норвегии за много холодных миль. — Что там за находка?

— О, Эрик, — восторженно отвечает Рут, и вода с ее одежды капает на ковер. — Кажется, я нашла твою тропу.

Темно, но она к этому привыкла. Она вытягивает руку, проверяя, сможет ли коснуться стены, и ощущает холодный камень. Двери нет. В крыше есть люк, но она не знает, в какой момент он откроется. Порой, когда открывается, только хуже. Кричать или плакать бессмысленно: она уже делала это много раз, но безрезультатно. Правда, иногда ей хочется услышать свой голос. Он почему-то звучит по-другому, будто чей-то чужой. Временами этот другой голос кажется собеседником — они долго разговаривают, шепчутся в темноте.

«Не переживай».

«Все кончится хорошо».

«Тьма сгущается перед рассветом».

Она даже не помнит, слышала ли эти слова, но теперь они, кажется, засели в ее голове. Кто говорил ей когда-то, что тьма сгущается перед рассветом? Она не знает. Знает только, что эти слова вызывают теплое, приятное ощущение, словно она закутывается в одеяло. У нее есть второе одеяло для холодной погоды, но даже под ним она поутру дрожит так, что ноет все тело. Иногда бывает теплее и по краю люка пробивается немного света. Однажды он открыл этот люк в крыше. Обычно так случается только ночью, когда небо черное, но в тот раз оно было таким ярким и голубым, что глазам стало больно. Решетка на окне превратилась в маленькую желтую лестницу. Порой она мечтает взобраться по этой лестнице и убежать… куда? Она не знает. Она думает о солнечном тепле на своем лице, о саде с голосами, запахами стряпни и падающей прохладной водой. Иногда она проходит через эту воду, напоминающую портьеру. Портьеру. Где? Портьера из бусинок, сквозь которую пробегаешь со смехом, а по другую ее сторону снова теплый свет, голоса и кто-то крепко-крепко держит тебя — так крепко, будто никогда не выпустит.

Но временами она думает, что не существует ничего, кроме этих стен. Только другие стены, железные решетки и холодные бетонные полы.

Глава четвертая

После Рождества Рут уезжает из родительского дома, как только позволяют приличия. Фил устраивает новогоднюю вечеринку, и она, хотя и предпочла бы откусить собственную руку, нежели туда идти, говорит родителям, что должна присутствовать. «Если не пойду, пострадает моя карьера. Как-никак он завкафедрой». Родители это прекрасно понимают. Понимают, что она может пойти на вечеринку ради карьерного роста. Вот развлечения они бы не поняли.

И двадцать девятого декабря Рут по шоссе М-11 направляется в Норфолк. Утро давно уже вступило в свои права, мороз кончился, поэтому она едет быстро, подпевая Брюсу Спрингстину, компакт-диск которого подарила себе на Рождество. У Рут, по словам ее брата Саймона, музыкальный вкус шестнадцатилетнего подростка. «Лишенного вкуса шестнадцатилетнего подростка». Но Рут все равно. Она любит Брюса, Рода и Брайена. Всех этих стареющих рокеров с хриплыми голосами, с линялыми джинсами и молодежными прическами. Ей нравится, как они поют о любви, утрате и мрачном, бездушном сердце Америки, и все это звучит одинаково — гитарные аккорды бьются о стену звука, слова теряются в заключительном яростном крещендо.

С громким пением Рут сворачивает на шоссе А-11 к Ньюмаркету. Собственно, Рождество прошло не так уж плохо. Родители не особенно ворчали из-за ее нежелания ходить в церковь и отсутствия мужа. Саймон вел себя не слишком раздражающе, а ее племянники весьма интересного возраста, восьми и шести лет, уже достаточно большие, чтобы ходить в парк и играть в охотников времен неолита. Дети обожали Рут, потому что она рассказывала им о пещерных людях и динозаврах и не отправляла умываться.

— У тебя настоящий дар обращаться с детьми, — укоризненно сказала ей невестка Кэти. — Только вот жаль…

— Ты о чем? — спросила Рут, хотя прекрасно знала.

— Что у тебя нет своих. Хотя, наверно, теперь уже…

«Теперь я уже смирилась, что у меня нет мужа, я только крестная мать и медленно схожу с ума, вывязывая одежду для кошек», — думает Рут, впритирку обгоняя переполненный автобус. Ей почти сорок, и хотя она еще может иметь ребенка, люди заговаривают об этом все реже и реже. Ну и хорошо; когда она жила с Питером, единственным, что раздражало ее больше намеков о «свадебных колоколах», были предположения не «в тягостях» ли она. Когда Рут купила кошек, мать напрямик спросила, не замена ли они детям. «Нет, — ответила она с самым серьезным видом. — Это котята. Будь у меня ребенок, он был бы заменой кошки».

Рут подъезжает к Солончаку во второй половине дня, зимнее солнце висит низко над камышами. Начинается прилив, и чайки кричат громко, пронзительно. Вылезая из машины, она вдыхает замечательный морской запах, крепкий, загадочный, и радуется, что уже дома. Потом видит у коттеджа приезжающих на отдых их чудовищную машину и испытывает прилив раздражения. Явно прикатили сюда на Новый год. Почему не могли остаться в Лондоне, как все остальные, свалить вместе с толпами на Трафальгар-сквер или устроить дома небольшую вечеринку? Почему им нужно приезжать сюда, чтобы «убраться от всего этого»? Может, они начнут пускать фейерверки и распугивать птиц на мили вокруг? Представив себе реакцию Дэвида, она зловеще улыбается.

В коттедже Флинт прыгает на нее и отчаянно мяукает. Спарки сидит на диване, упорно не замечая ее. Подруга Рут Шона приезжала кормить кошек, и Рут обнаруживает цветы на столе, молоко и белое вино в холодильнике. «Благослови Бог Шону», — думает она, ставя на огонь чайник.

Шона, ближайшая подруга Рут в Норфолке, преподает английскую литературу в университете. Как и Питер, она добровольно приехала на раскопки хенджа десять лет назад. Взбалмошная ирландка с прической словно на картинах прерафаэлитов, Шона объявила себя родственной друидам душой и даже присоединилась к ним на всенощном бдении — сидела на песке и пела, покуда прилив не заставил их уйти с берега и ее не заманили в пивную обещанием «Гиннесса». Такова Шона — держится нью-эйджерских принципов, но их почти всегда можно преодолеть, посулив выпивку. Шона состоит в связи с женатым лектором, иногда, приезжая к Рут, плачет, трясет головой, заявляет, что ненавидит мужчин, хочет стать монахиней, или лесбиянкой, или и той и другой. Потом выпивает стакан вина и веселеет, подпевает Брюсу Спрингстину и называет Рут душкой. Шона одна из лучших в университете.

На автоответчике Рут четыре сообщения: ошибка номером; напоминание Фила о вечеринке; вопрос матери, дома ли она уже, и одно… одно совершенно неожиданное.

«Привет… э… Рут. Это Гарри Нельсон из норфолкской полиции. Можете позвонить мне? Спасибо».

Гарри Нельсон. Она не разговаривала с ним с того дня, когда они нашли кости, лежавшие в земле с железного века. Послала ему результаты датировки по углероду-14, подтверждающие что кости, очевидно, принадлежали не достигшей половой зрелости девочке, и датируются примерно шестьсот пятидесятым годом до новой эры. Никакого ответа не получила и не ожидала. Однажды перед Рождеством, делая покупки в Норвиче, она увидела его, шедшего с недовольным видом, обремененного сумками. С ним была стройная блондинка в тренировочном костюме и две надутые дочери-подростки. Рут спряталась за стендом с новыми календарями и наблюдала за ними. В этом женском окружении, среди сумок с покупками и китайских фонариков Нельсон выглядел еще более впечатляющим представителем мужского пола. Женщина (его жена?) повернулась к нему, тряхнув волосами, и улыбнулась. Нельсон что-то раздраженно сказал, и обе девушки рассмеялись. «Должно быть, его третируют дома, — подумала Рут, — исключают из женской болтовни об ухажерах и косметике». Но потом Нельсон прошептал жене нечто вызвавшее искренний смех, взъерошил дочери старательно причесанные волосы и отступил в сторону, усмехаясь ее возмущенному вскрику. На миг они показались дружной семьей, счастливой, веселой, занятой покупками к Рождеству. Рут повернулась к календарям с желтыми лицами Симпсонов. Все равно она терпеть не могла Рождество.

Почему Гарри Нельсон звонит ей домой? О чем таком важном хочет немедленно поговорить? И отчего настолько бесцеремонен, что даже не оставил своего телефона? Раздраженная, но весьма заинтригованная Рут листает справочник, чтобы найти номер норфолкской полиции. Конечно, номер не тот.

— Вам нужен старший детектив-инспектор. — Голос на другом конце провода звучит с легкой почтительностью. В конце концов она выходит на какого-то младшего служащего, который не слишком охотно соединяет ее со старшим детективом-инспектором Нельсоном.

— Нельсон. — Раздраженный голос звучит с более сильным северным акцентом и менее дружелюбно, чем ей помнится.

— Это Рут Гэллоуэй из университета. Вы мне звонили.

— А, да. Звонил несколько дней назад.

— Я уезжала, — поясняет Рут. Извиняться она не будет ни за что.

— Кое-что случилось. Можете приехать в участок?

Рут в замешательстве. Конечно, она хочет знать, что случилось, но просьба Нельсона похожа на приказ. И в приезде в участок есть что-то слегка пугающее. Звучит неприятно, похоже на «помощь полиции в расследовании».

— Я очень занята… — начинает она.

— Я пришлю машину, — говорит Нельсон. — Завтра утром, ладно?

Рут хочется сказать нет, завтра «не ладно». Я улетаю на Гавайи, на важную конференцию, и слишком занята, чтобы бросить все по вашему приказу. Но вместо этого она произносит:

— Думаю, смогу уделить вам час-другой.

— Хорошо, — говорит Нельсон. И добавляет: — Спасибо.

Похоже, это слово он произносит не часто.

Глава пятая

Полицейская машина подъезжает к дверям Рут ровно в девять. Не сомневаясь, что Нельсон встает рано, она уже одета и готова. Идя к машине, Рут видит, что кто-то из приезжающих на отдых (Сара? Сильвия? Сюзанна?) украдкой смотрит из окна, поэтому машет рукой и приветливо улыбается. Возможно, они думают, что ее арестовали. По обвинению в том, что живет одна и весит больше десяти стоунов.

Ее везут в центр Кингс-Линн. Полицейский участок находится в стоящем особняком доме викторианской постройки, больше похожем на семейный. Конторка дежурного, очевидно, стоит посреди гостиной, на стенах фамильные портреты, а не плакаты с призывами надежно запирать машину и не превышать допустимую скорость. Сопровождающий, молчаливый полицейский в форме, ведет ее через потайную дверь возле конторки. Ей представляются сломленные люди, ждущие в приемной и недоумевающие, кто она и почему заслуживает такого обхождения. Они поднимаются по довольно красивой винтовой лестнице, которую портит казенная ковровая дорожка, и входят в дверь с надписью «Старший детектив-инспектор».

Гарри Нельсон сидит за обшарпанным, заваленным бумагами пластиковым столом. Эта комната, очевидно, часть более просторной — видно, где бетонная плита входит в тщательно проделанную выемку на потолке. Теперь это неудобная часть помещения, высота которого превышает ширину, с непропорционально большим окном, полузакрытым белой шторой с рисунком. Однако Нельсон не похож на человека, обеспокоенного своим окружением.

Когда она входит, Нельсон встает.

— Рут. Хорошо, что приехали.

Рут не помнит, чтобы предлагала ему называть ее по имени, но теперь, похоже, уже поздно что-то предпринимать в связи с этим. Она не сможет попросить его вернуться к обращению «доктор Гэллоуэй».

— Кофе? — спрашивает Нельсон.

— Да, пожалуйста. Черного.

Она знает, что кофе будет отвратительным, но отказаться почему-то неловко. Кроме того, это даст ей возможность чем-то занять руки.

— Ричардс, две чашки кофе, — рявкает Нельсон стоящему в нерешительности полицейскому. Очевидно, с «пожалуйста» у него та же проблема, что и со «спасибо».

Рут садится на обшарпанный пластиковый стул напротив стола. Нельсон тоже садится и некоторое время разглядывает ее, хмурясь. Она начинает чувствовать себя неловко. Не ради же кофе он пригласил ее сюда? Может, этим молчаливым обхождением он запугивает подозреваемых?

Полицейский возвращается с двумя чашками. Рут чрезмерно благодарит его, замечая с упавшим сердцем на поверхности жидкого кофе странную восковую пленку. Нельсон ждет, пока дверь снова закроется, и говорит:

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом, почему я попросил вас приехать.

— Да, — бесхитростно отвечает Рут, пригубив кофе. Вкус у него еще хуже, чем вид.

Нельсон придвигает к ней папку.

— Исчез еще один ребенок, — произносит он. — Прочтете об этом в прессе.

Рут молчит; даже не заглядывает в бумаги.

Перед тем как продолжить, Нельсон бросает на нее острый взгляд. У него усталый вид, сознает Рут. Под глазами темные круги, утром не побрился. В сущности, он больше похож на человека с объявления «разыскивается», чем на полицейского.

— Мне пришло письмо, — продолжает Нельсон. — Помните, я говорил вам о письмах, приходивших во время расследования дела Люси Дауни? Нынешнее, похоже, написано тем же человеком. По крайней мере кто-то хочет навести меня на эту мысль, что, пожалуй, еще более странно.

— И вы полагаете, этот человек может быть убийцей?

Нельсон долго молчит, хмуро уставившись в кофейную чашку.

— Строить предположения опасно, — говорит он наконец. — Так произошло с делом Джека-потрошителя, если помните. Полицейские были настолько уверены, что анонимные письма приходят от убийцы, что направили расследование не в ту сторону, а оказалось, их писал какой-то помешанный. Здесь вполне может быть то же самое. — Умолкает снова. — Просто… существует вероятность, что их написал убийца, — в этом случае там могут оказаться важные нити. И я помню, что в тот день, когда мы нашли кости, вы говорили о ритуале и прочих вещах. В этих письмах много всего такого, поэтому я хотел, чтобы вы прочли их и сказали, что думаете.

Рут ожидала чего угодно, только не этого. Она осторожно берет папку, раскрывает ее и видит отпечатанное письмо. Стандартная бумага для принтера, используемого на обычном компьютере, но полиция, видимо, проверила это. Ее интересуют только слова:

«Дорогой детектив Нельсон.

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разбрасывать камни, и время собирать камни. Она лежит там, где земля соединяется с небом. Где корни громадного дерева Иггдрасиль уходят вглубь, в следующую жизнь. Всякая плоть — трава. Однако в смерти — жизнь. Она стала превосходной жертвой. Кровь на камне. Алое на белом.

В покое».

Подписи нет.

— Ну что?

Нельсон пристально наблюдает за ней.

— Первая часть из Библии. Екклесиаст.

Рут ерзает на стуле. Чувствует легкую тошноту. Библия на нее всегда так действует.

— А что там про дерево?

— В норвежских легендах есть дерево, называемое Иггдрасиль. Корни его доходят до ада, а ветви поднимаются к небу. С ним связаны всевозможные легенды.

Говоря, она вспоминает Эрика, замечательного рассказчика норвежских легенд, сидящего у лагерного костра с сияющим в полусвете лицом, рассказывающего им об Одине и Торе, об Асгарде, стране богов, и о Муспельхейме, земле огня.

— В письме говорится, что его корни уходят вглубь, в следующую жизнь.

— Да. — Это первое, что поражает Рут. Она с удивлением отмечает проницательность Нельсона. — Кое-кто полагает, что первобытный человек мог считать, будто рай находится под землей, а не над ней. Слышали о Сихендже?

— Нет.

— Его обнаружили на берегу, возле соленого болота. Деревянный хендж, как на Солончаке, только в центре его было закопано дерево. Корнями вверх, ветви уходили в землю.

— Думаете, этот парень, — Нельсон поднимает письмо, — мог о нем слышать?

— Возможно. Тогда об этом много писали. Вам не приходило в голову, что это может быть не мужчина?

— В смысле?

— Автором письма может быть женщина.

— Полагаю, может. Письма сперва приходили написанными от руки. Эксперты сочли, что почерк мужской, но как знать. Эксперты не всегда правы. Это одно из первых правил полицейской работы.

Не зная, как вести себя дальше, Рут спрашивает:

— Можете сказать мне что-нибудь о ребенке? О том, который исчез.

Нельсон крайне удивлен.

— Об этом писали в газетах. И в местных, и в национальных. Даже в передаче «Краймуотч», черт возьми. Где вы были?

Рут сконфужена. Она редко читает газеты и смотрит телевизор, предпочитая романы и радио. В том, что касается новостей, полагается на последнее, но она уезжала. И пожалуй, больше знает о происшествиях в доисторическом мире, чем в современном.

Нельсон вздыхает и потирает щетину на лице. Когда начинает говорить, голос его звучит более хрипло, чем обычно.

— Скарлетт Хендерсон. Четыре года. Исчезла, когда играла в переднем саду родителей в Спенуэлле.

Спенуэлл — крохотная деревушка примерно в полумиле от дома Рут. Из-за этого история кажется неприятно близкой.

— Скарлетт?

— Да. Алое[6] на белом. Кровь на камне. Поэтично, не так ли?

Рут молчит. Думает о теории Эрика относительно ритуальных жертвоприношений. Дерево представляет собой жизнь, камень — смерть.

— Когда это было? — спрашивает она.

— В ноябре. — Их взгляды встречаются. — Примерно через неделю после обнаружения этих древних костей. Почти десять лет с того дня, как исчезла Люси Дауни.

— И вы думаете, эти дела связаны между собой?

Нельсон пожимает плечами:

— Я должен быть непредвзятым, но тут есть сходство, а потом пришло это письмо.

— Когда?

— Через две недели после исчезновения Скарлетт. Мы сделали что могли. Обыскали местность, обшарили речку, всех допросили. Никакого результата. Потом пришло это письмо. Оно напомнило мне о деле Люси Дауни.

— Разве раньше вы о нем не думали?

Вопрос совершенно невинный, но Нельсон бросает на нее гневный взгляд, словно уловив критику.

— Да, думал, — воинственно отвечает он. — Сходство вот какое: ребенок того же возраста, то же время года, но есть и различия. Люси Дауни забрали из своего дома. Жуткая история. Прямо из кроватки. Этот ребенок был один, в саду…

В его голосе слышна легкая нотка осуждения, поэтому Рут спрашивает:

— А что родители? Вы говорили… иногда это родители…

— Хиппи, — презрительно произносит Нельсон. — Ньюэйджеры. У них пятеро детей, но они не заботятся о них как надо. Только через два часа заметили, что Скарлетт нет. Но мы не думаем, будто они совершили убийство. Никаких признаков жестокого обращения. Отца в то время не было дома, а мать пребывала в трансе, или как там это называется? Общалась с феями.

— Можно мне ознакомиться с другими письмами? — спрашивает Рут. — По поводу Люси Дауни. Там может быть что-то об Иггдрасиле, норвежской мифологии или о чем-то еще.

Нельсон явно ждет этого вопроса и протягивает еще одну из лежащих на столе папок. Рут раскрывает ее. Там листов десять.

— Двенадцать, — говорит Нельсон, словно прочитав ее мысли. — Последнее пришло только в прошлом году.

— Значит, он этого не бросил?

— Нет, — качает головой Нельсон. — Не бросил.

— Можно взять их домой и прочитать вечером?

— Только за них нужно расписаться. — Роясь на столе в поисках бланка, Нельсон неожиданно спрашивает: — Что с теми костями, которые мы нашли?

— Ну, я отправила вам сообщение…

Нельсон хмыкает.

— Я ничего в нем не понял.

— Собственно, там говорится, что это останки девочки шести-десяти лет, не достигшей половой зрелости. Возраст костей примерно шестьсот лет. Мы провели раскопки, нашли три золотых торка и несколько монет.

— В железном веке были монеты?

— Да, их тогда начали чеканить. Мы устроим еще одни раскопки весной, когда погода улучшится.

Рут надеется, что Эрик сможет на них приехать.

— Вы думаете, она была убита?

Рут смотрит на детектива, подавшегося вперед над заваленным бумагами столом. Странно слышать из уст Нельсона слово «убита», словно останки из железного века внезапно попадают в зону его собственности и он хочет наказать преступника.

— Мы не знаем, — признается Рут. — Одна странная деталь — половина ее волос была сбрита. Нам неизвестно, что это означает, — возможно, часть ритуального убийства. Руки и ноги были опутаны прутиками ивы и орешника, словно ее связали.

Нельсон мрачно улыбается.

— Для меня это звучит вполне убедительно.

Провожая Рут, Нельсон ведет ее через набитую людьми комнату — все напряженно работают, говорят по телефону или, хмурясь, смотрят на компьютерные экраны. На стене, похоже, начерченная по памяти карта со множеством стрелок и неразборчивых надписей. Посередине фотография маленькой девочки с темными вьющимися волосами и веселыми глазами.

— Это она? — неожиданно для себя шепчет Рут.

— Да, Скарлетт Хендерсон.

Когда они проходят, никто в комнате не поднимает глаз. Может, эти люди делают вид, будто усердно работают, потому что здесь начальник, но Рут почему-то так не думает. У двери она поворачивается и смотрит на улыбающееся лицо Скарлетт Хендерсон.

Дома Рут наливает стакан вина, оставленного Шоной, и кладет перед собой папку с письмами. Однако перед тем, как взглянуть на них, включает компьютер и открывает файл «Скарлетт Хендерсон». На экране появляются сообщения. Нельсон прав: как она могла это пропустить? «Страдание родителей Скарлетт» — вопит статья из «Телеграф». «Полиция озадачена делом Хендерсон» — извещает «Таймс», гораздо более сдержанно. Рут просматривает статью: «Старший детектив-инспектор Гарри Нельсон из норфолкской полиции признал вчера, что в деле пропавшей четырехлетней Скарлетт Хендерсон нет новых нитей. То, что в Грейт-Ярмуте видели ребенка, соответствующего описанию Скарлетт, полиция исключила из расследования…»

Лицо Скарлетт, трогательное в черно-белых цветах, смотрит с края страницы. Неужели она мертва, эта ясноглазая улыбчивая девочка? Рут не хочет об этом думать, но знает, что рано или поздно придется. Почему-то она оказалась причастной.

Чтобы оттянуть минуту, когда придется взглянуть на письма, Рут печатает «Люси Дауни». Ссылок на сей раз меньше, Люси исчезла до вездесущности Интернета. Рут просматривает несколько сайтов о пропавших детях, находит статью из «Гардиан», озаглавленную «Десять лет нескончаемого кошмара». «Алиса и Том Дауни, — читает она, — встретили меня в своем опрятном норфолкском доме, полном фотографий пятилетней улыбающейся девочки. Десять лет назад Люси лежала в своей кроватке, когда незваный гость перелез через гаражную стену, открыл окно и похитил ребенка, пока родители еще спали…» Господи. Рут прекращает чтение. Только представить себе, что идешь будить утром маленькую дочку и обнаруживаешь пустую кроватку. Представить, как ищешь повсюду с нарастающим страхом: в саду, снова в спальне. Как видишь раскрытое окно, шторы (Рут они кажутся розовыми, с изображением диснеевских принцесс), развевающиеся на ветру. Она рисует себе все это, волоски на затылке встают дыбом, но не может вообразить, что испытала тогда Алиса Дауни, что испытывает до сих пор, десять лет спустя. Потерять ребенка, обнаружить, что дочка исчезла, словно существо из сказки, — разве это не кошмар для любой матери?

Но Рут не мать, она археолог, и ей пора приниматься за дело. Нельсону нужна ее профессиональная помощь, и она должна быть профессионалом. Выключив компьютер, она раскрывает папку с письмами и удивляется тому, что Нельсон уже успел разложить их по датам, разглядывает бумагу и краску. Десять писем из двенадцати, похоже, отпечатаны на той же стандартной бумаге для принтера, что и письмо о Скарлетт Хендерсон. Это не обязательно что-то значит, говорит себе Рут. Девять из десяти людей, имеющих принтеры, вероятно, используют эту бумагу. Шрифт тоже выглядит обычным, «таймс нью роман», думает она. Но два письма написаны от руки, на линованной бумаге, с узкими красными полями и отверстиями для подшивки. Написаны они фломастером, их называли «ручками для постановки почерка», когда Рут училась в школе. Почерк разборчив, но неаккуратен, с сильным наклоном влево. Ей приходит на ум, что сейчас она почти не видит почерков, — у всех ее студентов ноутбуки, друзья посылают письма по электронной почте или эсэмэски по сотовому телефону, она даже редактирует свои работы на компьютере. Узнать может только почерк матери на открытках с неуместно сентиментальными надписями: «Моей любимой дочери на день рождения…»

Написанные от руки письма оказываются в середине стопки. Руг снова укладывает их по порядку и начинает читать:

«Ноябрь 1997.

Нельсон.

Вы разыскиваете Люси, но ищете не там. Посмотрите на небо, на звезды, на тропы. Посмотрите, что вырисовывается силуэтом на фоне небосклона. Найдете ее там, где земля соединяется с небом.

В покое».

«Декабрь 1997.

Нельсон.

Люси превосходная жертва. Как Исаак, как Иисус, она несет дерево для собственного распятия. Как Исаак и Иисус, покорна отцовской воле.

Я принес бы вам поздравления этого времени года, сплел бы венок из омелы, но ведь Рождество просто-напросто современное добавление, соединенное с великим зимним солнцестоянием. Языческий праздник в эти короткие дни и длинные ночи был первым. Может, мне следует поздравить вас с Днем святой Люси. Если только у вас есть глаза, чтобы видеть.

В покое».

«Январь 1998.

Дорогой детектив-инспектор Гарри Нельсон.

Видите, теперь я обращаюсь к вам по полному имени. Мне кажется, мы с вами старые друзья. У Нельсона был всего один глаз, однако это не значит, что он не видел. „Человек и без глаз может видеть то, что творится на свете“.

В покое».

«Январь 1998.

Дорогой Гарри.

„Каждый, знатный и простой, глядит на облик Гарри в темноте“[7]. Каким мудрым был Шекспир, шаманом на все времена. Может, с мудрыми мужчинами — и женщинами — вам теперь имеет смысл консультироваться.

Потому что вы до сих пор ищете не в нужных местах, святых местах, иных местах. Вы ищете только там, где цветут деревья и ручьи текут. Поищите еще, Гарри. Люси лежит глубоко под землей, но она воскреснет. Это я вам обещаю.

В покое».

«Март 1988.

Дорогой Гарри.

Весна возвращается, но мой друг нет. Деревья в бутонах, вернулись ласточки. Потому что всему свое время.

Смотрите на землю. Смотрите на курсусы и тропы».

Рут останавливается. Она слишком ошеломлена словом «курсусы» и лишь через несколько минут осознает, что кто-то стучит в дверь.

Если не считать почтальона, угрюмо доставляющего бандероли из библиотеки, необъявленных визитов почти не бывает. Рут раздражается своей нервозности, открывая дверь.

Пришла женщина из соседнего дома, наблюдавшая, как утром ее увозили в полицейской машине.

— О… привет, — говорит Рут.

— Привет!

Женщина ослепительно улыбается. Она старше Рут — наверно, лет пятидесяти, — но превосходно выглядит: пышные волосы, загорелая кожа, стройная фигура в джинсах.

— Меня зовут Сэмми. Я ваша соседка. Разве не глупо, что мы практически не разговаривали?

Рут это совершенно не кажется глупым. Она общалась с приезжающими на отдых три года назад, когда они только купили дом, а затем старательно их избегала. У них были дети, вспоминает Рут, шумные подростки, включавшие чуть свет музыку и бродившие по Солончаку с досками для серфинга и надувными лодками. В этот приезд детей не видно и не слышно.

— Мы с Эдом… устраиваем небольшую новогоднюю вечеринку. Очень непритязательную — просто кухонная стряпня. К нам приезжают друзья из Лондона. Не хотите присоединиться?

Рут не верит своим ушам. Ее уже несколько лет не звали на новогодние вечеринки, и вот приходится отказываться сразу от двух приглашений. Это заговор.

— Большое спасибо, — благодарит она. — Но вечеринку устраивает и мой завкафедрой, так что, возможно, мне придется…

— О, я прекрасно понимаю. — Очевидно, Сэмми, как и родителям Рут, легко допустить, что Рут может пойти на вечеринку только по обязанности. — Вы работаете в университете, так ведь?

— Да. Преподаю археологию.

— Археологию! Эд будет в восторге. Он никогда не пропускает передачу «Команда времени». Я решила, возможно, вы сменили работу.

Рут недоуменно смотрит на нее, хотя хорошо понимает, что за сим последует.

Сэмми весело смеется.

— Полицейская машина! Сегодня утром.

— Ах это, — говорит Рут. — Просто я помогаю полицейским в расследовании.

«И этим, — неприязненно думает она, — Сэмми придется удовольствоваться».

Этой ночью в постели Рут дочитывает письма, касающиеся Люси Дауни.

Она дошла до середины письма с неожиданным упоминанием курсусов и тропинок. Курсус — малоизвестный археологический термин, означающий неглубокую канаву. Курсус есть возле Стонхенджа, он древнее камней.

«…Смотрите на курсусы и тропы. Мы ползаем по поверхности земли, но не знаем ее путей, не понимаем предназначения.

В покое».

«Апрель 1998.

Дорогой Гарри.

Счастливой Пасхи. Почему-то вы не кажетесь мне христианином. Вы как будто держитесь более древних верований.

На Пасху, верят христиане, Христос умер на кресте за их грехи, но разве Один не сделал того же прежде него, не принес себя в жертву на Древе Всезнания? Как Нельсон.

У Одина был всего один глаз. Сколько их у вас, детектив-инспектор? Тысяча, как у Аргуса?

Люси сейчас глубоко похоронена. Но расцветет снова.

В покое».

Теперь два написанных от руки письма. Они не датированы, но кто-то (Нельсон?) поставил дату их получения:

«Получено 21 июня 1998».

«Дорогой Гарри.

Поздравляю с летним солнцестоянием. Счастливого времени Лита. Ура богу солнца.

Остерегайтесь водяных духов и огоньков на морском берегу. Остерегайтесь плетеного человека.

Теперь солнце поворачивает на юг, и злые духи выходят из укрытий. Следуйте за блуждающими огоньками, духами мертвых детей. Кто знает, куда они вас приведут?

В покое».

«Получено 23 июня 1998».

«Дорогой Гарри.

Поздравляю с Днем святого Иоанна. Sankt Hans Aften. Травы, собранные в канун этого дня, обладают особой целебной силой. Знали вы это? Мне нужно преподать вам очень многое.

Вы нисколько не приблизились к Люси, и это меня печалит. Но не плачьте по ней. Я спас ее и воскресил. Спас от земной жизни, проводимой в поклонении ложным богам. Я сделал ее превосходной жертвой.

Плачьте лучше о себе, о своих детях и о детях ваших детей.

В покое».

Теперь письма вновь напечатанные, их тон меняется. Больше нет полушутливых поддразниваний, предположения, будто Нельсон и автор «старые друзья» и между ними существует особая связь. Автор кажется гневным, возмущенным.

До очередного письма перерыв в четыре месяца, и дата предсказуема:

«31 октября 1998.

Дорогой детектив-инспектор Нельсон.

Сейчас время, когда разгуливают мертвецы. Могилы разверзлись и выпустили своих обитателей. Остерегайтесь живых и мертвых. Остерегайтесь живых мертвецов. Мы, что были живыми, теперь умираем.

Детектив-инспектор, вы разочаровали меня. Я делился с вами своей мудростью, а вы до сих пор не приблизились ни ко мне, ни к Люси. В конце концов, вы человек, привязанный к земле и земной жизни. Я ожидал от вас большего.

Завтра день Всех Святых. Найдете вы святую Люси в этом священном пантеоне? Или она тоже привязана к земле?

В печали».

«25 ноября 1998.

Дорогой детектив-инспектор Нельсон.

Вот уже год, как исчезла Люси Дауни. Мир совершил полный оборот, и чего вы за это время добились? Право, у вас глиняные ноги.

Проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своею опорой и чье сердце удаляется от Господа. Он будет как вереск в пустыне и не увидит, когда победит добро.

В печали».

«Декабрь 1998.

Дорогой детектив-инспектор Нельсон.

Я едва не написал, что поздравляю вас с этим временем года, но потом подумал — вы заскучаете по мне. Но, честно говоря, я в вас глубоко разочарован.

Девочка, маленькая девочка, невинная душа исчезает, но вы не читаете знамений. Провидец, шаман, предлагает вам руку дружбы, а вы ее отвергаете. Загляните себе в душу, детектив-инспектор. Поистине она черна, исполнена горечи и сожаления.

Однако Люси в свете. В этом я вас уверяю.

В печали».

Последнее письмо датировано январем 2007 года.

«Дорогой детектив-инспектор Нельсон.

Забыли меня? Но я каждый Новый год думаю о вас. Приблизились вы хоть немного к верной тропе? Или сбились на путь жалоб и отчаяния?

На прошлой неделе я видел в газете вашу фотографию. Какая печаль, какое уныние в ваших чертах! Хоть вы меня и предали, я все равно мучаюсь жалостью к вам.

У вас есть дочери. Наблюдаете вы за ними? Не отпускаете ни на минуту далеко от себя?

Я очень надеюсь на оглашаемую голосами ночь, и мои пути крайне темны. Может, я как-нибудь снова воззову к вам?

В покое».

«Что подумал Нельсон, — задается вопросом Рут, — прочитав эту открытую угрозу собственным детям?» У нее волосы встали дыбом, и она нервозно глядит за шторы — не таится ли там кто-то. Что испытывал Нельсон, месяцы, годы получая эти письма с намеком, будто они с автором каким-то образом связаны — соучастники, даже друзья?

Рут смотрит на дату последнего письма. Через десять месяцев исчезает Скарлетт Хендерсон. Виновен этот человек? Виновен и в исчезновении Люси Дауни? В этих письмах нет ничего конкретного, только паутина намеков, цитат и суеверий. Рут трясет головой, пытаясь разобраться в этих хитросплетениях.

Разумеется, она узнает цитаты из Шекспира и Библии, но жалеет, что рядом нет Шоны для других справок. Она уверена — где-то в письмах есть цитаты из Томаса Стернза Элиота. Больше всего ее интересуют норвежские аллюзии: Один, Древо Всезнания, водяные духи. И особенно свидетельства определенных познаний в археологии. Разумеется, ни один дилетант не употребил бы слова «курсусы». Она лежит в постели, перечитывает письма, задается вопросами…

Этой ночью она поздно засыпает, и ей снятся утонувшие девочки, водяные духи и призрачные огоньки, ведущие к телам мертвых.

Глава шестая

— Ну и что вы думаете? Он помешанный?

Рут снова сидит в убогом кабинете Нельсона, пьет кофе. Только на сей раз принесла его сама, из «Старбакса».

— «Старбакс», вот как? — недоверчиво спрашивает Нельсон.

— Да. Этот магазин самый близкий. Обычно я туда не езжу, но…

— Почему не ездите?

— Да, знаете, — пожимает она плечами, — слишком уж он большой, слишком американский.

— Я целиком за Америку, — говорит Нельсон, все еще с сомнением глядя на пену своего капуччино. — Несколько лет назад мы были во флоридском Диснейуорлде. Непревзойденный парк.

Рут, для которой Диснейуорлд сущий ад, отмалчивается.

Нельсон ставит пластиковую чашку и снова спрашивает:

— Он помешанный?

— Не знаю, — медленно отвечает Рут. — Я не психолог. Нельсон хмыкает.

— У нас был один. Болтал всякую чушь. Гомосексуальное то, подавленное другое. Сущая ерунда.

Рут, заметившая в письмах гомосексуальный подтекст (разумеется, если автор мужчина), молчит. Достает письма из сумочки.

— Я классифицировала все упоминания. Подумала, что это лучший способ начать.

— Список, — одобрительно говорит Нельсон. — Я люблю списки.

— Я тоже.

Она достает лист бумаги с отпечатанным текстом и протягивает его Нельсону.

Религиозные:

Екклесиаст

Исаак

Рождество

Смерть Христа на кресте/Пасха

Святая Люси

День святой Люси (21 декабря)

День святого Иоанна (24 июня)

День Всех Святых (1 ноября)

Иеремия

Литературные:

Шекспир:

Король Лир: «Человек и без глаз может видеть то, что творится на свете».

Генрих Пятый: «Каждый, знатный и простой, глядит на облик Гарри в темноте».

Юлий Цезарь: «Могилы разверзлись и выпустили своих мертвецов».

Т. С. Элиот «Пепельная среда»: «Там, где цветут деревья и ручьи текут».

«Бесплодная земля»: «Мы, что были живыми, теперь умираем».

Норвежские легенды:

Один

Древо Всезнания (Мировое древо, Иггдрасиль)

Языческие:

Летнее солнцестояние

Зимнее солнцестояние

Лита (англосаксонское слово, означающее солнцестояние)

Плетеный человек

Бог солнца

Шаманство

Блуждающие огоньки

Омела

Греческие легенды:

Аргус

Археологические:

Курсусы

Нельсон, сведя брови, сосредоточенно читает.

— Хорошо, когда все расписано вот так, — наконец говорит он, — а то не понять, где цитата, а где нарочитая неясность. Например: «Мы, что были живыми, теперь умираем». Я думал, это о призраках. Не представлял себе, что это цитата.

Рут, проведшая часы за чтением «Собрания стихотворений» Элиота, чувствует себя удовлетворенной.

Нельсон снова обращается к списку.

— Много библейского материала, — произносит он, — мы это сразу заметили. Психолог думал, что автором писем может быть даже мирской проповедник или бывший священник.

— Или, допустим, у него религиозное воспитание, — говорит Рут. — Мои родители — утвердившиеся в вере христиане. Читают Библию вслух просто для удовольствия.

Нельсон хмыкает.

— Я воспитан в католической вере, — говорит он, — но мои родители Библией не увлекались. Молились то одному, то другому святому, твердили молитву «Радуйся, Мария». Иисус — десять несносных дней подряд молитвы по четкам! Часами!

— Вы все еще католик? — спрашивает Рут.

— Я окрестил дочерей в католическую веру, прежде всего чтобы угодить матери, но Мишель не католичка, и в церковь мы не ходим. Не знаю, католик я или нет. Может быть, отошедший от Церкви.

— Католики никогда не оставят вас в покое, так ведь? Даже если вы не верите в Бога, вы все равно «отошедший от Церкви». Словно можете вернуться к вере.

— Может быть, вернусь. На смертном одре.

— Я нет, — горячо заверяет Рут. — Я атеистка. После смерти нет ничего.

— Жаль, — улыбается Нельсон, — не сможете подтвердить, что я вам так и говорил.

Рут с легким удивлением смеется. Вероятно, Нельсон сожалеет о своем легкомыслии, потому что, нахмурившись, снова возвращается к списку.

— Этот человек — во что верит он?

— Ну, — отвечает Рут, — в письмах бросается в глаза тема смерти и возрождения, времен года, природных циклов. Однако я сказала бы, что взгляды у него языческие. Например, упоминание омелы. Друиды считали омелу священной. Оттуда пошла традиция целоваться под омелой. — Делает паузу. — Взять нашу девочку из железного века. У нее в желудке были следы омелы.

— В желудке?

— Да. Возможно, ее заставили есть омелу, перед тем как убить. Я уже говорила, что в железном веке ритуальные жертвоприношения были обычным делом. Находят останки заколотых, убитых, забитых дубинками. В Ирландии нашли тело с разрезанными сосками.

Нельсон морщится.

— Значит, этот человек знает о подобных делах в железном веке?

— Возможно. Взять это упоминание о плетеном человеке. Кое-кто полагает, что люди железного века каждую осень совершали человеческие жертвоприношения, чтобы на будущий год весна наступила снова. Сажали жертву в плетеную клетку и сжигали.

— Я видел этот фильм, — говорит Нельсон. — С Кристофером Ли. Картина замечательная.

— Да. Конечно, туда добавили сенсационности, но тема жертвоприношения проходит через все религии. Верховного бога скандинавской мифологии Одина пригвоздили к Мировому древу, чтобы он обрел все знание мира. Христа распяли на кресте. Авраам был готов принести в жертву своего сына Исаака.

— Что означает: «Как Исаак, как Иисус, она несет дерево для собственного распятия»?

— Исаак вез дрова, на которых должен был быть сожжен. Ясно, что отсюда Христос, несущий свой крест.

— Господи.

Наступает молчание. Рут полагает, что Нельсон думает о Люси Дауни, возможно, обреченной нести орудия собственной смерти. Вспоминает останки из железного века. Неужели девочку привязали к кольям и бросили умирать?

— Собственно, — говорит Рут, — в одном из писем есть очень любопытная библейская цитата. Из Иеремии. «Проклят человек, который надеется на человека».

— Я даже не понял, что это из Библии.

— Да, Иеремия один из пророков. Я нашла это место, и вот как там дальше: «Проклят человек, который надеется на человека и плоть делает своею опорою, и которого сердце удаляется от Господа. Он будет как вереск в пустыне и не увидит, когда придет доброе, и поселится в местах знойных в степи, на земле бесплодной, необитаемой».

Нельсон поднимает взгляд.

— На бесплодной?

— Да.

— Солончак, — произносит Нельсон, словно бы размышляя вслух. — Я всегда думал об этом месте…

— Собственно, кое-какие детали действительно могут указывать на Солончак, — соглашается Рут и читает в одном из писем: — «Посмотрите на небо, на звезды, на тропы. Посмотрите, что вырисовывается силуэтом на фоне небосклона. Найдете ее там, где земля соединяется с небом». Эрик — мой знакомый археолог — говорит, что доисторический человек мог строить сооружения на таких ландшафтах, как болота, чтобы они резко вырисовывались на фоне неба. Считает это одной из причин того, что хендж построили на Солончаке.

— Но есть и другие плоские места. Особенно в этом Богом забытом графстве.

— Это так, только… — Как объяснить, что автор писем явно разделяет взгляды Эрика о ритуальных ландшафтах, о болоте, как связи между жизнью и смертью? — Помните, что я говорила о болоте? — наконец произносит она. — Мы часто находим приношения по обету, иногда погребенные там останки. Может быть, автор писем тоже об этом знает.

— Думаете, он археолог?

Рут колеблется.

— Не обязательно, но тут есть слово «курсусы».

— Никогда такого не слышал.

— Вот-вот! Это узкоспециальный термин. Означает параллельные канавы с насыпями с внутренней стороны. Они часто встречаются на ранних ритуальных ландшафтах, но мы не знаем, для чего они предназначены. К примеру в курсусах Максли обнаружили шаманские жезлы.

— Шаманские что?

— Части украшенных оленьих рогов. Их, должно быть, использовал шаман, священник.

— Для чего?

— Мы не знаем — возможно, для ритуальной церемонии. Может, они представляли собой что-то вроде волшебной палочки.

— Этот человек, — указывает на письма Нельсон, — пишет о шамане.

— Да, у мыслителей-ньюэйджеров это очень популярная идея. Святой, действующий природным волшебством.

Нельсон опять смотрит в список.

— А тропы тут при чем? Это слово я слышал.

— Тропы в данном случае — древние дорожки, зачастую ведущие через воду или болото. — Рут делает паузу. — Собственно, я, кажется, нашла на Солончаке одну тропу, ведущую к хенджу. Это скрытая дорожка, обозначенная только ушедшими в землю столбиками. Захватывающее зрелище.

Нельсон явно готов поверить ей на слово.

— Значит, этот человек может быть язычником, может быть ньюэйджером, религиозным психом или археологом.

— Он может быть всеми сразу или просто знать кое-что обо всех. Мне он представляется человеком, обладающим крупицами знаний. К примеру, о блуждающих огоньках.

— А при чем здесь они?

— Блуждающие огоньки часто видят на болотах в ночь летнего солнцестояния. Они ведут путников к опасным местам и смерти. — Говоря это, Рут вспоминает странное фосфоресцирующее свечение над болотом в тот вечер, когда заблудилась. Погибла бы она, если б не Дэвид? — О блуждающих огоньках существует много легенд. В одних огоньки связываются с нечестивым кузнецом, продавшим душу дьяволу за пламя из адских печей. Он блуждает под землей, пытаясь найти выход на поверхность, и освещает свой путь этим пламенем. В других говорится, что это души убитых детей.

— Убитых детей, — мрачно повторяет Нельсон. — Вот к чему все сводится.

Приехав домой, Рут спешит на звонок телефона. Поднимает трубку и с радостью слышит голос своего любимого Викинга.

— Рути! Что нового на тропе?

Рут говорит ему, что никто не знает о ее открытии. Правда, когда она зашла к Дэвиду с благодарственной бутылкой виски, он дал ей карту Солончака с четко обозначенными его рукой столбами.

— Превосходно, — урчит от удовольствия Эрик. — Пока не приеду, ничего не показывай Техно.

Техно — прозвище Фила, увлекающегося всеми видами археологической технологии.

— Когда ты приедешь?

— Вот поэтому я и звоню. Превосходная новость. Мне удалось получить отпуск для научной работы на следующий семестр.

— Замечательно!

— Да, я знаю. Магда очень завидует. Знаешь, во всем виноваты долгие зимние ночи, они прямо-таки выматывают душу. В общем, надеюсь, примерно через неделю увидимся.

— Замечательно! — повторяет Рут. — Где остановишься?

Эрик смеется.

— Не беспокойся — не буду претендовать на твой диван. Не хочется делить его с кошками. Они наверняка меня сглазят. Я помню хороший пансион неподалеку от твоего дома. Закажу там комнату.

— Могу заказать для тебя, если хочешь, — предлагает Рут, удивляясь, почему не возражает против шуток Эрика о ее кошках.

— Не проблема, малышка. Для этого есть Интернет. Техно будет гордиться мной.

— Сомневаюсь. Эрик?

— Что?

— Возможно, тебе позвонит детектив-инспектор Гарри Нельсон…

Нельсон спросил ее, не слонялся ли десять лет назад возле раскопок кто-нибудь увлеченный археологией и мифологией. Рут смогла припомнить одно имя. Человека, именовавшего себя Катбад[8], лидера группы друидов, хотевших сохранить хендж. Чуть поколебавшись, она назвала его Нельсону, тот презрительно хмыкнул. Знала Рут его настоящее имя? Нет. А кого-нибудь, кто мог его знать? И Рут сказала об Эрике. Она много раз видела их, поглощенных разговором, пурпурный плащ Катбада развевался за его спиной, когда они стояли на болоте, глядя на море. Она помнит, что Катбад был довольно молодым. Сейчас ему плюс-минус сорок.

Рут объясняет ситуацию Эрику, рассказывает об исчезновении Скарлетт Хендерсон и, более давнем, Люси Дауни.

Эрик издает негромкий свист.

— Так. Ты помогаешь полиции в этом деле?

— Очень немного. Видишь ли, имеются кой-какие письма. Они стали приходить, когда исчезла Люси Дауни, и Нельсон думает… Ну, он объяснит, если будет разговаривать с тобой.

— Похоже, ты с ним в весьма дружеских отношениях.

В голосе Эрика звучит странная нотка. Рут вспоминает, что он недолюбливает полицию.

— Не в дружеских, — спешит оправдаться она. — Знаю его мало. — Эрик молчит, поэтому она продолжает: — Он странный, непонятный. Бесцеремонный северянин. Думает, археология — это ерунда, мифология — чушь и всех ньюэйджеров нужно расстрелять, но в нем есть и еще кое-что. Он умный, умнее, чем можно предположить при первом знакомстве. И по-моему, человек интересный.

— Предвкушаю разговор с ним, — вежливо говорит Эрик. — Насколько понимаю, я подозреваемый?

Рут смеется:

— Ну что ты! Просто… он спрашивал, не интересовался ли кто-то на раскопках хенджа друидами. И я вспомнила о Катбаде.

— Катбад. — Эрик вздыхает, Рут слышит это из-за Северного моря. — Катбад. Я несколько лет не вспоминал о нем. Интересно, что он делает сейчас?

— Как его настоящее имя?

— Вроде какое-то ирландское. Он кельт до мозга костей. Мэлоун. Майкл Мэлоун.

— Мог он быть причастен к исчезновению девочки?

— Катбад? Нет-нет. Он совершенно безобидный. Простая душа. Знаешь, мне кажется, у него действительно есть магические способности.

Они попрощались, и Рут хлопочет — ест сама, кормит кошек и думает, что Эрик способен ошарашить тебя чем-то подобным. Упомянуть о магии так же спокойно и авторитетно, словно речь идет об углеродном датировании или геофизике. Неужели Эрик действительно верит, что Катбад, он же Майкл Мэлоун, обладает магическими способностями?

Она не знает, но, перед тем как лечь в постель, ищет Мэлоуна в местном телефонном справочнике.

Глава седьмая

Рут не собиралась идти к Сэмми на новогоднюю вечеринку. Собственно, это ей и в голову не приходило. Сославшись на простуду, она отказалась от приглашения Фила и собиралась пораньше лечь в постель с новым Ребусом — удивительно своевременным рождественским подарком Саймона. Шона сердилась на нее. «Приезжай, пожалуйста, Рут, — стенала она по телефону. — Я должна ехать, потому что едет Лайем, но он будет с женой. Без тебя я просто напьюсь и завалюсь спать…» Но Рут была непреклонна. Думала, что Шона все равно напьется, а мысль о бесконечных разговорах об ароматерапии с женой Фила и попытках увести все больше пьянеющую Шону от Лайема отвращала от подобной встречи Нового года. На память приходят письма, Люси Дауни. «Но я каждый Новый год думаю о вас». Интересно, как проводит этот вечер Нельсон?

Лежа в постели с романом об инспекторе Ребусе (почему книги в твердом переплете такие тяжелые?) и слушая доносящуюся из соседнего дома музыку, Рут чувствует странное беспокойство. Готовит себе горячее питье, но внизу свет из дома Сэмми кажется более ярким, искушающим. «Словно блуждающие огоньки», — неожиданно думает она. Видит исчезающий за дверцей хвост Флинта. Даже кот уходит в канун Нового года из дому. Почему ее так привлекало одиночество? Почему первая реакция на все приглашения — поиск причины для отказа? Мать считает, что она становится унылой незамужней женщиной, и, видимо, небезосновательно.

Рут снова поднимается наверх, но слова в книге пляшут перед глазами, не давая затеряться на чудесных готических улицах Эдинбурга. Почти не сознавая, что делает, она встает, надевает черные брюки и черную майку. Потом, опомнившись, меняет ее на красную шелковую блузку, подаренную несколько лет назад Шоной. Берет из своих скромных запасов бутылку красного вина и словно сомнамбула ловит себя на том, что стучит в парадную дверь соседей.

— Рут! — радуется Сэмми. — Как замечательно. Я думала, вы не придете.

— Ну, я слегка простудилась, решила остаться дома, потом услышала у вас музыку и…

— Я очень рада вас видеть. Мы рады. Эд! Смотри, кто пришел!

Эд, невысокий, с блестящими глазами, как будто вечно ходящий на цыпочках, подбегает пожать руку Рут.

— Так, так, так, наша загадочная соседка. Хорошо, что вы пришли. Давно хотел поговорить с вами. Я сам немного интересуюсь археологией. Никогда не пропускаю передачу «Команда времени».

Рут вежливо что-то бормочет. Как большинство профессиональных археологов, она считает «Команду времени» в лучшем случае упрощенческой, а в худшем — раздражающей.

— Проходите.

Эд ведет ее в дом. Хотя туфли у Рут без каблуков, он достает ей только до подбородка. Дом у приезжающих на отдых больше, чем у Рут, они сделали двухэтажную пристройку — она вспоминает досадный шум, когда ее возводили три года назад. Однако для вечеринки он весьма уютный. Гостиная кажется переполненной, хотя там всего человек пять или шесть.

— Это наши лондонские друзья, Дерек и Сью, — поясняет Эд, подскакивая возле Рут. Рядом с ним она чувствует себя громадной. — А это Николь и ее муж Роджер, они живут в Норвиче, а это — ну, вы должны знать друг друга — наш общий сосед Дэвид.

Рут поворачивается и с удивлением видит Дэвида, смотрителя птичьего заповедника, — он неловко сидит на диване, держа перед собой кружку пива будто щит.

— Привет, — улыбается Дэвид. — Я надеялся, что вы придете.

— О, — весело говорит Эд. — Что происходит? Роман, расцветающий на болотах?

Рут чувствует, что краснеет. По счастью, в комнате темно.

— Мы с Дэвидом по-настоящему познакомились всего пару недель назад, — поясняет она.

— Разве мы не ужасные соседи? — Эд театрально бьет себя по лбу. — Столько лет, а мы только начинаем знакомиться. Рут, что будете пить? Красное? Белое? Пиво? Кажется, даже остался глинтвейн.

— Белое будет в самый раз, спасибо.

Эд, выделывая ногами кренделя, отходит, оставляя Рут рядом с Дэвидом на диване; она все еще держит в руке принесенную бутылку красного.

— О Господи, — говорит Рут, — я собиралась отдать вино Эду. А теперь такое впечатление, будто намерена прикончить его самолично.

— Со мной было хуже, — сообщает Дэвид. — Я принес терновый джин в бутылке из-под «Лукозейда»[9]. Кажется, они сочли, что это бомба.

Рут смеется:

— Мне нравится терновый джин. Вы сами его делаете?

— Да, — отвечает Дэвид. — Осенью терн особенно хорош. И черная смородина. Однажды я сделал смородиновое вино.

— Удалось?

— Наверно, только я почти не пью. И угостить было некого.

Внезапно Рут остро понимает его. У нее тоже бывают выходные, когда ей не с кем разговаривать, кроме кошек. Это ее выбор, и она, в общем, ничего не имеет против, просто почему-то странно встретить другого одинокого человека. Так два мореплавателя могут неожиданно столкнуться на мысе Доброй Надежды. Они понимают друг друга, но из-за особенностей своей жизни, вероятно, никогда не подружатся.

Эд возвращается с громадным бокалом белого вина. Рут отдает ему красное, и он поднимает из-за этого чрезмерную суматоху.

— Ну что, Рут? — Эд стоит возле нее и, похоже, наслаждается редкой возможностью смотреть на кого-то сверху вниз. — Нашли какое-нибудь зарытое сокровище?

Но Рут не хочется говорить Эду об останках в грязи, о торках, даже о хендже. Она и сама не знает, почему просто думает, что эти тайны должны еще какое-то время принадлежать только Солончаку. Дэвид не в счет — он чуть ли не часть болота.

— Я преподаю в университете, — наконец сообщает она. — Мы почти не занимаемся раскопками. Во всяком случае, студенты каждую весну находят одно и то же.

— Почему?

— Просто мы знаем, что здесь есть, — объясняет Рут. — А откопать что-то им нужно. Американцы, если ничего не найдут, потребуют свои деньги обратно.

— Американцы, — неожиданно произносит Дэвид, — отвратительные люди. В прошлом году здесь было несколько человек, пытались поймать песчанку. Очевидно, думали, что она ранена.

— Что такое песчанка? — спрашивает Эд.

На лице Дэвида появляется удивление.

— Это птица. Самая обыкновенная. Они бегают по морскому берегу у кромки воды в поисках корма. Эти американцы сочли ее раненой, потому что она не летала.

— Здесь, должно быть, есть интересные птицы, — замечает Эд безо всякого интереса. И снова начинает подскакивать, высматривая, с кем бы еще поболтать.

Но Дэвид преобразился.

— Замечательные, — говорит он, и глаза его блестят. — Болота для птиц просто рай. Столько пищи. Во время перелетов тут останавливаются целые стаи, чтобы подкрепиться.

— Эти болота для них как заправочная станция на шоссе, — соглашается Рут.

Дэвид смеется:

— Совершенно верно! Зимой Солончак усеян птицами, все ищут что-то съедобное на болоте. Иногда здесь бывает, к примеру, до двух тысяч короткоклювых гуменников, летящих из Исландии и Гренландии, и много местных водоплавающих: гоголей, полукрякв, крохалей, широконосок, шилохвостей. Я видел даже жулана.

Рут слегка ошеломлена всеми этими названиями, но ей нравится, как они звучат, и нравится разговаривать с профессионалом, человеком, тоже увлеченным своей работой. Эд тем временем тихо отходит.

— Я видела бекасов, — сообщает она. — И кажется, слышала выпь. У них такой зловещий голос.

— Да, у нас есть на болоте гнездящаяся пара, — кивает Дэвид. — Вы, наверно, слышали самца. Они кричат по утрам. Крик у них громкий, разносится на мили.

Они ненадолго умолкают, и Рут удивляется, как ей уютно в молчании. Ей не хочется заполнять его рассказами о кошках. Вместо этого она отпивает глоток вина и говорит:

— А эти деревянные столбики на болоте…

Удивленный Дэвид хочет что-то сказать, но тут торопливо входит Сэмми и приглашает их к столу.

— Вы должны общаться. Мы не допустим, чтобы вы просидели весь вечер молча.

Оба покорно поднимаются и следуют за ней на кухню.

Нельсон тоже на вечеринке. Более шикарной и гораздо более шумной. Она проходит в комнатах над винным баром, игристое вино льется рекой. Из динамиков несется музыка, быстро расходятся ломтики поджаренного хлеба. Нельсон, приехавший прямо со службы, съел штук двадцать, и его слегка подташнивает. Очень хочется курить.

— Нравится?

Его жена Мишель выглядит элегантно в отливающем золотом платье.

— Нет. Когда можно будет поехать домой?

Она смеется, делая вид, что это шутка.

— Это новогодняя вечеринка, здесь принято сидеть до полуночи.

— У меня есть идея получше. Давай возьмем какое-нибудь готовое блюдо и поедем домой.

— Мне здесь нравится.

Она широко улыбается в доказательство и отбрасывает за плечо белокурые волосы. Нельсон вынужден признать, что она выглядит потрясающе.

— А кроме того, — хмурится она, — как на это посмотрят Тони и Хуан?

Тони и Хуан ее боссы, совладельцы салона-парикмахерской, которой Мишель управляет. Они геи, и Нельсона это мало волнует, поскольку ему не нужно ходить на их сборища. Он находит свои взгляды на сей счет вполне просвещенными и обижается, когда Мишель обвиняет его в пристрастности.

— Они не заметят. Здесь полно людей.

— Заметят, да и вообще я не хочу уходить. Будет тебе, Гарри. — Она касается его руки, проводит наманикюренным ногтем вверх по рукаву. — Успокойся. Не ершись.

Он смягчается.

— Я не ершусь. Я здесь единственный не привлекаю к себе внимания.

— Мне нравятся твои волосы, — говорит Мишель. — Совсем как у Джорджа Клуни.

— Имеешь в виду — седые?

— Красивые. Пошли, выпей еще.

— А пива здесь нет? — жалобно спрашивает Нельсон. Но позволяет увести себя.

Рут и Дэвид, стоя у окна оранжереи, наблюдают, как Дерек и Эд пытаются устроить фейерверк. Оранжерея, еще одна пристройка к дому, обращена окнами к Кингс-Линн, и в небе уже видны россыпи огней, которыми люди приветствуют Новый год. Однако у Эда ничего не получается. Моросит дождь, и его зажигалка не действует. Сэмми выкрикивает из окна советы, все волнуются. До полуночи остается десять минут.

— Любопытная традиция, — замечает Дэвид, — зажигать фейерверки в новогоднюю ночь.

— Наверно, они должны символизировать освещение пути Новому году, — говорит Рут.

— Или сожжение старого? — высказывает предположение Сью, жена Дерека.

— Что скажете о высоком брюнете, шагающем через порог в полночь? — интересуется Сэмми. — Нужно это устроить.

— А у нас есть высокие брюнеты? — смеется Сью.

— Ну, у Эда темные волосы… — предательски хихикает Сэмми и поворачивается к Дэвиду, которому явно хочется провалиться сквозь блестящий сосновый пол. — А вы?

— Боюсь, волос у меня маловато, — говорит тот.

— Ерунда. Вы подойдете.

— А он не должен держать кусок угля? — спрашивает молчавшая до сих пор Николь. Рядом с этой маленькой француженкой Рут чувствует себя слонихой.

— Отопление у нас нефтяное, — продолжает Сэмми. — Но он может держать горшочек с мармайтом[10].

— Мармайт! — Николь демонстративно содрогается. — Какой ужасный английский вкус.

— Он черный, все остальное не важно, — говорит Сэмми.

Рут внезапно вспоминаются блуждающие огоньки и осужденный кузнец, бродящий по подземному миру с куском угля от адской печи. Снаружи фейерверк наконец взлетает в воздух. Небо заполняется зелеными и желтыми звездами. Все аплодируют. В глубине комнаты, на экране телевизора, восторженная толпа третьеразрядных знаменитостей ведет рядом с башней Биг-Бена обратный отсчет.

— Десять, девять, восемь…

В саду фигура прыгающего Эда на фоне красного зарева фейерверков внезапно кажется демонической.

— Семь, шесть, пять…

Сэмми сует горшочек с мармайтом в руку Дэвиду. Тот беспомощно на него смотрит. Когда он поворачивается к Рут, его тоже освещают вспышки фейерверка. Красные, золотистые, зеленые.

— Четыре, три, два, один…

— С Новым годом, — говорит Дэвид.

— С Новым годом, — улыбается Рут.

И под печальный звон Биг-Бена старый год уходит в прошлое.

Нельсон вышел, чтобы выкурить сигарету и отправить дочерям эсэмэски. Тони и Хуан, равнодушные к Биг-Бену и третьеразрядным знаменитостям, устроили свой обратный отсчет с помощью «Ролекса». К несчастью, «Ролекс» Хуана отстает на пять минут, так что они уже пропустили наступление Нового года. Лора, восемнадцатилетняя дочь Нельсона, — со своим кавалером. Шестнадцатилетняя Ребекка — на вечеринке. Он мрачно думает о парнях, использующих, как и сам он когда-то, куранты Нового года, чтобы поцеловаться. А то и похуже. Эсэмэска от старого папочки может отбить у них это настроение.

«С Новым годом, голубка», — старательно набирает он дважды. Потом, глянув на меню, видит после «Ребекка» еще одно имя. «Рут Гэллоуэй».

Интересно, что сейчас делает Рут. Он представляет ее себе на вечеринке с другими преподавателями — все показывают, какие они умные, интеллектуальные, острят за бренди или что-то в этом духе. Есть ли у нее любовник? Она, видимо, назвала бы его «партнер». Рут ни разу ни о ком не упоминала, но она явно из тех, кто никого не пускает в личную жизнь. Как и он. Может, у нее подружка? Но у него другое представление о лесбиянке (оно меняется от выбритой головы и рабочей одежды до размалеванного персонажа из порнофильма). Она не одевается для мужчин, но, совершенно очевидно, не одевается и для женщин. Она выглядит, подыскивает Нельсон слово, независимой, не особенно нуждающейся в других людях. Может быть, проводит вечера в одиночестве.

Нельсон в сотый раз задается вопросом, распутает ли это дело. Недавно он слышал, как две женщины разговаривали о Скарлетт Хендерсон. «Ее до сих пор не нашли… для родителей ужасно… конечно, полиция ничего не делает». Нельсон едва сдержал бешеный порыв броситься к ним, схватить обеих за хирургически удлиненные шеи и прокричать: «Я работаю по этому делу двадцать четыре часа в сутки. Я отменил все отпуска членам моей команды. Я проверяю каждую нить. Я смотрел на лицо этой девочки, пока оно не отпечаталось на моей сетчатке. Ночами я вижу ее во сне. Жена говорит, что я одержимый. Просыпаясь по утрам, я первым делом думаю о ней. Я перестал молиться еще в школе, но сейчас молюсь: „Прошу, Господи, помоги мне ее найти, прошу, Господи, пусть она будет живой“. Так что не говорите, что я ничего не делаю, драные суки». Но вместо этого просто отошел с грозным видом, и Мишель обвинила его, что он портит всем вечер. «Гарри, это ведь эгоистично, неужели не понимаешь?»

Нельсон вздыхает. Изнутри доносится хлопанье пробок от шампанского, сопровождаемое пением пожилой певицы «За дружбу прежних дней». Он смотрит на свой мобильный со светящимися зелеными цифрами и, поддавшись порыву, быстро набирает текст: «С Новым годом. Г.Н.», — и нажимает «отправить». Потом медленно возвращается на вечеринку.

Она наблюдает, как квадрат света наверху становится зеленым, потом золотистым, затем красным. Раздаются удары и внезапные свистящие звуки. Сперва она пугается, потом думает, что слышала их раньше. Когда? Сколько раз? Она не знает. Кажется, однажды в разговоре с ней он сказал, чтобы она не беспокоилась. Только это было… Что? Она не помнит этого слова.

Обычно она слышит только птиц. Первые запевают, когда еще темно: протяжные, вьющиеся трели представляются ей длинными, узкими, все обвивающими лентами. Лентами на вечеринках, красными, золотистыми, зелеными, как огни в небе. Есть еще негромкие звуки, низкие, словно кашляет человек. Неизвестно, что он делает в темноте и где он. Больше всего ей нравятся звуки, кружащиеся высоко в небе. Она воображает, как летит к ним, ввысь, в голубизну. Но окно днем закрыто, поэтому она никогда не видит птиц.

Она поднимает взгляд к люку. Думает, спустится ли он сегодня. Думает, что ненавидит его больше всех на свете, только на свете никого больше нет. А иногда он добрый. Дал ей еще одно одеяло, когда было холодно. Дает еду, однако сердится, когда она не ест. «Мы должны укреплять твои силы», — говорит он. Она не знает зачем. Эти слова напоминают ей старую историю, оставшуюся в другом времени, которое, наверно, было сном. Что-то о ведьме и доме из лакомств. Она помнит лакомства — маленькие шоколадные шарики, которые тают на языке, становясь густыми и такими сладкими, что едва выносишь.

Она думает, что однажды он принес ей шоколад. Ее вырвало, и пол пахнул шоколадом, она лежала, болела голова, и он дал ей попить воды. Стакан стучал о зубы. Теперь зубов у нее больше. Старые он забрал; она не знает зачем. Новым зубам тесно во рту. Однажды она попыталась увидеть свое отражение на металлическом подносе, но на нее уставилось это жуткое существо. Призрачное лицо, совершенно белое, со спутанными черными волосами и страшными, широко раскрытыми глазами. Она больше не хочет смотреть.

Глава восьмая

— Мы нашли его.

«Ничто так не раздражает, — думает Рут, — как люди, считающие, что им не нужно представляться, звоня по телефону, и вы должны узнавать их по голосу, поскольку он неповторимо индивидуален». Но она узнала его голос. Эти глухие северные согласные, эту интонацию подавленного недовольства трудно забыть. Однако чтобы преподать ему урок, спрашивает:

— Кто это?

— Нельсон. Гарри Нельсон. Из полиции.

— А. Кого же вы нашли?

— Катбада. Естественно, это не настоящее имя. Настоящее Майкл Мэлоун.

«Я это знала», — хочется сказать Рут. Но вместо этого она спрашивает:

— Где вы его нашли?

— Он все еще в Норфолке. Живет в доме-фургоне в Блэкени. Сейчас еду повидаться с ним. Не составите мне компанию?

Рут молчит несколько секунд. Конечно, с одной стороны, поехать очень хочется. Она втянулась в это расследование сильнее, чем готова себе признаться. Часами перечитывала письма, искала нити, характерные слова — что-нибудь способное привести к их автору, — чувствует себя странно близкой Люси, Скарлетт и безымянной девочке железного века, останки которой обнаружены на Солончаке. В ее сознании они внутренне связаны друг с другом — и с ней. Катбад тоже вызывает у нее любопытство, и, поскольку сама назвала его имя Нельсону, она считает себя ответственной за него. С другой стороны, предположение Нельсона, будто она готова сразу же все бросить, несколько оскорбительно. Как-никак она занята конспектами к лекциям и обновлением слайдов. Семестр начинается на будущей неделе. Но со всем этим можно повременить несколько часов.

— Алло? Рут? — нетерпеливо произносит Нельсон.

— Хорошо, — говорит Рут. — Встретимся через полчаса. На автостоянке в Блэкени. Только будьте осторожны, сейчас время прилива.

Блэкени знаменит своими котиками. У Блэкени-Пойнт земля выдается в море, образуя галечную косу, место размножения котиков. Местные рыбаки возят туда экскурсии, и летом можно видеть снующие к косе и обратно лодки, заполненные возбужденными туристами с громадными кинокамерами. Котики воспринимают это с похвальным спокойствием. Они лежат на берегу тесными грудами, похожие, как всегда думает Рут, на пьяниц, изгнанных из пивной. Она не столь уж терпима и обычно старается не бывать в Блэкени летом, но сегодня на стоянке всего несколько машин, в том числе грязный «мерседес» Нельсона, припаркованный как можно дальше от моря. Рут ставит свой «рено» рядом с «мерседесом» и достает из багажника резиновые сапоги. Она прожила в Норфолке довольно долго и знает, что лучше с ними не расставаться.

— Поздно вы, — приветствует ее Нельсон.

— Нет, рано. Со времени вашего звонка прошло всего двадцать пять минут, — парирует она.

Надевая сапоги, Рут задается вопросом, почему Нельсон пригласил ее на этот раз. Ее археологические познания как будто не потребуются, и в отличие от Эрика Катбада она едва знает. Нельсон представляет собой сущую загадку. Возвратясь домой с вечеринки у Сэмми, она не удивилась, увидев, что ее мобильный телефон мигает. В новогоднюю ночь всегда бывают запоздалые звонки, и она решила, что кто-то из ее подруг, возможно, Шона, звонит из пьяной компании. Первое сообщение было действительно от Шоны: «С Новым годом. Я с Лайемом». Второе от Эрика, но третье оказалось интригующим — «вызывающий неизвестен». Нажав «Прочесть», Рут сперва пришла в недоумение: кто такой Г.Н.? Лишь прочтя четвертое, поняла, что отправил его Гарри Нельсон. Старший детектив-инспектор Гарри Нельсон. Поздравил ее с Новым годом. Что все это значит?

Четвертое сообщение поступило от Питера.

— Это здесь, — указывает Нельсон.

Рут видит старый жилой фургон, поставленный у приливной полосы и частично накрытый брезентом. Его окружают перевернутые рыбацкие лодки, да он и сам походил бы на лодку, не будь окрашен в пурпурный цвет и не имей на крыше громоотвода.

Рут вопросительно смотрит на Нельсона.

Тот пожимает плечами:

— Может быть, он боится молнии.

«Или хочет привлечь ее», — думает Рут.

Они с трудом идут по галечнику, сапоги Рут скользят меньше, чем ботинки Нельсона. Сидящие на стене гавани рыбаки смотрят на них с любопытством. Подойдя к фургону, Нельсон собирается постучать, но дверь уже открывается. В проеме стоит человек в пурпурном плаще и с посохом в руке.

Катбад. Рут решает, что он не особенно изменился за десять лет. Только тогда волосы у него были длинными, темными, то собранными в косичку, то распущенными по плечам. Теперь они короче, с пробивающейся сединой. Он отрастил бороду; как ни странно, она совершенно черная, и потому кажется накладной, прихваченной резинками за уши. Глаза у него тоже темные, подозрительные. Рут помнит его нервозным, возбудимым, всегда готовым разразиться гневом или хохотом. Теперь он кажется более спокойным, владеющим собой. Однако Рут замечает, что костяшки сжимающей посох руки побелели.

— Майкл Мэлоун? — официальным тоном спрашивает Нельсон.

— Катбад.

— Мистер Мэлоун, известный также как Катбад, я старший детектив-инспектор Нельсон из норфолкской полиции. Можно нам войти? — И запоздало объясняет: — А это доктор Рут Гэллоуэй из Северо-Норфолкского университета.

Катбад обращает взгляд темных глаз на Рут и неторопливо произносит:

— Я знаю вас.

— Мы встречались на раскопках, — подтверждает Рут, — на Солончаке, десять лет назад.

— Помню, — неторопливо говорит Катбад. — Вы были с рыжеволосым мужчиной.

Рут с досадой чувствует, что краснеет. Она уверена, что Нельсон на нее смотрит.

— Да, — произносит она. — Была.

— Можно нам войти? — снова спрашивает Нельсон.

Катбад молча отходит в сторону, пропуская их в фургон.

Интерьер фургона производит впечатление палатки.

Свисающие с потолка темно-синие драпировки закрывают мебель. Рут едва может разглядеть койку со шкафчиками под ней, плиту, испещренную ржавчиной и пятнами от стряпни, деревянную скамью и стол, покрытый красной тканью. Синие драпировки создают странное фантастическое ощущение, как и два десятка амулетов, поблескивающих под потолком. Воздух душный, затхлый. Рут видит, как Нельсон с надеждой принюхивается, но вряд ли здесь пахнет марихуаной. Скорее всего благовонными палочками.

Катбад указывает им на скамью и садится в кресло с высокой спинкой. «Очко в его пользу», — думает Рут.

— Мистер Мэлоун, — говорит Нельсон, — мы расследуем убийство и хотели бы задать вам несколько вопросов.

Катбад спокойно смотрит на них.

— Вы очень резки. Скорпион по знаку зодиака?

Нельсон пропускает это мимо ушей. Достает из кармана фотографию и кладет на стол перед Катбадом.

— Узнаете эту девочку?

Рут с любопытством смотрит на фотографию. Она ни разу не видела фото Люси Дауни и поражена ее сходством со Скарлетт Хендерсон. Такие же темные вьющиеся волосы, та же улыбка. Только одежда разная. На Люси серая школьная форма. Скарлетт на фотографии, которую видела Рут, была в платье из тонкой ткани.

— Нет, — отрывисто бросает Катбад. — А что случилось?

— Эта маленькая девочка исчезла десять лет назад, — поясняет Нельсон, — когда вы и ваши товарищи разжигали страсти из-за хенджа. Я подумал — возможно, вы ее видели.

Катбад неожиданно выходит из себя. Рут вспоминает его способность мгновенно менять настроение. Теперь, с темным в синем свете лицом, он выглядит как в те дни.

— Этот хендж, — говорит он дрожащим от гнева голосом, — был священным местом, предназначенным для поклонений и жертвоприношений. А друзья доктора Гэллоуэй уничтожили его.

Рут слегка потрясена этой нападкой. Нельсон же заметно вздрагивает при словах «поклонений и жертвоприношений».

— Мы его не уничтожили, — чуть запинаясь, произносит Рут. — Он в университете. В музее.

— В музее! — злобно передразнивает Катбад. — В мертвом месте, полном костей и трупов.

— Мистер Мэлоун, — вмешивается Нельсон, — десять лет назад… сколько вам было?

— Сейчас мне сорок два. Только я не считаю годы в светском плане.

Нельсон и это пропускает мимо ушей.

— Значит, десять лет назад вам было тридцать два.

— Пятерка по арифметике, старший детектив-инспектор.

— Чем вы занимались десять лет назад, будучи тридцатидвухлетним?

— Смотрел на звезды, слушал музыку сфер.

Нельсон подается вперед. Голоса не повышает, но Рут внезапно чувствует, что в фургоне похолодало и словно повеяло ожесточенностью. И исходит она не от Катбада.

— Послушайте, — негромко говорит Нельсон, — либо вы по-хорошему ответите на мои вопросы, либо поедете в участок и сделаете это там. И даю вам слово: когда станет известно, что вас допрашивали в связи с этим делом, смотреть будете не на звезды, а на толпу, сжигающую ваш чертов фургон.

Катбад несколько секунд глядит на Нельсона, запахнув на себе плащ, словно защищаясь. Потом негромко отвечает:

— Десять лет назад я жил в колонии хиппи возле Кромера.

— А до того?

— Был студентом.

— Где?

— В Манчестере. — Катбад взглядывает на Рут и странно улыбается. — Изучал археологию.

Рут судорожно вздыхает.

— Но ведь там…

— Преподавал Эрик Андерсен. Да. Там я познакомился с ним.

Нельсону это как будто безразлично, но Рут в смятении. Значит, Катбад знал Эрика задолго до раскопок хенджа. Почему Эрик об этом умолчал? Эрик был ее наставником, когда она писала докторскую в Саутгемптоне, но до этого читал лекции в Манчестере. Почему Эрик не сказал, что являлся наставником Катбада?

— Ну и что вы делали в этой колонии? Кто-нибудь из вас занимался настоящей работой?

— Смотря что вы имеете в виду под настоящей, — вспыхивает Катбад. — Мы выращивали овощи, готовили из них еду, писали музыку, пели, занимались любовью. А я был почтальоном, — добавляет он.

— Почтальоном?

— Да. Считаете вы это настоящей работой? Начиналась она рано, что меня вполне устраивало. Я люблю работать на рассвете и потом быть весь день свободным.

— Свободным, чтобы срывать раскопки хенджа?

— Срывать! — В глазах Катбада снова вспыхивает огонь. — Мы пытались спасти его! Эрик это понимал. Был не таким, как остальные… — Катбад умолкает, подбирая выражение покрепче. — Эти… государственные служащие. Он сознавал, что это священное место, предназначенное данной местности и морю. Ему не требовалось датирование по углероду и прочая чушь. Он стремился к единению с природой.

Нельсон снова перебивает его. Рут понимает, что после слова «священное» он перестал слушать.

— А когда раскопки окончились?

— Жизнь продолжалась.

— Вы по-прежнему трудились почтальоном?

— Нет. Нашел другое место.

— Где?

— В университете. До сих пор там работаю.

Нельсон смотрит на Рут, та отвечает растерянным взглядом. Все эти годы Катбад находился рядом с ней в университете. Знал ли об этом Эрик?

— Кем?

— Лаборантом. Первый диплом у меня по химии.

— Вы слышали об исчезновении Люси Дауни?

— Об этом много писали в газетах, так ведь?

— А о Скарлетт Хендерсон?

— О ком? А, о маленькой девочке, которая недавно исчезла. Да, слышал. Позвольте, инспектор… — Неожиданно его голос меняется, и он распрямляется в кресле. — Что все это значит? У вас нет ничего, что связывало бы меня с этими девочками. Это полицейский произвол.

— Нет, — мягко возражает Нельсон, — просто формальный допрос.

— Я больше ничего не скажу без адвоката.

Рут ожидает, что Нельсон начнет спорить (считается, что адвокаты нужны только виновным), но вместо этого он встает, задевая головой подвешенный амулет.

— Спасибо, что уделили нам время, мистер Мэлоун. Еще один вопрос. Могу я получить образец вашего почерка?

— Моего почерка?

— Да. Для нашего расследования.

Катбад, судя по выражению лица, хочет отказать, но потом медленно встает и подходит к картотечному шкафчику, неуместно возвышающемуся в углу. Отпирает выдвижной ящик и достает лист бумаги. Рут недоумевает, зачем человеку, живущему в увешанном амулетами жилом фургоне, еще и запираемый картотечный шкафчик.

Нельсон смотрит на текст, и лицо его на секунду мрачнеет. Рут видит, как он заиграл желваками, и ждет, что последует. Однако Нельсон разглаживает бумагу и говорит мягко и дружелюбно:

— Большое спасибо, мистер Мэлоун. Всего доброго.

— До свидания, — негромко произносит Рут. Катбад даже не смотрит на нее.

Под ногами у Рут и Нельсона хрустит галька. Рыбаки все еще сидят на стенке гавани. Надвигается прилив, неся крепкий соленый запах и стаю кричащих в небе чаек.

— Ну? — спрашивает наконец Нельсон. — Что скажете?

— Не могу поверить, что он работает в университете.

— Почему? Там полно людей со странностями.

Рут не понимает, шутит он или нет.

— Просто… если Эрик знал, то сказал бы мне.

Нельсон смотрит на нее.

— Значит, вы близки с этим Эриком?

— Да, — с легким вызовом отвечает Рут.

— Он вскоре приезжает в Англию, так ведь?

— На будущей неделе.

— Предвкушаю разговор с ним.

Рут улыбается:

— Он то же самое сказал о вас.

Нельсон скептически хмыкает. Они уже подходят к своим машинам, еще стоящим на сухой земле, хотя вода плещется вокруг злополучных автомобилей, поставленных ниже.

— Подвески у них будут попорчены основательно, — говорит Нельсон.

— Что там написано у Катбада? — спрашивает Рут.

Нельсон вместо ответа протягивает ей листок со стихотворением, озаглавленным «Похвала Джеймсу Эгару».

— Кто такой Джеймс Эгар? — спрашивает она.

— Мерзавец, убивший полицейского.

— А.

Рут начинает понимать, почему Катбад выбрал именно этот лист бумаги. Смотрит на строчки. Почерк причудливый, с множеством петель и завитушек. Совершенно непохожий на тот, что в письмах, связанных с Люси Дауни.

— Почерк другой, — замечает она.

— Это не значит, что Катбад меня больше не интересует.

— Стало быть, подозреваете его?

Нельсон замирает, придерживая дверцу машины.

— Я не исключаю его из подозреваемых, — говорит он наконец. — Катбад сомнительный тип. Он был тогда здесь и знает все об этой мистической ерунде. Притом умный, и ему есть что скрывать. Почему шкафчик был заперт? Я собираюсь вернуться с ордером на обыск.

— Вам его дадут?

— Не уверен. Катбад прав — у меня против него ничего нет. Вот почему говорю, что он умный.

Рут, неожиданно для себя самой, произносит:

— По словам Эрика, у него есть магические способности.

Нельсон громко смеется:

— Магические способности! Вся его магия исчезнет от пинка в зад.

Он садится в машину, но медлит вставить ключ в замок зажигания.

— Но в одном Катбад оказался прав. По знаку зодиака я действительно Скорпион.

Глава девятая

Свернув на новую дорогу, Рут видит перед своим домом знакомую красную спортивную машину. Шона любит объяснять, что ее машина является заменой пениса и, как пенис, не всегда надежна. Рут последний раз виделась с Шоной еще до Рождества, и ей любопытно услышать о новых драмах. Рассказы о любовных приключениях Шоны с чужими мужьями нравятся Рут, но она не хотела бы для себя такой жизни и не хотела бы ездить на красной «мазде». «Нет уж», — думает она, паркуя позади «мазды» свою машину.

Закутанная в дубленку Шона смотрит на Солончак. Над морем собираются тучи, придавая местности зловещий вид. По болотам бегут тени, чайки летят прочь от воды — верный признак приближающегося шторма.

— Господи, Рут, — говорит Шона, — не знаю, как ты можешь здесь жить. При виде этого места меня бросает в дрожь.

— Мне оно нравится, — мягко произносит Рут. — Люблю открытый горизонт.

— Ни людей, ни магазинов, ни итальянских ресторанов. — Шона содрогается. — Мне оно не подходит.

— Не подходит, — соглашается Рут. — Хочешь перекусить?

В коттедже их восторженно встречает Флинт. Рут идет на кухню, выкладывает на тарелку сыр, паштет, салями. Шона садится за стол у окна, болтая без умолку.

— Я определенно порву с Лайемом. Он говорит, что любит меня, но явно не собирается уходить от Анны. Вскоре ей предстоит операция, и ее нельзя расстраивать. Уверена, это просто отговорка, чтобы не принимать решения. На встрече Нового года было ужасно. Лайем все заталкивал меня в углы, уверял, что любит, а потом тут же обнимал Анну, обсуждал их пристройку. А Фил все спрашивал, не появился ли еще у меня мужчина. Скот. А все потому, что не захотела лечь с ним в постель. А его отвратительная жена говорит, будто у меня лиловая аура. Какая наглость, я терпеть не могу лиловый цвет: он не сочетается с моими волосами.

Она умолкает, чтобы откусить кусочек хлеба, и встряхивает золотисто-рыжими кудрями, сияющими в тусклом предвечернем свете. Рут думает, каково быть такой красивой. Если верить Шоне, изнурительно. И вместе с тем, должно быть, волнующе — только представить, что каждый мужчина хочет улечься с тобой в постель. Она перебирает в памяти мужчин в своей жизни: Фил, Эрик, ее студенты, Эд из соседнего дома, Дэвид, Гарри Нельсон. Трудно вообразить, что кто-то из них изнывает от желания с ней переспать. Мысль нелепая и странно беспокоящая…

— Рут!

— Что?

— Я спрашиваю, как ты встретила Новый год.

— Я простудилась, как ты знаешь, и решила остаться дома, но у соседей была вечеринка, музыка звучала так громко, что я не выдержала и пошла к ним.

— Да? И как там было?

— Довольно скучно. Сосед докучал мне вопросами об археологии.

— Был кто-нибудь интересный или только самодовольные супруги?

— В основном пары. И еще один сосед, Дэвид, смотритель птичьего заповедника.

— О. — Шона оживляется при мысли об одиноком мужчине. Бессознательно проводит пальцами по волосам, и они падают на лицо более соблазнительно. — Какой он?

Рут задумывается.

— Нормальный. Сдержанный. Интересный, хотя слегка помешан на птицах.

— Сколько ему лет?

— Думаю, он моего возраста. Сорок с лишним.

— Рут! Тебе еще нет сорока.

— В июле исполнится.

— Нужно будет отметить, — рассеянно говорит Шона и облизывает палец, чтобы собрать сырные крошки. — А что это за таинственная полицейская работа, которой ты занимаешься?

— Кто тебе сказал?

— Фил.

— Да нет в ней ничего таинственного. Этот полицейский попросил меня взглянуть на кости, которые они нашли, но кости оказались не современными, из железного века.

— Почему он решил, что они могут быть современными?

— Он разыскивал тело девочки, исчезнувшей десять лет назад.

Шона свистит.

— Недавно пропала еще одна маленькая девочка, так ведь?

Рут кивает:

— Скарлетт Хендерсон.

— Ты втянулась и в эти поиски?

Рут колеблется. Не знает, стоит ли посвящать Шону. Подруга очень любопытна и наверняка вытянет из Рут много лишнего. Нельсон предупредил, что содержание писем секретно («Нельзя, чтобы они попали в руки журналистам»), но, с другой стороны, Шона специалист по литературе.

— Слегка. Существуют письма…

Конечно же, Шона сразу подается вперед, заинтригованная упоминанием о письменном слове.

— Письма?

— Да, написанные после первого исчезновения и теперь, после исчезновения Скарлетт Хендерсон. Этот полицейский думает, что между ними может существовать связь.

Не слишком ли много она сказала?

— Что говорится в этих письмах?

— Вряд ли я вправе посвящать тебя, — отвечает Рут, смущенная пронзительным взглядом заинтересованной Шоны.

Шона задумчиво смотрит на нее, словно размышляя, сколько сведений может вытянуть. Но потом как будто передумывает, отбрасывает назад волосы и глядит в окно, небо за ним окрашено в зловещий пурпурный цвет.

— Как фамилия этого полицейского?

— Нельсон. Гарри Нельсон.

Шона резко оборачивается и сурово смотрит на Рут.

— Ты уверена?

— Да. А что?

— Нет, ничего. — Шона снова поворачивается к окну. — Кажется, я слышала о нем. Вроде бы в связи с жестокостью полицейских. Господи, посмотри на это небо! Нужно ехать домой, пока еще светло.

Через десять минут после ухода Шоны разражается шторм. Дождь с градом барабанит в окна, и Рут чувствует себя осажденной. Рев дующего с моря ветра похож на гром, и ей кажется, что весь дом дрожит, качается, как судно на волнах. Разумеется, она привыкла к бурям, но все же они портят ей настроение. «Этот дом простоял больше ста лет, — успокаивает она себя, — никакой зимний шторм его не снесет». Однако ветер воет и стонет так, будто старается ее опровергнуть, и стекла дребезжат под его натиском. Рут задергивает шторы и зажигает свет. Работа отвлечет ее от ненастья.

Однако вместо того чтобы включить «Лекции 07», Рут обнаруживает, что держит палец над искушающим, разноцветным логотипом «Гугл». Через несколько секунд внутренней борьбы она сдается и печатает «Гарри Нельсон». «Войти». Экран затопляет поток Нельсонов, в их числе чемпион США по шахматам и профессор физики. Там и Гарри Нельсон, который пел «Без тебя». Рут напевает эту песенку, прокручивая надписи вниз. Вот он. Детектив-инспектор Гарри Нельсон, в 1990 году награжден за мужество. И опять Гарри Нельсон (в заднем ряду, второй слева) в полицейской команде по регби. Рут приходит другая идея, и она включает программу «Встреча друзей», за которой сидит допоздна с легким чувством вины. Да, вот он. Генри (Гарри) Нельсон в католической школе в Блэкпуле. Что он говорит о себе? Его запись предельно кратка: «Женат на Мишель, две дочери. Живу в Норфолке (да поможет мне Бог)».

Рут задумывается. Упоминания о полиции нет. Может, Нельсон полагает, что старые друзья в Блэкпуле презирают его за то, что стал полицейским? И любопытно, что он называет жену по имени, а дочерей нет. Может, опасается педофилов в Интернете. Он наверняка лучше многих знает темную сторону человеческой природы. И должно быть, важно, что он первым делом упоминает о женитьбе на Мишель, словно это главное достижение его жизни. Рут вспоминает, что видела ее перед Рождеством. Мишель определенно выглядела привлекательно — предмет вожделения мужчины, который умеет держать себя в руках, не выглядит членом престижного клуба и тратит на стрижку не больше пяти фунтов. А Мишель, по мнению Рут, явно знает себе цену и умеет использовать свою красоту в собственных интересах. Рут вспоминает, как она смеялась над Нельсоном, положив ладонь ему на руку, успокаивая, умасливая. В общем, одна из тех женщин, к которым Рут испытывает сильную неприязнь.

Что еще? Ну, ему не нравится Норфолк. Рут уже поняла это по его отзывам о «забытом Богом графстве». Забытом Богом. Бог упоминается и в записи, хотя служба в полиции — нет. «Да поможет мне Бог». Рут понимает, что это просто слова, но у Нельсона, несомненно, есть нечто общее с загадочным автором писем. Тот человек тоже любит упоминать Бога.

Рут прокручивает файл назад, наводит курсор на первое упоминание, награду за мужество, и щелкает. Видит гораздо более молодого Нельсона, менее настороженного и измотанного. Он держит свидетельство о награде, вид у него смущенный. Она читает:

«Констебль Гарри Нельсон награжден королевской медалью „За отвагу“ в связи с беспорядками в Манчестере, вызванными введением подушного налога. Беспорядки, быстро ставшие ожесточенными, завершились убийством полицейского, констебля Стивена Нейлора. Констебль Нельсон с немалым риском для собственной жизни прорвался через ряды протестующих, чтобы вынести тело Нейлора. Впоследствии констебль Нейлор скончался от ран. В убийстве был обвинен двадцатичетырехлетний Джеймс Эгар».

Джеймс Эгар. Рут смотрит на это имя, роется в памяти и вспоминает. Стихотворение Катбада «Похвала Джеймсу Эгару». Неудивительно, что лицо Нельсона помрачнело, когда он это прочел. Неудивительно, что Катбад выбрал именно этот образец своего почерка. Манчестер. Должно быть, Катбад тогда был студентом. Возможно, принимал участие в беспорядках, как многие студенты. Она вспоминает подобные беспорядки, когда училась в Лондоне и наблюдала за ними из окна Юниверсити-колледжа, сочувствовала этому делу, но была слишком осторожной, чтобы присоединиться. Катбад не проявил бы такой сдержанности. А Джеймса Эгара осудили. Интересно, на основании чьих показаний?

Разумеется, Рут наводит курсор на «Джеймс Эгар», щелкает и обнаруживает череду страниц с восхвалениями Джеймсу Эгару — «ложно обвиненному полицией в убийстве констебля Стивена Нейлора». На процессе Эгара был один главный свидетель — констебль Гарри Нельсон.

Рут возвращается к своим конспектам. Ветер продолжает выть над болотами. Промокший насквозь Флинт влетает в откидную дверцу и садится на диван с видом мученика. Спарки не видно. Наверно, где-нибудь прячется. Она ненавидит дождь.

Рут добавляет несколько отрывочных записей об эрозии почвы и только собирается сделать себе поощрительный бутерброд (в награду за что?), как звонит телефон. Она хватает трубку словно спасательный трос.

— Рут? Как ты там?

Голос Питера.

После того как они разошлись, Питер настойчиво пытался поддерживать отношения. Он жил и работал в Лондоне, но часто звонил и несколько раз приезжал повидаться. В этих случаях они неизменно укладывались в постель, и это казалось таким нормальным, что Рут усмотрела здесь нечто дурное. «Раз мы живем врозь — нужно жить врозь, сказала она, — и ни к чему больше видеться. Помимо всего прочего, это помешает нам обоим найти новых партнеров». Питер жутко расстроился. «Но я хочу быть с тобой, — сказал он. — Неужели не понимаешь: раз мы не в силах расстаться, значит, созданы друг для друга». Но Рут твердо стояла на своем, и в конце концов Питер, клянясь в вечной любви, в бешенстве умчался в Лондон. Через пол года он женился на другой женщине.

Это было пять лет назад. Все это время Рут почти не имела от него вестей, получала рождественские открытки, однажды ксерокопию его статьи. Она знала, что у Питера и его жены Виктории есть ребенок, мальчик по имени Дэниел. Теперь ему, должно быть, года четыре. После рождения Дэниела (она послала ему плюшевого медвежонка) Рут не получила от Питера ни единой весточки до эсэмэски на Новый год. «С Новым годом. С любовью Питер». И только, но Рут ощутила, как у нее на секунду сжалось сердце.

— Питер. Привет.

— Повеяло прошлым, а?

— Да, пожалуй.

Краткое молчание. Рут пытается вообразить Питера на другом конце провода. С работы он звонит? Из дома? Представляет себе Викторию, которую ни разу не видела, сидящую рядом с ним, держа Дэниела на коленях. «Что делает папа?» — «Ш-ш-ш, дорогой, он звонит своей бывшей любовнице».

— Так. — Очень сердечно. — Как живешь, Рут?

— Отлично. А ты?

— Превосходно. Много работаю.

Питер преподает историю в Юниверсити-колледже в Лондоне, где Рут получила первый диплом. Она рисует себе картинку: панорама пыльных платанов, велосипеды, примкнутые цепями к изгороди, лондонские автобусы, туристы, потерянно бродящие по Гордон-сквер.

— Работаешь все там же?

— Да. А ты?

— По-прежнему в Северо-Норфолкском. Все так же откапываю кости и сражаюсь с Филом.

Питер смеется:

— Я помню Фила. Он еще увлекается геофизическими приборами?

— Думаю, вскоре мутирует в какую-нибудь машину.

Питер снова смеется, но на сей раз смех резко обрывается.

— Послушай, Рут. Дело в том, что в будущем семестре я получаю отпуск для научной работы.

— Ты тоже?

Слова вырвались сами собой.

— Что ты имеешь в виду?

— А… Эрик получил отпуск. Приезжает на следующей неделе.

— Эрик! Старый Викинг собственной персоной! Значит, вы до сих пор поддерживаете отношения?

— Да. — Чуть вызывающе.

— Видишь ли… я пишу книгу о Нельсоне.

— О ком?

Недоуменная пауза.

— О Горацио Нельсоне. Адмирале. Помнишь, я писал диссертацию по наполеоновским войнам?

— А… да.

Другой Нельсон в ее жизни временно вытеснил из памяти своего знаменитого тезку. Конечно, он тоже из Норфолка, в его честь названы сотни пивных.

— В общем, я собираюсь посетить Бернем-Торп. Ну, знаешь, где он родился. Я снимаю поблизости коттедж и подумал, что мог бы подъехать повидаться с тобой.

У Рут появляется несколько мыслей. «Ты, должно быть, уже бывал в Бернем-Торп, но не „подъезжал“ повидать меня, что сейчас изменилось? Будет ли там твоя жена? Дело здесь лишь в научной работе? Зачем звонить мне спустя столько времени?»

Вслух она говорит:

— Это было бы замечательно.

— Отлично. — В голосе Питера слышится облегчение. — И мне хотелось бы снова увидеть Солончак. Господи, я вспоминаю то лето. Поиски хенджа в грязи, хиппи, напускавшие на нас чары, старина Эрик, рассказывающий у костра небылицы. Помнишь, как я чуть не утонул?

— Да.

Питер страдает от приступа ностальгии, она знает эти симптомы. Нельзя поддаваться, иначе она утонет в зыбучих песках прошлого.

Питер вздыхает.

— Ну, я появлюсь. Видимо, на следующей неделе или чуть позже. Будешь дома?

— Буду.

— Отлично. Тогда до свидания.

— До свидания.

Рут задумчиво кладет трубку. Она не знает, зачем Питер приезжает повидать ее; знает только, что прошлое заявило о себе. Сперва Эрик, затем Катбад, теперь Питер. Она внезапно перенесется на десять лет назад, будет ходить по морскому берегу, держась за руки с Питером, волосы ее станут на шесть дюймов длиннее, талия — на четыре дюйма тоньше. Рут трясет головой. Прошлое мертво. Она, археолог, знает это лучше других. Но кроме того, знает, что оно может быть чарующим.

Дождь по-прежнему барабанит в окна. Встав, Рут гладит Флинта, растянувшегося, закрыв глаза, на диване, будто ее здесь нет. Надо бы проверить, не просится ли Спарки в дом — у нее есть откидная дверца, однако Спарки предпочитает иной путь. Рут открывает дверь.

Дождь хлещет в лицо, слепя ее. Отфыркиваясь, она вытирает глаза рукавом. И тут видит кошку. Спарки на пороге, но не мяукает, не издает ни звука. Она лежит на спине, и у нее перерезано горло.

Глава десятая

На сей раз Нельсон едет неспешно. Дождь все еще льет, превращая узкие дорожки в предательские овраги, однако Нельсон не из тех водителей, что беспокоятся из-за погоды. Нет, он медлит потому, что возвращается от родителей Скарлетг, и теперь ему нужно прийти в себя, прежде чем вернуться в участок. Ему пришлось сказать родителям, Делиле и Алану, что расследование не только не дало результатов, но полиция собирается привезти ищеек для обыска в их саду. В таких делах зачастую виновны родители. Так он сказал Рут, возможно, желая потрясти ее, однако в его практике это обычно оказывалось правдой. Одно из его первых дел было связано с пропавшим ребенком в Лайтеме. Полицейские истратили на поиски сотни человекочасов, молодая мать на пресс-конференции была чрезвычайно красноречивой и трогательной, а потом Нельсон, молодой констебль, придя в дом с формальным визитом, учуял в туалете на первом этаже странный запах. Вызвал подкрепление, но прежде чем оно прибыло, обнаружил в бачке крохотный труп. «Она действует мне на нервы, — сказала мать, нисколько не раскаиваясь. — Она сущий дьяволенок». В настоящем времени. Это не дает ему покоя до сих пор. Ему объявили благодарность за то дело, но он помнит недели, месяцы бессонных ночей, рвоту при воспоминании о запахе, о раздувшемся от воды тельце.

Он не исключает ничего, но не подозревает всерьез родителей Скарлетт. Алана не было дома, а Делила — увядающий «ребенок-цветок» с босыми ступнями и юбками с бахромой. Она сильно его раздражает, но он не может представить ее убийцей. «Никогда не строй предположений», — говорит он себе. «Никогда не строй предположений, — не уставал повторять Дерек Филдинг, его первый начальник. — Это делает ослами и тебя, и меня. Понял?» Он понял, но не собирался давать Филдингу повода посмеяться над ним; может, именно поэтому старый ублюдок так долго не давал ему повышения, несмотря на благодарность. Но он был прав. «Никогда не строй предположений относительно людей и обстоятельств». У Делилы Хендерсон существовала возможность убить свою дочь. Она была дома и, вероятно, имела под рукой орудия убийства. Ей потребовалось три часа, чтобы сообщить об исчезновении Скарлетт. «Я думала, они играют в прятки», — всхлипывала Делила. Нельсон осуждает ее (что за мать — не замечает в течение трех часов, что четырехлетний ребенок исчез?), но, по зрелом размышлении, приписывает это беззаботности таких родителей, как Хендерсоны. И она, видит Бог, была сама не своя от горя, когда наконец поняла, что Скарлетт пропала. Она и сегодня отчаянно плакала и прижимала к груди фотографию радостной Скарлетт на велосипеде. Делила как будто не восприняла весть об обыске в саду, хваталась за Нельсона, просила найти ее ребенка. Стеклоочистители не справляются с потоками воды, и Нельсон замедляет езду чуть ли не до скорости пешехода. Иногда он ненавидит свою работу. Господи, как хочется закурить, но в январе рановато нарушать свое новогоднее решение.

Его телефон звонит. Нельсон редко отвечает на телефонные звонки во время движения, а сегодня вообще не хочет, чтобы его беспокоили. Но все же нажимает кнопку «прием» и слышит горькое рыдание. Смотрит на дисплей — Рут Гэллоуэй. Господи.

— Рут? Что случилось?

— Она мертва, — всхлипывает Рут.

Нельсон останавливает машину, едва не съехав в кювет с водой.

— Кто мертв?

— Спарки. — Долгая пауза с судорожными рыданиями. — Моя кошка.

Нельсон считает до десяти.

— Вы звоните, чтобы сообщить о мертвой кошке?

— Ей кто-то перерезал горло.

— Что?

— Кто-то перерезал ей горло и бросил мне на порог.

— Сейчас приеду.

Нельсон резко разворачивает машину и едет обратно к Солончаку. Убитая кошка Рут может быть сообщением от похитителя, или автора писем, или обоих в одном лице. Это похоже на извращенность, которую можно ждать от подобного типа. «Никогда не строй предположений», — говорит он себе, обгоняя грузовик. Но перерезать животному горло — явная психическая неуравновешенность. Правда, может, удастся получить образец ДНК. Придется быть чувствительным («чувствительным», мысленно повторяет он; слезливое слово читателей газеты «Гардиан» ему не нравится) — Рут, похоже, очень расстроена. Странно, он и не подумал, что у таких женщин есть любимые животные.

Когда Нельсон подъехал к Солончаку, уже стемнело, и хотя дождь прекратился, сильный ветер все еще дует. Дверцу машины едва не вырывает у него из руки, и, идя по тропинке, он ощущает силу подталкивающего его воздушного потока. Господи, как можно жить в таком месте? У Нельсона современный дом с четырьмя спальнями на окраине Кингс-Линн; городок вполне цивилизован, с «лежачими полицейскими», охранным освещением, сдвоенными гаражами. Даже не скажешь, что это Норфолк. Коттедж Рут напоминает лачугу и слишком уединен — стоит у черта на куличках. Зачем она живет здесь? В университете ей, должно быть, прилично платят.

Руг распахивает дверь немедленно, словно поджидала его.

— Спасибо, что приехали, — бормочет она.

Дверь открывается прямо в гостиную, где, на взгляд Нельсона, царит беспорядок. Повсюду книги и бумаги, на столе чашка с недопитым кофе, остатки еды, крошки и косточки оливок. Но потом он отвлекается от этого, потому что на диване лежит изуродованный труп маленькой кошки. Рут накрыла его мягким розовым одеяльцем, отчего у Нельсона на секунду сжимается горло. Он стягивает одеяло.

— Вы трогали его? Тело?

— Ее. Это девочка.

— Трогали ее? — терпеливо повторяет Нельсон.

— Только положила на диван и потом… слегка погладила.

Рут отворачивается.

Нельсон протягивает руку, чтобы коснуться ее плеча, но Рут выходит, сморкаясь. Когда возвращается, лицо ее совершенно спокойно.

— Думаете, это он? — спрашивает она. — Убийца?

— У нас пока нет убийства, — осмотрительно напоминает Нельсон.

Рут несогласно пожимает плечами.

— Кто мог сделать такое?

— Наверняка какой-то ненормальный, — говорит Нельсон, склоняясь над телом Спарки. — Кто-нибудь знает, что вы участвуете в этом расследовании?

— Нет.

— Вы уверены?

— Знает Фил, мой начальник, — неторопливо перечисляет Рут, — и, может, еще несколько человек в университете. Моя соседка видела, как я в тот раз вылезала из полицейской машины.

Нельсон отворачивается от Спарки, но, спохватившись, снова накрывает тельце розовым одеялом. Потом касается руки Рут и говорит необычно мягким голосом:

— Давайте присядем.

Рут садится в продавленное кресло. Отворачивается от Нельсона к занавешенному окну. Снаружи все еще ревет ветер, и стекла дребезжат. Нельсон опускается на край дивана.

— Рут, — говорит он, — мы знаем, что поблизости есть опасный человек. Он вполне мог убить обеих девочек и, возможно, убил вашу кошку. В любом случае вам нужна осторожность. Кто-то по какой-то причине хочет запугать вас, и думаю, вполне можно предположить, что это как-то связано с данным делом.

Все еще глядя мимо него, Рут спрашивает:

— Вам нужно увезти Спарки?

— Да, — отвечает Нельсон, старясь быть честным и не слишком грубым, — нужно провести проверку на отпечатки пальцев и ДНК.

— Значит, — твердо произносит Рут, — это определенный прорыв.

— Рут, — говорит Нельсон, — посмотрите на меня.

Она поворачивается. Ее лицо распухло от слез.

— Мне жаль вашу кошку. Спарки. У меня была немецкая овчарка по кличке Макс. Я был очень привязан к этой собаке. Жена говорила, что порой даже ревнует. Когда его переехала машина, я был вне себя, хотел обвинить водителя в неосторожном вождении, хотя в действительности он был не виноват. Но это расследование возможного убийства, и боюсь, ваша кошка ценная нить. Вы хотите выяснить, что случилось со Скарлетт, не так ли?

— Да, — кивает Рут, — конечно, хочу.

— Обещаю, что, когда лабораторные исследования будут закончены, я привезу Спарки обратно и помогу ее похоронить. Даже поставлю свечку в церкви. Идет?

Рут улыбается сквозь слезы:

— Идет.

Нельсон поднимает тельце Спарки, старательно укутывает одеялом.

— И вот что, Рут. Непременно заприте все двери.

Нельсон ушел, а Рут все сидит на диване, в противоположном конце от пятнышка крови на выцветшем мебельном ситце. Смотрит на остатки еды и тупо думает, как давно они с Шоной разговаривали за этим столом о мужчинах. Кажется, с тех пор прошло несколько дней, а не часов. После этого она выяснила, что у Нельсона есть в прошлом секрет, поговорила с бывшим любовником и увидела свою любимую кошку жестоко убитой. Она истерически смеется. Что еще принесет эта ночь? Ее мать окажется лесбиянкой? Смотритель заповедника Дэвид предложит руку и сердце? Рут идет на кухню в надежде найти вина. Наблюдавший издали Флинт подходит и трется о ее ноги. Она поднимает кота и плачет в его рыжую шерстку.

— Ой, Флинт, как мы без нее будем?

Флинт жалобно мурлычет. Рут забыла его накормить.

Налив пино гриджи в стакан, Рут смотрит на стол у окна, где все еще раскрыт ее ноутбук. Нажимает клавишу, появляются записи к лекциям. Убирает их и открывает файл с Нельсонами: чемпионом США по шахматам, профессором физики, Гарри Нельсоном и Генри (Гарри) Нельсоном из норфолкской полиции. Он старался быть деликатным, сознает Рут. С одной стороны, его, наверно, возбуждала возможность найти какую-то нить, но он щадил ее чувства. Возможно, он презирает ее за то, что так расстроилась из-за кошки, но ей все равно. Спарки была ее любимицей, ее компаньонкой, подругой — да, подругой, вызывающе повторяет она себе. Думает о маленьком черном зверьке, таком ласковом, таком спокойном, и по лицу текут слезы. Кому понадобилось убивать Спарки?

И тут до нее доходят последние слова Нельсона: «Непременно заприте все двери». Тот, кто убил Спарки, мог убить Скарлетт и Люси. Этот злодей мог стоять на ее пороге. Мог подслушивать под окном, держа в руке острый нож. Он убил Спарки. Рут холодеет, осознав, что убитая кошка была адресованным ей сообщением: «В следующий раз убитой можешь оказаться ты».

И тут она слышит шум за окном. Пауза, негромкое покашливание и приближающиеся шаги. Сердце Рут так сильно, аритмично колотится, что она опасается приступа. Стук заставляет ее вскрикнуть от страха. Пришло это существо из ночи. Этот зверь. Этот кошмар. Ей вспоминается страшный рассказ У. Джекобса «Обезьянья лапка», и, думая о безымянном ужасе, ждущем за дверью, она так дрожит, что роняет стакан с вином. Снова стук. Жуткий, сулящий смерть, он разносится по крохотному дому. Что ей делать? Позвонить Нельсону? Телефон в другом конце комнаты, на диване, и нет сил подняться с места. Это конец? Неужели она умрет здесь, в своем коттедже, под завывание ветра?

— Рут! — раздается громкий голос. — Ты дома?

О, слава Богу, в которого она не верит. Это Эрик Андерсен.

Смеясь и плача, Рут бросается открывать дверь. На пороге стоит улыбающийся Эрик в черном плаще, в руке у него бутылка виски.

— Привет, Рути, — говорит он, — выпьем на сон грядущий?

Глава одиннадцатая

— Затопляемые ландшафты обладают своей особой магией. — Напевный голос Эрика разносится над примятой ветром травой. — Возьми Данвич, поглощенный морем город, и звонящие под водой церковные колокола. Возьми затопленный лес на этом берегу, деревья, погребенные у нас под ногами. Что-то в подсознании заставляет нас страшиться захороненного, страшиться того, что сокрыто от наших глаз.

Рут с Эриком идут берегом моря, под ногами хрустят сотни ракушек, выброшенных на берег приливом. Вчерашний ливень сменился прекрасным зимним днем, холодным и ясным. Ужасы прошлой ночи кажутся далекими. Невозможно поверить, что Спарки мертва и ей самой угрожает опасность. «И все же, — думает Рут, идущая с трудом рядом с Эриком, — это так, и это случилось».

Вчера вечером она бросилась в его объятия, задыхаясь от слез. Эрик был очень любезен, вспоминает она, усадил ее, сварил кофе, добавил туда виски. Она рассказала ему о Спарки, и он предложил устроить ей похороны викинга — погребальный костер, уплывающий в море. Рут, хотевшая похоронить кошку в саду под яблоней, промолчала, но поняла, что Эрик высоко ценит душу Спарки, считая ее достойной такой чести. Ее мать, вспоминает она, говорила, что у животных нет души. Еще одно свидетельство против существования Бога.

Ночью Рут боялась остаться одна, поэтому Эрик спал у нее на диване, согнув длинные ноги в ее спальном мешке, и не выразил недовольства, когда Флинт разбудил его в пять часов, принеся мертвую мышь. «Он настоящий друг, — думает Рут. — Несмотря ни на что, чудесно видеть его снова, вновь идти с ним по Солончаку».

После завтрака Эрик предложил взглянуть на место хенджа, и Рут с готовностью согласилась. Ей нужно уйти из дому, в темных углах которого она ежесекундно ожидает увидеть мордочку Спарки. Нет, лучше быть на открытом воздухе, береговом просторе под высоким голубым небом. Она и забыла, как широк берег во время отлива. Песок тянется на мили, кое-где поблескивают заливчики, прибитый волной сушняк чернеет на фоне горизонта. Пространство выглядит бесконечным, совершенно ровным, но Эрик точно знает, куда идти. Широко шагает, окидывая взглядом даль. Рут в надежных резиновых сапогах спешит следом.

Ночью ветер нанес из песка странные сооружения и гребни. У моря поверхность более ровная, усеянная пустыми устричными раковинами и дохлыми крабами. К морю текут ручейки, иногда встречаются довольно широкие окна. Рут шлепает через одно из них, вспоминая лето раскопок хенджа, ощущение песка под босыми ногами, холод воды и острую боль от ходьбы по ракушкам. В конце дня ее ступни были покрыты крохотными порезами.

— Ты по-прежнему считаешь, что хендж нужно было оставить на месте? — спрашивает Рут.

Эрик поднимает лицо к солнцу, зажмурив глаза.

— Да, — отвечает он. — Его место здесь. Он обозначал границу. Нам следовало с почтением отнестись к этому.

— Для доисторических людей границы были важны, так ведь?

— Несомненно. — Эрик осторожно перешагивает через быстрый ручей — он без резиновых сапог. — Поэтому они обозначали их погребальными курганами, святилищами, приношениями предкам.

— Как думаешь, мои останки железного века обозначают границу?

Во время завтрака Рут рассказала Эрику о своей находке — о девочке с выбритой головой и веточками, обвитыми вокруг рук и ног, о торках и монетах, о волнующем местонахождении костей.

Эрик колеблется.

— Думаю, да, — отвечает он наконец спокойным, мерным голосом лектора. — Границы на древних ландшафтах иногда обозначали одиночными погребениями. Возьми, к примеру, тела на Ютландии.

Рут вспоминает ютландские открытия: обнаруженные в воде дубовые гробы с телами из бронзового века. Среди них было тело молодой женщины, и Рут помнит главным образом ее одежду, поразительно модную сегодня вышитую мини-юбку и топ из дубленой кожи.

— Что думает Техно? — спрашивает Эрик.

— Фил считает это случайностью. Не видит никакой связи между останками из железного века и хенджем.

Эрик фыркает.

— Как только этот мальчишка стал археологом! Неужели не понимает, что если это место было священным для людей в каменный и бронзовый века, оно осталось таким и в железном? Что важен сам ландшафт. Это пограничная зона между землей и водой — разумеется, она особенная.

— Для нас вовсе не особенная.

— Да? Это земля Национального треста[11], природный заповедник. Разве это не современный способ сказать, что он священный?

Рут думает о Национальном тресте, о сентиментальных женщинах в стеганых пальто, продающих сувениры у ворот замков. Это не ее представление о святости. Потом вспоминает Дэвида и то, как он говорил о перелетных птицах. Дэвид, осознает она, считает это место особенным.

Эрик внезапно останавливается. Смотрит на песок, неожиданно ставший темным, заиленным. Проводит черту своим щегольским ботинком. Под ней песок поразительно синий.

— Обуглившиеся корни древней растительности, — говорит Эрик. — Мы приближаемся.

Оглядываясь, Рут видит слева купу деревьев и церковный шпиль вдали. Значит, они рядом с кругом хенджа. Но песок, серый под зимним солнцем, ничего не возвращает. Что попадает в эти пески, то остается там навсегда.

Рут вспоминает, как выглядел хендж в тот летний вечер десять лет назад — кольцо узловатых деревянных столбов, зловещее, таинственное, словно бы поднявшееся из моря. Вспоминает Эрика, стоявшего перед столбами на коленях, в молитвенной позе. Дрожь, прошедшую по телу, когда она впервые вошла в этот круг.

— Вот он, — говорит Эрик.

Здесь нет ничего, кроме слегка возвышающейся круглой площадки, более темной, чем окружающий песок, но Эрик держится так, будто вошел в церковь. Стоит совершенно неподвижно, закрыв глаза, потом касается земли, словно на счастье.

— Священная земля, — произносит он.

— Так сказал бы Катбад.

— Катбад! Ты его видела?

— Да… Эрик?

— Что?

— Почему ты не говорил, что хорошо знаешь Катбада, что он был твоим студентом?

Эрик молча смотрит на нее несколько секунд. Она не может понять холодного взгляда его голубых глаз. Что в них? Вина? Изумление? Гнев?

— Это важно?

— Конечно, важно! — взрывается Рут. — Он подозреваемый в деле об убийстве.

— Вот как?

Рут колеблется. Она знает, что Нельсон не доверяет Катбаду, но достаточно ли этого для статуса подозреваемого? Вслух она произносит:

— Полиция думает, он что-то скрывает.

— Полиция! Что они понимают? Плебеи. Варвары. Помнишь, как они убирали отсюда протестующих? Как без необходимости применяли насилие?

— Помню.

Полицейские жестоко разогнали несогласных. Эрика и других археологов это возмутило. Они подали жалобу, оставленную полицией без ответа.

— Ты толкнул Катбада на это? — спрашивает Рут. — На протест?

Эрик улыбается:

— Нет, местные язычники уже подняли шум. Знаешь, в Норфолке много язычников. Скажем, я слегка подбодрил его.

— И ты нашел ему работу в университете?

— Я дал ему рекомендацию.

— Почему не сказал, что он там работает?

— Ты не спрашивала.

Рут поворачивается и идет прочь, утопая во влажном песке. Эрик догоняет ее, обнимает.

— Рут, не сердись. Разве я не говорил тебе, что важны вопросы, а не ответы?

Рут смотрит на знакомое загрубелое лицо Эрика. Постарел, седых волос прибавилось, морщинок вокруг глаз стало больше — но он прежний. Улыбается, голубые глаза сияют. Рут невольно улыбается в ответ.

— Пошли, — говорит Эрик, — посмотрим, сможем ли найти твою тропу.

Они идут по дюнам от моря. На болоте кормятся несколько птиц. Рут вспоминает, что Дэвид назвал Солончак природной заправочной станцией. Птицы смотрят на них, когда они проходят мимо, и продолжают неистово разгребать землю. Издали за ними наблюдает цапля, задумчиво стоя на одной ноге.

У Рут при себе карта Дэвида, где указаны ушедшие в землю столбы. Она молча разворачивает ее и протягивает Эрику. Тот удовлетворенно кивает:

— Так… Теперь мы с картой.

Он долгое время разглядывает ее в молчании. Рут восхищенно наблюдает. Никто не способен лучше Эрика читать карту или ландшафт. Для него холмики, ручьи, деревушки — дорожные столбы, указующие прямой путь в прошлое. Она помнит, как Эрик спросил ее, когда она только начала заниматься в аспирантуре:

— Если бы ты захотела сделать карту своей гостиной для археологов будущего, что сочла бы самым главным?

— Э… полную опись вещей.

Эрик засмеялся:

— Нет-нет. Описи хороши сами по себе, но не говорят нам, как люди жили, что было важно для них, чему они поклонялись. Нет, самым главным является направление. Куда были повернуты стулья. Это покажет археологам будущего, что основным предметом в доме двадцать первого века являлся большой серый прямоугольник в углу.

Эрик поднимает взгляд от карты, втягивает носом воздух и улыбается.

— Думаю, в эту сторону.

Они отправляются бодрым шагом. Ветер дует им в спину, прижимает к земле грубую траву. Минуют заливаемые приливом заросли камыша — мелкая вода темна, таинственна. Над ними сердито, хрипло кричит какая-то птица.

— Здесь.

Эрик останавливается и нагибается. Рут садится подле него на корточки. Между камышами и болотом возвышается сантиметров на десять ушедший в торфяную почву столбик.

— Мореный дуб, — говорит Эрик. Рут смотрит более пристально. Темная, почти черная поверхность испещрена маленькими отверстиями, словно проделанными личинками древоточца.

— Моллюски, — лаконично поясняет Эрик. — Они выедают древесину.

— Сколько ему лет?

— Точно не знаю. Но выглядит древним.

— Такой же древний, как хендж?

— Возможно, более позднего времени.

Руг касается столбика. На ощупь он мягкий, как конфета тоффи. Она преодолевает искушение запустить в него ногти.

— Пошли, — зовет Эрик. — Поищем следующий.

Следующий столбик находится примерно в двух метрах. Разглядеть его труднее, он почти полностью залит водой. Эрик расхаживает между ними.

— Невероятно. Земля здесь совершенно сухая, хотя с обеих сторон болото. Должно быть, это галечная насыпь; удивительно, что она не сместилась за столько лет.

Рут понимает его волнение.

— Значит, это может быть тропа через болото?

— Да, конечно. Отмечать тропу через священное место было так же важно, как границы. Шаг в сторону — и тебе конец, отправляешься прямо в ад. Держись тропы, и она приведет тебя в рай.

Эрик улыбается, но Рут вздрагивает, вспомнив письма. «Посмотрите на небо, на звезды, на тропы. Посмотрите, что вырисовывается силуэтом на фоне небосвода. Найдете ее там, где земля соединяется с небом». Знал автор писем об этой тропе? Он писал о тропах и курсусах. Не принес ли он Люси сюда, на этот пустынный ландшафт?

Они находят двенадцать столбиков, идущих почти до автостоянки и места, где Рут нашла останки, сохранившиеся с железного века. Эрик делает зарисовки и записи. Кажется, он полностью поглощен этим. Рут ощущает беспокойство, растерянность. С Нельсоном она была знатоком. Теперь чувствует себя низведенной до положения студентки.

— Как будешь датировать древесину? — спрашивает она.

— Попрошу Боба Буллмора.

Боб — коллега Рут, опытный специалист по захоронениям, знаток разложения флоры и фауны. Рут он нравится; привлечь его — хорошая мысль, но возникает ощущение, что ее оттерли в сторону. «Это мое открытие, — хочется закричать ей, — ты не был бы здесь, если б не я!»

Вслух она спрашивает:

— Скажем Филу?

— Пока повременим.

— Боб может сказать.

— Не скажет, если я попрошу.

— Думаешь, мы нашли связь между моими останками из железного века и хенджем?

Эрик насмешливо смотрит на нее:

— Твоими останками?

— Их нашла я, — вызывающе напоминает Рут.

— В этой жизни мы не владеем ничем, — возражает Эрик.

— Ты говоришь, как Катбад.

Эрик долго смотрит на нее, словно лектор, оценивающий нового студента. Потом произносит:

— Поехали, познакомишься с ним.

— С кем?

— С Катбадом. Познакомишься как следует.

— Сейчас?

— Да. Я собирался его навестить.

Рут колеблется. Как детективу-дилетанту ей хочется снова увидеть Катбада и оценить в отсутствие Нельсона с его скептицизмом, мешающим ей ясно мыслить. Но она все еще немного сердита на Эрика, скрывшего, что был наставником Катбада. И теперь выбирает между любопытством и обидой.

Пока она думает под насмешливым взглядом Эрика, ее телефон звонит, и звук этот потрясающе современный.

— Прошу прощения.

Рут отворачивается.

— Рут. Это Нельсон.

— О… привет.

— Вы заняты? Можете приехать в Спенуэлл? Немедленно.

— Зачем?

— Я в доме Скарлетт Хендерсон. Мы нашли в саду человеческие кости.

Глава двенадцатая

Спенуэлл — крохотная деревушка, вряд ли заслуживающая этого названия. Одна улица, телефонная будка и лавка, открытая всего два часа во второй половине дня. Семья Скарлетт живет в большом современном доме из уродливого бурого кирпича, слегка скрашенном плющом. Рут ставит машину за «мерседесом» Нельсона и двумя полицейскими автомобилями. Приезд полиции не укрылся от маленькой общины. Кучка детей смотрит широко раскрытыми глазами с другой стороны улицы, в окнах тут и там виднеются лица. Выражение их трудно разобрать: любопытные ли, испуганные, радостные.

Когда Рут подходит к дому, Нельсон появляется из-за угла. Передний сад истоптан башмаками полицейских. Кто-то уложил доски — очевидно, для тележки.

— Рут, — приветствует ее Нельсон, — как вы сегодня?

Рут чувствует себя несколько смущенной. Сегодня она профессионал, эксперт, и не хочет напоминания, что вчера вечером плакала из-за мертвой кошки.

— Лучше, — отвечает она. — Эрик, мой бывший наставник, появился после вашего отъезда.

Нельсон смотрит на нее чуть насмешливо, но говорит лишь:

— Хорошо.

— Где кости? — спрашивает Рут, спеша перейти к делу.

— За домом. Ищейки нашли это место.

В заднем саду, длинном, захламленном, валяются сломанные диваны и велосипеды, высится недостроенная горка из старых досок. Эксперты в белых комбинезонах толпятся вокруг большой ямы. Ищейки неистово виляют хвостами, натягивая поводки. Рут потрясенно осознает, что Хендерсоны тоже здесь. Мать и отец Скарлетт молча стоят у задней двери. Мать, довольно молодая, бледная, хорошенькая, с длинными темными волосами, выглядит потерянной. Она в пурпурной бархатной юбке и босиком, несмотря на холод. Отец постарше, лицо у него чуточку крысиное, худощавое, глаза водянистые. В саду трое их детей беззаботно играют на недостроенной горке.

— Это доктор Рут Гэллоуэй, — говорит Нельсон одному из людей в белых комбинезонах. — Специалист по захороненным костям.

«Будто собака», — думает Рут.

Рут смотрит на яму, идущую по меже между участком Хендерсонов и соседским. Ближе к дому находится дощатый забор, но здесь, в конце сада, только камни. «Граница», — думает Рут. В голове звучит голос Эрика: «Он обозначал границу. Нам следовало с почтением отнестись к этому месту».

— Была здесь стена? — обращается Рут к ближайшему человеку в белом комбинезоне, но отец Скарлетт, услышав, выходит вперед.

— Была старая, кремневая. Лет пять назад я построил из кремней печь для обжига кирпича.

«Если здесь существовала стена, — думает Рут, — кости вряд ли могут быть новыми». Ей не хочется, чтобы это оказались кости Скарлетт. Не хочется, чтобы родители явились убийцами; ей хочется, чтобы Скарлетт была живой.

Белые комбинезоны отступают назад, и Рут с набором инструментов для раскопок в рюкзаке опускается на колени у края ямы, достает маленький мастерок и начинает осторожно соскребать землю с боков. Выемка грунта чистая, Рут видит следы лопат, земля располагается аккуратными слоями, как в торте: тонкий верхний слой почвы, затем характерный торфяной грунт этой местности и линия кремней. Внизу, примерно на метровой глубине, Рут видит желто-белые кости.

— Вы трогали что-нибудь? — спрашивает она.

Человек в белом комбинезоне отвечает:

— Нет. Не велел старший детектив-инспектор.

— Хорошо.

Нельсон склоняется к уху Рут. От него пахнет табаком и лосьоном.

— Кости человеческие?

— Думаю, да. Только…

— Что только?

— Они не были закопаны.

Нельсон садится на корточки рядом с ней.

— Как это понять?

— При похоронах слои земли перемешиваются. Вот посмотрите сюда, — указывает она на края ямы. — Здесь все слои целы. Кости положили на землю, и земля за столетия покрыла их.

— За столетия?

— Думаю, они относятся к железному веку. Как и те, другие.

— Почему?

— Здесь есть керамика. Судя по виду, железного века.

Нельсон смотрит на нее несколько секунд, потом встает и подзывает людей в белых комбинезонах.

— Все ребята, порядок. Можно больше не волноваться.

— В чем дело, босс? — спрашивает один из них.

Босс! Рут едва верит своим ушам.

— Хорошая новость — это человеческие кости. Скверная — они пролежали в земле около двух тысяч лет. Поехали отсюда.

Через час Рут собрала кости и отправила в университетскую лабораторию на датирование. Хоть она и уверена, что находка из железного века, но что это значит? Поскольку останки не были похоронены в торфе, тело не сохранилось. Есть какая-то связь с останками, обнаруженными на краю Солончака? И связаны ли между собой останки, тропа и хендж? Голова ее лихорадочно работает, но она старается сосредоточиться на травяном чае и разговоре с родителями Скарлетт, Делилой и Аланом — как они предложили их называть.

Рут не совсем понимает, как оказалась здесь, в неухоженной кухне Хендерсонов, на шатком табурете, с керамической кружкой в руке. Знает только, что Нельсон охотно принял приглашение от ее лица.

— С удовольствием, — сказал он. — Спасибо, миссис Хендерсон.

— Делила, — устало поправила та.

И вот они находятся в этой кухне, слушая рассказ Алана Хендерсона о нырянии и хныканье младшей дочери Хендерсонов, Океаны, сидящей на высоком стульчике.

— Она тоскует по Скарлетт, — с невыносимым смирением произносит Делила.

— Конечно, — мямлит Рут. — Сколько лет… э… Океане?

— Ей два, Скарлетт четыре, Юэну и Тобиасу по семь, Мадди шестнадцать.

— По вашему виду не скажешь, что у вас есть шестнадцатилетний ребенок.

Улыбка озаряет бледное лицо Делилы в обрамлении густых волос.

— Мне было шестнадцать, когда я ее родила. Естественно, она не дочь Алана.

Рут смотрит на него, Алан просвещает Нельсона относительно линей. Нельсон поднимает голову и встречается взглядом с Рут.

— У вас есть дети? — спрашивает ее Делила.

— Нет.

— Я боюсь, — внезапно говорит Делила высоким сдавленным голосом, — что однажды кто-нибудь спросит, сколько у меня детей, и я отвечу: четверо, а не пятеро. Поскольку тогда буду знать, что ее больше нет, что она мертва.

Делила плачет, но беззвучно, слезы бегут по щекам.

Рут не знает, что сказать.

— Мне очень жаль… — Вот и все, что она произносит.

Делила пропускает эти слова мимо ушей.

— Она такая маленькая, такая беззащитная. Запястье совсем тонкое, она до сих пор носит браслет с крещения. Кто мог поднять на нее руку?

Рут думает о Спарки, тоже маленькой, беззащитной и все же жестоко убитой. Пытается вообразить свое горе, усиленное в тысячу раз.

— Не знаю, Делила, — хрипло говорит Рут. — Но старший детектив-инспектор Нельсон, уверяю вас, делает все возможное.

— Он хороший человек, — утирает глаза Делила. — Сильная аура. Должно быть, у него отличный духовный наставник.

— Наверняка.

Рут ощущает на себе взгляд Нельсона. Алан приумолк. Дрожащими руками свертывает самокрутку. Делила дает Океане рисовую лепешку, девочка бросает ее на пол.

В кухню вбегают два темноволосых мальчика и, к удивлению Рут, направляются прямо к Нельсону.

— Гарри! Привез наручники?

— Можно я их примерю?

— Моя очередь!

Нельсон торжественно вынимает из кармана наручники, надевает их на руки одному из мальчиков. Рут неприятно видеть их на костлявых запястьях, но мальчишкам это явно нравится.

— Моя очередь! Дай мне!

— Они были у меня всего секунду. Меньше секунды.

Рут снова поворачивается к Делиле и с изумлением видит, что та кормит Океану грудью. Рут часто подписывала петиции за право женщины кормить детей грудью на людях, однако находит это весьма неловким. Тем более что Океана уже в состоянии сбегать на угол в лавку за чипсами.

Она отводит глаза, и взгляд ее падает на пробковую доску над кухонным столом, покрытую разноцветными приглашениями на вечеринки, оторванными специальными предложениями, детскими рисунками, фотографиями. Видит фотографии Скарлетт, держащей маленькую Океану, и близнецов с футбольным призом. Потом еще одну. Это выцветший моментальный снимок Делилы и Алана у вертикального камня — возможно, возле Стонхенджа или в Эйвбери. Но внимание Рут привлекает не камень, а еще один человек на снимке. В джинсах, в майке, с короткими волосами, но это определенно Катбад.

Глава тринадцатая

— Вы уверены, что это Катбад?

— Уверена. Там у него короткие волосы, обычная одежда, но это, вне всякого сомнения, он.

— Мерзавец! Я знал, он скрывает что-то.

— Может быть, совершенно невинное.

— Тогда почему не сказал об этом, когда я его допрашивал? Вел себя так, будто не слышал фамилии Хендерсон.

Рут с Нельсоном сидят за поздним обедом в баре неподалеку от гавани. Рут удивило предложение Нельсона пообедать еще и потому, что, когда они наконец ушли от Хендерсонов, было уже три часа. Но никто не откажется обслужить полицейского, и вот они сидят в почти безлюдном баре, глядя на пристань. Время прилива, и лебеди беззвучно пролетают мимо их окна, странно зловещие в угасающем свете.

Рут, слегка смущенная собственным аппетитом, уплетает за обе щеки обильный обед. Нельсон ест сосиски с картофельным пюре, словно не замечая, что кладет в рот. Он настоял, что заплатит за обоих. Рут пьет диетколу — не хочет, чтобы ее задержали за вождение в нетрезвом виде, — а Нельсон выбирает калорийную.

— Жена заставляет меня пить диетические напитки, — говорит он. — Считает, что я располнел.

— Это так, — сухо соглашается Рут. Она уже замечала, что худощавые люди не пьют диетколу.

Нельсон задумчиво жует несколько минут, потом спрашивает:

— Как думаете, давно был сделан этот снимок?

— Трудно сказать. На фотографии у Катбада волосы темные, а сейчас совершенно седые.

— Больше десяти лет назад? До того как вы с ним познакомились?

— Возможно. Десять лет назад волосы у него были длинные, но он всегда мог подстричься. Делила выглядит юной.

— Она и сейчас одета как подросток.

— Она очень красивая.

Нельсон хмыкает, но ничего не говорит.

— Она считает, что у вас сильная аура, — поддразнивает его Рут.

Нельсон беззвучно произносит слово «чушь», а вслух спрашивает:

— Что вы думаете об Алане? Он ей не совсем пара, вам не кажется? При том что она красавица и все такое.

Рут вспоминает Алана с острым крысиным лицом и бегающими глазами. Он кажется неподходящим мужем для Делилы, которая даже в горе не теряла своей необычности. Но с другой стороны, у них четверо детей, так что, видимо, это дружная семья.

— Старшая девочка, Мадди, не его, — говорит Рут. — Может быть, Делила вышла за Алана, разочаровавшись в прежней любви.

— Откуда вы это знаете?

— Она мне рассказала.

Нельсон улыбается:

— Я так и думал, что с вами она разговорится.

— Потому и вынудили их пригласить нас на чай?

— Я не вынуждал. Они сами предложили.

— И вы приняли предложение. За нас обоих.

Нельсон усмехается:

— Прошу прощения. Нам нужно было установить контакт с ними. Ведь мы провели там все утро, рылись в саду на глазах у соседей. Они, должно быть, чувствовали себя подозреваемыми. Я подумал, что им будет приятен дружеский разговор. И что Делила может открыться вам.

— Открыться? В чем?

— Не знаю, — отвечает Нельсон с деланной небрежностью. — Самые неожиданные вещи могут оказаться полезными.

Рут задается вопросом, сказала ли ей Делила что-то «полезное». Главным образом невыносимо печальное.

— Просто ужасно видеть, как они страдают, — говорит наконец Рут, — и не иметь возможности как-то им помочь.

Нельсон кивает с серьезным видом.

— Это ужасно, — соглашается он. — В таких случаях я особенно ненавижу свою работу.

— Было очень печально слышать, как Делила говорила о Скарлетт в настоящем времени, но мы не знаем, жива девочка или нет.

Нельсон снова кивает.

— Для всех родителей это жуткий кошмар. Страшнее быть не может. Когда у тебя есть дети, мир внезапно кажется ужасным. Каждая палка, камень, машина, каждое животное, даже человек, начинают представлять собой реальную угрозу. И ты готов сделать все, что угодно, ради их безопасности: украсть, солгать, убить. Но иногда абсолютно бессилен. И это самое страшное.

Он умолкает и отпивает большой глоток кока-колы, словно смущенный своей откровенностью. Рут наблюдает за ним с некоторым удивлением. Она могла понять чувства Делилы Хендерсон, потерявшей такого красивого ребенка, как Скарлетт, но мысль, что Нельсон испытывает то же самое из-за двух надменных девиц, с которыми она видела его в торговом центре, кажется почти невероятной. Он неотрывно смотрит в стакан, и Рут, взглянув на его лицо, верит этому.

Дома, вяло пытаясь подготовиться к первой лекции на следующей неделе, Рут думает о детях. «У вас есть дети?» — спросила ее Делила. Смысл был такой: «Если нет, то вам не понять». Нельсон понимал. Пусть он консервативный полицейский с севера, но у него есть дети, и это дает ему доступ во внутреннее святилище. Он понимал громадную силу родительской любви.

У Рут нет детей, и она ни разу не беременела. Теперь ей почти сорок, и при мысли, что, возможно, у нее никогда не будет ребенка, вся эта внутренняя механика, вызывающая ежемесячные кровотечения, делающая ее угрюмой, надутой, жаждущей шоколада, представляется неиспользованной. Вся эта система ни к чему. Шона по крайней мере беременела дважды — сделала два мучительных аборта — хотя бы знает, как все это действует. У Рут нет никаких свидетельств того, что она способна забеременеть. Может быть, и нет, и все эти многолетние стремления к зачатию напрасны. Она помнит, как однажды у Питера порвался презерватив и они не сумели остановиться. Она помнит, как наутро проснулась с мыслью, что, возможно, это случилось. «Возможно, я беременна». И одна только сила этой мысли оказалась живительной. Знать, что ты тайно носишь в себе нечто. Это меняло абсолютно все. Но разумеется, ничего не случилось. Она не забеременела, и теперь, видимо, никогда не забеременеет.

У Питера есть ребенок. Он поймет чувства, описанные Нельсоном. Пошел бы Питер на убийство ради сына? У Эрика трое детей, все уже взрослые. Рут помнит, как Эрик однажды сказал, что самый большой дар, который ты способен дать ребенку, — это освободить его. Дети Эрика, живущие в Лондоне, Нью-Йорке и Токио, несомненно, свободны, но свободны ли от них Эрик и Магда? Если у вас появился ребенок, можно ли вновь стать прежними?

Рут встает, чтобы заварить чай. Чувствует она себя неважно. Она сказала Эрику, что не боится остаться одна в доме, но невольно думает о Спарки, о ее жестокой, жуткой смерти. Человек железного века оставлял тела как сообщения богам. Не оставил ли убийца Спарки ее тело как сообщение Рут? Не обозначило ли тело кошки некую границу? «Не преступай черту, иначе я тебя убью, как убил Скарлетт и Люси». Она содрогается.

Флинт протискивается в откидную дверцу, Рут поднимает его и крепко прижимает с себе. Флинт терпит ее объятия, с надеждой глядя на пол. «Замена ребенку», — думает Рут. Что ж, по крайней мере одна у нее есть.

Забросив работу, Рут садится перед телевизором. Идет программа «У меня есть для вас новости», но ее не увлекают ни остроумие Иэна Хислопа, ни сюрреалистический блеск Пола Мертона. Она все думает о родителях Скарлетт Хендерсон, ждущих ее в этом неухоженном доме. Делила мучительно жаждет снова обнять свою дочь; может, хотела бы снова упрятать ее в своем теле, где она будет по крайней мере в безопасности.

Убрав руки от лица, Рут осознает, что плачет.

По ночам появляется новый звук. Он раздается снова и снова. Три крика подряд, очень тихих, разносящихся эхом. Третий всегда самый долгий и самый пугающий. Она привыкла к другим ночным звукам, к свисту и шелесту, к завываниям ветра, громким, негодующим возгласам. Иногда ей кажется, что ветер с ревом ворвется в люк и поднимет ее холодным, гневным дыханием. Она представляет себе, как взлетит высоко в небо, поплывет среди туч, глядя сверху на дома и людей. Странно, но она точно знает, что увидит. Там есть маленький белый дом, квадратный, с качелями в заднем саду. Девочка на качелях со смехом взлетает в воздух. Если закрыть глаза, она все еще видит этот дом, и трудно поверить, что она не плыла среди туч, глядя на девочку, качели и аккуратные ряды ярких цветов.

Однажды она видела в окне лицо. Лицо чудовища. Серо-белое, с черными полосами по обе стороны. Она замерла, ожидая, что чудовище заметит ее и сожрет. Но этого не случилось. Оно обнюхало решетку влажным черным носом и ушло. Больше она его не видела.

Новый звук иногда раздается очень близко. Это бывает особенно темными холодными ночами. Звук будит ее, и она дрожит, кутаясь в одеяло. Он слышится трижды. И она почему-то думает, что, может, это зовут ее. Однажды она откликается: «Я здесь! Выпустите меня!» — и собственный голос пугает ее еще сильнее.

Глава четырнадцатая

Утром Нельсон привозит тело Спарки обратно. Он стоит на пороге с картонной коробкой зловещего вида и похож на торговца, не уверенного, примут ли его.

Рут щурится спросонок, глядя на раннего гостя.

— Я обещал.

Нельсон указывает на коробку.

— Да. Спасибо. Входите. Я приготовлю нам кофе.

— Это будет замечательно.

Нельсон осторожно ставит коробку на пол у дивана. Оба стараются не смотреть на нее. Рут варит кофе, а Нельсон стоит в гостиной и оглядывает ее, слегка хмурясь. Рут вспоминает, как впервые увидела его в университете, и подумала, что он слишком велик для ее кабинета. То же происходит и здесь. С Нельсоном в толстой черной куртке крохотный коттедж кажется еще меньше. Эрик высокий, но как-то умеет вписаться в это пространство. Нельсон выглядит так, словно вот-вот собьет что-то или заденет головой потолок.

— Много книг, — говорит он, когда Рут входит с кофе и бисквитами на подносе.

— Да, я люблю читать.

Нельсон хмыкает.

— Моя жена состоит в книжном клубе. Они только и жалуются на своих мужей. О книгах совсем не говорят.

— Откуда вы знаете?

— Слышал, когда они собирались у нас дома.

— Может, они говорят о книгах в ваше отсутствие.

Нельсон воспринимает это с легкой улыбкой.

— Нашли что-нибудь, — спрашивает Рут, — на… на Спарки?

Нельсон отпивает глоток кофе и качает головой.

— Узнаем в лучшем случае завтра. Я поручил еще раз проверить письма. Мы сверяем отпечатки пальцев и результаты анализа ДНК с данными известных преступников.

Рут размышляет, чем вызван такой образ действий. Создается впечатление, что Нельсон имеет в виду какого-то «известного преступника». Не успевает она спросить, как Нельсон ставит чашку и смотрит на часы.

— Есть у вас лопата? — бодро спрашивает он.

Вот и наступила эта минута, и Рут испытывает странное нежелание идти в сад и хоронить Спарки. Ей хочется сидеть в доме, пить кофе и делать вид, будто не случилось ничего страшного. Но она понимает — откладывать нельзя, поэтому надевает пальто и показывает Нельсону сарай с инструментами.

Сад Рут представляет собой небольшой квадрат растрепанной ветром травы. Поселившись здесь, она пыталась посадить всякую всячину, но ничего не выросло, кроме чертополоха и дикой лаванды. Рядом, в саду у приезжающих на отдых, стоит изящный стол, и летом его уставляют терракотовыми горшками. Однако сейчас их сад выглядит таким же пустым, заброшенным. Сад Дэвида еще более заросший, хотя там есть замысловатая стойка для птиц с отпугивающим кошек устройством (Рут боится, что оно не работает).

В конце сада растет карликовая яблоня, и здесь Рут просит Нельсона вырыть могилу. Странно видеть, как копает кто-то другой. Нельсон делает все не так, сгибает спину, а не ноги, но работа идет быстро. Рут смотрит в аккуратную яму и механически отмечает слои: почву, аллювиальную глину, мел. Флинт наблюдает за ними с яблони, подергивая хвостом. Нельсон подает Рут коробку. Она кажется трогательно-легкой. Рут хочет заглянуть внутрь, но понимает, что этого делать не стоит. Вместо этого целует крышку, говорит: «Прощай, Спарки», — и опускает коробку в могилу.

Рут берет другую лопату, помогает Нельсону засыпать яму, и в течение нескольких минут в саду слышится только их дыхание. Нельсон снял куртку и повесил на яблоню. Флинт исчез.

Засыпав яму, Рут и Нельсон глядят друг на друга. Кажется, Рут теперь понимает, почему похороны обладают утешающим воздействием. Прах к праху. Она похоронила Спарки, но ее кошка навсегда останется частью сада, частью ее жизни. Она вспоминает письма о Люси. «Люси лежит глубоко под землей, но она воскреснет». Рут трясет головой, чтобы избавиться от этих слов.

— А как со свечкой? — спрашивает она Нельсона.

— Поставлю в воскресенье. И буду десять дней читать молитвы по четкам.

— Всего десять дней?

— Двадцать, и поминать черта на счастье.

Они смотрят друг на друга поверх свежей могилы и улыбаются. Наверно, Рут следует что-то сказать, но почему-то молчание кажется уместным. Высоко в небе кричат гуси, начинает моросить дождичек.

— Я, пожалуй, поеду, — говорит Нельсон, но не двигается.

Рут смотрит на него, дождь мягко падает ей на волосы. Нельсон улыбается, улыбка у него странно мягкая. Рут открывает рот, чтобы заговорить, но тишину нарушает голос, словно бы идущий из другого мира, из другой жизни:

— Рут! Что ты здесь делаешь?

Появляется Питер.

Когда Нельсон уезжает, снова угрюмый, озабоченный, Рут готовит еще кофе и садится за стол с Питером.

«Он хорошо выглядит», — думает Рут. Рыжеватые волосы стали короче, он похудел примерно на стоун и даже загорел — это до того необычно (у Питера типичная для рыжих кожа), что сейчас вид у него потрясающе иной.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит Питер.

— Нет, — резко отвечает Рут, сознавая, что лицо у нее без косметики и волосы слиплись от дождя.

Наступает недолгое молчание.

— Что это за человек? — спрашивает Питер.

— Это длинная история…

Питер хороший слушатель. Он достаточно потрясен смертью Спарки — он любит кошек, вспоминает Рут — и должным образом увлечен тропой и останками из железного века. Она немного рассказывает ему о полицейских расследованиях, но умалчивает о письмах, а он сообщает, что читал о деле Скарлетт Хендерсон.

— Бедная девочка. Для родителей это огромное потрясение. Полицейские всерьез считают, что Спарки могли убить в качестве предостережения тебе?

— Думают, это возможно.

— Господи, Рут. Ты превосходно живешь, не так ли?

Рут молчит. В голосе Питера она уловила легкую нотку зависти к ее якобы увлекательной жизни. Ей хочется сказать ему, что жизнь ее отнюдь не увлекательна, что ей одиноко и довольно страшно. Рут смотрит на него, решая, насколько может быть откровенной.

Странно снова видеть Питера в коттедже. Они прожили здесь вместе около года. Рут купила коттедж через несколько лет после раскопок хенджа, ее всегда тянуло к Солончаку, к его мрачной, пустынной красоте. К тому времени они с Питером прожили вместе два года, но когда речь зашла о совместной покупке коттеджа, Рут воспротивилась, сама не зная почему, и Питер сдался. Маленький коттедж принадлежал только ей, и она помнит, что дом как будто даже не заметил исчезновения Питера. На книжных полках образовалось несколько пустых мест, но в целом стены словно бы удовлетворенно окружили ее. Наконец они остались одни.

— Я скучал по этому месту, — говорит Питер, выглядывая в окно.

— Вот как?

— Да, в Лондоне никогда не увидишь неба. Здесь его много.

Рут смотрит на бескрайний серый небосвод с летящими низко над болотами тучами.

— Неба много, — соглашается она. — Но мало всего прочего.

— Мне это нравится, — возражает Питер. — Я люблю одиночество.

— Я тоже, — кивает Рут.

Питер печально смотрит в кофейную чашку.

— Бедная маленькая Спарки, — говорит он. — Я помню, как мы принесли ее домой. Она была не больше игрушечной мышки, которую мы ей купили.

Рут не может больше выносить этого.

— Пошли, — зовет она, — прогуляемся. Я покажу тебе тропу.

Ветер усилился, им приходится опускать голову, чтобы песок не летел в глаза. Рут хотелось бы идти молча, но Питер жаждет поговорить. Он рассказывает ей о своей работе, о недавней поездке на лыжный курорт (отсюда и загар) и своих взглядах на правительство, избранное в то пьянящее лето десять лет назад. Ни разу не упоминает о Виктории и Дэниеле. Рут говорит об университете, о своей семье и останках из железного века.

— Что думает Эрик? — спрашивает Питер. Он быстро идет, перешагивая через неровности. Рут спешит следом, стараясь не отставать.

— Что все они связаны.

— О да. — Питер начинает говорить с сильным норвежским акцентом: — Священное место, власть ландшафта, врата между жизнью и смертью.

Рут смеется:

— Вот-вот. А Фил считает все это совпадением, ссылается на геофизические данные и радиоуглеродное датирование.

— А ты что думаешь?

Рут отвечает не сразу. Осознает, что Эрик не задавал ей этого вопроса.

— По-моему, связаны, — говорит она наконец. — Первые останки из железного века обозначают начало болота, тропа ведет практически к хенджу, отмечающему точку, где болота становятся приливными. Насчет костей в Спенуэлле не знаю, но они должны указывать на какую-то границу. Границы необходимы. Даже теперь, смотри, как важно держать все на своем месте. Вот говорят: «Соблюдай дистанцию». Думаю, доисторические люди знали, как ее соблюдать.

— Ты всегда была слегка помешана на собственном пространстве, — с легкой горечью произносит Питер.

Рут смотрит на него.

— Это не про меня.

— Вот как?

Они подошли к первому ушедшему в землю столбу.

Питер задумчиво поглаживает его дубовую поверхность.

— Вам придется выкапывать столбы?

— Эрик не хочет.

— Я помню всю ту суматоху, когда мы откопали хендж. Друиды пытались привязать себя к столбам, полицейские их оттаскивали.

— Да. — Рут тоже это помнит. Живо. — Только… мы многое узнали об этом хендже благодаря раскопкам. К примеру, тип топора, которым обтесывали столбы. Нашли даже часть веревки, которой их волокли.

— Веревка из жимолости, так ведь?

— У тебя хорошая память.

— Я помню все о том лете.

Рут старается избежать пристального взгляда и смотрит на море, где вдали разбиваются волны, белея пеной на сером фоне. Мимо нее пролетает камешек, подпрыгивая раз, другой, третий.

Рут поворачивается к Питеру.

— У тебя это всегда хорошо получалось.

— Это мужское занятие, — улыбается тот.

Они молчат, глядя, как волны все приближаются к их ногам. «Всегда существует искушение, — думает Рут, — задержаться подольше у кромки воды, пока тебя не обдаст брызгами. Но редко приходит та волна, которую ждешь, из видимых валов, несущихся к берегу. Порой невидимые волны, появляющиеся ниоткуда, уносят песок от твоих ступней; иногда они захватывают тебя врасплох».

— Питер, — спрашивает наконец Рут, — зачем ты здесь?

— Я говорил тебе — собирать материал для своей книги.

Рут продолжает на него смотреть. Ветер вздымает песок все сильнее. Он летит им в лица мелким дождем. Рут прикрывается ладонью, ощущая в воздухе соленый вкус. Питер трет покрасневшие глаза.

— Мы с Викторией разошлись. Пожалуй, я… просто хотел вернуться назад.

Рут делает глубокий вдох. «Почему-то, — думает она, — я с самого начала знала это».

— Извини, — говорит Рут. — Почему ты не сказал мне раньше?

— Не знаю. — Ветер дует в лицо Питеру, и она с трудом разбирает слова. — Наверно, хотел, чтобы все было как прежде.

Через несколько минут они поворачиваются и идут обратно к дому.

На полпути начинается дождь — резкий, косой, больно жалящий лица. Рут опускает голову и осознает, что они свернули вправо, к северу, только когда впереди появляется домик. Она ни разу его не видела, хотя помнит по карте. Он стоит на галечной отмели, почти на точке прилива. «Только очень решительный наблюдатель за птицами, — думает она, — отважится так далеко идти через болото».

— Рут!

Ослепленная дождем, Рут поднимает взгляд и видит стоящего у домика Дэвида, в руке у него пластиковый мешок для мусора. Она вспоминает, как Нельсон в первый день их знакомства приказал подчиненному собрать мусор у другого домика.

— Привет, — говорит Рут. — Делали уборку?

— Да. — Лицо у Дэвида мрачное. — Никак их не приучишь. Повсюду объявления, а они все равно оставляют мусор.

Рут сочувственно цокает языком и представляет Питера, тот выходит вперед, чтобы обменяться с Дэвидом рукопожатиями.

— Дэвид — смотритель птичьего заповедника, — произносит она, но не объясняет, кто такой Питер.

— Должно быть, интересная работа, — замечает Питер.

— Да, — соглашается Дэвид с неожиданным воодушевлением. — Это чудесное обиталище для птиц, особенно зимой.

— Я приезжал сюда много лет назад на раскопки, — рассказывает Питер, — но так и не могу забыть это место. Оно такое безлюдное, мирное.

Дэвид с любопытством переводит взгляд с Рут на Питера, потом говорит:

— Рут, я видел у вашего дома полицейскую машину.

— Да, — вздыхает Рут. — Я консультирую полицейских в одном расследовании.

— У Рут убили кошку, — к досаде Рут, вмешивается Питер. — Полицейские считают, что это может иметь значение.

Дэвид выглядит совершенно потрясенным.

— Убили вашу кошку? Как?

Сердясь на Питера, Рут кратко отвечает:

— Перерезали горло. Полицейские не исключают, что это связано с расследованием.

— Господи. Какой ужас!

Дэвид делает движение, словно собираясь коснуться руки Рут, но не касается.

— Ну, я расстроилась. Я… любила ее.

— Конечно. Она была членом вашей семьи.

Он говорит так, словно знает, как это важно.

— Да, была.

Они еще какое-то время неловко топчутся под дождем, наконец Рут произносит:

— Пожалуй, нужно возвращаться.

— Да, — соглашается Дэвид и, щурясь, смотрит на горизонт. — Надвигается прилив.

— Я однажды едва не утонул в этих болотах, — непринужденно сообщает Питер. — Оказался отрезанным приливом.

— Это легко может случиться, — кивает Дэвид. — Говорят, прилив движется быстрее лошади в галопе.

— Тогда давайте двигаться отсюда галопом, — предлагает Рут. Она по горло сыта обоими.

По дороге к дому Питер говорит:

— Интересный человек. Ты хорошо его знаешь?

— Нет. За последние месяцы разговаривала всего однажды. И поэтому, — свирепо смотрит она на Питера, — не хочу, чтобы он был в курсе всех моих дел.

Питер смеется:

— Я просто держался дружелюбно. Помнишь это, Рут? Дружелюбно?

Рут собирается ответить, но тут звонит телефон. Она почему-то уверена, что сообщение пришло от Нельсона.

Текст краткий, содержательный:

«Приказал арестовать Мэлоуна. На письмах его отпечатки. Г.Н.».

Глава пятнадцатая

— Мы должны что-то предпринять, — говорит Эрик. — У полицейских нет подозреваемого, поэтому они хотят сфабриковать обвинение против Катбада. Этого нельзя допустить.

— Очевидно, на письмах были отпечатки его пальцев, — сдержанно замечает Рут.

— Ха, отпечатки! Думаешь, полицейские не могут фальсифицировать улики? Думаешь, они на это не способны?

Рут молчит, и Эрик начинает гневно расхаживать по крохотному кабинету. Они в университете. Семестр начался, и у Рут назначена консультация для аспирантов. Однако Эрик, в течение получаса разражавшийся тирадами против полицейских, уходить не собирается.

— Да и что общего имеют эти письма с преступлением? Написание письма не делает его убийцей. Его ничто не связывает с этой девочкой. Ничто.

Рут вспоминает фотографию в кухне Хендерсонов. Теперь она знает — есть нечто связующее Катбада с этой семьей, нечто вполне реальное. Значит ли это, что он убийца? На письмах имеются отпечатки его пальцев. Значит ли это, что он их автор? Рут думает о письмах. Катбад хорошо знаком с мифологией, с археологией, фанатично интересуется Солончаком. Она вынуждена признать, что он вероятный кандидат. Но зачем ему это делать? Неужели он действительно способен убить маленькую девочку и дразнить полицейских намеками? А Люси Дауни? Мог он убить и ее?

— Не знаю, — говорит Рут. — Мне известно только то, что и тебе.

Это не совсем правда. Получив сообщение от Нельсона, Рут позвонила ему. Телефон его был выключен, но он перезвонил ей в тот вечер попозже. Питер в конце концов уехал домой, и она снова пыталась работать.

Нельсон говорил возбужденно, почти ликующе.

— Оказалось, у нас есть его отпечатки в досье. Его уже арестовывали несколько раз — демонстрации и все такое. Вот почему я снова устроил проверку. Час назад мы обнаружили совпадение. И нашли связь со Скарлетт.

— Признается он в чем-нибудь?

— Нет. — Хриплый смех. — Говорит, это все фальсификация, порочное полицейское государство и так далее. Но отрицать, что знает Хендерсонов, не может: оказывается, он отец старшей девочки.

— Что?

— Да. Мэлоун знал Делилу, когда она еще училась в школе. Он был студентом в Манчестере, она жила неподалеку. У них случился роман, и в результате на свет появилась Мадлен. Очевидно, какое-то время они жили вместе, потом Делила бросила его ради другого парня.

— Алана Хендерсона?

— Нет, кого-то еще. Алан появился позже. В общем, она оставила Мэлоуна, и он утверждает, будто не видел ее до этого дня. Понятия не имел, что она живет поблизости.

— Он должен был видеть ее по телевизору. Когда стало известно об исчезновении Скарлетт.

— Телевизора у него нет. Очевидно, опасается вредоносного излучения, загрязнения атмосферы. Не покупает мобильный телефон из-за радиации. Псих.

— Думаете, он сумасшедший?

— Нет. Хитер, как целое гнездо змей.

— Надолго вы можете его задержать?

— На двадцать четыре часа. Но я попрошу о продлении срока.

— Сообщите журналистам?

— Если это будет зависеть от меня, нет.

Но кто-то разгласил информацию, поскольку в вечерней сводке новостей Рут услышала, что «арестован местный житель в связи с исчезновением четырехлетней Скарлетт Хендерсон». Она включила телевизор, и экран тут же заполнило мрачное лицо Нельсона. «Старший детектив-инспектор, — произнес ведущий, — который до сих пор вынужден был признавать безуспешность поисков маленькой Скарлетт Хендерсон, сегодня вечером оказался недоступен для ответов на вопросы». Словно в подтверждение этого Нельсон быстро прошел мимо толпившихся репортеров и взбежал по ступеням полицейского участка. Рут смотрела как зачарованная, невольно испытывая легкое самодовольство от того, что знает, как выглядит полицейский участок, и может представить себе Нельсона в его крохотном, неприглядном кабинете изучающим улики, раздраженно требующим кофе, смотрящим на смеющееся лицо Скарлетт Хендерсон на стене.

«Полагают, что это сорокадвухлетний Майкл Мэлоун, лаборант из Северо-Норфолкского университета».

«Господи, — подумала Рут, — они знают его имя. Теперь разверзнется преисподняя».

Так и получилось. Утром Рут остановили у ворот университета и попросили показать удостоверение личности. Кивком разрешив ей проезжать, полицейский предупредил, чтобы она не появлялась в крыле химического факультета. Естественно, это вызвало любопытство, и она поехала к входу на химический факультет, полностью блокированному легковыми машинами и трейлерами. Репортеры теснились, размахивая громадными микрофонами. Всех входящих в здание встречали истеричным потоком вопросов: «Знаете вы Майкла Мэлоуна? Кто он? Что за…» Рут слышала французский, итальянский, даже, как ей показалось, американский акцент. Она поспешно вернулась к относительному покою археологического корпуса.

Эрик приехал час спустя, глаза его сверкали, седые волосы развевались.

— Слышала? Слышала?

— Да.

— И что делаешь в связи с этим?

— Я? Что я могу сделать?

— Ты дружна с этим полицейским, этим неандертальцем, так ведь?

— Не то чтобы дружна…

Эрик пристально посмотрел на нее.

— Катбад говорил другое. Вы с этим Нельсоном вместе приезжали его допрашивать. И между вами, по его словам, определенно была взаимная тяга.

— Чушь.

Рут бездумно употребила любимое слово Нельсона.

Эрик словно бы не слышал ее.

— Ясно, что этот Нельсон делает из Катбада козла отпущения, а ты, Рут, преподнесла его ему. На тарелочке.

Рут ахнула от явной несправедливости.

— Нет! Я спросила тебя, помнишь ли ты имя Катбада. Ты назвал его мне.

— А ты Нельсону.

— Нельсон все равно бы его нашел.

— Нашел бы? Мне он представляется совершенно некомпетентным. Нет, он использовал тебя, чтобы найти Катбада. Он использовал тебя, Рут.

— А что, если это сделал Катбад? — гневно возразила Рут. — Ты не хочешь, чтобы убийца был найден?

Эрик сострадательно улыбнулся:

— Рут, Рут. Он действительно повлиял на тебя, не так ли? Ты даже думаешь как полицейский.

Это было час назад, Рут и Эрик все еще яростно обсуждают эту тему. Рут злится, что Эрик считает ее простофилей, дурочкой, которую циничный Нельсон использует в попытке навесить это преступление на Катбада. Но втайне чувствует себя слегка виноватой. Она сказала Нельсону о Катбаде. Она указала ему место хенджа и раскопок десять лет назад. Если Катбад не совершал убийства, его жизнь может быть испорчена этой дурной славой. Его могут даже посадить в тюрьму за преступление, которого он не совершал. Но что, если все-таки совершил?

— Я не знаю, что происходит, — повторяет она.

Эрик смотрит на нее холодными голубыми глазами.

— Так выясни, Рути.

И тут, когда Рут думает, что хуже быть уже не может, Фил просовывает голову в дверь.

— Я невольно все слышал, вы слишком громко разговариваете. Как дела, Эрик?

Он протягивает руку. После секундного колебания Эрик пожимает ее.

— Все прекрасно, кроме того, что под арестом находится невиновный.

— А, этот бедняга с химического факультета. Ты его знаешь?

— Да. Это мой бывший студент.

— Не может быть! — Глаза Фила округляются от любопытства. — Значит, он археолог?

— Защитил диссертацию в Манчестере.

— Как он оказался здесь?

Эрик указывает на Рут, севшую за свой стол, словно для защиты.

— Спроси Рут, она знает.

— Рут, ты втянулась во все это?

— Ты же знал, что я помогала в этом деле.

— Я думал, только с костями.

Вот как, осознает Рут, видит ее Фил. Озабоченной лишь костями, своей скучной специализацией, полезной, но совершенно маргинальной. Она не героиня типа Шоны, в центре сцены ей не место.

— Рут назвала полицейским имя Катбада, — злобно говорит Эрик.

— Катбада? — недоуменно переспрашивает Фил.

— Эрик знает Майкла Мэлоуна как Катбада, — так же злобно поясняет Рут. — Они старые друзья.

Заинтересованный Фил переводит взгляд с Рут на Эрика.

— Это так? — уточняет он. — Старые друзья?

— Да, — шипит Эрик, — и я хочу обелить имя моего старого друга.

Он быстро выходит, столкнувшись в дверях с аспирантом Рут, вежливым китайцем мистером Таном, пораженным потоком норвежской брани.

— Рут, оставляю тебя заниматься делом, — говорит Фил. — Давай встретимся попозже.

«Нет, если это будет зависеть от меня», — думает Рут и поворачивается к мистеру Тану:

— Прошу прощения. Мы собирались поговорить о вашей диссертации. Напомните, какая у вас тема.

— Разложение, — отвечает мистер Тан.

Рут снова приходится пробиваться через репортеров по пути домой. В новостях сообщают, что дело застопорилось. «Полиция получила еще двадцать четыре часа для допроса подозреваемого, предположительно сорокадвухлетнего Майкла Мэлоуна из Блэкени».

Рут выключает радио. Арест Катбада по-прежнему ее беспокоит. Хотя она не считает его, как Эрик, козлом отпущения, но с трудом представляет этого человека убийцей. Однако Катбад, возможно, автор этих писем. Эрик не читал их. Не слышал этот зловещий, насмешливый голос эрудита. «Она лежит там, где земля соединяется с небом. Где корни громадного дерева Иггдрасиль уходят в следующую жизнь… Она стала превосходной жертвой. Кровь на камне. Алое на белом». Вспоминая Катбада, сидящего в своем кресле, с поблескивающими вокруг амулетами, Рут может представить его пишущим эти строки. Но похитить и убить маленькую девочку? Он отец ее единоутробной сестры; разве он мог бы поступить так со Скарлетт? С Делилой, которую, видимо, некогда любил?

А с Люси Дауни столько лет назад? Рут воображает Катбада в развевающемся пурпурном плаще, призывающим своих последователей твердо противостоять полицейским и археологам. Он видится ей в обнесенном столбами круге, с воздетыми руками, морская вода пенится у его ног, а остальные друиды вылезают в безопасное место. Тогда она подумала, что, если б убежденность могла остановить прилив, море бы отступило. Но разумеется, этого не произошло, и через десять минут Катбад тоже поднялся на более высокое место, задирая намокший плащ выше колен. Способен ли этот человек — нелепый, впечатлительный, страстный — стать убийцей? Мог ли после того стояния у хенджа похитить Люси Дауни и убить ее?

Когда она подходит к Солончаку, птицы, пользуясь отливом, летят кормиться, последние лучи заходящего солнца окрашивают их белые перья. Глядя на них, Рут вспо-минает Дэвида — лицо его преобразилось, когда он говорил о перелетных птицах — и Питера, печально сообщившего, что просто хотел вернуться назад.

Вернуться в прошлое. Когда Рут познакомилась с Питером, ей еще не было тридцати. Она только что получила направление на работу в Северо-Норфолкский университет, была полна энергии и энтузиазма. Питер, историк, младший научный сотрудник Университета Восточной Англии, узнал о раскопках. И просто появился однажды утром с рюкзаком и скатанными постельными принадлежностями, спросив, нужна ли помощь. Его дразнили городским мальчиком — хотя он был из Уилтшира и провел пять лет в австралийской глуши. Смеялись над его соломенной шляпой, которую он носил для защиты бледной кожи от солнца, над незнанием археологических терминов. Он постоянно называл плейстоцен пластосеном и никак не мог запомнить, какой век первичен — бронзовый или железный. Однако был одержим хенджем, увлеченно слушал рассказы Эрика о ритуалах и жертвоприношениях. Это он нашел первый дубовый столб, когда летний шторм сдул песок с его вершины. Он с энтузиазмом откапывал столб, когда нахлынул прилив, и Питера в итоге спас Эрик.

В тот вечер она поняла, что любит его, вспоминает Рут. Они всегда ладили, объединялись на раскопках, смеялись над одним и тем же. Магда, жена Эрика, заметила это и старалась оставлять их вдвоем. Как-то погадала по руке Рут и сказала, что в ее жизнь должен войти высокий рыжеволосый мужчина. Однажды Рут порезала палец, и Питер помог ей наложить пластырь; его прикосновение вызвало у нее дрожь. И, сидя у костра в тот вечер, когда он чуть не утонул, Рут посмотрела на Питера и подумала: «Теперь, это должно произойти теперь. Он мог утонуть сегодня, больше нельзя терять время». Она вспоминает это с улыбкой, потому что сама мысль казалась очень важной и вместе с тем радостной. Питер поднял глаза, и взгляды их встретились. Он встал и предложил прогуляться, собрать дров. Магда не позволила остальным идти с ними. Они подошли к кромке воды, в темноте был слышен ее плеск, и с улыбкой бросились друг другу в объятия.

И теперь, входя в коттедж, Рут задается вопросом, хочет ли вернуть Питера в свою жизнь. После воскресной прогулки он звонил дважды, но она его больше не видела. Он остановился неподалеку, она могла бы позвонить ему вечером, предложить приехать, выпить по стаканчику, но знает, что не сделает этого. Ей не совсем понятно, что Питер имел в виду под «возвращением». Обратно к ней? И если да, хочет ли она этого? Порвав отношения после долгого самокопания, хочет ли вновь сойтись с ним? И почему этот новый, слегка расстроенный Питер кажется более привлекательным, чем обожаемый Питер пять лет назад?

В коттедже печально тикают часы, на болотах кричат морские птицы. Больше не раздается ни звука. Флинт, явно нервничающий без Спарки, спрыгивает со спинки дивана, заставив Рут подскочить. В тишине есть нечто зловещее, словно дом чего-то ожидает. Ее шаги, когда она идет на кухню кормить Флинта, слишком громкие. Радио не помогает — прием такой скверный, что слышится лишь приглушенный треск, словно диктору заткнули рот и он вещает из последних сил. Это так неприятно, что она выключает радио — и возвращается тишина, гнетущая, как никогда.

Рут заваривает себе чай и садится к компьютеру с намерением поработать. Но тишина по-прежнему стоит за ее спиной, отчего на шее поднимаются волоски. Она поворачивается. Флинт снова лежит на диване, но не спит, настороженно глядя мимо нее на сумерки за окном. Есть там что-то? Собрав все свое мужество, Рут подходит к двери и шумно ее распахивает. Ничего. Только птицы кричат, летя от берега. Вдали слышится шум моря. Начался прилив.

Рут захлопывает дверь и, запоздало сообразив, запирает ее на цепочку. Потом задергивает шторы и садится работать.

Но письма, связанные с Люси, никак не идут из головы. В памяти снова и снова всплывают одни и те же фразы. «Вы разыскиваете Люси, но ищете не там… Смотрите туда, где лежит земля. Смотрите на курсусы и тропы».

Флинт вспрыгивает на стол и трется головой о ее руку. Рут механически гладит его. Она определенно что-то упускает. Словно, имея все археологические свидетельства — черепки, осколки кремней, образцы почвы, — не может создать из них нужную картину. Что говорил Эрик? Самое важное — направление.

Рут достает карту Северного Норфолка. Проводит линию от Спенуэлла, где были найдены кости в саду Хендерсонов, к костям на краю Солончака. Переводит дух. Линия, идущая через деревню Спенуэлл и двухрядную дорогу, почти прямая. С легкой дрожью она продолжает ее вдоль тропы, обозначенной столбиками. Линия ведет, куда она и думала: указывает прямо, как стрела, в центр круга хенджа. На священное место.

Она смотрит на свои записи. Под заголовком «Курсусы» написано: «В них можно видеть линии, указывающие на священные места. Самый длинный курсус в Британии — 10 км. Линии указывают, куда нужно смотреть».

Дом по-прежнему чего-то ожидает, снаружи уже темно, и даже птицы затихли. Рут дрожащей рукой тянется к телефону.

— Нельсон? Кажется, я знаю, где похоронена Скарлетт.

Глава шестнадцатая

Они ждут отлива и выходят на рассвете. Возвращаются с круга хенджа с телом Скарлетт в застегнутом мешке для перевозки трупов и отвозят Рут домой. Она оставила Нельсона на автостоянке, возле которой нашли кости. Он ждет женщину-полицейского, чтобы сообщить эту новость родителям Скарлетт. Рут не предлагает сопровождать их. Она понимает, что это самая настоящая трусость, но ей легче броситься в море и утопиться, чем смотреть в лицо Делиле Хендерсон. Нельсон, видимо, испытывает то же самое, но все-таки должен это сделать. Он не разговаривает ни с Рут, ни с экспертами, быстро приехавшими в белых комбинезонах. Стоит в стороне с таким грозным видом, что никто не смеет подойти к нему.

По дороге домой Рут просит водителя остановиться, потому что у нее сводит желудок. Ее снова рвет в коттедже, когда она слушает новости по радио. «Полиция в поисках четырехлетней Скарлетт Хендерсон обнаружила тело, очевидно, именно этого пропавшего ребенка. Полицейские источники отказываются подтвердить…» Пропавший ребенок. Разве могут эти слова передать жуткое зрелище маленькой ручки, охваченной серебряным браслетом? Маленькая девочка похищена у любящих родителей, убита и закопана в песок, заливаемый морем. Когда убийца хоронил ее? Ночью? Если б Рут смотрела, увидела бы она огоньки, ведущие к мертвому ребенку?

Рут звонит Филу и говорит, что не появится. Фил сгорает от любопытства, но не забывает пожалеть родителей Скарлетт: «Бедные люди, думать об этом невыносимо». Но Рут предстоит думать об этом весь день. Через десять минут звонит Питер. Может, ему приехать? Нет, с ней все в порядке. Она не хочет видеть Питера, не хочет видеть никого.

К полудню Солончак полон людей. Снова начинается дождь, но Рут видит движущиеся по пескам фигурки и вдали, в море, огни полицейских катеров. Мимо проходит еще одна свора журналистов, хрипло крича и гогоча, словно стая кормящихся птиц. Рут видит Дэвида, стоящего с биноклем в руке возле своего дома, вид у него гневный. Должно быть, он возмущен этим нашествием людей на Солончак — они спугнули птиц. Небо затянуто низкими темными тучами. Слава Богу, Эд и Сэмми вернулись в Лондон, и Рут не приходится выносить их любопытство и тревогу. Спасибо и за то, что до нее еще не добралась пресса.

Звонит Эрик. Говорит озабоченно, успокаивающе. Рут неприятно думать, что место археологических раскопок его волнует не меньше, чем судьба Скарлетт. Полицейские вовсю копают в самом центре круга хенджа. Для Эрика, как и для Дэвида, священное место осквернено навсегда. Однако он не может сказать этого и после нескольких банальностей кладет трубку.

Еще одно потрясение Рут испытывает, когда смотрит новости по телевизору и видит, как экран заполняет серый, залитый дождем Солончак. «Вот на этом пустынном берегу, — нараспев говорит ведущий, — полиция сегодня рано утром сделала трагическую находку…» О Рут никакого упоминания. Слава тебе, Господи.

Звонит телефон. На проводе мать Рут. Плохо ты постарался, Господи.

— Рут! По телевизору показывают это ужасное место, где ты живешь.

— Я знаю, мама.

— Они нашли эту бедную маленькую девочку. Наша группа изучения Библии каждый вечер молилась за нее.

— Знаю.

— Папа сказал, что видел на экране твой дом.

— Конечно, видел.

— Ужасно, правда? Папа говорит, чтобы ты непременно запирала окна и двери.

— Запру.

— Бедная маленькая девочка. Такая хорошенькая. Ты видела ее фотографию в «Новостях»?

Сказать матери, что это она нашла тело? Что это она подняла ручку, чудесно сохранившуюся в торфе, и смотрела на серебряный браслет, украшенный переплетенными сердцами? Что видела точно такой же на запястье Делилы Хендерсон, когда они разговаривали на кухне? Что наблюдала, как тельце вынимали из могилы и рука безвольно раскачивалась, словно махая в прощании? Что она знает убийцу и слышит во сне его голос, хотя ей неизвестно его имя? Сказать ей о Спарки, брошенной истекать кровью у нее на пороге в качестве угрозы, предостережения?

Нет, матери она ничего не скажет. Вместо этого обещает запереть двери и позвонить завтра. Она чувствует себя такой усталой, что даже не спорит, когда мать выражает надежду, что ребенок крещеный и сможет попасть в рай.

«Кому захочется в рай со всеми этими христианами?» — обычно отвечала Рут. Теперь она думает об Алане и Делиле. Верят они, что увидятся со Скарлетт снова, что воссоединятся в некоем лучшем мире? Она надеется, что верят. Очень надеется.

Дождь продолжает идти, расстроив планы журналистов, и те возвращаются по новой дороге, с досадой убрав мобильные телефоны. Рут, не евшая весь день, наливает себе стакан вина и включает радио. «Что смерть маленькой Скарлетт Хендерсон говорит о нашем обществе…» Выключает его. Она не хочет слушать, как люди, ни разу не видевшие Скарлетт, болтают об усвоенных уроках, падении нравов и о том, почему детям больше небезопасно гулять. Скарлетт не была в безопасности; девочку похитили из ее сада, когда она играла на горке с братьями-близнецами. Никто из них ничего не видел. Скарлетт только что находилась там, и вдруг ее не стало. Делила, возившаяся в доме с капризной Океаной, даже не знала, что дочь исчезла, пока два часа спустя не позвала ее к чаю. Экспертам придется определять, когда Скарлетт убили. Рут очень хочется, чтобы сразу, пока она еще была радостна от игры с братьями, пока ничего не поняла.

Снаружи уже темно. Рут доливает себе вина. Звонит телефон. Она устало поднимает трубку. Питер? Эрик? Мать?

— Доктор Рут Гэллоуэй?

Незнакомый голос, с легкой одышкой.

— Да.

— Я из «Кроникл». — Это местная газета. — Говорят, вы принимали участие в обнаружении тела Скарлетт Хендерсон?

— Мне нечего сказать.

Рут с силой вешает трубку, руки ее дрожат. Телефон тут же звонит снова, и она отключает аппарат.

Флинт врывается через откидную дверцу, заставив Рут подскочить. Она кормит его и пытается усадить себе на колени, но он явно обеспокоен, бродит по комнате, опустив голову и подрагивая усами.

Девять часов. Рут, поднявшаяся в четыре, устала, но слишком взвинчена, чтобы ложиться в постель. И почему-то не может ни читать, ни смотреть телевизор. Просто сидит в темноте, смотрит, как ходит по комнате Флинт, и прислушивается к шуму дождя за окном.

Десять часов. Сильный стук в дверь гонит Флинта вверх по лестнице. Рут почему-то вся дрожит. Она включает свет и медленно идет к двери. И хотя рассудительный археолог в ней говорит, что это, видимо, Питер, Эрик или Шона (кстати, до сих пор не звонившая), иррациональная часть сознания, преобладавшая весь вечер, уверяет, что за дверью таится нечто страшное. Нечто жуткое, восставшее из грязи и песка. Что попадает в эти пески, то остается там навсегда.

— Кто там? — спрашивает она, стараясь говорить твердо.

— Я. Нельсон.

Рут открывает дверь.

Нельсон, небритый, с покрасневшими глазами, в мокрой одежде, выглядит ужасно. Он молча идет в гостиную и садится на диван. Кажется, ему здесь самое место.

— Выпьете чего-нибудь? — спрашивает Рут. — Чаю? Кофе? Вина?

— Кофе, пожалуйста.

Когда Рут возвращается с кофе, Нельсон сидит, подавшись вперед и обхватив голову руками. Она замечает седину в его густых темных волосах. Неужели он постарел всего за несколько месяцев?

Рут ставит кофе на стол возле него и робко спрашивает:

— Ужасно было?

Нельсон стонет, потирая ладонями лицо.

— Ужасно, — говорит он наконец. — Делила прямо-таки… прямо-таки рухнула, словно ее покинула жизнь. Лежала, сжавшись в комок, плакала, звала Скарлетт. Чем мы могли ей помочь? Муж пытался обнять ее, но она отбивалась. Джуди, детектив-констебль, была молодчиной, но разве от этого легче? Господи. Мне уже приходилось приносить печальные вести, но ничего подобного не бывало. Если завтра я попаду в ад, там не может быть хуже.

Он умолкает на несколько секунд, хмуро смотрит в чашку с кофе. Рут молча кладет ладонь на его руку. К чему слова?

Наконец Нельсон продолжает:

— Я даже не представлял, как она верила, что Скарлетт жива. Думаю, мы все считали… два месяца… должно быть, она мертва. Как и с Люси, постепенно перестаешь надеяться. Но Делила, бедняжка, искренне верила, что однажды ее дочурка снова войдет в парадную дверь. Сперва она твердила: «Скарлетт не может умереть, не может умереть». Мне пришлось сказать: «Я видел ее», — а потом, Господи, пришлось попросить их опознать тело.

— Они оба поехали?

— Я хотел, чтобы Алан ехал один, но Делила настояла, что тоже поедет. Думаю, до того как увидела тело, она все еще надеялась, что это не Скарлетт. А увидев, рухнула.

— Известно, как давно… как давно ее убили?

— Нет. Нужно ждать заключения экспертов. — Нельсон вздыхает, трет глаза и говорит деловым тоном полицейского: — По виду не скажешь, что она пролежала долго, так ведь?

— Все дело в торфе, — поясняет Рут, — это природный консервант.

Они снова ненадолго умолкают, погрузившись в свои мысли. Рут думает о торфе, сохранившем столбы хенджа и теперь скрывавшем свой новый секрет. Если б они не нашли ее, пролежала бы там Скарлетт, как тела из железного века, сотни, тысячи лет? Нашли бы ее археологи, движимые научным любопытством, и ее подлинная история осталась бы навсегда неизвестной?

— Я получил еще одно письмо, — нарушает молчание Нельсон.

— Что?

В ответ Нельсон достает из кармана мятый листок бумаги.

— Это копия, — объясняет он. — Оригинал у экспертов.

Рут подается вперед и читает:

«Нельсон.

Вы ищете, но не находите. Находите кости там, где надеетесь найти плоть. Всякая плоть — трава. Это я вам уже говорил. Я устал от вашей глупости, от вашей неспособности видеть. Начертить для вас карту? Провести линию к Люси и Скарлетт?

Чем ближе кость, тем слаще мясо. Не забывайте о костях.

В печали».

Рут смотрит на Нельсона.

— Когда вы его получили?

— Сегодня. В пришедшей почте. Отправлено вчера.

— Значит, когда Катбад находился под стражей?

— Да. — Нельсон поднимает взгляд. — Однако это не значит, что он не поручил отправить письмо.

— Думаете, дело обстояло так?

— Возможно. Или это письмо от другого человека.

— Оно похоже на остальные, — говорит Рут, рассматривая печатный текст. — Библейская цитата, тон, упоминание видения. Тут даже написано: «Это я вам уже говорил».

— Да. Я тоже обратил на это внимание. Автор словно бы старается связать его с остальными письмами.

Рут смотрит на слова «Провести линию к Люси и Скарлетт». Вспоминает, как накануне вечером чертила на карте линию от спенуэллских костей к найденным на болоте костям и хенджу. Вздрагивает. Автор словно бы наблюдал, как она вела черту, приведшую к Скарлетт. И кости. «Не забывайте о костях». В этом письме много говорится о костях. Кости ее специальность. Не посылает ли автор ей сообщение?

— «Чем ближе кость, тем слаще мясо», — читает она вслух. — Это отвратительно, как людоедство.

— Это поговорка, — говорит Нельсон. — Я нашел ее в справочнике.

— Значит, все-таки думаете, что письмо написал Катбад?

Нельсон вздыхает и проводит рукой по волосам так, что они встают ежиком.

— Не знаю, но у меня нет улик, чтобы предъявить ему обвинение. Ни ДНК, ни мотива, ни признания. Мы тщательно обыскали его фургон, но ничего не нашли. Я продержу его под стражей, пока не получу заключение экспертизы. Если найду след ДНК Катбада на Скарлетт, его песенка спета.

Рут смотрит на Нельсона. Может, причиной тому взъерошенные волосы и неопрятная одежда, но он выглядит очень молодым и ранимым.

— Но вы не думаете, что убийство совершил он, так ведь?

Нельсон поднимает на нее глаза.

— Нет, не думаю.

— Тогда кто же?

— Не знаю. — Нельсон тяжело вздыхает. — Это ужасно, постыдно. Столько часов расследования, работы, столько обысков и допросов, а я до сих пор не представляю, кто убил этих девочек. Неудивительно, что пресса требует моей головы.

— Мне сегодня вечером звонили из «Кроникл».

— Мерзавцы! Как они узнали о вас? Я специально не упоминал вашего имени.

— Ну, рано или поздно должны были узнать.

«Однако кто же мог сказать им? — думает Рут. — Эрик? Шона? Питер?»

— Они вам житья не дадут, — предупреждает Нельсон. — Вы могли бы уехать куда-нибудь на несколько дней?

— Могу пожить у моей подруги Шоны.

Рут тут же пугается долгих уютных вечеров с Шоной, старающейся разузнать побольше. Придется работать по ночам.

— Отлично. Я отправил жену и дочерей к своей матери. До тех пор пока не кончится самое худшее.

— А когда оно кончится?

— Не знаю.

Нельсон снова тревожно смотрит на Рут. Она слышит снаружи шум ветра и дождя, но почему-то он кажется очень далеким, словно эта комната, этот крохотный кружок света — все, что осталось в мире.

Нельсон продолжает смотреть на нее.

— Я не хочу ехать домой, — наконец говорит он.

Рут кладет ладонь на его руку.

— И не нужно, — говорит она.

Рут просыпается от тишины. Ветер и дождь прекратились, ночь спокойна. Ей чудится уханье совы и далекий, легкий шелест волн.

Луна безмятежно светит в окно с раздвинутыми шторами, освещает смятую постель, разбросанную одежду и спящего старшего детектива-инспектора Гарри Нельсона — он тяжело дышит, рука его лежит на груди Рут. Рут мягко снимает ее и встает, чтобы надеть пижаму. Неужели она легла в постель голой? Еще труднее поверить, что легла с Нельсоном. Что положила ладонь на его руку, а через несколько секунд коснулась губами его губ. Она помнит его легкое колебание, короткий вдох, перед тем как обхватить рукой ее голову и притянуть к себе. Они прижались друг к другу, целуясь страстно, жадно под стук дождя по окнам. Она помнит грубость его кожи, неожиданную нежность губ, ощущение прильнувшего к ней тела.

Как это могло случиться? Она почти не знает Гарри Нельсона. Два месяца назад она воспринимала его как одного из грубых полицейских. Этой ночью нечто соединило их воедино, отделив от всего прочего мира. Они видели безжизненное тело Скарлетт, поднимавшееся из песка. В какой-то степени разделяли горе ее семьи. Читали письма. Знали о близости зла снаружи, в темноте. Знали и о Люси Дауни, боялись, что следующим открытием станет ее тело. И в ту минуту казалось вполне естественным броситься в объятия друг другу и заглушить эту боль блаженством тела. Возможно, между ними ничего больше не будет, но эта ночь… эта ночь была правильной.

«И все-таки, — думает Рут, надевая самую красивую пижаму (она не покажется ему в серой), — он должен уехать». Пресса знает о ней. Им обоим меньше всего хочется, чтобы журналисты пронюхали, что полицейский, возглавлявший розыск Скарлетт Хендерсон, провел ночь с экспертом по костям. Она смотрит на Нельсона. Во сне он кажется гораздо моложе, суровые губы нежны. Рут вздрагивает, но не от холода.

— Нельсон, — трясет она его.

Он тут же просыпается.

— Что такое?

— Тебе нужно уезжать.

Он стонет.

— Который час?

— Почти четыре.

Он смотрит на нее несколько секунд, словно не узнавая, потом улыбается. Улыбка удивительно добрая, такую она видела всего раза два.

— Доброе утро, доктор Гэллоуэй.

— Доброе утро, детектив-инспектор Нельсон, — говорит Рут, — тебе надо одеваться.

Когда Нельсон тянется за брюками, Рут видит у него на плече татуировку — синюю надпись вокруг какого-то щита.

— Что у тебя за наколка?

— «Приморцы». Так называли мою команду в Блэкпуле. Наколол, когда мне было шестнадцать. Мишель терпеть ее не может.

Ну вот, он произнес ее имя. Мишель, превосходная жена, всю ночь нависавшая над ними, внезапно оказывается в этой комнате. Натягивающий брюки Нельсон как будто не сознает своих слов. «Может быть, с ним всегда так», — думает Рут.

Одетый, Нельсон выглядит другим человеком. Полицейским, незнакомцем. Подходит к ней, садится на кровать и берет ее руку.

— Спасибо, — говорит он.

— За что?

— За то, что была там.

— Просто исполняла свой гражданский долг.

Нельсон усмехается.

— Тебя нужно наградить медалью.

Рут наблюдает, как он достает из-под кровати свой мобильный. Чувствует себя странно отстраненной, словно смотрит фильм по телевизору. Но она не включает такие программы — предпочитает документальные ленты.

— Переберешься к своей подруге? — спрашивает, натягивая куртку, Нельсон.

— Да. Наверно.

— Поддерживай связь. Начнут докучать эти мерзавцы журналисты — тут же сообщи мне.

— Непременно.

У двери он поворачивается с улыбкой.

— До свидания, доктор Гэллоуэй.

И выходит.

Глава семнадцатая

Чувствуя, что заснуть уже не сможет, Рут встает и принимает душ. Глядя, как вода стекает с ее тела, думает о Нельсоне и задается вопросом, не устраивает ли она символическое очищение, смывая налет его прикосновений, его запах, его близость. Родители определенно хотели бы от нее этого. Окрестись, родись заново. На память приходит фраза из прошлого, когда она еще ходила в церковь: «Омытый в крови агнца». Она содрогается. Слишком похоже на автора писем. Размышляет о последнем письме с упоминаниями костей и плоти. Не предназначены ли эти упоминания ей?

Рут бодро вытирается и идет в спальню. Снимает постельное белье (еще одно символическое очищение?) и быстро надевает брюки и свитер. Потом достает сумку и начинает собирать одежду. Она последует совету Нельсона и несколько дней поживет у Шоны. Позвонит ей из университета.

Укладывая неэстетичную серую пижаму, Рут думает о Нельсоне. Он спал с ней, пытаясь изгнать из памяти ужас от обнаружения тела Скарлетт? Она не может ему нравиться при мисс Белокурой Супруге 2008. Нравится ли он ей? Если быть честной, да. Ее тянуло к нему с тех пор, как она увидела его в университете, слишком большого и взрослого для той среды. Он являл собой полную противоположность окружающим ее хилым ученым вроде Фила и Питера, даже Эрика. Нельсон не будет сидеть, уткнувшись в пыльные справочники; он предпочитает действовать: шагать по болотам, допрашивать подозреваемых, гонять машину. Изменять жене? Возможно. Она чувствует, что Нельсон не впервые неверен причисленной к лику святых Мишель. Утром появилось что-то привычное в его поведении, в том, как он одевался, не давая никаких обещаний насчет следующей встречи. Однако ночью было и чувство, нечто почти стыдливое и удивительно нежное. Рут помнит, как он резко вдохнул, когда она впервые его поцеловала, как бормотал ее имя, как целовал, сперва нежно, а потом крепко, почти неистово, как прижимался к ней всем телом.

«Перестань думать об этом, — говорит она себе, таща сумку вниз по лестнице. — Это случайность, которая больше не повторится». Повторение невозможно. Он женат, у них нет ничего общего. Лишь обстоятельства прошлого вечера вызвали эти чары. Отныне они будут только полицейским и экспертом, сотрудничающими профессионалами.

Флинт, мурлыча, трется о ее лодыжки, и Рут не знает, как с ним быть. Взять его к Шоне нельзя. Перемена места расстроит его, особенно после недавнего исчезновения Спарки. Придется попросить Дэвида кормить Флинта. Она помнит, как Дэвид сказал однажды, что не любит кошек, поскольку они убивают птиц, но не откажется же он давать Флинту еду в течение двух-трех дней? Эд и Сэмми вернулись в Лондон, и попросить все равно больше некого.

Еще только шесть часов. Рут готовит себе кофе и гренок (это ее первая еда за сутки, так она быстро похудеет до двенадцатого размера), садится за стол и наблюдает, как восходит солнце. Небо еще темное, но на горизонте светится тонкая золотистая полоска. Сейчас время отлива, и над болотами стоит легкий утренний туман. Вчера в это время они с Нельсоном только отправились на болота.

В семь часов Рут вдет к Дэвиду. Она уверена, что тот встает рано послушать птичий хор на рассвете или зачем-то еще. Уже светло, день холодный, ясный, небо омыто вчерашним дождем. Сегодня ничто не остановит журналистов. Нельсон прав — ей нужно уехать.

Дэвид долго не открывает дверь, но появляется, к счастью, полностью одетым. На нем непромокаемый плащ — похоже, он уже выходил.

— Извините за столь ранний визит, — говорит Рут, — но мне нужно уехать на несколько дней. Не могли бы вы покормить Флинта, моего кота?

На лице Дэвида появляется удивление.

— Флинта? — переспрашивает он.

— Моего кота. Не могли бы вы приходить и кормить его в течение нескольких дней? Я буду очень благодарна.

Дэвид как будто только теперь узнает ее.

— Рут, — спрашивает он, — вы участвовали вчера во всей этой драме?

Драма. Неподходящее слово для вчерашних событий на Солончаке. Вчера все казалось реальным.

— Да, — лаконично отвечает она. — Я нашла тело.

— Господи! — Дэвид выглядит глубоко потрясенным. — Какой ужас. Понимаю, почему вы хотите уехать.

— Вчера меня домогались журналисты. Я вынуждена ненадолго затаиться.

— Журналисты. — Лицо Дэвида мрачнеет. — Вредные твари. Вы видели их вчера? Топтались по камышовым зарослям, бросали повсюду мусор и окурки. Как считаете, они сегодня вернутся?

— Боюсь, что да.

— Следовало бы отправиться на патрулирование.

Вид у Дэвида угрюмый. Рут думает, что пора бы напомнить о Флинте, и протягивает ему свои ключи.

— Значит, покормите кота? Его еда на кухне. Он съедает за день маленькую консервную банку и немного сухого корма. Не верьте ему, если будет просить больше. Приходит и уходит он сам, у него есть откидная дверца. Номер мобильного телефона оставила на столе.

Дэвид берет ключи.

— Еда. Откидная дверца. Номер телефона. Отлично. Ладно.

Рут надеется, что он не забудет.

Машин на дорогах нет, и Рут доезжает до университета за рекордное время. Автостоянка пуста. Похоже, журналисты, как и ученые, встают поздно. Она нажимает кнопки кодового замка, открывает дверь и со вздохом облегчения скрывается в кабинете. Здесь по крайней мере она какое-то время в безопасности.

С тремя чашками кофе и семью страницами конспектов к лекциям придется повременить, раздается стук в дверь.

— Войдите, — говорит Рут, полагая, что за дверью Фил, пришедший полюбопытствовать.

Но это Шона. Рут удивлена. Шона почти никогда не приходит из гуманитарного корпуса.

— Рут! — обнимает ее подруга. — Я только что узнала о вчерашнем. Ты нашла тело этой бедной маленькой девочки.

— Кто тебе сказал? — спрашивает Рут.

— Эрик. Я видела его на автостоянке.

«Теперь разнесется по всему университету», — думает Рут. Глупо было надеяться, что она окажется в безопасности хотя бы здесь.

— Да, нашла. Девочка была закопана в торф, прямо в центре хенджа.

— Господи.

Шона была на тех раскопках десять лет назад и знает значение этого места, священной земли.

— Эрику известно, где она была зарыта? — уточняет Шона.

— Да. Думаю, он больше всего расстроен именно этим. Полицейские раскапывают весь участок. Оскверняют территорию.

Рут сама удивляется озлобленности своего голоса.

— Почему они до сих пор копают?

— Думают, что там может быть похоронена другая девочка. Люси Дауни.

— Та, что исчезла давным-давно?

— Десять лет назад. Сразу же после раскопки хенджа.

— Полицейские считают, что их убил один и тот же человек?

Рут смотрит на Шону. Лицо у нее сочувственное, озабоченное, но не лишенное слегка пристыженного любопытства, хорошо знакомого Рут.

— Не знаю, — отвечает она. — Не знаю, что думают полицейские.

— Они собираются обвинить этого друида?

— Катбада? Извини, Шона, право, понятия не имею.

— Эрик говорит, он невиновен.

— Да, — соглашается Рут. Ей любопытно, много ли Эрик сказал Шоне.

— А что думаешь ты? — упорствует подруга.

— Не знаю, — в сотый раз отвечает Рут. — Трудно представить его убийцей. Он всегда казался безобидным, увлеченным природой, покоем и прочим. Но должно быть, у полицейских есть какие-то улики, иначе его не могли бы держать под замком.

— Похоже, этот детектив Нельсон жестокий мерзавец.

Рут на миг вспоминает о Нельсоне. Будто в кадре видит его лицо над собой. Чувствует, как щетина на его щеках царапает кожу.

— Мы едва знакомы, — говорит она. — Послушай, Шона, хочу попросить об одолжении. Нельзя ли пожить у тебя несколько дней? Журналисты пронюхали, что я участвовала в поисках тела. Боюсь, они нагрянут ко мне в дом, и хочу ненадолго скрыться.

— Конечно, — не раздумывая отвечает Шона. — Буду очень рада. Давай возьмем вечером еду из ресторана и пару бутылок вина. Устроим шикарный девичник. Забудем обо всем, основательно расслабимся. Что скажешь?

Странно, но девичник нравится Рут меньше, чем она ожидала. Сказывается усталость, и после бокала пино гриджио веки начинают опускаться. К тому же, возможно, впервые за взрослую жизнь, ей не хочется есть. Обычно она любит взятую навынос еду: серебристые коробки из тонкого картона, восхитительно вкусное загадочное блюдо — неизвестно, его ты заказывала или нет. Обычно она любит все. Но этим вечером после нескольких кусочков хрустящей ароматной утки отодвигает тарелку. От запаха соевого соуса начинает тошнить.

— В чем дело? — спрашивает с набитым ртом Шона. — Налегай. Еды полно.

— Извини, — говорит Рут, — я не особенно голодна.

— Тебе нужно есть, — поучает Шона, словно Рут страдающая отсутствием аппетита школьница, а не располневшая почти сорокалетняя женщина. — Хотя бы выпей еще, — подливает она вина. — Давай пей.

Шона живет в доме с террасой на окраине Кингс-Линн. Это недалеко от центра, все по-городскому, полная противоположность Солончаку. Рут немного постояла в крохотном переднем саду, прислушиваясь к шуму машин и вдыхая острый аромат чеснока и тмина из находящегося рядом индийского ресторана.

— Иди в дом, — позвала Шона. — Простоишь здесь долго — получишь спазм сосудов. Тут за углом автостоянка.

Рут устроилась в гостевой комнате Шоны (полированный пол, сосновая кровать, простыни из египетского хлопка, гравюры с видами Нью-Йорка и Парижа). «Теперь можно расслабиться, — сказала она себе. — Где я, никто не знает. Могу успокоиться, вкусно поесть, выпить пару бокалов вина. Завтра буду совсем другой».

Но ничего не получилось. Она раздражена, нервозна. То и дело проверяет телефон, хотя ни от кого не ждет звонка. Беспокоится, что Дэвид забудет накормить Флинта. Скучает по своему коттеджу и виду на пустынный, обреченный Солончак. Чувствует себя больной от усталости, но понимает, что не сможет заснуть. Едва опускает веки, как перед глазами вновь проплывает вся эта история, словно нескончаемый непристойный, бесстыдный фильм: предрассветный поход по болотам, обнаружение тела Скарлетт, маленькая свисающая рука, Нельсон у ее двери, небритый, с покрасневшими глазами, их тела, движущиеся в едином ритме…

Ей все о чем-то напоминает. Негромкая окутывающая музыка — о дожде и внезапно умолкших птичьих голосах. Неяркое пламя свечей — о блуждающих огоньках с их предательским мерцанием, ведущих неосторожных путников к смерти. Она смотрит на книжные полки Шоны — Т. С. Элиот рядом с Шекспиром — и вспоминает письма, касающиеся Люси Дауни. «Мы, что были живыми, теперь умираем».

— Полагаешь, он это сделает? — спрашивает Шона, подливая ей вина.

— Что?

Рут потеряла нить разговора.

— Оставит Анну. По-твоему, Лайем уйдет от Анны?

«Никогда, — думает Рут. — Как и Нельсон никогда не уйдет от Мишель».

— Может быть. Не знаю. Ты уверена, что хочешь этого?

— Не знаю. Полгода назад я бы ответила «да», а теперь? Честно говоря, скорее пришла бы в ужас. Во встречах с женатым мужчиной есть что-то надежное.

— Вот как?

— Да, постоянно твердишь себе: «Вот если б не его жена, он был бы со мной». Не нужно думать о вещах, способных испортить ваши отношения. И они остаются волнующими. Не соскучишься.

— Ты встречалась раньше с женатыми?

Насколько известно Рут, Лайем у Шоны первый женатый любовник, но она говорит словно ветеран подобных романов. «Как Нельсон», — цинично думает Рут.

Лицо Шоны внезапно становится замкнутым, скрытным. Она наполняет свой стакан, проливая вино на модную камышовую циновку.

— Да, раз-другой, — говорит она с нарочитой небрежностью. — Еще до знакомства с тобой. А теперь, Рут, пей, ради Бога. Ты очень отстала.

Рут не ошиблась, что не сможет заснуть. Она пытается углубиться в роман о Ребусе, но Ребус и Шивон Кларк смущающе и откровенно становятся ею и Нельсоном. Она даже открывает ноутбук и начинает работать, но, хотя выпила гораздо меньше Шоны, слишком пьяна для мезолитических кладбищ. «Склепы, захоронения, тела, кости, — вяло думает она. — Почему археология так связана со смертью?»

Она пьет воду, переворачивает подушку и решительно закрывает глаза. «Сто, девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь, надеюсь, Дэвид помнит о Флинте, надеюсь, Флинт не убьет никаких редких болотных птиц… тело Спарки в тонком картонном гробу… рука Скарлетт свисает из-под брезента… девяносто шесть, девяносто пять… Мы, что были живыми, теперь умираем… девяносто четыре, девяносто три… он ни за что не оставит жену… почему Питер вернулся, почему Шона не может забыть о Лайеме, любит ли Катбад до сих пор Делилу, почему тела из железного века лежат на одной линии, почему линия указывает на Скарлетт… девяносто два, девяносто один…»

Сигнал телефона приносит желанное облегчение. Рут с удовольствием поднимает его. Эсэмэска. Маленький экран светится зеленым в темноте. Отправитель неизвестен.

«Я знаю, где ты».

Небо полнится звуками. Хлопаньем, треском, словно громадные птицы ухают и кричат. Она знает, что сейчас день, потому что окно закрыто. Не видит ничего, только слышит звуки. Ей страшно, и она забивается в угол, под одеяло.

Он давно не приходил, она голодна и больше, чем когда-либо, испугана. Допивает воду и ищет в темноте кусочек хлеба, который вроде бы уронила несколько дней назад. Не умрет ли она, если он не придет ее накормить? Может, он и сам уже умер?

Он давно не приходит, во рту у нее пересохло, и ведро в углу начинает вонять.

Она медленно бродит по комнате, ищет хлеб. Видит свет вокруг люка и хочет закричать, но боится. Каменные стены сырые, замшелые, гладкие под рукой. Теперь она может дотянуться выше, почти до сухих мест наверху, где камни комковатые, как хлебные крошки. Почему она может дотянуться выше? Она становится больше? Так он говорит. Очень большая. Что это значит? Большая для чего?

Она поднимает руку и тянет один из камней. Тот выпадает, удивив ее, заставив упасть на спину. Она сидит на полу и ощупывает край камня большим пальцем. Край острый, режет кожу. Она слизывает кровь; вкус у нее как у металлической кружки, из которой она пьет, но к тому же соленый, странный, насыщенный. Она лижет, пока кровь не исчезает.

Она несет камень в угол комнаты, где кончается пол. Выкапывает ямку, бережно кладет в нее камень и засыпает землей. Потом притаптывает, поверхность снова становится ровной, и никто не узнает, что там что-то закопано.

У нее впервые появляется секрет. Это приятно.

Глава восемнадцатая

Усталость в конце концов побеждает, и в два часа Рут погружается в сон. Она бесконечно долго сидела, прислушиваясь к стуку сердца и глядя на сообщение из нескольких леденящих слов. Кто мог его отправить? Автор писем, убийца? Кто знает, где она? У кого есть номер ее мобильного? Должно быть — и желудок ее сжимается, — должно быть, это кто-то знакомый?

Рут понимает, что нужно позвонить Нельсону, но почему-то не хочет будить его среди ночи. Прошлая ночь все осложнила. Как бы Нельсон не подумал, что она пристает к нему. «Что страшнее, — сурово спрашивает она себя, — быть убитой в своей постели или создать у мужчины неверное представление о себе?» Ей хочется, чтобы ее подсознание было более раскованным.

Рут засыпает и пробуждается через несколько часов, совершенно одеревенелая. Телефон упал на пол, она поднимает его дрожащей рукой. Новых сообщений нет. Рут вздыхает и забирается под одеяло. Она до того устала, что смерть кажется едва ли не привлекательным выбором — заснуть и уже не просыпаться.

Когда она открывает глаза, за окном дневной солнечный свет и у кровати стоит Шона с чашкой чаю.

— Хорошо ты поспала, — бодро говорит она. — Уже половина десятого.

Рут с благодарностью потягивает чай. Целая вечность прошла с тех пор, как кто-то подавал ей в постель чай. В дневном свете, сидя в солнечной, со вкусом обставленной комнате Шоны, она больше не чувствует себя обреченной. Собственно говоря, она готова сражаться. Рут встает, принимает душ, надевает свою самую строгую одежду — черный костюм, белая блузка, жуткие серьги — и спускается в воинственном расположении духа.

Рут сидит в машине, собираясь ехать на работу, когда звонит телефон. Она приходит в ужас, тяжело дышит, ладони становятся липкими.

— Привет, Рут. Это Нельсон.

— О, Нельсон. Привет.

Сердце продолжает колотиться.

— Хотел сообщить тебе: завтра мы выпускаем Мэлоуна.

— Выпускаете? Почему?

— Пришло заключение экспертизы — следов его ДНК на Скарлетт нет. Поэтому мы обвиняем его в написании писем и всем прочем. Завтра он предстанет перед судом и, думаю, получит освобождение под залог.

— Он остается подозреваемым?

Нельсон невесело смеется:

— У нас больше никого нет, но с убийством его ничто не связывает. Нет оснований оставлять его под арестом.

— Что он будет делать?

— Он не имеет права покидать этот район. Наверно, постарается затаиться. Может даже получить полицейскую охрану из-за внимания прессы.

Нельсон говорит так презрительно, что Рут невольно улыбается.

— А что показало… вскрытие?

— Смерть от удушения. Видимо, ей чем-то заткнули рот, и она задохнулась. Руки ее были связаны каким-то сплетенным растением.

— Растением?

— Да, похоже, жимолостью и — тебе это понравится — омелой.

Рут думает о письмах и упоминании омелы. Значит ли это, что писал их убийца? Значит ли, что это все-таки Катбад? Потом она вспоминает о веревках, которыми волокли к месту столбы хенджа. Веревки были сделаны из жимолости. Как запомнил Питер.

— Тело пролежало в земле около полутора месяцев, — говорит Нельсон. — Точнее трудно определить из-за торфа. Следов изнасилования нет.

— Это уже кое-что, — неуверенно произносит Рут.

— Да, — соглашается Нельсон, и в голосе его звучит горечь. — Это уже кое-что. И мы можем отдать семье тело для погребения. Для них это много значит.

Он вздыхает. Рут представляет себе хмурого Нельсона, сидящего за своим столом, разбирающего папки, составляющего списки, лишь бы не смотреть на фотографию Скарлетт Хендерсон.

— Если… — Голос Нельсона резко меняется. — Как твои дела? Надеюсь, больше не было звонков от журналистов?

— Нет, но вчера вечером пришла странная эсэмэска.

Рут рассказывает ему о текстовом сообщении. Представляет, как Нельсон вскидывает взгляд. «Сколько еще хлопот доставит мне эта женщина?»

— Поручу кому-нибудь заняться этим.

— Можно установить отправителя? — спрашивает она.

— Да. У мобильных телефонов есть особый номер, обозначающийся при каждом звонке. Он регистрируется в местной базе. Располагая этим номером, найти отправителя будет нетрудно. Конечно, если у него есть голова на плечах, он этот телефон выбросит.

— Думаешь, это… он?

— Бог его знает. Однако нужно обеспечить тебе охрану. Долго собираешься жить у подруги?

— Не знаю.

При этих словах Рут охватывает острая тоска по дому. По своей постели, своему коту, виду на зловещие болота.

— Я отправлю людей охранять ее дом и держать твой под наблюдением. Постарайся не слишком беспокоиться. Не думаю, что он будет действовать открыто. Он очень умен.

— Да?

— До сих пор был для меня слишком умным, так ведь?

— Ты поймаешь его, — говорит Рут с большей убежденностью, чем испытывает.

— Хорошо бы так считали и журналисты. Будь осторожна, дорогая.

Выключая телефон, Рут думает: «Дорогая?»

В университете Рут первым видит Питера. Он ждет у ее кабинета, и ей внезапно вспоминается Нельсон на этом месте, грубый и непреклонный рядом с умиротворяющим Филом. В отличие от тогдашнего Нельсона — самодовольного профессионала, входящего в комнату к дилетантам, — Питер выглядит нервозным и виновато прижимается к стене всякий раз, когда проходит кто-то из студентов (поскольку еще рано, происходит это нечасто).

— Рут! — подходит он к ней.

— Питер. Что ты здесь делаешь?

— Хотел тебя видеть.

Рут подавляет вздох. Ее вовсе не прельщают в это утро разговоры Питера о его браке и воспоминания о раскопке хенджа.

— Заходи, — сдержанно приглашает она.

В кабинете Питер спотыкается об упор для двери в виде кошки.

— Помню, как купил тебе эту штуку. Даже не верится, что она все еще цела.

— Она практична, — лаконично поясняет Рут. Ей не хочется говорить, будто она хранит эту вещь в память о прошлом, что было бы неправдой. Ну или не совсем правдой.

Питер садится в кресло для посетителей.

— Замечательный кабинет, — хвалит он, глядя на Индиану Джонса. Десять лет назад она еще не дотягивала до собственной комнаты.

— Маловат, — пожимает плечами Рут.

— Видела бы ты мой в Юниверсити-колледже. Мне приходится делить его с архивистом, у которого проблема с личной гигиеной. Могу занимать стол только по понедельникам и четвергам.

Рут смеется. Питер всегда умел ее рассмешить, неохотно думает она.

Питер тоже улыбается, напоминая себя прежнего, но вскоре его лицо вновь становится серьезным.

— Какая жуткая история на Солончаке, — говорит он. — Ты находишь тело этой девочки.

— Да.

— Откуда ты узнала, что оно там?

Рут вскидывает глаза. Странный вопрос. Кто мог сказать, что тело нашла не полиция?

— По наитию, — отвечает она наконец. — Я смотрела на карту и увидела линию, ведущую от найденных в Спенуэлле останков к моим костям из железного века и хенджу. Столбы, которые я тебе показывала, как будто обозначали этот маршрут. Я подумала о курсусах, подземных тропах, словно бы обозначающих значительные предметы на ландшафте. И внезапно поняла, что эта тропа представляет собой курсус.

— И она привела к телу?

— Да.

— Но по-твоему, это было сделано сознательно? И тому, кто похоронил там девочку, известно о тропах и кур… как их там?

— Курсусах. Не знаю. Полицейские думают, что, возможно, убийца сведущ в археологии.

— Вот как? — Питер несколько секунд молчит, видимо, осмысливая услышанное. Потом снова поднимает взгляд. — Да, кстати, Эрик на будущей неделе начинает раскопки, чтобы взглянуть на эту тропу.

— Он получил разрешение полиции?

— Видимо, да. Он разговаривал с твоим приятелем Нельсоном. Нельсон позволил при условии, что они не сунутся в круг хенджа. И видимо, должны будут показывать полицейским все находки.

Эрик разговаривал с Нельсоном, которого явно недолюбливает и которому не доверяет. Нельсон дал разрешение на раскопки. У Рут голова идет кругом от путаницы противоречий, личных отношений, воспоминаний.

— Когда ты видел Эрика? — спрашивает она наконец.

— Вчера. Мы вместе обедали.

— Правда?

Рут пытается нарисовать себе эту картину. Эрик всегда хорошо относился к Питеру — видимо, одобрял его как партнера Рут, — но она не может представить их, уютно сидящих за пиццей.

— Куда вы пошли?

— В суши-бар, который он знает.

Значит, сидели они не за пиццей.

— Эрик говорил что-нибудь о Катбаде? Майкле Мэлоуне?

— Только то, что полиция арестовала не того человека. Он был очень возбужден. Все твердил о полицейском государстве — сама знаешь, какой он старый хиппи.

«Тем не менее Эрик был вполне готов отправиться к Нельсону за разрешением на раскопки, — думает Рут. — Ради археологии он пойдет на все, на все».

— Катбада выпускают, — говорит Рут. — Возможно, сегодня объявят об этом в новостях.

В конце концов, Нельсон не просил ее хранить это в секрете.

— Правда? — Питер явно заинтересован. — Не предъявляя никаких обвинений?

— Возможно, какие-то предъявят, не знаю.

— Рут, оставь; по-моему, тебе все известно.

— Нет, — не скрывает раздражения Рут.

— Извини, — кается Питер. Это ему не идет. — Ну, — оживленно спрашивает он, — как там Шона?

— Прекрасно. Все та же. Говорит, что откажется от мужчин и пойдет в монахини.

— Кто у нее сейчас?

— Один лектор. Женатый.

— Обещает бросить жену?

— Естественно.

Питер вздыхает:

— Бедная старая Шона. — Видимо, он думает о своем браке, потому что явно сник, даже волосы как будто потускнели. — Я всегда думал, что она выйдет замуж и народит десятерых. Сказывается старое католическое воспитание.

Рут думает о двух абортах Шоны; сперва вызывающие декларации независимости, потом бесконечные слезы.

— Нет, — качает она головой, — никаких детей.

— Бедная Шона, — повторяет Питер. Похоже, уходить он не собирается.

— Питер, — говорит Рут, стараясь не быть резкой, — ты хотел чего-то? Мне нужно идти.

Он как будто обижается.

— Просто пришел узнать, как твои дела. Подумал, может, ты не откажешься пойти вечером куда-нибудь выпить?

Рут думает о продолжении девичника: пино гриджио, Лайем, еда из ресторана, загадочные эсэмэски.

— Ладно, — соглашается она. — Это будет замечательно.

Они идут в ресторан в Кингс-Линн, находящийся неподалеку от бара, где Рут обедала с Нельсоном. Однако это заведение с претензиями: отпечатанные в типографии меню, белый деревянный пол, квадратные тарелки, ряды мерцающих свечей. Гоняя одинокую устрицу по белому фарфору, Рут спрашивает:

— Где ты отыскал это место? — И поспешно добавляет: — Просто превосходное.

— Его рекомендовал Фил.

Оно и видно.

Время еще раннее, и ужинают, кроме них, всего две пары: влюбленные лет тридцати, явно считающие минуты до того, как смогут улечься в постель, и пожилая чета, не обменявшаяся ни словом за весь вечер.

— Черт возьми, почему они не снимут номер? — бормочет Рут, когда тридцатилетняя женщина принимается слизывать вино с пальцев мужчины.

— Видимо, оба состоят в браке.

— Откуда такая уверенность?

— Будь они семейной парой, не стали бы разговаривать и уж тем более совокупляться при помощи пальцев, — негромко говорит Питер. — Посмотри на тех стариков. Пятьдесят лет блаженства в браке, и совершенно нечего сказать друг другу.

Рут хочется спросить, похож ли его брак на этот. «Молчи, — приказывает она себе, — он все выложит сам. Питер никогда не отличался замкнутостью».

Разумеется, Питер вздыхает и отпивает глоток дорогого красного вина.

— Как нам с Викторией. Мы просто… стали чужими. Знаю, это клише, но тем не менее правда. Нам не о чем говорить. Просыпаемся однажды утром и обнаруживаем, что, кроме Дэниела, у нас нет ничего общего. О, мы все еще нравимся друг другу и прекрасно ладим, однако нечто, жизненно важное нечто, исчезло.

«Но ведь то же самое произошло с нами», — хочется сказать Рут. Она вспоминает, как однажды посмотрела на Питера — умного, доброго, симпатичного Питера — и подумала: «Это мой спутник жизни? Я должна согласиться на сосуществование с этим славным человеком, прикосновений которого подчас даже не замечаю?»

Но у Питера на глазах снова розовые очки.

— У нас было очень много общего, — мечтательно говорит он, — археология, история, книги. Виктория не интеллектуальна. Единственное ее серьезное чтение — журнал «Хелло».

— Это слишком уж высокомерно, — замечает Рут.

— Пойми меня правильно, — торопливо произносит Питер. — Виктория чудесная женщина. Очень добрая, отзывчивая. («Она растолстела», — думает Рут.) Я привязан к ней, мы обожаем Дэниела, но это уже не брак. Мы скорее обитатели одной квартиры, у которых общая забота о ребенке и домашняя работа, разговариваем только о том, кто зайдет за Дэниелом или когда ждать доставку продуктов.

— А каких разговоров ты ожидал? Об архитектуре Возрождения? О ранних поэмах Роберта Браунинга?

Питер усмехается:

— Что-то в этом роде. Мы ведь разговаривали, разве не так? Помнишь вечера у костра, споры, был человек эпохи неолита охотником-собирателем или фермером? Ты сказала, что женщины, наверно, охотились, и попыталась подкрасться к овце, чтобы показать, как это делалось.

— И шлепнулась лицом в овечье дерьмо, — сухо произносит Рут и подается вперед. Кажется очень важным донести это до Питера. — Слушай, Питер, раскопки хенджа проводились десять лет назад. Сейчас другое время. Мы изменились. У нас была связь, и все складывалось замечательно, но это в прошлом. Нельзя вернуться назад.

— Не можешь? — спрашивает Питер, пристально глядя на нее. В пламени свечей глаза у него очень темные, почти черные.

— Нет, — мягко говорит Рут.

Питер молча смотрит на нее минуту-другую, потом улыбается. По-другому, нежнее и гораздо печальнее.

— Ну что ж, тогда давай просто напьемся, — предлагает он и наклоняется, чтобы наполнить ее бокал.

Рут не напилась, но, садясь в машину, чувствует, что слегка превысила норму.

— Будь осторожна, — напутствует Питер, направляясь к новенькой «альфа-ромео». Кризис среднего возраста?

— Ладно.

Рут радуется, что не нужно ехать по предательской новой дороге в темноте, в окружении болот. До дома Шоны всего несколько минут, все должно быть в порядке. Она не спешит, пристраиваясь за другими, более решительными водителями. По радио кто-то говорит о Гордоне Брауне: «Он хочет вернуться к прежнему положению вещей». «А мы все разве нет?» — думает Рут, сворачивая влево, на дорогу к Шоне. Несмотря на свою суровость, она сочувствует Питеру и его тоске по прошлому. Есть что-то искушающее в мысли вернуться к нему, признав, что загадочный идеальный мужчина не появится и Питер лучший, на кого она может рассчитывать, возможно, гораздо лучший, чем она заслуживает. Что ее останавливает? Тень Виктории и Дэниела? Нельсон? Она знает, что из ночи с Нельсоном ничего не выйдет, — просто пребывание в постели с Питером кажется спокойным, привычным, но ничуть не волнует.

Рут находит у индийского ресторана место для парковки и идет к дому Шоны. Машинально проверяет, нет ли текстовых сообщений. Есть только одно:

«Я знаю, где ты».

Глава девятнадцатая

Скарлетт Хендерсон хоронят в мрачную, дождливую пятницу. На память Рут приходит строка из народной песни: «Я танцевала в пятницу, и небо стало черным». Небеса определенно оплакивают Скарлетт — дождь нескончаемо льет все утро.

— Похороны в пятницу не к добру, — говорит Шона, глядя из окна гостиной на бегущие по улице потоки воды.

— О Господи! — взрывается Рут. — Когда к добру похороны?

Не стоило рявкать на Шону. Она только пытается поддержать, даже вызвалась поехать с ней на погребение, но Рут сказала, что должна ехать одна. Она почему-то думает, что это ее долг перед Скарлетт, девочкой, которую знала только в смерти. Перед Делилой и Аланом. А перед Нельсоном? Может быть. Она не разговаривала с ним несколько дней. Освобождение Катбада показывали во всех теленовостях. Нельсон с каменным лицом утверждал, что у него появились новые нити. Рут подозревает, что это ложь, — видимо, это подозрение разделяют большинство журналистов.

Церковь — приземистое современное здание на окраине Спенуэлла — переполнена. Рут находит место в последнем ряду, втискивается на край скамьи. Нельсон едва виден в передней части церкви. На нем темно-серый костюм, он смотрит прямо перед собой. Рядом с ним сидят дюжие мужчины — должно быть, полицейские. Есть и одна женщина-констебль. Рут видит, как она достает из сумочки бумажную салфетку, и думает, что это, наверно, Джуди, помогавшая сообщить скорбную весть родителям Скарлетт.

Появление крошечного гроба, сопровождающие его потрясенные Делила и Алан, сплетенное из хризантем слово «Скарлетт», ее братья и сестры, испуганные, с широко раскрытыми глазами, в темной одежде, пронзительное пение «Все светлое, прекрасное» — все словно предназначено для того, чтобы разбить тебе сердце. Рут чувствует, как на глазах у нее наворачиваются слезы, но не дает им пролиться. Какое она имеет право плакать по Скарлетт?

Приходский священник — нервозный человек в белом одеянии — произносит несколько утешающих слов об ангелах, невинности и правой руке Бога. Потом, к удивлению Рут, выходит читать Нельсон. Читает он очень плохо, с запинками, не поднимая глаз.

«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек».

Рут с тревогой вспоминает о письмах, касающихся Люси Дауни; их автору это бы понравилось — здесь все его излюбленные слова: жизнь, смерть, уверенность в жизни после смерти и наброшенный на все это утешительный покров мистицизма. Не Катбад ли писал эти письма? И если да, то зачем? Досадить полиции? Она знает, что Катбад недолюбливает полицейских — да и археологов, — но достаточная ли это причина? Где сегодня Катбад? Не захотел приехать утешить женщину, которую некогда любил, утешить свою дочь, старшую у Делилы, беззвучно плачущую, уткнувшись матери в волосы?

Наконец все окончено, и маленький белый гроб проносят так близко, что Рут может до него дотянуться. Ей вспоминается свисающая рука, она зрительно представляет, как рука протягивается к ней из гроба, прося о помощи. Закрывает глаза, и видение исчезает. Звучит последний гимн, люди встают.

Снаружи дождь прекратился, воздух холодный, сырой. Гроб, сопровождаемый семьей Скарлетт, увозят на кремацию. Оставшиеся заметно расслабляются: разговаривают, надевают пальто, кто-то закуривает.

Рут оказывается рядом с женщиной-полицейским, у нее приятное веснушчатое лицо и опухшие от слез веки.

Рут представляется, и на лице женщины появляется улыбка.

— О, я знаю, кто вы. Начальник говорил о вас. Я Джуди Джонсон, детектив-констебль Джуди Джонсон.

— Это ведь вы… — Рут умолкает, не зная, следует ли продолжать.

— Принесла эту весть? Да. Видите ли, я прошла специальную подготовку, и людям нравится, когда приходит женщина, особенно если дело касается детей.

— Нельсон… старший детектив-инспектор Нельсон считает вас молодчиной.

— Очень любезно с его стороны, но там ничего нельзя было поделать.

Они умолкают, глядя на вытянувшиеся вдоль дороги машины похоронного бюро. Нельсон не оглядываясь садится в одну из них.

— Видите вон тех людей? — указывает Джуди на седовласую пару, медленно уходящую от церкви. — Это родители Люси Дауни. Вы знакомы с делом Люси?

— Да, слышала о нем. Откуда они знают Хендерсонов?

— Когда Скарлетт исчезла, миссис Дауни позвонила Делиле Хендерсон, предложила поддержку. Они хорошие люди. Только иногда от сочувствия почему-то становится еще хуже.

Рут смотрит, как хорошие люди проходят мимо мокрых от дождя машин. Женщина, мать Люси Дауни, выглядит старой, сутулой. Отец более крепкий, он обнимает жену, словно привык защищать ее. Что они должны испытывать, присутствуя на этих похоронах, если не могли даже проводить в последний путь свою дочь? Или в глубине души все еще надеются, что она жива?

— Подвезти вас домой? — спрашивает Джуди.

Рут смотрит на нее, думая о возвращении к своей подруге: заботливость Шоны с легкой примесью любопытства; ночь в обставленной со вкусом комнате для гостей.

— Нет, спасибо, — говорит она. — У меня машина. Я поеду домой.

И Рут направляется к новой дороге. Она знает, что придется вернуться к Шоне за своей одеждой, но сейчас ей хочется оказаться дома. Болота под низким небом серые, сумрачные, но Рут необъяснимо рада возвращению. Она ставит машину на обычном месте, у сломанного забора, и входит, весело окликая Флинта. Кот, должно быть, ждал ее, потому что выбегает из кухни, взъерошенный и обиженный. Рут берет его на руки, вдыхая приятный, свежий запах шерсти.

В доме все как было. Дэвид сложил ее почту аккуратной стопкой. Флинт кажется сытым — значит, сосед не забывал кормить его. Пустая бутылка из-под белого вина стоит на столе рядом с чашкой Нельсона из-под кофе. Диванные подушки валяются на полу. Краснея, Рут поднимает их и взбивает.

Почта скучная: счета, напоминание о не сданных в библиотеку книгах, рекламная листовка из местного театра, где Рут смотрела какой-то спектакль шесть лет назад, просьбы о благотворительности, открытка от подруги из Нью-Йорка. Рут не вскрывает почти ничего и идет на кухню заварить себе чашку чая. Флинт вскакивает на кухонный стол и громко мяукает. Кажется, у него появляются дурные привычки. Рут опускает его на пол, но он тут же вспрыгивает снова.

— Глупый кот. Что у тебя за игры?

— Кошки не глупые, — раздается голос у нее за спиной. — У них высоко развиты мистические способности.

Рут вздрагивает и оборачивается. Какой-то человек в грязном плаще поверх джинсов и армейской куртки непринужденно улыбается в проеме кухонной двери.

Катбад.

Рут пятится.

— Как вы сюда вошли?

— Вошел, когда тот человек приходил кормить кота. Он меня не заметил. Я могу стать невидимым, вы не знали? Я наблюдал за вашим домом. Не сомневался, что вы вернетесь. Это место имеет над вами какую-то власть, не правда ли?

Его слова так ее пугают, что она лишь молча смотрит на него. Катбад наблюдал за ее домом. Безошибочно определил, что Солончак имеет над ней какую-то власть. Что еще ему известно?

— Зачем вы здесь? — спрашивает она наконец, стараясь говорить твердо.

— Хотел побеседовать с вами. Есть у вас травяной чай? — Он кивает на ее чашку. — Кофеин — это яд.

— Я не предлагаю вам чаю. — Рут невольно повышает голос. — Уходите из моего дома!

— Естественно, вы расстроены, — мягко произносит Катбад. — Были на похоронах? Бедная девочка. Бедная, неразвитая душа. Я сидел здесь и посылал Делиле положительные мысли.

— Не сомневаюсь, что она очень благодарна.

— Не сердитесь, Рут, — кротко улыбается Катбад. — Между нами нет раздоров. Эрик говорит, что у вас доброе сердце.

— Очень любезно с его стороны.

— Он говорит, у вас есть понимание Солончака, хенджа. Не ваша вина, что эти варвары его разрушили. Я помню вас в то время: вы ходили рука об руку со своим парнем. Для вас это была чудесная пора, правда?

Рут опускает взгляд.

— Да, — признает она.

— Для меня тоже. Тогда я впервые ощутил себя единым с природой. Осознал, что древние построили этот круг с определенной целью. Почувствовал, что спустя столько веков магия хенджа не исчезла, ощущал ее какое-то время, пока хендж не исчез навсегда.

Рут вспоминает, что ее постоянно что-то раздражало в друидах, даже в те дни. Они считали, будто хендж принадлежит только им и они единственные наследники его создателей. «Мы все их потомки, хотелось сказать Рут, — хендж принадлежит всем нам». И что здесь все-таки делает Катбад.

— Чего вы хотите? — спрашивает она.

— Поговорить с вами, — повторяет Катбад. Нагибается и поднимает Флинта — тот, к большому неудовольствию Рут, громко мурчит. — Это очень мудрый кот, — объявляет гость, — древняя душа.

— Не такой уж он умный, — говорит Рут. — Другая моя кошка была умнее.

— Да. Я сожалею о том, что с ней случилось.

— Откуда вам это известно? — удивляется Рут. — Как вы узнали о другой моей кошке?

— Мне сказал Эрик. А вы решили, это сделал я?

Рут не знает, что и думать. Не удерживает ли ее в кухне убийца кошки или, хуже того, ребенка? Она смотрит на Катбада, ласкающего Флинта. Лицо у него открытое, слегка обиженное. На убийцу он не похож, но, с другой стороны, как выглядят убийцы?

— Не знаю, что и думать, — признается она. — Полиция обвинила вас в написании тех писем.

Лицо Катбада тут же мрачнеет.

— Полиция! Этот мерзавец Нельсон имеет на меня зуб. Я подам на него в суд за неправомочный арест.

— Вы их писали?

Катбад улыбается и бережно опускает Флинта на пол.

— Думаю, вы знаете, что не я, — говорит он. — Вы же читали их.

— Откуда вы…

— Нельсон не так уж умен, как воображает. Он это выдал. Говорил об археологических терминах. Сказать ему о них мог только один человек. Вы с ним очень дружны, верно? Между вами определенно существует взаимная тяга.

Рут молчит. Может быть, Катбад и не обладает магическими способностями, как считает Эрик, но нельзя отрицать, что некоторые его выстрелы попадают в цель.

— Рут, я знаю вас, — непринужденно говорит Катбад, садясь на кухонный стол. — Я видел, как вы влюбились в того рыжего парня десять лет назад. Знаю, какая вы в этом состоянии. Вы были влюблены и в Эрика, так ведь?

— Конечно, нет!

— Были-были. Я сочувствовал вам — вы не имели ни малейшего шанса, поскольку на раскопках находились и жена, и любовница.

— Любовница? Вы о ком?

— О той женщине с роскошными волосами. Напоминающей картину эпохи Возрождения. «Примавера» или что-то в этом роде. Она преподает в университете. Помню, она нам сочувствовала. Присоединялась в протестах. Пока дело не стало слишком серьезным.

— Шона? — шепчет Рут. — Неправда.

— Неправда? — Катбад смотрит на нее, склонив голову набок, а Рут быстро роется в воспоминаниях. Шона и Эрик всегда нравились друг другу. Эрик нарек ее «Леди Шеллот» по названию портрета кисти Уотерхауса. Перед ее глазами всплывает видение, ясное, как обратный кадр. Шона заплетает седую косичку Эрика. «Будто лошадиный хвост, — говорит она, — хвост ломовой лошади викингов», — и ее ладонь нежно касается его щеки.

Катбад довольно улыбается.

— Рут, мне нужно, чтобы вы обелили мое имя, — говорит он.

— Я думала, полиция не настаивает на обвинениях.

— Нет, в убийствах меня не винят, но если убийцу не найдут, все будут думать, что этих девочек убил я.

— А вы не убивали? — набравшись смелости, спрашивает Рут.

Катбад не сводит глаз с ее лица.

— Нет, — говорит он. — И хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал.

Он вернулся. Видя его, спускающегося в люк, она не знает, радоваться или огорчаться. Правда, ей очень хочется есть. Она набрасывается на еду, которую он принес: хрустящий картофель, бутерброды, яблоко, — запихивая в рот, еще не успев проглотить прожеванное.

— Не спеши, — говорит он, — тебя вырвет.

Она не отвечает. Она почти не разговаривает с ним. Приберегает разговоры до того времени, когда, оставшись в одиночестве, можно поболтать с дружелюбными голосами в голове, шепчущими, что тьма сгущается перед рассветом.

Он дает ей необычную оранжевую бутылку. Вкус у напитка странный, но она пьет его. У нее мелькает мысль, не яд ли это, как в том яблоке, которым злая ведьма отравила Белоснежку, но пить так хочется, что ей все равно.

— Извини, — говорит он, — я не мог прийти раньше.

Она пропускает его слова мимо ушей, доедает сердцевину яблока с семечками.

— Извини, — повторяет он. Это слово он произносит часто, но она не знает его смысла. «Извини» — слово из далекого прошлого, вроде «люблю» и «спокойной ночи». Что оно означает теперь? Ей не известно. Но если его произносит он, значит, слово не может быть хорошим. Он плохой, теперь она в этом уверена. Сперва было непонятно — он приносил ей еду, питье, одеяло на ночь, иногда разговаривал. Она думала, что это хорошо. Но теперь понимает: он держит ее взаперти, а это плохо. В конце концов, если он может подняться через люк в небо, почему не может она? Она выросла, пыталась допрыгнуть до люка и зарешеченного окна, но ей ни разу не удалось. Может, когда-нибудь, если она продолжит расти и станет высокой… как это называется? Высокой, как дерево, вот как. Она просунет в отверстие свои ветви и потянется туда, где слышится птичье пение.

Когда он уходит, она откапывает свой острый камень и проводит по щеке его краем.

Глава двадцатая

Путаные сновидения Рут нарушает громкий стук в дверь. Она спускается, покачиваясь спросонок, и обнаруживает на пороге Эрика в армейском обмундировании и ярко-желтой куртке.

— Доброе утро, доброе утро, — бодро приветствует он ее. — Можно надеяться на чашечку кофе?

Рут прислоняется к косяку. Кто из них сошел с ума?

— Эрик, — спрашивает она слабым голосом, — что ты здесь делаешь?

Тот удивленно смотрит на нее и поясняет:

— Приехал на раскопки. Они начинаются сегодня.

Ну конечно. Раскопки. Разрешенные Нельсоном. Цель которых — найти разгадку останков из железного века и ушедших в землю столбов вдоль тропы. Выяснить, нет ли на Солончаке других секретов.

— Я не знала, что сегодня. — Рут пятится в дом, и Эрик следует за ней, потирая руки. Видимо, он уже несколько часов на ногах. Рут вспоминает, что одной из его традиций на раскопках было видеть восход солнца в первый день и закат — в последний.

— Да, — небрежно говорит Эрик. — Нельсон сказал, что раскопки можно начать после похорон, а они, по-моему, состоялись вчера.

— Вчера. Я присутствовала на них.

— Вот как? — Эрик удивленно на нее смотрит. — С какой стати?

— Не знаю, — отвечает Рут, ставя на плиту чайник. — Почему-то чувствовала себя причастной.

— Ты не причастна, — отрезает Эрик, снимая куртку. — Пора бросить эту детективную ерунду и сосредоточиться на археологии. Вот что у тебя хорошо получается. Очень хорошо. Собственно, ты одна из лучших моих студентов.

Рут, возмущенная в начале речи, к концу ее несколько смягчается. И все же она не оставит за Эриком последнее слово.

— Археологи являются детективами. Ты сам это не раз говорил.

Эрик лишь пожимает плечами.

— Рути, тут другое. Ты помогала полицейским профессиональными советами. И этого достаточно. Не нужно становиться одержимой.

— Я не одержима.

— Нет?

Рут раздражается: понимающая улыбка Эрика напоминает ей Катбада. Они ее обсуждали?

— Нет, — односложно отвечает Рут, отворачиваясь, чтобы налить кофе. Кладет в тостер пару кусков хлеба. Голодной она на раскопки не пойдет.

— Эта несчастная девочка мертва, — мягко напоминает Эрик, и его акцент действует успокаивающе. — Она погребена, она в покое. Остановись на этом.

Рут смотрит на него. Эрик сидит у окна и улыбается ей. Его седые волосы блестят под солнцем. Вид у него очень ласковый.

— Пойду оденусь, — говорит Рут. — Наливай себе кофе.

Когда Рут приходит, раскопки идут уже вовсю. Траншеи обозначены веревками и колышками: один вбит там, где находились останки из железного века, два других — вдоль тропы со столбами. Археологи и добровольцы осторожно снимают дерн маленькими квадратами, чтобы по окончании раскопок вернуть его на место.

Рут помнит по раскопкам хенджа, насколько сложна работа на этой болотистой земле. Дальняя траншея, проходящая за точкой прилива, будет каждую ночь заполняться водой. Значит, каждый день ее придется выкапывать заново. И прилив может нахлынуть внезапно. Рут помнит, что Эрик всегда ставил человека наблюдать за приливом: иногда он надвигается медленно, беззвучно подступает по плоской земле, а порой земля скрывается под водой очень быстро. Эти стремительные приливы, именуемые волновой толчеей, могут отрезать человека от берега в мгновение ока.

Даже в близких к сухой почве траншеях есть свои проблемы. Эрик уже нанес на карту эту местность, земля может сместиться за ночь, ни в чем нельзя быть уверенным. Археологи нервничают, если не могут полагаться на свои координаты.

Рут находит Эрика у дальней траншеи. Из-за смещения земли узкая канава укреплена мешками с песком. Внизу стоят два человека, нервозно глядя на Эрика. Рут узнает в одном из них Боба Буллмора, антрополога.

Она опускается на колени возле Эрика, тот рассматривает один из столбов.

— Собираешься извлечь его? — спрашивает Рут.

Эрик качает головой:

— Нет, оставлю на месте, но, боюсь, волны расшатают его, если слишком углубимся.

— Ты хочешь увидеть основание?

— Если только получится. Но посмотри на эту древесину. Она словно перепилена пополам.

Рут смотрит на столб. Более мягкая древесина стерта постоянными приливами и отливами. Осталась только твердая часть, неровная и почему-то вызывающая тревогу.

— Похоже, из того же дерева были сделаны столбы хенджа, — говорит Рут.

— Да, похоже, — соглашается Эрик. — Посмотрим, что покажет дендрохронология.

Дендрохронология — определение возраста дерева — может быть поразительно точной. Дерево каждый год прибавляет годичные кольца, широкие в дождливые годы, узкие — в сухие. По ним археолог может определить флуктуации роста. Этот процесс именуется «наблюдением за колебаниями» (Питер находил данный термин смешным). Подобное наблюдение в сочетании с радиоуглеродным датированием может показать, когда и в какое время года дерево срубили.

Рут идет помогать туда, где были обнаружены останки из железного века. Она до сих пор ощущает единение с девочкой, которую накормили омелой и, привязав, бросили умирать. Она словно каким-то образом связана с Люси и Скарлетт. Рут не оставляет мысль, что если она разберется с загадкой девочки из железного века, то сможет пролить какой-то свет на смерть этих двух.

А пока ее переполняет радость от нового участия в раскопках. Как в тот день, когда она помогала Нельсону засыпать могилу Спарки, — в простом физическом труде забываются душевная боль, ужас, волнение. Рут начинает работать мастерком, входит в ритм, не обращая внимания на боль в спине, сосредоточенно укладывая дерн аккуратными крестообразными рядами. Земля после вчерашнего дождя сырая, липкая.

Вчера вечером Катбад наконец ушел, после того как Рут обещала помочь обелить его имя. Она пообещала бы что угодно, лишь бы он исчез, — он пугал ее, сидя с понимающей усмешкой в плаще мага. Но слова его почему-то вспоминаются снова и снова.

«Мне было жаль вас, вы не имели ни малейшего шанса, поскольку на раскопках находились и жена, и любовница».

Действительно ли у Эрика и Шоны был роман на раскопках хенджа? Шона красавица, и Рут знает, что мужчины неравнодушны к красоте (взять хотя бы Мишель и Нельсона). Но у Эрика красивая жена, к тому же разделяющая его интерес и воодушевление. Рут думает о Магде, которой всегда восхищалась. О Магде с глазами цвета морской воды и пепельными волосами, с роскошной фигурой, в рыбацком джемпере и выцветших джинсах, с блеском скандинавских украшений на шее и запястьях. Рут вспоминает, что некогда читала о богине Фрейе, покровительнице охотников и музыкантов, со священным ожерельем и пророческим даром, и думает: «Это Магда». Магду легко представить юной, нестареющей, повелевающей жизнью и смертью. Как мог Эрик рисковать всем этим ради романа с Шоной?

Не ревнует ли она, спрашивает себя Рут, работая мастерком. Сексуально нет. Она всегда понимала, что заинтересоваться ею Эрик не может, но считала себя особенной в его глазах. Разве он не написал на титульном листе «Зыбучих песков» «Рут, моей любимой ученице»? Но оказывается, она вовсе не была его любимой. Рут вонзает мастерок в землю с неожиданной злобой, вызывая миниоползень, и работающая рядом робкая девушка смотрит на нее с ужасом.

— Рут!

Радуясь возможности отвлечься от неприятных навязчивых мыслей, Рут поднимает взгляд. Резиновые сапоги, непромокаемые брюки, темная куртка. Дэвид.

Он опускается на колени у края траншеи и спрашивает:

— Что здесь происходит?

Рут смахивает с глаз влажную от пота прядь.

— Раскапываем могилу времен железного века и тропу.

— Тропу?

— Те столбы, что вы мне показали. Мы полагаем, это тропа бронзового века. Возможно, ведущая к хенджу.

Рут опускает взгляд. Хоть бы Дэвид не догадался, что это она сказала археологам о столбах.

Но у Дэвида на уме совсем другое.

— Только, пожалуйста, не приближайтесь к дальнему домику. Там гнездится редкая ушастая сова.

Похоже, ушастую сову он выдумал, но Рут видит, что Дэвид всерьез обеспокоен.

— Мы совершенно точно не приблизимся к домику, — успокаивает она. — Все траншеи идут на юг.

Дэвид встает, вид у него по-прежнему встревоженный.

— Кстати, — кричит вслед ему Рут, — спасибо, что заботились о Флинте. О моем коте.

Она собирается купить ему коробку шоколадных конфет или что-нибудь еще.

Неожиданная улыбка преображает его лицо.

— Не за что, — говорит он. — Всегда пожалуйста.

Дэвид смотрит в сторону автостоянки. Проследив за его взглядом, Рут видит знакомый грязный «мерседес», останавливающийся у доски объявлений заповедника. Из него вылезает Нельсон в джинсах и старой куртке и идет широким шагом к траншее. Рут бессознательно вытирает грязные руки о штанины и пытается пригладить волосы.

— Привет, Рут.

Устав смотреть на людей снизу вверх, Рут вылезает из траншеи.

— Привет.

— Похоже на цирк, не находишь? — говорит Нельсон, неодобрительно оглядывая кишащих на участке археологов. Робкая девушка в этот момент пронзительно запевает народную песню. Нельсон морщится.

— Тут все очень организованно, — говорит Рут. — И ты же сам дал разрешение на раскопки.

— Да, мне важна любая помощь.

— Нашли что-нибудь в круге хенджа?

— Ничего.

Нельсон молча смотрит мимо траншей и аккуратных отвалов земли на море. Рут уверена, что он вспоминает то утро, когда они обнаружили тело Скарлетт.

— Я видел тебя вчера, — произносит Нельсон, — на похоронах.

— Да, — кивает Рут.

— Хорошо, что приехала.

— Мне это было нужно.

Нельсон как будто собирается что-то сказать, но тут раздается знакомый веселый голос:

— А, старший инспектор…

И появляется Эрик.

Насколько Рут понимает, звание это более высокое, однако Нельсон не поправляет его. Он довольно сердечно приветствует Эрика, и, перемолвившись несколькими словами с Рут, мужчины уходят, деловито разговаривая. Рут непонятно почему чувствует себя раздраженной.

К обеду, устав и потеряв интерес, она подумывает, как бы незаметно улизнуть к себе в коттедж, выпить чашку чаю и принять горячую ванну. И тут две тонкие руки закрывают ей глаза.

— Догадайся, кто?

Рут отстраняется. Она узнала запах духов. Шона.

Подруга садится рядом с ней на траву.

— Ну, — спрашивает она улыбаясь, — нашли что-нибудь интересное?

Как обычно, Шона выглядит потрясающе, несмотря на то (или потому?), что как будто и не добивалась этого. Ее длинные волосы закручены в тугой узел, ноги в джинсах выглядят очень стройными, а объемная серебристая куртка только подчеркивает худобу. «Я бы выглядела пугалом в этой одежде», — думает Рут.

— Почти ничего, — отвечает она. — Только несколько монет.

— Где Эрик? — интересуется Шона, Рут кажется, с чуть преувеличенной небрежностью.

— Разговаривает с Нельсоном.

— Правда? — Шона приподнимает брови, глядя на Рут. — Я думала, они друг друга терпеть не могут.

— Я тоже так думала, но теперь они как будто вполне ладят.

— Мужчины, — пренебрежительно говорит Шона, плотнее запахивая куртку. — Чертовски холодно. Долго ты намерена здесь оставаться?

— Я как раз собиралась пойти домой, выпить чашку чаю.

— Тогда чего мы ждем?

Глава двадцать первая

По дороге Рут борется с совестью. Шона была так любезна — не раздумывая позволила пожить у нее. Рут толком не поблагодарила ее, оставила лишь краткое сообщение на автоответчике. Нужно вернуться туда за своими вещами. Шона была ей хорошей подругой в течение многих лет. Когда Рут рассталась с Питером, Шона утешала ее и купила несколько бутылок белого вина. Они провели вместе бесчисленное количество вечеров, смеясь, болтая, плача. Даже ездили в отпуск в Италию, Грецию и Турцию. Позволит ли Рут злобным сплетням Катбада разрушить эту дружбу?

— Извини, что я вчера так уехала, — говорит наконец она. — Почему-то после похорон захотелось оказаться дома.

Они уже подошли к коттеджу. Рут открывает дверь и пропускает Шону вперед.

— Ничего, — успокаивает Шона. — Я все прекрасно понимаю. Тяжело было на похоронах?

— Да, — отвечает Рут, ставя на плиту чайник. — Ужасно. Родители едва держались на ногах. А гробик… Душераздирающее зрелище.

— Могу представить. — Шона садится и снимает серебристую куртку. — Ничего нет страшнее, чем потеря ребенка.

«Все так говорят, — думает Рут, — может быть потому, что это правда. Трудно представить что-то более жуткое, чем похороны своего ребенка». Она мельком вспоминает родителей Люси Дауни, уходящих с похорон под руку. Это еще страшнее? Лишиться дочери и не иметь возможности с ней проститься?

Рут заваривает чай, делает бутерброды, и они сидят в дружеском молчании. За окнами начинается дождь и укрепляет решение Рут не возвращаться на раскопки.

— Вчера я видела Катбада, — сообщает она.

— Кого-кого?

— Майкла Мэлоуна. Которого допрашивали в связи с убийством Скарлетт.

— Господи! Где ты могла его видеть?

— Здесь. Он пришел поговорить со мной.

— Черт возьми, Рут, — содрогается Шона. — Я бы голову потеряла от страха.

— Почему? — спрашивает Рут, хотя так перепугалась, что спала с кухонным ножом под рукой. — Его же не обвинили в убийстве.

— Знаю, но все равно. Что ему было нужно?

— Хочет, чтобы я обелила его имя.

— Ну и наглость.

— Да, пожалуй, — соглашается Рут, хотя чуть-чуть польщена.

— Какой он, этот Катбад?

Рут смотрит на подругу.

— Не помнишь его? Он тебя помнит.

— Что?

Шона вынула гребни, распустила волосы и явно недоумевает.

— На раскопках хенджа он был лидером друидов. Все время носил большой пурпурный плащ. Он не забыл, как ты им сочувствовала, присоединялась к протестующим.

Шона улыбается:

— Катбад… Теперь вспоминаю. Ну, если я не ошибаюсь, он был доброй душой.

— Эрик считает, что у него есть магические способности.

— Дорогой старый Эрик, — смеется Шона.

— Катбад говорит, у тебя был роман с Эриком.

— Что?

— Катбад говорит, что десять лет назад, на раскопке хенджа, у вас с Эриком был роман.

— Катбад! Что он знает?

— Был или нет?

Вместо ответа Шона закручивает волосы в тугой узел и втыкает гребни, их маленькие зубцы злобно впиваются в голову. Она не смотрит на Рут, но та уже знает ответ.

— Шона, как ты могла? — спрашивает она. — А как же Магда?

Злоба, с которой Шона напускается на нее, поражает.

— С чего это ты вдруг заботишься о Магде? Ты, понятия ни о чем не имея, сидишь и судишь меня. А что вы с Питером? Он сейчас женат, ты не знала?

— Мы с Питером… — теряется Рут. — Мы просто друзья, — заканчивает она жалобно. Однако в глубине души знает, что Шона права. Она лицемерка. Думала она о Мишель, когда приглашала в свою постель Нельсона?

— О, вот как? — ухмыляется Шона. — Ты считаешь себя безупречной, Рут, гораздо выше таких человеческих чувств, как любовь, ненависть и одиночество. Знаешь, тут не все так просто. Я была влюблена в Эрика, — добавляет она изменившимся голосом.

— Правда?

Шона снова вспыхивает.

— Да, черт возьми! Ты помнишь, каким он был. Я ни разу не встречала таких, как он. Думала, он такой мудрый, такой харизматичный, я сделаю для него все, что угодно. Когда он сказал, что любит меня, это было одно из самых чудесных мгновений в моей жизни.

— Он говорил, что любит тебя?

— Да! Тебя это удивляет? Думаешь, у них с Магдой безупречный брак? Господи, Рут, у них постоянные романы на стороне. Не знала о любовнике Магды в Швеции?

— Я тебе не верю.

— Какая же ты наивная! У Магды двадцатилетний любовник по имени Ларе. Он готовит для нее сауну, а потом забирается с ней в постель. И он не единственный. В отместку Эрик делает что захочет.

Чтобы отогнать видение Магды с двадцатилетним рабочим-любовником, Рут поворачивается к окну. Солончак под косым серым дождем почти не виден.

— Думаешь, я была первой? — злобно спрашивает Шона. — По всей Англии полно аспиранток, которые укладывались в постель с замечательным Эриком Андерсеном. Это, можно сказать, неотъемлемая часть образования.

«Но не моего образования, — думает Рут. — Эрик обращался со мной как с другом, с коллегой, с многообещающей ученицей. Не сказал ни единого слова, которое можно было бы счесть сексуальным приглашением».

— Если ты знала, что он такой, — спрашивает наконец она, — почему ложилась с ним в постель?

Шона вздыхает. Весь ее гнев улетучился, и она обмякла, как валяющаяся на полу серебристая куртка.

— Я, конечно, считала, что у меня особый случай. Думала, как и все остальные глупые коровы, будто он действительно любит меня. Эрик говорил, что еще не встречал такой, что оставит Магду и мы поженимся, заведем детей…

Она умолкает, закусывает губу.

И Рут вспоминает, что первый аборт Шона сделала вскоре после раскопок хенджа.

— Ребенок… — начинает она.

— Был от Эрика, — устало произносит Шона. — Да. Думаю, тогда я поняла, что он не собирался выполнять своих обещаний. Узнав, что я беременна, он разозлился, стал требовать, чтобы я сделала аборт. Знаешь, я в самом деле думала, что он обрадуется.

Рут молчит. Вспоминает, как Эрик говорил о своих взрослых детях: «Нужно дать им свободу». А этому не хотел ее дать. Рут свято верит в право женщины делать выбор и не осуждает Шону за аборт. Но осуждает Эрика за обман, за лицемерие, за…

— Бедная Рут… — Шона смотрит на нее со странной бесстрастной улыбкой. — Тебе тяжело это слышать. Ты всегда так им восхищалась.

— Да, — хрипло соглашается Рут. — Да, восхищалась.

— И тем не менее он замечательный археолог, — говорит Шона. — Я с ним по-прежнему в дружеских отношениях. И с Магдой, — добавляет она с легким смешком. — Такой уж, видно, он человек.

— Наверно, — сдавленно произносит Рут.

Шона встает, поднимает серебристую куртку. У двери оборачивается со словами:

— Рут, не суди никого из нас слишком строго.

После ухода Шоны Рут садится за стол и с удивлением обнаруживает, что дрожит. Разве удивительно, что двое взрослых людей завели роман? Ну ладно, Эрик женат, но такое случается, как ей хорошо известно. Почему же она чувствует себя разочарованной, гневной, преданной?

Должно быть, она действительно была влюблена в Эрика все эти годы. Вспоминает, как впервые встретилась с ним аспиранткой в Саутгемптоне, как он словно бы перетряхнул ее мозг и собрал вновь в иной форме. Изменил ее взгляды на все: археологию, ландшафт, природу, искусство, взаимоотношения. Вспоминает его слова: «Главное желание человека — жить, обмануть смерть, существовать вечно. И так во все времена. Вот почему мы ставим монументы смерти — чтобы они продолжали жить после того, как мы умрем». Или желание Эрика жить означает, что он может делать все, что угодно?

И она обрадовалась, познакомившись с Магдой. Она считала, что эта женщина единственная достойна Эрика. Ей нравились их взаимоотношения, их нежная дружба, так непохожая на чопорные формальности ее родителей. Она не могла себе представить, чтобы Эрик и Магда называли друг друга мамочкой и папочкой или ездили по воскресеньям в садовый центр. Они вели идеальную жизнь, занимались альпинизмом, парусным спортом, зимой собирали материал и писали, летом проводили раскопки. Она вспоминает бревенчатую хижину возле озера в Норвегии, трапезы на плоской крыше, горячую ванну, вечера с закусками, вином и разговорами. Разговоры. Вот что ей, главным образом, помнится о Магде и Эрике. Они всегда разговаривали, иногда спорили, но неизменно выслушивали друг друга. Рут вспоминает, как много раз внимала Эрику и Магде, когда они с бокалами в руках, под всполохи северного сияния объединяли свои теории, чтобы получить нечто новое, лучшее, более совершенное. Слова Питера: «нам не о чем говорить» — это не для них.

Рут не глупа. Она понимает, что создала из Магды и Эрика идеализированный образ родителей, вот почему так разочарована. А ее тайная влюбленность в Эрика — типично фрейдистское бессознательное. «Самое неприятное, — думает Рут, глядя на залитое дождем болото, — что я считала себя особенной». Хоть Эрик и не увлекался ею, однако считал чрезвычайно талантливой ученицей. На раскопках хенджа он постоянно выделял ее. В словах «Рут сообразит, даже если все остальные не смогут понять» подразумевалось, что они оба обладают особым восприятием. У Рут, говорил он, есть «археологический дух», качество, которое невозможно привить обучением. Одобрение Эрика помогало ей в течение многих лет, защищало от покровительственного равнодушия Фила, утешало в минуты сомнений.

Рут понимает, что это наивно, но чувствует: ей нужно подтверждение высокого мнения Эрика. Она снимает с полки его книгу «Зыбучие пески», раскрывает на титульном листе с дарственной надписью: «Рут, моей любимой ученице».

Рут несколько секунд смотрит на эти слова. Кажется, она внезапно увидела на стене уродливую тень — рога, хвост, раздвоенные копыта. Слепо, едва держась на ногах, подходит к столу, где лежат ксерокопии писем, касающихся Люси Дауни. Перебирает их дрожащими пальцами, пока не находит два, написанных от руки.

Рут кладет ксерокопии на стол рядом с дарственной надписью. Почерк один и тот же.

Глава двадцать вторая

Кажется, она несколько часов стоит на месте, не в силах двинуться. Едва дыша. Словно ледяной паралич сковал ее тело. Думай, Рут, думай. Дыши. Мог Эрик в самом деле написать эти письма? Неужели он не только лицемер и серийный соблазнитель, но и убийца?

Хуже всего, что она почти верит в это. Эрик знает археологию. Знает скандинавские легенды, ритуалы каменного века и силу ландшафта. Ей слышится его голос, любимый напевный голос, рассказывающий у костра истории о водяных духах, оборотнях и созданиях тьмы. Ее вновь охватывает холод при воспоминании о его словах в то утро: «Эта несчастная девочка мертва. Она погребена, она в покое». Почти точное повторение одного из писем.

Неужели это правда? Эрик жил в Англии, когда исчезла Люси. Это случилось вскоре после раскопок хенджа. Он мог отправить первые письма. Он вернулся в Норвегию лишь восемь лет спустя. Но как быть с письмами, касающимися Скарлетт Хендерсон? Эрик вновь прилетел в Англию только в январе. Нельсон показал ей письмо, датированное прошлым ноябрем. «Он не забыл», — сказал Нельсон. Мог Эрик отправить это письмо — или кому-то поручить?

«Это безумие», — говорит себе Рут, скованно наклоняясь, чтобы погладить Флинта, с урчанием трущегося о ее лодыжки. Эрик не мог написать эти злые, колкие, извращенные письма. Он гуманитарий, первым поддерживает бастующих шахтеров или пострадавших от стихийных бедствий. Он добрый и заботливый: утешал Рут, когда Питер женился, горевал вместе с Шоной, когда умер ее отец. Но кроме того, думает Рут, он одобрительно говорит о человеческих жертвоприношениях («Разве не то же самое происходит в христианском Святом причастии?»), он советовал Рут забыть Питера с другим любовником («Это самый простой способ») и, как выяснилось, спал с Шоной и понуждал ее сделать аборт, хотя и оплакивал с нею ее отца. Эрик аморален, обычных человеческих правил он не придерживается — это одна из самых его привлекательных черт. Но не дает ли это ему право на невообразимое зло?

Если Эрик написал письма, не он ли убил двух девочек? Механически кормя Флинта, Рут осознает, что пересыпала корм через край чашки. Флинт трется о ее ноги, идет к еде. Рут вспоминает разговор с Эриком об останках из железного века. «Как они могли так поступить? — спросила она. — Убить ребенка ради какого-то религиозного ритуала?» — «Взгляни на это иначе, — спокойно ответил Эрик. — Не такой уж плохой способ умереть. Избавляет ребенка от разочарований взрослой жизни». Он улыбался, говоря это, но Рут помнит, как ее охватил холод. Мог Эрик убить этих девочек, чтобы избавить их от разочарований взрослой жизни?

Выносить это больше нет сил. Схватив пальто и сумку, Рут выбегает под дождь. Ей необходимо поговорить с Шоной.

Шоны еще нет дома, когда приезжает Рут. Она садится на порог, забыв об усталости, что у нее есть ключи. Сидит и смотрит, как люди входят в магазин «Теско экспресс» и выходят оттуда, задается вопросом, каково это — не думать, что есть на ужин, сосиски или котлеты, и достаточно ли у тебя картофеля для чипсов. Ее жизнь стала бы мрачной, зловещей, как фильм, который она не будет смотреть поздней ночью. В какой момент это произошло? Когда они раскопали торф и обнаружили тело Скарлетт? Когда она увидела Нельсона в университетском коридоре? Когда узнала, что ее наставник — Эрик Андерсен?

Шона наконец появляется с хозяйственной сумкой и взятым напрокат проигрывателем для компакт-дисков; вид у нее, длинноногой, в серебристой куртке, такой безупречный, такой невинный, что Рут готова признать свою ошибку. Шона не может быть в этом замешана. Но тут Шона видит Рут, и на лице у нее появляется странное, испуганное выражение — она похожа на загнанную в угол лисицу. Но вот она уже обаятельно улыбается, показывая сумку и проигрыватель, и спрашивает:

— Устроим девичник?

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Хорошо, — растерянно бормочет она, открывая дверь, — проходи.

Рут даже не дает Шоне снять пальто.

— Эти письма писал Эрик?

— Какие письма? — пугается Шона.

Рут оглядывает комнату с полированным полом, с модными коврами, с фотографиями в красивых рамках — почти на всех запечатлена ее подруга — и только теперь обращает внимание на лоскутное покрывало на диване, на стопу новых романов на столе, на книжные полки с потрепанными томами классиков от Т. С. Элиота до Шекспира. Потом снова смотрит на Шону.

— Господи, — говорит Рут, — ты помогала ему, так ведь?

Шона, вновь похожая на загнанную лисицу, готова убежать, но потом, словно бы сдавшись, плюхается на диван и закрывает лицо ладонями.

Рут подходит ближе.

— Ты помогала ему, так ведь? — повторяет она. — Конечно, сам бы он не додумался цитировать Томаса Элиота. Ты специалист по литературе. Твое католическое воспитание, видимо, тоже пригодилось. Он ввел археологию и мифологию, ты — все остальное. Превосходная маленькая команда.

— Это было не так, — глухо произносит Шона.

— Нет? А как же?

— Все дело в Нельсоне, — говорит Шона.

— Что?

— Эрик его ненавидит! — Шона утирает глаза тыльной стороной ладони. — Вот и писал письма, чтобы уязвить Нельсона. Сбить с толку. Помешать раскрыть убийство. Наказать.

— За что? — шепчет Рут.

— За Джеймса Эгара, — отвечает Шона. — Он был студентом Эрика. В Манчестере. Все произошло во время беспорядков из-за подушного налога. Очевидно, группа студентов набросилась на полицейского, и он был убит. Джеймс Эгар находился в этой группе. Он ничего не сделал, однако Нельсон ложно обвинил его.

— Кто тебе это сказал? Эрик?

— Это знали все. Даже полицейские. Нельсону требовался козел отпущения, вот он и выбрал Джеймса.

— Он бы не сделал этого, — возражает Рут. И думает: «Не сделал бы?»

— О, я знаю, он тебе нравится. Эрик говорит, ты от него без ума.

— Вот как? — Стервозность этого заявления причиняет боль. — А ты что, не была без ума от Эрика?

— Была, — устало соглашается Шона. — До одержимости. Я делала все, что он захочет.

— Даже помогала писать эти письма?

Шона смотрит вызывающе.

— Да, — говорит она. — Даже это.

— Шона, но зачем? Велось расследование убийства. Возможно, ты помогала убийце избежать наказания.

— Нельсон сам убийца, — отрывисто бросает Шона. — Джеймс Эгар умер в тюрьме через год после ложного обвинения Нельсона. Покончил с собой.

Рут вспоминает стихотворение Катбада «Похвала Джеймсу Эгару». Вспоминает лицо Нельсона при виде этих рукописных строк. И запертый картотечный шкафчик в фургоне Катбада.

— Катбад, — говорит она. — Какова его роль во всем этом?

Шона истерично смеется.

— А ты не знала? — спрашивает она. — Он был почтальоном.

Глава двадцать третья

У Нельсона выдался тяжелый день. Но жизнь его давно уже состоит из защиты от тех, кто хочет его увольнения, подбадривания впадающей в уныние команды, споров с Мишель, требующей, чтобы он вовремя возвращался домой, и стремления поймать убийцу. Он думал, что вчерашние похороны Скарлетт слишком тяжелое испытание. Господи, маленький белый гроб, братья и сестры Скарлетт, потрясенные, страдающие в своих новеньких черных одеждах, появление родителей Люси Дауни и сознание, что он не оправдал их надежд. А потом необходимость подняться и читать вслух о воскресении и жизни. Он увидел среди собравшихся Рут и задался вопросом, не разделяет ли она его уверенности, что этот текст понравился бы автору писем?

И кроме того, Рут. Не следовало ложиться с ней в постель. Это совершенно непрофессионально и предосудительно. Он изменил Мишель, которую любит. Собственно, он был неверен ей еще дважды, но, успокаивает себя, эти мимолетные эпизоды ничего не значили. В таком случае Рут что-то значит? Она не его тип женщины. Но та ночь, нужно признать, была потрясающей. Рут, казалось, понимала его полностью — он никогда не испытывал такого с Мишель. Она как будто чувствовала его, прощала и доверялась так, что при воспоминании об этом у него и сейчас подступают слезы. Почему она это сделала? Что увидела в нем? Для нее он недостаточно интеллектуален. Ей нравятся щегольски одетые профессора с теориями о гончарных изделиях железного века, а не какой-то необразованный полицейский с севера.

Тогда почему Рут спала с ним? «Первый шаг сделала она», — говорит себе Нельсон в сотый раз. Его вины здесь нет. Он может только предположить, что на Рут, как и на него, повлиял ужас произошедшего, обнаружение тела Скарлетт, сообщение об этом родителям девочки. Единственным избавлением от этого ужаса был банальный секс без всяких церемоний. Надо признать, один из лучших за всю его жизнь.

Он не знает, как теперь вести себя с ней. Рут не из тех, кто станет лить слезы, клясться в вечной любви и упрашивать его уйти от Мишель. Он разговаривал с ней несколько раз по телефону, и она казалась в полном порядке — профессиональной, спокойной, несмотря на происходящие жуткие вещи. Его это восхищает. Рут стойкая, как и он. Вчера он видел ее на раскопках, и она была невозмутима. Подходя, он наблюдал за ней, она была полностью поглощена работой и наверняка не догадывалась о его присутствии. Почему-то ему захотелось, чтобы она подняла взгляд, помахала рукой, улыбнулась, даже подбежала и обняла его. Конечно, она ничего подобного не сделала. Просто занималась своей работой, как он — своей. Это было разумным, достойным поведением.

Он хорошо поговорил на раскопках с этим Эриком Андерсеном. Разумеется, Эрик — старый хиппи, слишком старый, чтобы собирать волосы косичкой и носить кожаные браслеты. Но он сказал Нельсону кое-что интересное. Оказывается, под Солончаком погребен доисторический лес. Вот почему там иногда находят странные пни и куски древесины, даже принесенные из Северной Америки. Говорил Андерсен и о ритуалах. «Представьте себе похороны, — сказал он. — Сперва труп, затем доски гроба, потом камень на кладбище». Нельсон содрогнулся, вспомнив гроб Скарлетт — маленький деревянный ящик, совершающий последний путь.

Он вернулся с раскопок и неожиданно встретился с начальником. Суперинтендант Уайтклиф — профессиональный полицейский с высшим образованием, любящий льняные костюмы и туфли без шнурков. Возле него Нельсон чувствует себя неопрятным более, чем обычно. В нем еще со школы живет ощущение, что руки и ступни его слишком велики. Однако Нельсон не позволит начальнику его третировать. Он хороший полицейский, и Уайтклифу это тоже известно. Он не собирается быть козлом отпущения в этом деле.

— А, Гарри, — сказал Уайтклиф, давая понять, что Нельсон должен был бы встретить его здесь, хотя он и не предупреждал о приезде. — Уезжал по делам?

— Проверяю версии.

Он ни за что не добавит «сэр».

— Гарри, нам нужно поговорить. — Уайтклиф сел за стол Нельсона, тонко давая почувствовать собственное превосходство. — Требуется еще одно заявление.

— Нам нечего сказать.

— В том-то и дело, Гарри, — вздохнул Уайтклиф, — нам необходимо что-то сказать. Пресса жаждет нашей крови. Ты арестовал Мэлоуна, потом выпустил…

— Под залог.

— Да, под залог, — раздраженно сказал Уайтклиф. — Это не меняет того факта, что у тебя нет улик для обвинения его в этих убийствах. А он у тебя единственный подозреваемый. После репортажей с похорон этой маленькой девочки нужно показать, что мы не сидим сложа руки.

Похороны «этой маленькой девочки». Уайтклиф в аккуратном черном галстуке был там, соболезновал родителям Скарлетт. Но для него это просто работа, хорошая мина при плохой игре. По приезде домой его не выворачивало наизнанку, как Нельсона.

— Я не сижу сложа руки, — сказал Нельсон. — Вкалывал до изнеможения несколько месяцев. Мы обыскали на Солончаке каждый дюйм…

— Я слышал, ты разрешил там работать археологам.

— Вы видели, как они работают? — спросил Нельсон. — Изучают каждый дюйм земли. У них все спланировано, они ничего не пропускают, ничего не оставляют без внимания. Нашим экспертам до них далеко. Если там есть что найти, они найдут.

Уайтклиф улыбнулся. Насмешливая, понимающая улыбка вызвала у Нельсона желание ударить его.

— Гарри, похоже, ты увлекся археологией.

Нельсон хмыкнул.

— Там, разумеется, много чуши, но свое дело они знают, этого нельзя отрицать. И мне нравится, как организованно они ведут работу. Я люблю организованность.

— А что эта Рут Гэллоуэй? Кажется, она с головой ушла в расследование.

Нельсон насторожился.

— Доктор Гэллоуэй оказала нам большую помощь.

— Она нашла тело.

— У нее была теория. Я счел, что ее стоит проверить.

— Есть у нее еще теории?

Уайтклиф снова улыбался.

— Теории есть у всех, — сказал Нельсон, вставая. — Они ничего не стоят. Вот улик у нас нет.

И тем не менее он понимает, что от Уайтклифа не отвяжешься. Ему придется делать заявление для прессы, и что, черт возьми, он скажет? Мэлоун был единственным подозреваемым, и поначалу казалось, что они на верном пути. Он соответствовал тому, что Уайтклиф назвал бы «психологическим портретом преступника». Был связан с семьей Хендерсонов, был бродягой, помешанным на всей этой ньюэйджерской ерунде, как и автор писем. И на теле Скарлетт нашли множество следов ДНК. Только они не совпадали с ДНК Мэлоуна. Без этой улики Нельсон вынужден был его выпустить, обвинив только в пустой трате времени полицейских.

Скарлетт связали, заткнули ей рот, и она задохнулась. Потом кто-то отнес ее тело на место хенджа и там закопал. Означает ли это, что убийца должен был знать о хендже? Рут сказала, что существует тропа, ведущая прямо к захоронению Скарлетт. Значит ли это, что полиция должна была ее найти? Не наблюдал ли убийца за полицейскими, посмеиваясь над ними? Он знает, что убийцей часто бывает известный семье человек, кто-то близкий. Насколько близкий? Не убийца ли отправлял сообщения на телефон Рут? Наблюдает ли он и за ней? Нельсон содрогается.

Его наверняка будут винить, если он не найдет убийцу Скарлетт. И вскоре пресса непременно свяжет это убийство с Люси Дауни. Журналисты, разумеется, не знают о письмах, его смешают с грязью, если о них станет известно, но это его отчего-то не беспокоит. Для прессы у него времени нет — вот почему вопреки фантазиям Мишель его не назначат начальником полиции, — но он сделал все, что мог. Он хочет найти убийцу ради семей Люси и Скарлетт. Хочет упрятать этого мерзавца в тюрьму пожизненно. Люси и Скарлетт этим не вернешь, но по крайней мере справедливость восторжествует. Звучит с холодной библейской образностью, что удивляет его, но, если вдуматься, в этом и заключается работа полиции: защищать невинных, карать виновных. Святой Гарри Мститель.

Шум внизу заставляет его распрямиться. Он слышит голос дежурного сержанта. Кажется, тот кого-то увещевает. Может, пойти выяснить? Нельсон встает и направляется к двери. И неожиданно сталкивается со своим свидетелем-экспертом, доктором Рут Гэллоуэй.

— Господи! — Нельсон протягивает руки, чтобы поддержать ее.

— Ничего.

Рут отскакивает, словно он заразный. Несколько секунд они смущенно глядят друг на друга. Рут выглядит дико — волосы в беспорядке, пальто расстегнуто. «Господи, — думает Нельсон, — может, она ненормальная?»

— Извини, — говорит она, снимая промокшее пальто, — но я должна была приехать.

— В чем дело? — бесстрастно спрашивает Нельсон, отходя за свой стол.

В ответ Рут швыряет на стол книгу и лист бумаги, в котором он сразу узнает ксерокопию одного из писем. Книга ничего ему не говорит, но Рут раскрывает ее и показывает надпись на титульном листе.

— Смотри! — настойчиво произносит она.

Чтобы успокоить ее, Нельсон смотрит. Потом смотрит снова.

— Кто это написал? — спокойно интересуется он.

— Эрик. Эрик Андерсен.

— Ты уверена?

— Конечно, уверена. И его любовница это подтверждает. Эти письма написал он.

— Его любовница?

— Шона. Моя… коллега из университета. Она его любовница. Если угодно, бывшая. Так или иначе, она признается, что письма писал он, а она помогала ему.

— Господи. С какой стати?

— Потому что он тебя ненавидит. Из-за Джеймса Эгара.

— Джеймса Эгара?

— Студента, которого обвинили в убийстве полицейского.

Этого Нельсон никак не ожидал. Джеймс Эгар. Беспорядки в связи с подушным налогом, полицейские, приехавшие на автобусах из пяти участков, улицы, полные слезоточивого газа и плакатов с лозунгами, попытки сдержать толпу, студенты, плюющие ему в лицо, переулок, где обнаружили тело Стивена Нейлора, только что поступившего на службу, двадцатидвухлетнего, заколотого кухонным ножом. Джеймс Эгар, идущий к нему с пустым взглядом, держащий окровавленный нож, словно чужую вещь.

— Джеймс Эгар был виновен, — категорично заявляет Нельсон.

— Он совершил в тюрьме самоубийство, — напоминает Рут. — Эрик винит в этом тебя. Джеймс Эгар был его студентом. Он считает, что ты ложно обвинил Эгара.

— Чушь. Там было с десяток свидетелей. Эгар определенно виновен. Ты хочешь сказать, что Андерсен писал все эти письма, весь этот… вздор… из-за какого-то студента?

— Так говорит Шона. Якобы Эрик тебя ненавидел и пытался помешать раскрыть убийство Люси Дауни. Думал, письма собьют тебя с толку, как телеграфные ленты Джека-потрошителя сбили с толку полицейских в Йоркшире.

— Он хотел, чтобы убийца остался на свободе?

— Он считает тебя убийцей.

Рут говорит это невыразительно, не выдавая, что у нее на уме. Внезапно Нельсона охватывает ярость при мысли о Рут, Эрике, Шоне — всей этой ученой публике, чрезмерно сочувственных деятелях, встающих на сторону злоумышленников, а не полиции.

— Ты определенно согласна с ним, — гневается он.

— Я ничего об этом не знаю, — устало говорит Рут. Она в самом деле выглядит утомленной — лицо бледное, руки дрожат, осознает Нельсон. И немного смягчается.

— А что Мэлоун? Он написал стихотворение о Джеймсе Эгаре. Помнишь? Даже предложил мне его как образец своего почерка.

— Катбад был другом Джеймса Эгара, — поясняет Рут. — Они оба учились в Манчестере.

— Он причастен к написанию этих писем?

— Он отправлял их, — говорит Рут. — Эрик писал письма с помощью Шоны, а Катбад отправлял их из разных мест. Помнишь, он сказал нам, что был почтальоном?

— А последние письма? Я думал, Андерсена тогда не было в Англии.

— Эрик отправлял их Катбаду электронной почтой. Тот отпечатывал и отсылал.

— Ты разговаривала с Андерсеном?

— Нет. — Рут опускает голову. — Я поехала к Шоне, а от нее к тебе.

— Почему не прямо к Андерсену?

Рут поднимает глаза и твердо встречает взгляд Нельсона.

— Потому что я его боюсь.

Нельсон подается вперед и кладет ладонь на ее руку.

— Рут, думаешь, это Андерсен убил Люси и Скарлетт?

И Рут отвечает, так тихо, что он едва ее слышит:

— Да.

Глава двадцать четвертая

Рут сидит в кабинете Нельсона, перед ней чашка кофе, который невозможно пить. Она все еще в тех брюках, в которых была на раскопках, но дома зачем-то сняла толстый свитер. Кажется, с тех пор прошло несколько дней. Пальто все еще мокрое и слишком тонкое. Следовало надеть куртку или анорак. Она обхватывает ладонями чашку. По крайней мере кофе горячий.

Нельсон вышел, чтобы собрать полицейских для ареста Эрика. Для ареста Эрика. Это кажется немыслимым — Эрик будет подозреваемым в деле об убийстве, Рут навела на него полицию. Кошмар. Кажется, она только что сидела в своем домике у Солончака, готовилась к лекциям, сердилась на мать, слушала четвертую программу радио — и вдруг оказалась в центре этой драмы предательства и убийства. Она словно бы нажала не ту кнопку на пульте дистанционного управления телевизором и готова отдать все, чтобы переключиться на скучную программу о севообороте.

Нельсон шумно возвращается в кабинет, с ним Джуди, женщина-констебль, с которой Рут познакомилась на похоронах.

— Так, — говорит он, хватая свою куртку, — поехали. Я буду в первой машине с Клафом. Рут, ты поедешь сзади с Джуди. Ни в коем случае не вылезай из машины. Понятно?

— Да, — угрюмо отвечает Рут. Ей хочется напомнить Нельсону, что она не его подчиненная.

Они уезжают в ночь. Дождь не перестал, в свете фар искрится и переливается изморось. Машины оставляют позади Кингс-Линн и едут по прибрежной дороге, мимо покинутых стоянок жилых автофургонов и заколоченных досками семейных отелей. Рут прислоняется головой к холодному стеклу и вспоминает, как впервые увидела Норфолк, прибыв сюда тем летом с палаткой и постелью, как ехала в машине от Норвича с Эриком и Магдой, как показался Солончак во всем его вечернем великолепии — песок, протянувшийся на много миль, голубая полоска моря на горизонте. Могла ли она тогда представить, что все окончится таким образом? Она мчится в полицейской машине, чтобы обвинить своего бывшего наставника в убийстве…

Автомобиль Нельсона останавливается у безупречного на вид пансиона. Называется он «Сандринхем», хотя сходство с домом королевы существует лишь в пылком воображении владельца. Рут видит традиционный приморский китч: шторы из рыбацких сетей, гномы в саду, витраж над парадной дверью. Нельсон и сержант Клаф поднимаются по шатким ступеням, последний давит на кнопку звонка. На вывеске написано: «Пансион „Сандринхем“. Ночлег с завтраком, уютные комнаты, цветное телевидение, домашняя стряпня. Места есть».

Рут сжимается на сиденье. Что скажет Эрик, когда заглянет в машину и увидит ее? Поймет, что она его предала? Несмотря ни на что, она все-таки думает об этом как о предательстве. Она отдала Эрика в руки Нельсона. И чувствует себя Иудой.

Уже почти десять часов, но в пансионе светится лишь одно окно. Наверху, прямо над парадной дверью. Эрик, вспоминает Рут, говорил, что он единственный постоялец — как-никак февраль не время для отпусков. Значит, это у него горит свет? И он спокойно работает над какой-нибудь статьей о системе земледелия в бронзовом веке?

Рут видит, как открывается парадная дверь. Нельсон подается вперед, разговаривает с невидимым человеком. Рут представляет, что он покажет ордер на арест, как это делается в фильмах, потом войдет внутрь с приказом: «Полиция! Не двигаться!» — но она разочарована. Дверь закрывается, Нельсон и Клаф медленно возвращаются к машине.

Нельсон заглядывает в окошко. Его рука лежит на раме, в нескольких дюймах от Рут. Она подавляет безумное желание коснуться ее.

— Его нет, — говорит Нельсон.

— Съехал? — поворачивается Джуди на переднем сиденье.

— Похоже, что да. В его комнате пусто. Он оставил чек в оплату за проживание.

На секунду Рут чувствует нелепое удовлетворение от того, что Эрик не удрал без оплаты. Но разве убийство не хуже неоплаченного счета в отеле?

— Что теперь? — спрашивает Джуди.

Нельсон смотрит на Рут.

— Есть какие-то соображения, доктор Гэллоуэй?

Рут избегает его взгляда.

— Возможно, он у Шоны.

В доме Шоны темно. Рут думает, что она, должно быть, проводит где-то время (с Эриком?), но через несколько минут на пороге появляется одетая в халат Шона. Вид у нее помятый, и даже издалека видно, что она слегка пьяна.

На сей раз к двери идет Джуди. Может, это, как и утрата, тот случай, когда требуется женщина-полицейский. Полицейские, подобно неандертальцам, не производят впечатления особо просвещенных людей.

Шона отступает назад, пропуская Джуди. Рут, оставшаяся в машине, начинает дрожать и подскакивает, когда открывается пассажирская дверца.

— У тебя все в порядке? — осведомляется Нельсон.

— Все отлично, — отвечает она, стиснув челюсти, чтобы не стучали зубы.

— Ты замерзла. Постой. — Он снимает толстую форменную куртку, протягивает ей. — Надень.

— Но это твоя.

Он пожимает плечами:

— Мне не холодно. Возьми.

Рут с признательностью надевает куртку. От нее пахнет гаражом и немного лосьоном Нельсона. Нельсону в одной рубашке, кажется, вполне комфортно. Он переступает с ноги на ногу, с нетерпением дожидаясь возвращения Джуди. Рут вспоминает, как впервые его увидела — он взбегал на холмик к зарытым костям.

Наконец Джуди выходит из дома. Нельсон идет ей навстречу. Они быстро переговариваются, и Джуди возвращается в машину.

— Его здесь нет, — сообщает она Рут. — Шона утверждает, что его не видела. Я извещу все подразделения. Босс распорядился отвезти вас в какое-нибудь безопасное место.

Рут смотрит, как Нельсон садится в машину. «Он дал мне куртку, — думает она, — но не счел нужным попрощаться». И внезапно чувствует себя неимоверно усталой.

— Есть кто-нибудь, у кого вы можете остановиться? — поворачивается к ней Джуди.

Рут оглядывается на дом Шоны. Свет выключен. Девичников для нее там больше не будет.

— Подруга? — спрашивает Джуди. — Родные?

— Кое-кто есть, — отвечает Рут.

Дом стоит в ряду рыбацких коттеджей на набережной неподалеку от Бернем-Овери. Приземистый, побеленный, выдерживающий дождь и ветер с моря. Рут нерешительно топчется у порога, слушая, как волны бьются о волнорез. А вдруг его нет? Тогда придется спать под столом в университете, чтобы в девять ее разбудили мистер Тан и другие аспиранты. В данную минуту это кажется привлекательной перспективой.

Рут оглядывается на полицейскую машину, ждущую на улице. Интересно, не смотрят ли соседи из-за штор?

— Рут!

Она поворачивается и видит силуэт Питера в прямоугольнике света. Рут хочет сказать ему об Эрике и Шоне, попроситься на ночлег, но, к своему крайнему смущению, начинает плакать. Громко, прерывисто, неромантично всхлипывать.

Питер протягивает руку и втягивает ее внутрь.

— Все хорошо, — произносит он. — Все хорошо.

И закрывает за ними дверь.

Глава двадцать пятая

— Извини, — говорит Рут, сидя на диване Питера. Как во всех снятых внаем домах, мебель кажется неподходящей для комнаты, диван — неудобный.

— Что происходит? — спрашивает Питер, все еще стоя у двери.

— Ты бы сел, — предлагает Рут.

Она рассказывает ему о письмах, о Шоне и Эрике и, наконец, об идентификации по почерку.

— Господи. — Питер глубоко вдыхает. — Ты уверена?

— Да, — отвечает Рут, — и Шона призналась. Они писали эти письма, пытаясь сорвать расследование.

— Зачем им это?

— Дело в том, что одного из студентов Эрика обвинили в убийстве полицейского. Он был признан виновным и покончил с собой в тюрьме. Эрик винит во всем Нельсона, полицейского, который ведет дело об убийстве Скарлетт Хендерсон.

— Почему?

— Нельсон давал показания против этого студента. Его звали Джеймс Эгар.

— И теперь полиция ищет Эрика?

— Да, но он скрылся.

— А что Шона?

— Говорит, что не знает, где он.

Питер несколько секунд молчит, тревожно глядя на Рут.

— Они… полицейские полагают, что Эрик мог убить эту девочку?

— Не исключают этого.

— А как по-твоему?

Рут колеблется с ответом, не зная, что и думать. Она считала Эрика всемогущим, а Шону — своей подругой. Теперь и то и другое оказалось ошибкой.

— Не знаю, — говорит она наконец, — но, вероятно, это так. Автор письма словно бы намекал на то, где похоронено тело Скарлетт.

— Не может это быть совпадением?

Рут думает о загадочном, дразнящем тоне писем.

— Может. В письмах полно разных намеков. В них легко вложить какой угодно смысл.

— С какой стати Эрику убивать ее?

Рут вздыхает:

— Как знать? Может, он думал, что нужно принести жертву богам.

— Неужели ты веришь в это?

— Нет, не верю. Но может быть, Эрик верил.

Питер снова погружается в молчание.

Питер готовит омлет и откупоривает бутылку красного вина. Рут жадно ест. Обед с Шоной кажется столетней давностью. Оба изрядно выпивают, стремясь забыть об открытиях этого вечера.

— Знаешь, — твердит Питер, — я никак не могу поверить про Эрика. Мне он всегда казался настоящим нью-эйджером. Мир, любовь и бесплатные наркотики для всех. Не представляю, чтобы он убил маленькую девочку.

— А что, если он действительно верит во все это — в жертвы и приношения богам? Может, он счел, что нужно умиротворить богов за разрушение хенджа.

— По-твоему, он безумец?

Рут молча взбалтывает в стакане красное вино.

— Кто мы, чтобы решать, что безумно, а что разумно?

— Ты цитируешь Эрика!

— Да.

Рут, сидя на диване, подбирает под себя ноги. Несмотря ни на что, ее начинает одолевать сонливость.

— Ты его любила, так ведь? — спрашивает Питер изменившимся голосом.

— Что?

— Ты любила его. Я все время думал, ты любишь меня, но ты на самом деле любила Эрика.

— Нет, — возражает Рут. — Любила, но как друга. Может быть, как учителя. Я любила и Магду. С тобой было по-другому.

— Правда? — Питер подходит и становится перед ней на колени. — Правда, Рут?

— Да.

Питер целует ее, и ей кажется, что она тает в его объятиях. «Разве это дурно? — спрашивает она себя. — Он расстался с женой, я незамужняя. Кому мы причиним боль?»

— Господи, Рут, — бормочет Питер, уткнувшись ей в шею, — я так тосковал по тебе. Я люблю тебя.

Это ставит точку. Рут выпрямляется и отталкивает его.

— Нет.

— Что «нет»?

Питер садится рядом с ней на диване и обнимает ее.

— Ты меня не любишь.

— Люблю. Женитьба на Виктории — ошибка. Мы с тобой всегда были предназначены друг для друга.

— Нет, не были.

— Почему?

Рут делает глубокий вдох. Ей кажется очень важным расставить все точки над i. Чтобы хоть что-то было ясным, прямым, недвусмысленным.

— Я не люблю тебя, — говорит она. — Можно, я буду спать на этом диване?

Рут просыпается утром и обнаруживает, что укрыта курткой Нельсона и пуховым одеялом. Сквозь тонкие шторы просачивается серый свет. На ее мобильном указано время 07:15. Новых сообщений нет. Рут садится, голова болит, глаза словно засыпаны песком. Сколько она выпила вчера вечером? На полу валяются две пустые бутылки. По студенческим меркам, не много, но вот уже несколько лет она не позволяла себе ничего подобного. Она не может даже вспомнить, как легла спать. Помнит только что Питер вышел из комнаты, хлопнув дверью, когда она сказала, что не любит его. Однако, должно быть, вернулся и накрыл ее пуховым одеялом. Господи, как тяжело.

Рут отправляется на поиски туалета и душа, но, открыв дверь, сталкивается лицом к лицу с Питером, несущим чай.

— Спасибо, — говорит она, беря чашку. — Я ужасно себя чувствую.

Питер улыбается:

— Я тоже. Мы уже не молоды, Рут. Кстати, ванная наверху. Первая дверь слева. Полотенца в шкафу рядом.

— Спасибо, — повторяет Рут. Может, все будет не так уж плохо.

Ужасно надевать старую одежду после душа, но по крайней мере помылась. Обернув голову полотенцем, она спускается. Питер жарит гренки в крохотной кухне.

Рут садится, стараясь придумать тему для разговора, способную разрядить атмосферу, — что-нибудь легкое, не вызывающее полемики. Заговорить о погоде, раскопках, о радиопрограмме «Арчеры»? Напомнить Питеру о его жизни за пределами Норфолка, о жене и детях?

— У тебя есть фотография сына? — спрашивает наконец Рут. — Я видела его только младенцем.

Удивленный Питер достает черный мобильный телефон и придвигает к Рут.

— Здесь, — говорит он. — Под надписью «Фотографии».

Рут с трудом прокручивает меню. Она терпеть не может эти крохотные телефоны — чувствует себя огромной. На первой фотографии улыбается рыжеволосый мальчик.

— Как по-твоему, похож он на меня? — спрашивает Питер.

— Да, — отвечает Рут, хотя карточка такая маленькая, что понять трудно.

— Рыжими волосами. Лицом он больше походит на Викторию.

Рут просматривает остальные снимки. На всех запечатлен Дэниел, и только на одном Солончак — крохотный серый прямоугольник. Фотографий Виктории нет.

— Что собираешься делать? — интересуется Питер, кладя перед ней гренок.

— Отправлюсь на работу, наведу там порядок. Потом, видимо, ненадолго уеду. Повидаю родителей.

При этих словах перед ее мысленным взором встает шоссе М-11, унылое, серое. Мать наверняка спросит о Питере.

— Черт. Дела, должно быть, скверные.

Рут улыбается, но лицо Питера, неожиданно мрачнеет. Он сам на себя не похож.

— Помни, Рут, — говорит он, — я знаю, где ты.

— Эрик действительно подозреваемый? — спрашивает Фил, закрывая за ней дверь своего кабинета. — Рут, что происходит?

— Понятия не имею, — лжет Рут. — Знаю только, что полицейские хотят поговорить с ним.

По дороге в университет она думала о словах Питера. «Я знаю, где ты». Мог Питер отправить эти сообщения? Она не давала ему номер своего мобильного, но узнать его нетрудно. Питер мог спросить у кого угодно — Шоны, Эрика, даже у Фила. Но зачем Питеру пугать ее таким образом? Это бессмысленно, однако ясно одно — доверять нельзя никому.

— Что происходит? — повторяет Фил стараясь скрыть возбуждение. — Здесь были полицейские, искали Эрика. Приходила твоя подруга Шона с кафедры английской литературы, явно очень расстроенная.

Рут прекрасно представляет Шону, картинно плачущую на плече Фила. Может, он следующий в ее списке женатых преподавателей?

— Не могут же они, — Фил театрально понижает голос, — подозревать его?

— Не знаю, — устало произносит Рут. — Послушай, Фил, у меня к тебе просьба. Полицейские считают, что мне нужно уехать на несколько дней, и я решила отправиться к родителям в Лондон. Можно мне взять несколько выходных? У меня всего одна лекция и одна консультация.

Фил делает большие глаза.

— Они думают, что тебе грозит опасность? Со стороны Эрика?

— Извини, Фил, — говорит Рут, — больше ничего не могу сказать. Можно, я возьму несколько выходных?

— Конечно, — кивает Фил. — Могу я задать тебе вопрос?

— Да, — настороженно отвечает Рут.

— Почему на тебе куртка полицейского?

Рут хотела выехать пораньше, но добралась до Солончака уже в сумерках. Внезапно оказалось, что у нее много дел: нужно было отменить лекцию, попросить Фила провести за нее консультацию по останкам животных на заболоченных землях, позвонить родителям, чтобы предупредить о своем приезде. Она оставила без ответа сообщения Шоны, становившиеся все более отчаянными. Кроме того, звонит Нельсон.

— Рут, у тебя все в порядке?

— Все отлично.

— Джуди сказала, что вчера отвезла тебя в дом подруги. Больше не делай этого. Тебе нужно находиться в безопасном месте.

— Я уезжаю к родителям. В Лондон.

Пауза.

— Хорошо. Это годится.

Говорит Нельсон рассеянно, похоже, одновременно перебирает бумаги.

— Эрика еще не нашел? — спрашивает она.

— Нет. Он словно сквозь землю провалился. Но мы возьмем его. Наши люди наблюдают за пансионом, домом его любовницы, университетом. Во всех аэропортах объявлена тревога.

— А фургон Катбада?

— Мы об этом подумали. Утром я нанес визит нашему другу Мэлоуну. Он говорит, что не видел Андерсена несколько дней, но мы ведем наблюдение и за ним.

— Должно быть, все это дорого обходится.

Нельсон громко рассмеялся:

— Оно того стоит, если мы его возьмем.

Рут ездила на такси в полицейский участок за своей машиной, но Нельсона не видела. Дежурный сержант сказал ей, что детектив-инспектор «проверяет полученные сведения». Она подумала, не значит ли это, что он нашел Эрика? Чуть было не оставила куртку Нельсона в полицейском участке, но что-то удержало ее от этого. Куртка напоминала ей о Нельсоне, почему-то придавала смелости. К тому же была очень теплая.

Рут сворачивает на новую дорогу в четыре часа. Над морем собираются зловещие серые тучи. Надвигается шторм. Ветер внезапно утих, воздух насыщен ожиданием. На горизонте горит багрово-желтая полоса, и даже птицы умолкли.

Рут входит в дом, и Флинт встречает ее громким мяуканьем. Господи, она забыла о нем вчера ночью. В кухне он опрокинул коробку с сухим кормом и прорвал в картоне дыру. Кот злобно смотрит на нее, пока она наполняет его миску. Она возьмет Флинта с собой к родителям. Невыносимо снова просить Дэвида, и она не знает, когда вернется. Рут поднимается на чердак, чтобы взять его переноску, и слышит первый далекий раскат грома.

Она торопливо бросает в чемодан топы, брюки, джемперы. Нет смысла выбирать одежду, мать все равно ее раскритикует. Куртка все еще на ней. Она скажет матери, что в Норфолке это самый шик. Прихватив детективный роман и ноутбук (может быть, удастся поработать), Рут вытаскивает чемодан на лестничную площадку, опрокинув картонную фигуру Леонарда Маккоя. Улыбнись мне, шотландец! Оттолкнув его, она быстро спускается вниз. Пять часов.

Черт, так она доедет до Лондона только к полуночи. И на дорогах будет столпотворение. Рут выглядывает в окно. Уже совсем стемнело, и ветер поднимается снова. Калитка ходит туда-сюда, словно ею играет невидимый ребенок.

Она хватает протестующего Флинта и заталкивает в переноску. Нужно спешить.

И все-таки она подходит к столу, чтобы взглянуть на торк железного века, с которого все началось. Сама не знает почему. Торк следовало отдать Филу, чтобы он присоединил его к другим находкам, но отчего-то она не может с ним расстаться.

Изогнутый кусок металла, красивый и зловещий, тускло поблескивает в ее руке. Зачем его положили в могилу? Чтобы обозначить статус мертвой девочки или в качестве приношения богам подземного мира и троп — богам, охраняющим вход на болота?

Рут с минуту взвешивает на ладони тяжелый золотой предмет.

И тут раздается поучительный голос:

— Думаю, примерно семидесятый год до нашей эры. Времена икенов[12].

Это голос Эрика.

Глава двадцать шестая

Рут оборачивается с колотящимся сердцем. И в этот момент на дом обрушивается сильный порыв ветра. Шторм начался.

— Бурная ночь, — непринужденно бросает Эрик. На нем черный плащ, в руке зонт — очевидно, только что раскрытый. Он отбрасывает его в сторону и с улыбкой делает шаг вперед.

— Эрик, — тупо произносит она.

— Привет, Рут, — говорит Эрик. — Думала, я уеду не попрощавшись?

И подходит еще на шаг. Он по-прежнему улыбается, но его голубые глаза холодны. Как Северное море.

— Тебя ищет полиция, — сообщает Рут.

— Знаю, — улыбается он. — Но здесь полицейские искать не станут.

«Почему Нельсон не подумал об охране дома?» — в отчаянии думает Рут. — Он считает, будто она благополучно едет к родителям. Помочь ей некому. Она начинает пятиться к двери.

— В чем дело, Рути? Ты не доверяешь мне?

— Нет.

— Но я не убивал их. — Эрик берет торк и пристально рассматривает. — Не убивал этих девочек. Я не злой морской дух. Я просто Эрик.

Голос у него, как всегда, гипнотический. Рут трясет головой, чтобы привести мысли в порядок. Нельзя поддаваться на обман.

— Ты написал те письма. По ним я поняла, где искать Скарлетт.

— Чепуха, — отмахивается Эрик. — Ты подогнала факты под свою теорию, как делают все ученые.

— А ты разве не ученый?

— Я? — улыбается Эрик. — Нет, я рассказчик историй. Сочинитель детективов.

И Рут внезапно понимает, что он совершенно безумен.

Она медленно движется к выходу. Касается дверной ручки. Тут Флинт, поняв, что останется в кошачьей переноске, издает истошный вой. Эрик вздрагивает и бросается к Рут. Она не знает, что у него на уме, но, взглянув в глаза, принимает решение и выскакивает в ночь.

Ветер так силен, что едва не валит ее с ног. Он дует с моря, несется над болотами, пригибая к земле все на своем пути. Дождь бьет ее по лицу, заставляя вернуться к Эрику, но она упорно идет вперед, к своей машине. К своему старому, ржавому «рено». И отчаянно пытается открыть дверцу.

— Ищешь их?

Рут оборачивается и видит Эрика, держащего ключи от ее машины. Он все еще улыбается. С прилипшими к черепу мокрыми белыми волосами он похож на волшебника. Но не на безобидного Гарри Поттера. На существо из ветра и дождя. Порождение стихий.

Рут бежит. Пересекает новую дорогу, перепрыгивает канаву — уже полную стремительно несущейся воды, — ведущую к болотам, и устремляется в темноту.

— Рут!

Она слышит топот Эрика позади. Он тоже перепрыгнул канаву и теперь спотыкается о грубую траву и низкие кусты. Рут тоже спотыкается, грузно падает на грязную землю, царапает руки о камни. Но вскакивает и продолжает бежать, тяжело дыша, петляя между карликовыми деревьями, неизвестно куда, лишь бы спастись от Эрика. Она знает, что Эрик убьет ее. Убьет, как этих девочек. Безо всякой причины. Просто потому, что безумен.

Эрик не отстает: несмотря на возраст, он в гораздо лучшей форме, чем она. Но отчаяние гонит ее вперед. Она падает в мелкую протоку и понимает, что находится у приливных соленых болот. Ветер воет все громче, дождь хлещет в лицо. Она останавливается. Где Эрик? Теперь она не слышит ничего, кроме ветра.

Обессиленная, Рут опускается на землю. Земля мягкая, стебли камыша трутся о ее лицо. Где море? Нельзя забрести на заливаемый приливом берег — это конец. Дэвид сказал, что прилив надвигается со скоростью скачущей галопом лошади. Легко представить неистовый топот копыт в шуме ветра, белых лошадей, волнами несущихся по болотам. Она сидит в камышах, стараясь собраться с мыслями. Нужно позвонить Нельсону, вызвать помощь, но она вспоминает, что положила мобильный в чемодан. Вокруг воет ветер, но она слышит и другой, более зловещий шум. Ревущий, стремительный, неослабный.

Она заблудилась на Солончаке, и надвигается прилив.

Глава двадцать седьмая

Нельсон гонит машину к участку, настроение у него скверное. Так называемые полученные сведения оказались полнейшей чушью. В одной из пивных в Кингс-Линн был замечен человек, похожий на Эрика Андерсена. Но, приехав в эту пивную, Нельсон обнаружил там вечер народной музыки — следовательно, под описанную внешность подходил каждый мужчина: седая косичка, самоуверенное выражение лица и так далее.

Нельсон злится на дождь, затерявшись в потоке машин воскресного вечера. Потом думает: «Черт с ним», — и включает сирену. Ему начинают уступать дорогу, и это уже совсем другое дело.

Господи, он надеется, что с Рут ничего не случилось. Она должна сейчас спокойно ехать в Лондон. Вряд ли Эрик попытается с ней связаться. Втайне он уверен, что тот уже покинул Англию, сел вчера ночью на поздний самолет и летит в… как называется этот город в Норвегии? Да, Осло. И, сидя в каком-нибудь кафе в Осло, пьет свои норвежские напитки и смеется от души.

Дежурный сержант сообщает Нельсону, что Рут забрала свою машину час назад. Нельсон хмурится. Слишком поздно, это ему не нравится. Чем она занималась весь день? Он разговаривал с ней в обеденное время, она должна была сразу выехать.

У двери в кабинет его останавливает женщина-полицейский. Нельсон не знает ее имени, но заставляет себя улыбнуться. Женщина молодая (они становятся все моложе), вид у нее нервозный.

— Э… старший детектив-инспектор, у вас посетитель.

— Да? — произносит ободряюще Нельсон.

— Он у вас в кабинете. Своего имени не назвал.

«Какого черта его не остановили внизу?» — раздраженно думает Нельсон. Распахивает дверь и видит полу пурпурного плаща.

На его стуле непринужденно сидит Катбад. Ноги в грязных кроссовках покоятся на столешнице. Нельсон замечает грязь на своем девственно-чистом перечне неотложных дел.

— Уберите ноги с моего стола! — рявкает он.

— Надо сдерживать гнев, старший детектив-инспектор, — говорит Катбад. — Вы наверняка потревожили созвездие Овна.

Однако ноги со стола убирает.

— Теперь слезайте с моего стула, — командует Нельсон, тяжело дыша.

— Нам ничто не принадлежит в этом мире, — возражает Катбад, но поспешно вскакивает.

— Приехали сюда, чтобы нести ньюэйджерскую чушь?

— Нет, — спокойно произносит Катбад. — Чтобы сообщить вам кое-что об Эрике Андерсене. Хотел лично известить вас об этом, потому ускользнул, когда двое ваших… э… стражей были заняты другим делом.

При мысли о полицейских, отправленных следить за Катбадом, Нельсон сжимает кулаки. Тоже мне наблюдатели. Чем, черт возьми, они занимались? Небось сидели в машине, лишь бы не мерзнуть на морском берегу в Блэкени. Болваны!

— Что именно сообщить? Если о вечере народной музыки, то зря теряешь время.

Катбад пропускает это мимо ушей.

— Эрик звонил мне час назад. Сказал, что собирается повидать Рут Гэллоуэй.

Сердце Нельсона начинает биться чаще, но он заставляет себя сохранять спокойствие.

— С чего это вы вдруг захотели помогать полиции?

— Полицию я недолюбливаю, — надменно говорит Катбад, — но терпеть не могу любые формы насилия. Голос Эрика звучал ожесточенно. Думаю, ваша приятельница доктор Гэллоуэй в опасности.

Рут лежит в камышах, прислушиваясь к реву прилива, к вою ветра, и думает: «Черт возьми, что мне теперь делать?» Вернуться в дом она не может, и с каждой секундой опасность на Солончаке нарастает. Скоро сюда дойдет прилив. Но Рут не собирается прятаться в грязи и ждать смерти. Нужно найти выход; бежать в любом случае лучше, чем дожидаться, пока ее схватит Эрик. Она начинает пробираться через камыши, склонив голову от ветра.

Сильный раскат грома едва не валит ее с ног. Звук такой оглушительный, словно столкнулись два экспресса. Молния тут же окрашивает небо в белый цвет. Господи, гроза, должно быть, прямо над ее головой. Не ударит ее молнией? Еще один раскат грома заставляет ее инстинктивно броситься на землю, закрыв голову руками. Она лежит в мелком потоке. Это опасно. Вода проводит электричество, так ведь? Она даже не может вспомнить, резиновые ли у нее подошвы. И ползет на животе. Так она представляет Первую мировую войну: лежишь лицом в грязи, над тобой рвутся минометные мины. А это, разумеется, ничейная земля. Собравшись с силами, она медленно продвигается вперед.

Нельсон, стиснув челюсти, как сумасшедший гонит машину к Солончаку. Рядом с ним, что-то мурлыча себе под нос, сидит Катбад. Не самое приятное соседство, но существуют две важные причины, по которым он занимает пассажирское место в «мерседесе» Нельсона. Во-первых, Катбад утверждает, что знает Солончак «как свои пять пальцев», во-вторых, Нельсон не хочет терять его из виду ни на секунду.

Клаф и Джуди следуют за ним в полицейском автомобиле. В обеих машинах включены сирены, но движения на автостраде почти нет. Бушующая над ними буря загнала всех в дома.

На новой дороге Нельсон узнает машину Рут и вздыхает с облегчением. Потом видит открытую, болтающуюся на ветру дверь, и у него сжимается сердце. А когда входит в гостиную, оно едва не выскакивает у него из груди. Комнату оглашает жуткий вой. Нельсон останавливается, и Катбад налетает на него.

К досаде Нельсона, кошачью переноску замечает именно Катбад и идет вызволять Флинта.

— Выходи на свободу, кошечка, — невнятно бормочет он. Дважды приглашать Флинта не нужно. С возмущенно распушенным хвостом он выбегает в открытую парадную дверь. Нельсон надеется, что он еще вернется. Ему не хочется, чтобы и этого питомца Рут ждал жестокий конец.

К тому времени, когда подъезжают Клаф и Джуди, Нельсон уже обыскал крохотный коттедж. Там нет ни Эрика, ни Рут, но у двери стоит упакованный чемодан и на полу, словно доисторическая птица, валяется брошенный зонтик. Катбад пристально осматривает лежащий на столе изогнутый металлической предмет.

— Что это? — спрашивает Нельсон.

— Похоже на торк железного века, — отвечает Катбад. — Исполненный магии.

Нельсон сразу же теряет интерес.

— Далеко они уйти не могли, — говорит он. — Джуд, Клаф, расспросите соседей, не слышали ли они чего-то. Вызовите по радио собак и вооруженную группу поддержки. А мы с вами, — он крепко берет Катбада за руку, — совершим небольшую прогулку на Солончак.

Рут, низко пригибаясь, бежит по Солончаку. Падает ничком в грязный поток, выбирается из него на четвереньках, ощущая вкус крови во рту, и снова падает, на сей раз в окно около фута глубиной. Отфыркиваясь, с трудом поднимается на ноги. На болоте много таких окон, некоторые достигают в ширину нескольких футов. Она возвращается по своим следам, находит более твердую землю и снова бежит.

На бегу Рут потеряла ботинок, брюки ее порвались. Слава Богу, благодаря полицейской куртке она не промокла насквозь. Надо идти, это ее долг перед Нельсоном. Если на болотах найдут еще одно тело, его карьере конец.

Она плотнее запахивает куртку и ощущает слабый прилив смелости, словно бы передавшийся ей через эту одежду. Нельсон не боится ветра и дождя, так ведь?

Но где он, Нельсон? И, что гораздо важнее, где Эрик? Рут останавливается, замирает, но слышит только шум ветра, дождя и раскат грома. «Что сказал гром». Это ведь Т. С. Элиот? На миг ей вспоминаются письма — Эрик и Шона, цитирующие Элиота, чтобы поддеть Нельсона. Она может поверить в это печальное обстоятельство, но так ли уж она убеждена, что Эрик убил Скарлетт Хендерсон? Он стал бы ее убивать? «Не доверяй никому, — говорит она себе, с трудом шагая, по неровной земле. — Не доверяй никому, кроме себя».

И вдруг Рут слышит звук, от которого у нее замирает сердце. Голос, совершенно непохожий на человеческий. Кажется, ее зовут мертвецы. Три негромких крика — последний, дрожа, замирает в воздухе. Что это, черт возьми?

Крик раздается снова, на сей раз где-то совсем близко. Рут безотчетно идет на этот звук и неожиданно оказывается перед сплошной стеной.

Сперва ей не верится. Но перед ней, несомненно, стена. Рут осторожно дотрагивается до нее. Нет, это не мираж. Это твердая деревянная стена, сколоченная из неструганых досок.

Конечно же, это домик. Должно быть, она вышла к дальнему домику, где они с Питером в тот день встретили Дэвида. Но этот домик, вспоминает она, выше приливной отметки. О, храни, Господи, смотрителей заповедников!

Хмельная от радости, Рут, шатаясь, входит в домик. Он открыт с одной стороны, поэтому не представляет собой блестящего убежища, но это гораздо лучше, чем ничего. Замечательно укрыться от ветра и дождя. Лицо у нее болит, словно ей надавали пощечин, в ушах все еще стоит звон. Она прислоняется к грубой древесине и закрывает глаза. Это невероятно, но она, кажется, вот-вот заснет.

Снаружи все еще бушует гроза, но Рут она уже не тревожит. Теперь шум ветра напоминает зов детских голосов, печальный, словно крики заблудившихся в море матросов или блуждающие огоньки, ищущие уюта и тепла. Рут содрогается. Не стоит себя пугать, и она начинает вспоминать истории, которые Эрик рассказывал у костра. О длинных зеленых пальцах, тянущихся из воды, о бродящих в ночи призраках, о затонувших городах и церковных колоколах, звонящих глубоко на дне моря…

Рут подскакивает, услышав крик, раздавшийся под ее ногами. Прислушивается. Гроза на минуту утихла, и она снова слышит этот, несомненно, человеческий голос:

— Помогите! Помогите!

Рут тупо смотрит на деревянный пол домика, покрытый камышовыми матами. Она дергает мат. Очевидно, тот прибит к полу, но после нескольких рывков отделяется. Под ним половицы и крышка люка. Зачем нужен люк в домике для наблюдений за птицами? И снова раздается голос, зовущий из-под половиц.

Едва соображая, что делает, Рут наклоняется к крышке люка.

— Кто там? — окликает она.

После непродолжительного молчания слышится:

— Это я.

Простота ответа потрясает Рут до глубины души. Словно бы она, Рут, знает обладателя голоса. И почти сразу же ей кажется, что знает.

— Не беспокойся! — кричит она. — Я иду.

На крышке люка засов. Он легко поддается, словно им часто пользовались. Рут открывает крышку и заглядывает в темноту, и тут вспыхивает молния.

Снизу на Рут смотрит девочка — возможно, подросток — с худым изможденным лицом и длинными спутанными волосами. На ней мужской джемпер, рваные брюки, на плечи накинуто одеяло.

— Что ты там делаешь? — тупо спрашивает Рут.

Девочка качает головой. Глаза у нее огромные, кожа бледная до синевы.

— Как твое имя? — И неожиданно Рут понимает. — Люси, — мягко говорит она. — Ты Люси, так ведь?

Глава двадцать восьмая

Джуди и Клаф докладывают, что никто из соседей Рут не откликается.

— Дома, похоже, заперты, сэр.

Нельсон велит им остаться и ждать кинологов с собаками, пока он ведет поиски на Солончаке.

— Там, — указывает Клаф на темные болота, где ветер гнет деревья к земле, — вы не найдете их.

— В зыбучих песках, — добавляет Джуди. Сильнейший порыв ветра едва не валит их с ног. — И прилив надвигается очень быстро. Я жила в этих местах. Это небезопасно.

— Я знаю дорогу, — говорит Катбад.

Все смотрят на него. Плащ Катбада развевается на ветру, глаза горят. Почему-то он не выглядит таким нелепым, как обычно.

— Есть сокрытый путь, — продолжает Катбад. — Я нашел его десять лет назад. Это галечная насыпь. Она идет от нижнего домика прямо к кругу хенджа. Грунт на всем протяжении твердый.

«Должно быть, это та тропа, которой воспользовалась Рут для поисков тела Скарлетт», — думает Нельсон.

— Сможете найти ее в такой темноте? — спрашивает он.

— Положитесь на меня, — отвечает Катбад.

Звучит это не особенно ободряюще.

Звук собственного имени потряс Люси. Она начинает громко плакать. Это скорее плач ребенка, чем девочки-подростка.

— Выпустите меня! — всхлипывает она. — Пожалуйста, выпустите.

— Непременно, — решительно произносит Рут.

Она тянется вниз и хватает Люси за руку, такую тонкую, что, кажется, вот-вот сломается. Тянет вверх, но силы поднять девочку не хватает, хотя та истощена до предела. О, почему она пренебрегала спортзалом?

— Я спущусь, — говорит Рут. — И подсажу тебя.

Девочка пятится, но Рут настроена решительно. Она спрыгивает в люк и тяжело приземляется на бетонный пол. Девочка стоит у противоположной стены, оскалясь, как загнанное животное. В руке у нее камень. «Кремень, — определяет Рут, бросив на него профессиональный взгляд. Острый кремень».

— Привет, — улыбается она. — Привет, Люси. Меня зовут Рут.

Девочка издает негромкий испуганный звук, но не двигается с места.

Рут оглядывается по сторонам. Она в маленькой квадратной подземной темнице. Подняв взгляд, видит в потолке люк и зарешеченное окно с деревянной крышкой. В помещении только низкая кровать, ведро и пластиковая коробка — видимо, с детскими игрушками. Стены и пол бетонные, местами неровные, сочащиеся водой. Пахнет сыростью, мочой и страхом.

«Господи, — в ужасе думает Рут, — неужели Эрик все время держал ее здесь пленницей? А когда он был в Норвегии? Должно быть, за ней присматривал Катбад. Это их и связывало — Катбад ее тюремщик».

И теперь им нужно бежать. Рут поворачивается к девочке, все еще стоящей у стены.

— Иди сюда, — протягивает она руку. — Я помогу тебе выбраться.

Но Люси лишь всхлипывает и качает головой.

— Иди сюда, Люси, — зовет Рут как можно спокойнее и мягче, стараясь создать впечатление, что спешить им некуда, и по следу их не идет сумасшедший, и снаружи не бушует буря. — Иди сюда. Я отвезу тебя домой. Ты хочешь домой, правда, Люси? Хочешь увидеть маму и папу?

Она ожидала, что Люси среагирует на эти слова, но девочка по-прежнему выглядит испуганной. Рут медленно подходит к ней, стараясь припомнить все утешительные банальности.

— Ну-ну. Все в порядке. Не беспокойся. Все будет хорошо.

Какие бессмыслицы говорила ей мать? Раздражающие стандартные фразы, но все-таки успокоительные, как чашка какао, когда не можешь заснуть. У Рут не было своих детей, так что приходится вспоминать собственное детство. И то время, когда мать не досаждала ей телефонными звонками, а была самым главным человеком на свете. Литанию материнства.

— Успокойся. Больше не нужно плакать. Завтра будет новый день. Все хорошо, что хорошо кончается. Самое страшное позади. Не плачь. Тьма сгущается перед рассветом.

Последние слова звучат словно волшебное заклинание, освобождающее принцессу из башни. Люси бросается в объятия Рут.

Нельсон молча везет Катбада к автостоянке. Слышится только шорох стеклоочистителей и нервное постукивание пальцев Нельсона по рулевому колесу. Катбад, на свое счастье, не комментирует эту типично скорпионскую раздраженность.

Ветер треплет деревья вокруг автостоянки. В темноте маячит заколоченный киоск. Нельсон угрюмо достает из багажника веревку и фонарь. Катбад безмятежно мурлычет себе под нос.

Они идут по галечной дорожке к первому домику. Нельсон шагает впереди, светя перед собой фонарем. У него не слишком богатое воображение, но от воя ветра над болотами по спине бегут мурашки. Раскат грома над головой лишь усиливает эту типичную атмосферу фильма ужасов. Катбад позади него довольно вздыхает.

Они минуют первый домик, и Катбад выходит вперед.

— Тропа, — спокойно говорит он. — Она уже близко.

Нельсон отдает ему фонарь. Если они заблудятся, он сперва изобьет Катбада, потом арестует.

Пройдя несколько ярдов, Катбад сворачивает с галечной тропы и идет через болото. Несмотря на фонарь, совершенно темно. Там и сям Нельсон видит проблески воды, темные и опасные. Это похоже на путь в неизвестное, на нелепые навыки завоевывать доверие, входящие в программу полицейских учебных курсов. Только Нельсон ничуть не доверяет Катбаду. Ходить за Рут по этим болотам даже днем было довольно трудно. Теперь же требуется полное самообладание, чтобы не оттолкнуть Катбада и не вернуться обратно на тропу.

Катбад неожиданно останавливается.

— Вот она, — бормочет он. И Нельсон видит луч его фонаря на земле. Вспышка молнии окрашивает небо в белый цвет.

— Следуйте за мной, — говорит Катбад.

Примерно в миле от них Рут держит девочку в объятиях. Это хрупкое тело вызывает странное ощущение. Рут мало знает подростков, и они вряд ли станут обнимать ее и плакать, уткнувшись в плечо.

— Ну, тихо, тихо, — говорит она в своей загадочной материнской роли. — Все будет хорошо. Пойдем, Люси.

Но Люси не может остановиться и содрогается от рыданий.

— Пошли, Люси, — зовет Рут. — Пошли. Пока он не вернулся.

Это срабатывает.

— Он возвращается? — шепчет с округлившимися от страха глазами Люси.

— He знаю, — отвечает Рут. Как понять, где Эрик? Может, заблудился на темных болотах, но ее бы не удивило, обладай он шестым чувством морского духа, которое позволит ему пройти через бурю и помешать их спасению. Люси она этого не говорит и, воспользовавшись тем, что девочка разжала руки, мягко подталкивает ее к люку.

— Я подсажу тебя. Знаешь, — добавляет она с отчаянием, — как на пони.

Сама она никогда не ездила на пони, но вдруг Люси известно, что это такое?

— Пони, — сдержанно повторяет Люси.

— Да. Я помогу тебе вылезти, а потом выберусь сама. Идет? — одобряюще произносит она.

Люси едва заметно кивает.

— Подними руки, — говорит Рут. Люси повинуется. Она явно привыкла повиноваться. Рут берет ее за талию и поднимает. Это на удивление легко. Либо Люси почти ничего не весит, либо у Рут проснулась сверхчеловеческая сила. К ее изумлению, Люси хватается за край люка и ловко подтягивается. Потом смотрит сверху на Рут, губы ее изогнуты в подобии улыбки.

— Молодчина, Люси! Молодчина!

От радости Рут едва не забыла, что ей еще предстоит подняться самой.

В отчаянии она ищет взглядом, на что бы встать. Видит пластиковый ящик с игрушками и подтаскивает его под люк. Но высоты недостаточно. Она берет ведро, выливает в угол дурно пахнущее содержимое и ставит его вверх дном на ящик. Есть! Она касается края люка и, прилагая неимоверные усилия, старается подтянуться. Пальцы неистово скребут деревянный пол, и она с изумлением чувствует, что кто-то отчаянно тащит ее за руку. Это Люси. Люси старается помочь ей. Последний рывок, и вот уже Рут, тяжело дыша, лежит на полу домика.

Люси наблюдает за ней. Потом подается вперед и еле слышно шепчет:

— Мы пойдем домой?

— Да.

Рут с трудом поднимается и берет Люси за руку. Дождь по-прежнему барабанит по крыше, но гром как будто прекратился. Люси дрожит всем телом. Как она доставит ее домой? Рут снимает полицейскую куртку и накидывает на девочку.

— Ну вот, — говорит она веселым «материнским» голосом. — Теперь все будет хорошо.

Но Люси не сводит глаз с двери домика. И Рут тоже кое-что слышит. Шаги. Мужские. Быстро приближающиеся.

Глава двадцать девятая

Катбад с развевающимся за спиной пурпурным плащом шествует через болота. Время от времени он останавливается, светит на землю фонарем, затем слегка поворачивает вправо или влево. Нельсон идет следом. Челюсти его стиснуты от досады, но он должен признать, что пока Катбад не сделал ни одного ложного движения. По обе стороны видны стоячая вода и темное, предательское болото, но под ногами остается извилистая галечная тропа. Над головами их грохочет гром, дождь хлещет немилосердно. Нельсон промок, но все это не важно, если они найдут Рут.

Темнота такая, что иногда он теряет из виду Катбада, хотя тот всего в нескольких шагах. Потом видит пурпурный проблеск и понимает, что старый псих все еще здесь. Катбад несколько раз оборачивается с улыбкой маньяка.

— Космическая энергия, — говорит он.

Нельсон пропускает это мимо ушей.

Где, черт возьми, Рут? И Эрик? Что заставило ее убегать по болотам в эту худшую из ночей? Нельсон вздыхает. При мысли о ней горло сжимает невольная нежность. Он думает о ее списках, ее любви к кошкам, спокойствии, с которым она снимает слои земли и находит бесценное сокровище. О том, как она поила его кофе и слушала в тот вечер, когда нашла Скарлетт. О ее теле, восхитительном без одежды, белеющем в лунном свете. Думает о ее красных глазах на похоронах Скарлетт, о ее лице, когда она сказала ему, что автор этих писем Эрик. И тяжело вздыхает. Он не влюблен в Рут, но все-таки она ему дорога. Если с ней что-то случится, он никогда не простит себе этого.

Катбад снова останавливается, и Нельсон едва не натыкается на него.

— В чем дело?

Он вынужден кричать, чтобы перекрыть шум ветра.

— Я потерял тропу.

— Шутите!

Катбад водит лучом фонаря по земле.

— Некоторые столбы ушли в землю… — бормочет он. — Наверно, дело в этом.

Он делает шаг вперед и пропадает. Не успев даже вскрикнуть. Просто исчезает, поглощенный ночью. Нельсон бросается следом и едва успевает ухватить край плаща. Тот рвется, но он уже держит Катбада за руку. Катбад по горло в трясине, и Нельсон напрягает все силы, чтобы вытащить его. Наконец с отвратительным чмоканьем болото отдает свою добычу. Катбад стоит на коленях, тяжело дыша. Он весь в грязи, плащ разорван.

Нельсон поднимает его на ноги.

— Будет вам, Катбад, вы еще живы.

Он впервые называет Мэлоуна присвоенным именем, но ни тот ни другой не замечают этого.

Катбад сжимает руку Нельсона, глаза его дико белеют на почерневшем лице.

— Я в долгу перед вами, — хрипло говорит он. — Духи предков сильны, они вокруг нас.

— Ну, пока не будем к ним присоединяться, — бодро откликается Нельсон. — Где фонарь?

Рут и Люси испуганно переглядываются. Шаги приближаются. Мысли Рут лихорадочно работают. Они в ловушке и не могут выйти из домика, Эрик тут же их схватит. Рут бессознательно заслоняет собой Люси. Нападет Эрик на них обеих? Сумеет ли она защитить девочку? Она поспешно оглядывает домик, но он совершенно пуст. Хоть бы найти камень или палку. Где тот кремень, что был у Люси?

Шаги приближаются, и в свете проглянувшей из-за туч луны появляется мужчина в желтой непромокаемой одежде. Постой, разве Эрик был не в черном? Мужчина подходит к ступенькам домика, и Рут видит в лунном свете его лицо.

Это не Эрик. Это Дэвид.

— Дэвид! — восклицает Рут. — Слава Богу!

Дэвид снова пришел ее спасти. Дэвид, знающий каждый дюйм на болотах. Дэвид, осознает она, единственный человек, любящий это место. Голова кружится от облегчения.

Но Люси за ее спиной громко кричит.

Нельсон слышит этот крик и хватает Катбада за руку.

— Где это?

Катбад указывает вправо и неуверенно отвечает:

— Кажется, там.

— Пошли.

Нельсон пускается бегом, оскальзываясь на раскисшей земле.

— Нет! — вопит Катбад. — Вы сошли с тропы!

Но Нельсон продолжает бежать.

Люси кричит, и тут Рут все понимает.

— Вы! — изумленно смотрит она на него. — Так это вы.

Дэвид отвечает ей спокойным взглядом. Это все тот же добрый, застенчивый, слегка эксцентричный Дэвид, которого, думалось ей, она знает. Господи, он даже нравился ей.

— Да, — говорит он. — Я.

— Вы убили Скарлетт? Вы держали Люси пленницей столько лет?

Лицо Дэвида мрачнеет.

— Я не хотел убивать Скарлетт. Я нес ее в компанию для Люси. Люси росла. Я хотел девочку помладше. Но она вырывалась. Я пытался ее утихомирить, и… она умерла. Я не стремился к этому. Я похоронил ее в священном месте. Эрик меня одобрил.

— Эрик? Так он знал об этом?

Дэвид качает головой:

— Не знал, но он говорил мне в том году о местах погребений и о жертвоприношениях. Сказал, что в доисторические времена детей хоронили на болоте в виде приношения богам. Поэтому я похоронил Скарлетт на месте деревянного круга. Но вы откопали ее.

— Вы убили мою кошку! — выкрикивает Рут. Она понимает, что не следует упоминать Спарки и восстанавливать против себя Дэвида, но ничего не может с собой поделать.

— Да. Я ненавижу кошек. Они уничтожают птиц.

Он подходит еще на шаг. Рут хватает неистово дрожащую Люси.

— Не приближайтесь к ней!

— Ну, теперь я не могу вас отпустить, — мягко, рассудительно произносит Дэвид. — На воле ей не выжить. Она слишком долго была в заточении. Мне придется убить вас обеих.

Зубчатое лезвие ножа блестит в лунном свете.

— Беги! — Она хватает Люси и бросается мимо Дэвида в ночь.

Глава тридцатая

Рут бежит, крепко держа Люси за руку. Она не выбирает дороги, не думает ни о приливе, ни о болоте, почти не замечает дождя и ветра, знает только, что они спасают свою жизнь. За ними гонится преступник, человек, уже совершивший одно убийство, жаждущий их гибели. Люси не отстает. Рут крепко держит ее за руку. Девочку нельзя отпускать. Одна, в темноте, на приливном болоте, она непременно погибнет.

Рут слышит за спиной тяжелое дыхание Дэвида. Он переходит поток, который они только что оставили позади. Нужно изменить направление, бежать к дому. Но где дом? Она наугад сворачивает налево и оказывается перед окном с водой. Бежит дальше, земля становится все мягче и мягче. О Господи, она, должно быть, на заливаемом приливом берегу моря. Ей неожиданно вспоминается Питер десять лет назад. Эрик спас его, но помогать Рут он не станет.

И тут она что-то слышит — словно бы голос Эрика, долетающий из прошлого. И останавливается, прислушиваясь. Неужели кричат «полиция»? Должно быть, у нее галлюцинация.

Но остановка была ошибкой. С ужасающей внезапностью из темноты появляется лицо Дэвида. Рут вскрикивает, и Люси вырывается.

— Люси! — вопит Рут.

Дэвид, пригнувшись, бросается вперед, хватает ее ступню. Она вырывается и бьет ногой. Он падает навзничь. Рут бежит снова; она должна найти Люси раньше Дэвида.

Но Дэвид уже снова на ногах. Она слышит его прерывистое дыхание, хлюпанье сапог по жиже. Рут неистово карабкается вверх по песчаному откосу. Дюна. Она, должно быть, у моря, но едва успевает подумать об этом, как катится вниз по противоположному склону и оказывается в воде. Соленой. Впереди она видит только черное море с белыми барашками пены, неумолимо надвигающееся на нее. Она поворачивается и идет в обратную сторону по узкому ручейку. Где Люси? Она должна ее найти.

Прямо перед ней виднеется прямоугольный темный силуэт. Подойдя ближе, она узнает дот времен Второй мировой войны — маленькое бетонное строение около метра высотой. Ими усеяны все болота. Не зная, что еще можно делать, Рут взбирается на него. Прыгнув, она окажется на взгорке и спасется от прилива. Рут собирает все свои силы и грузно приземляется на противоположном берегу. Ее охватывает восторг. Она это сделала! Молодчина Рут!

Но восторг тут же исчезает. Над ней стоит Дэвид с ножом в руке.

Нельсон бежит по соленому болоту. Он не замечает, что много раз падал, срывался в воду и выбирался из нее. Позади Катбад что-то кричит о приливе, но Нельсон не обращает внимания. Кто-то пронзительно вопит. Рут в опасности.

— Полиция! — выкрикивает он. — Не двигаться!

У него даже нет пистолета; что он будет делать, оказавшись там? Нельсон не думает об этом и упорно бежит вперед.

И тут в темноте появляются очертания домика.

Домик в лунном свете выглядит призрачно. Нельсон поднимается по ступеням и заглядывает в темное отверстие люка. Слава Богу, он взял фонарь у Катбада. Его яркий луч освещает подземное помещение.

— Господи, — шепчет Нельсон.

— Извините, Рут, — вежливо говорит Дэвид. Он вновь застенчивый, услужливый сосед, который присматривал за ее котом и которому (о Господи!) она дала номер своего мобильного телефона.

— Дэвид… — хрипло произносит Рут.

— Я вынужден убить вас, — объясняет Дэвид, — раз вы теперь знаете о Люси.

— Зачем вы это сделали? — спрашивает Рут. Она искреннее хочет знать правду, хотя сознает, что вряд ли ее услышит.

— Зачем? — удивляется Дэвид. — Для компании, разумеется.

Он надвигается на нее, держа перед собой нож. Рут пятится, прикидывая, какие у нее шансы. Они находятся на возвышении, позади Дэвида окно, которое она только что миновала. Рут не представляет, какой оно глубины. Даже если удастся проскочить мимо Дэвида, вряд ли она сумеет переплыть его в темноте. За ее спиной песчаные дюны и неумолимо надвигающееся море. Она усталая, грузная; Дэвид догонит ее без труда. Рут открывает рот, чтобы что-то сказать. Попросить пощады? Она не знает. Но тут в ночи раздаются три разносящихся эхом крика, хриплых, одинаковых. Она слышала эти звуки и раньше, у домика. Дэвид смотрит на Рут, лицо у него потрясенное.

— Слышали? — шепчет он.

Не дожидаясь ответа, Дэвид поворачивается и идет прочь от нее, на этот крик. Он раздается снова. Несется через черные болота. Что это? Мертвый ребенок? Блуждающие огоньки? Сейчас Рут готова поверить во что угодно. И тоже идет в направлении звука.

Дальнейшее похоже на сновидение. На кошмар. Дэвид, словно загипнотизированный, ступает прямо в окно, погружаясь по пояс, но как будто даже не замечая этого. Рут видит его желтую куртку, уверенно движущуюся через черную воду. Потом тучи расходятся, и на противоположном берегу возникает фигура. На ней темная куртка, спускающаяся ниже колен. Люси. В ее позе есть что-то твердое, целеустремленное, почти пугающее. И внезапно Рут понимает, что именно Люси издает этот странный, загадочный крик.

Однако Дэвид отрешенно бредет по воде, словно его тянут невидимыми веревками. И вдруг так внезапно, что никто не успевает вскрикнуть, громадная волна с белым гребнем шумно перехлестывает через песчаный гребень в окно. Дэвид теряет равновесие и скрывается из глаз. За волной следует другая, превращая окно в котлообразный пенящийся омут. Рут ощущает на лице брызги и закрывает глаза. А когда открывает их снова, окно неподвижно, Дэвида нет.

Рут вопит, хотя понимает, что ее никто не услышит и Дэвиду уже не помочь, пораженная стремлением спасти его. Неужели даже смерть убийцы способна вызвать сострадание?

На противоположном берегу появляется еще одна фигура. Высокая, крепко сложенная. Нельсон. Он что-то кричит, но Рут не может разобрать слов и идет к нему вдоль края окна. Тут небо словно оглашается хлопаньем огромных крыльев. Над ней зависает полицейский вертолет, его винты вспенивают черную воду. Огибая окно, он летит к морю. Вода снова становится неподвижной.

Рут ползет на четвереньках по усеянному галькой берегу с южной стороны окна. Это дальше, чем кажется, и она устала до изнеможения. Шум вертолета затихает вдали; теперь она слышит человеческие голоса и лай собак.

Когда она добирается до дальнего берега, полицейские собаки уже там. Ищейки натягивают поводки, их громкий лай доносится словно из другого века. Нельсон с изумлением смотрит в лицо девочки, стоящей подле него.

— Нельсон, — говорит, подходя к нему, Рут, — познакомься с Люси Дауни.

Глава тридцать первая

Рут медленно идет по песку. Начало марта, и, хотя ветер холодный, в воздухе ощущается приближение весны. Она босиком, и раковины моллюсков врезаются ей в ступни.

Рут неподалеку от круга хенджа. Песок, покрытый рябью, словно замерзшее море, простирается перед ней вдаль. Ей вспоминается строка из «Озимандии»: «И тянется песок без жизни, без движенья». Есть нечто величественное и ужасающее в неизмеримом просторе моря и неба; ужасающее и вместе с тем поднимающее дух. «Для этого места, — думает Рут, — мы ничто. Человек бронзового века пришел сюда и построил хендж, человек железного века оставлял тела и приношения по обету, современные люди пытаются укротить море стенами, насыпями и переправами. Все исчезает. Человек обращается в прах, более мелкий, чем песок; только море и небо остаются неизменными». Но она идет бодро, не сокрушаясь о бренности земного бытия.

Рут должна встретиться с Нельсоном, он расскажет ей последние новости о Люси. С той жуткой ночи прошло три недели. Рут чувствует, что связана с девочкой, и связь эта не оборвется, хочет того Люси или нет. Возможно, со временем образ Рут потускнеет в сознании Люси — собственно, она надеется, что из памяти девочки изгладится многое и постепенно Рут превратится в странную, незнакомую женщину, которая приходит с подарками на Рождество и дни рождения, принося легкое напоминание о темной ночи, бурном море и конце кошмара. Но для Рут та минута, когда она держала Люси в объятиях, стала поворотной. Она поняла, что готова пойти на что угодно ради ее защиты. Поняла, что значит быть матерью.

Нельсон рассказал ей о встрече Люси с родителями.

— Мы позвонили им, но не сказали, в чем дело, только попросили приехать в участок. Было четыре часа утра, бог весть что они подумали. Мать решила, что мы нашли тело Люси, я видел это по ее глазам. Присутствовал детский психолог — никто не знал, как развернутся события. Узнает ли Люси родителей? Девочка была очень спокойна, сидела, кутаясь в мою куртку, будто чего-то ждала. Мы дали ей чашку чаю, и она вскрикнула. Не ожидала, что он будет горячим. Она, видимо, не пила горячего десять лет. Вскрикнула и уронила чашку на пол, потом сжалась, словно ожидая удара. Этот мерзавец наверняка дурно обращался с ней. Поэтому я оставил ее с Джуди. А потом я вошел с ее родителями… она негромко вскрикнула, словно младенец. Мать произнесла: «Люси?» А девочка закричала: «Мама!» — и бросилась ей в объятия. Господи. Все прослезились. Джуди рыдала, мы с Клафом отвернулись и шмыгали носом. А родители обнимали ее так, будто никогда не выпустят. Потом мать взглянула на меня поверх головы Люси и сказала: «Спасибо». Спасибо! Господи.

— Как думаешь, у нее все наладится?

— Сейчас ею, очевидно, занимается целая армия психологов, но, говорят, она превосходно адаптируется. Ей нужно научиться быть подростком, а не маленькой девочкой. Во многих отношениях она осталась пятилетней, но в других поразительно зрелая. Думаю, понимает гораздо больше, чем представляется нам.

И Рут, вспомнив, как Люси изобразила крик птицы (наверняка ушастой совы), чтобы заманить Дэвида в смертельную ловушку, верит ему.

Тела Дэвида не нашли. Должно быть, его унесло отливом в море, к другой береговой линии. Возможно, его так никогда и не отыщут, и со временем останки Дэвида соединятся с костями времен каменного века на дне неглубокого моря.

Однако Эрика обнаружили. Этот великий шаман, знавший болота как свои пять пальцев, утонул в болотном окне, всего в нескольких сотнях метров от коттеджа Рут.

Рут летала в Норвегию на похороны Эрика. Несмотря ни на что, у нее сохранилось доброе чувство и к нему, и к Магде. Эрик всегда говорил, что хотел бы для себя похорон викинга. Рут помнит его слова у лагерного костра: «Судно уплывает со своим грузом в вечерний свет. Меч лежит рядом с покойником, щит у него на груди. Пламя, вспышка очистительного огня, отправит его в Валгаллу сидеть вместе с Одином и Тором, покуда мир не обновится…» Поэтому его пепел собрали и положили в деревянную лодку, специально построенную Ларсом, любовником Магды. Лодку подожгли и пустили в озеро, где она горела всю ночь и только утром дотлела.

— Знаешь, — сказала Магда, обратясь к ней лицом, освещенным пламенем лодки, — мы были счастливы.

— Я знаю, — проговорила Рут.

И она действительно это знала. Магда и Эрик были счастливы, несмотря на Шону, Ларса и всех прочих. И она, Рут, все еще любила Эрика, невзирая на письма, супружескую неверность и холодный огонь в голубых глазах. Она многое узнала о любви за последние несколько недель. После Норвегии Рут поехала домой, в Элтем, где ходила с матерью за покупками, играла в слова с отцом и даже посещала с ними церковь. Вряд ли она станет верующей, но в эти дни казалось ненужным напоминать об этом родителям. Каким-то образом, обнимая Люси в этом ужасном подвале, она нашла обратный путь к матери. Может быть, просто узнала ценность материнской любви, которая не меняется, сколько бы лет ни прошло, не слабеет от обозначающих ее избитых фраз.

Эрику ничего не инкриминировали. С Катбада тихо сняли обвинение в растрачивании времени полиции. Письма с их навязчивыми фразами о жизни, смерти и воскресении достоянием общественности не стали. Однако Рут иногда думает о них. Почему Эрик с Шоной писали эти письма? Почему Эрик так ненавидел Нельсона, что готов был помешать ему найти убийцу? Двигала им скорбь по Джеймсу Эгару, или то была заносчивость, жажда превзойти полицию — это олицетворение обывательского государства? Ей уже никогда не узнать.

Катбад отпраздновал реабилитацию ритуалом духовного очищения на морском берегу, несколько похожим на погребение викинга и включающим пляски вокруг обрядового костра. Он приглашал Нельсона, однако тот отказался присутствовать. Несмотря на это, Нельсон и Катбад стали, за неимением лучшего слова, друзьями. Нельсон невольно восхищается тем, что Катбад, не теряя спокойствия в бурю, вел его по грозящим смертью болотам. А Катбад убежден, что Нельсон спас ему жизнь. Он говорит это при каждом удобном случае, и Нельсона это вряд ли оставляет равнодушным.

Рут видит Нельсона, идущего к ней по дюнам. На нем джинсы, кожаная куртка, вид у него настороженный, словно он ожидает, что песок вот-вот поглотит его. Нельсон никогда не полюбит Солончак. Он всегда считал его страшноватым местом, и теперь оно ассоциировалось в его сознании с долгим заключением Люси (под носом у его подчиненных!) и со смертью.

Нельсон подходит к Рут, стоящей, как ей кажется, у края круга хенджа. Сейчас от него осталось лишь несколько потемневших полос серого песка. Бревна хранятся в музее, далеко отсюда.

— Ну и место для встречи, — ворчит Нельсон, — у черта на куличках.

— Моцион пойдет тебе на пользу, — усмехается Рут.

— Ты говоришь как Мишель.

Рут уже познакомилась с Мишель и, к своему удивлению, прониклась к ней симпатией. Ее восхищает, что Мишель ведет себя независимо, сохраняя при этом образ превосходной жены. Этому искусству, думает Рут, она могла бы научиться с пользой для себя, хотя не собирается становиться чьей-то женой. И подозревает, что Мишель предпочла бы видеть ее замужней.

Питер вернулся к Виктории. Рут рада за него, и ей приятно сознавать, что те эсэмэски отправлял ей не он, а Дэвид. Ее воспоминания о Питере ничем не омрачены.

— Как дела? — спрашивает Рут.

— Не так уж плохо. Назревает скандал из-за коррупции; возможно, журналисты от меня отстанут.

Обнаружение Люси Дауни, разумеется, явилось сенсацией для прессы. Газеты в течение нескольких недель писали в основном об этом, что стало одной из причин бегства Рут в Норвегию и в Элтем. Нельсон получил свою долю критики: как-никак Люси обнаружили в том месте, которое полицейские обыскивали много раз. Однако же вся слава за освобождение Люси выпала на его долю. Рут была довольна тем, что о ее роли не упоминалось, и у Катбада имелись свои причины оставаться в тени. А родители Люси упорно отказывались критиковать Нельсона, ведь это его неустанные поиски в конце концов увенчались обнаружением их дочери.

— Как Люси? — интересуется Рут. Они идут краем моря, отлив оставляет на песке раковины и блестящие камни. Чайки устремляются вниз, ища добычу.

— Хорошо, — отвечает Нельсон. — Вчера я заезжал к ним, она качалась на качелях. Очевидно, вспомнила и дом, и сад. Но многое другое забыла. Закричала, увидев кошку.

Рут вспоминает о Флинте — кот полностью оправился от выпавших на его долю переживаний, и, пока Рут была в отъезде, обитал у Шоны. Шона, всеми силами стремящаяся загладить вину, кормила его копченой лососиной. «Надо завести еще одну кошку, — думает Рут, — а то Флинт слишком избалуется».

— Люси рассказывала о том, каково ей приходилось? — спрашивает она. — Когда сидела в подвале?

— Психиатр уговорил ее рисовать картинки. Рисунки очень тревожные. Маленькие черные коробки, сжатые кулаки, железные решетки.

— Дэвид дурно с ней обращался?

— Конечно, дурно. Но следов изнасилования нет. Думаю, в отношении секса он был очень щепетилен. Психиатры полагают, что если бы у девочки начались менструации, он мог бы убить ее.

— А как он сделал этот подвал? С бетонными стенами и всем прочим?

— Очевидно, это был бункер времен Второй мировой войны. Он надстроил над ним домик.

— Господи.

Рут молчит несколько минут, думая о приготовлениях к созданию тюрьмы для Люси. Сколько лет Дэвид это планировал?

— Неизвестно, почему он это сделал?

— У психиатров множество теорий, но это все догадки. Возможно, хотел свободы для птиц, но ему нравилось держать в неволе людей.

— Мне он сказал — для компании.

Рут вспоминает слова Дэвида, когда она сообщила, что горюет по Спарки. «Она была вам компанией». И с дрожью осознает, что, когда они с Питером видели его в тот день, он, должно быть, шел проведать Люси. Вот почему он терпеть не мог туристов и мусор. Хотел, чтобы никто не подходил к домику.

— Для компании, — бормочет Нельсон. — Господи. Неужели не мог вступить в компьютерный клуб?

В самом деле, думает Рут, глядя на море. Почему люди совершают те или иные поступки? Почему она остается на Солончаке, где произошло столько ужасов? Почему Нельсон до сих пор влюблен в свою жену, хотя у них нет ничего общего? Почему Фил не верит, что хендж и тропа связаны между собой? Почему она толстая, а Шона стройная? Ни на один из этих вопросов ответа нет. Но, думает она, улыбаясь своим мыслям: «Когда холодная вода пенится поверх твоих босых ступней, все это отчего-то не важно». Она довольна своей жизнью здесь, на пустынном берегу. И ничего не хочет в ней менять. Ей нравится ее работа, ее друзья, ее дом. И кроме того, думает она, улыбаясь еще шире: «Я не толстая, я беременна». Однако говорить об этом Нельсону не собирается. Пока что.

Нельсон смотрит в море.

— Что с той девушкой из железного века? — неожиданно спрашивает он. — С которой все это началось?

Рут усмехается.

— Знаешь, ее назвали Рут, в мою честь. Я именую ее пропавшей девушкой болот. Пишу о ней статью.

— Известно, почему она умерла?

— Нет. Видимо, она была из богатой семьи: ногти у нее с маникюром, тест волос показал, что она хорошо питалась. Но никто не знает, зачем ее привязали на болоте и бросили умирать. Может быть, чтобы обеспечить безопасный переход через болото. Или она была жертвой богам. Но определенно ничего не известно.

— Видимо, тут много предположений, — говорит Нельсон.

Рут улыбается:

— Вопросы важнее, чем ответы.

— Тебе лучше знать.

Они поворачивают и идут обратно к дюнам.

Выражения благодарности

Солончак и хендж полностью вымышлены. Однако в Северном Норфолке был обнаружен хендж бронзового века. Описание этого хенджа я взяла из замечательной книги Френсиса Прайора «Сихендж».

Северо-Норфолкский университет и полиция Кингс-Линн тоже полностью вымышлены. Спасибо Дереку Хьюи и Грэму Рейнджеу за их исследования о работе современной полиции и Майклу Уайтхеду за то, что предоставил мне блэкпулский фон. Также я благодарна Эндрю Макстеду и Люси Сибун за их археологическую экспертизу. Однако во всех случаях я принимала советы экспертов в той мере, в какой они подходили к сюжету, и во всех неточностях повинна только сама.

Спасибо Джейн Вуд и всем работникам издательства «Кверкас» за усердный труд в моих интересах. Спасибо, как всегда, Тифу Лоунису, Ребекке Фолленд и всем в Дженклоу и Несбите. Вечные любовь и благодарность моему мужу Эндрю и нашим детям Алексу и Джульетте.

Примечания

1

Тип древнего святилища в Англии. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Персонаж серии детективных романов Иэна Рэнкина.

3

Стоун — английская мера веса, 6,35 кг.

4

В Англии третий по старшинству преподаватель университета после профессора и ридера.

5

Коллинз, Уилки. Лунный камень.

6

Scarlet (англ.) — алый.

7

У Шекспира: «…на облик Генриха в ночи».

8

В ирландской мифологии провидец и друид, советник короля Ольстера Конхобара.

9

Витаминизированный напиток.

10

Питательная паста одноименной компании.

11

Организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест. Основана в 1895 г.

12

Древнебританское племя.

Content

Элли Гриффитс
«Переправа»

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Выражения благодарности

Примечания