Михаил Кожухов

НАД КАБУЛОМ ЧУЖИЕ ЗВЕЗДЫ

К читателю

Если вы взяли с полки эту книгу в надежде узнать что-нибудь интересное из жизни очередного «телепузика», сейчас же поставьте ее на место. Мне будет неприятно, когда вы, разочаровавшись, выбросите ее на свалку.

Эта книга про войну, и она похожа на кусок сала: в ней слоями расположены репортажи, которые я передавал в редакцию газеты из Афганистана, где работал почти четыре года военным корреспондентом, и странички из дневника. В репортажах было то, что разрешала к публикации военная цензура, а в дневнике — то, что хотелось сказать и запомнить.

Книга была написана сразу после того, как закончилась война, и я пересек мост через Амударью на предпоследнем советском бэтээре.

В издательстве, куда я отнес рукопись, печатать ее отказались. Где рассказы об отрезанных душманских ушах? Где цинковые гробы, в которых переправляли наркотики?

Ничего такого здесь нет. Что есть, так это очень много имен и подробностей, а главное, чем я особенно дорожу, атмосфера тех лет, которые я считаю лучшими в моей жизни. Если у вас хватит терпения дочитать книгу до последней страницы, я надеюсь, у вас будет представление о том, какой была эта война.

Почему я решился опубликовать это теперь, несколько десятилетий спустя после описываемых событий? Причины здесь две.

Во-первых, мы — люди, страна, общество, — заплатив за афганскую войну пятнадцатью тысячами жизней, так ничего и не поняли, не сделали ровным счетом никаких выводов, и потому после афганской были и другие войны. Я, наивный, рассчитываю на то, что их больше не будет, и мои записки хотя бы в микроскопической степени этому могут помочь.

Во-вторых, «писатель, который не рассказал правды о войне, никогда не обретет покоя, потому что он предал свой долг». Так сказал Эрнест Хемингуэй совсем о другой войне, но это не меняет дела. К моему большому сожалению, я не только не Хемингуэй, но даже не писатель. Но сколько раз за последние годы я повторял про себя эти слова, и не было мне покоя.

Работая над книгой, я перелистал свои афганские блокноты, которые дожидались своего часа ровно двадцать лет. Я обнаружил в них сотни имен — тех, с кем был хорошо или накоротке знаком, с кем стрелял, летал, ехал на «броне», кто помогал мне советом и делом тогда и потом, годы спустя.

Простите, дорогие мои друзья, что я не сумел рассказать обо всех.

М. К.

«Живы мы, покуда…»

Для тех, кто хочет отдохнуть и развлечься в прекрасной стране с приятным климатом и изобилием чудесных фруктов, Афганистан, несомненно, явился бы одним из лучших курортов мира. Некоторые писатели называют Афганистан азиатской Швейцарией. Здесь изнуренный пришелец из соседних стран может восстановить свое здоровье. Поэт найдет здесь вдохновение, а художник — неожиданную прелесть красок для своей кисти… Рекомендуется захватить темные очки, чтобы предохранить глаза от ослепительного блеска снега, пальто, пару прочных перчаток и резиновую обувь.

Мухаммед Али. Путеводитель. 1955 г.

«Сто третья» вповалку лежала на аэродроме — пыльная, обросшая щетиной десантная дивизия, только что вернувшаяся с гор, где проходил первый этап операции. Полуденное солнце сморило солдат, не спавших всю предыдущую ночь. Они устроились на земле, кто как смог, у самой кромки летного поля, положив под головы туго набитые вещмешки. Задремали, забылись в чутком сне, словно не слышали рева взлетающих штурмовиков, «аннушек», вертолетных пар. Мелкая пыль, растворенная в воздухе над аэродромом, покрыла бархатной пленкой лица бойцов, желтую латунь патронов, черный металл оружия.

Встретивший налетном поле офицер передал мне приглашение позавтракать с командиром дивизии: до начала десантирования еще оставалось время.

Комдив, невысокого роста генерал лет сорока пяти, с усталыми грустными глазами, уже готовившийся к возвращению в Союз, сам завел разговор о здешней жизни.

— А она такова, — говорил он, — что все лучшее, заложенное в русском человеке его генетическим кодом, раскрывается в Афганистане стократно. Все худшее, что накоплено за десятилетия казарменного социализма, проявляется тоже. За каждую глупость, которая сходит с рук дома, здесь расплачиваемся жизнями. Солдат фактически воюет за три кулька импортных конфет, на которые хватает его месячной получки. А экипировать его по-настоящему не можем: где горные пайки? Где легкие спальники? У командира боевой дивизии оклад меньше, чем у водителя советника афганского Генерального штаба. Справедливо?

Закусывая разговор вкусными тефтелями, сошлись на том, что все это — ни в какие ворота. Но, к сожалению, для репортажа никак не подходит. У меня четкие, полученные в Москве полномочия: рассказывать о лучших качествах советской молодежи. Я могу описывать боевые действия подразделений «до батальона включительно». Никаких названий частей и привязок к местности. Слова «полк», «дивизия», «генерал», «плен», «дедовщина» и тому подобное исключить — чтобы не догадались шпионы, что у нас в Афганистане есть дивизии и генералы. Соблюдать баланс: только один убитый и не более двух раненых в каждом репортаже. «Но можете, — лично инструктировал меня Владимир Севрук, завотделом прессы ЦК КПСС, — рассказать о наших госпиталях, об увековечивании памяти погибших водителей колонн». И вообще поменьше о войне, побольше о мирной жизни, о социальной базе Апрельской революции — она расширяется неуклонно… Генерал выслушал все это с усмешкой, в конце завтрака объявив, что я лечу с 350-м полком, «полтинником», если коротко. Меня экипировали видавшим виды спальником, драным коричневым свитером и солдатской флягой с водой.

— Задача на сегодня: занять высоты, блокировать отходы мятежников, прикрыть огнем роту разведки «зеленых»[1] — они пойдут с нами.

Подполковник Виктор Сыромятников, командир «полтинника», тычет карандашом в карту, разложенную на планшете, и внимательно смотрит в глаза окруживших его офицеров сквозь черные пластмассовые очки. Если не считать эту чуть экстравагантную деталь командирского туалета, офицеры внешне здесь отличаются от солдат разве что только возрастом. Одеты в такие же потрепанные на скалах горные костюмы без знаков различия, у многих на ногах — видавшие виды кроссовки, на груди трофейные, в заклепках, «лифчики» для запасных магазинов и гранат. Не по уставу, конечно, но так удобнее воевать на острых горячих камнях.

— Запомните: работать капитально — движение и огонь! Если блоки поставим нормально, делать нечего. Первая рота, берешь левый фланг. Вторая, тебе придется идти по хребту. Третья, будь аккуратен. В ущелье банда, человек сорок. Начнешь с артиллерии. Долбить без всяких сомнений: мирных там нет. А потом — вперед!.. Вопросы есть? Тогда по площадкам, через пять минут начинаем. Беречь людей! Такова структура, дорогие мои, в работе… Ты, Казанцев, за прессу, — кивнул в мою сторону подполковник, — отвечаешь лично.

Первыми со взлетной полосы уходят «двадцатьчетверки»: все живое в районе десантирования будет уничтожено огнем их пулеметов и НУРСов — неуправляемых ракетных снарядов. Впрочем, «живого» там, наверное, мало. Местное население об операции предупреждено, их предупреждают всегда, так что если кто и остался в горах, так это только охрана складов моджахедов и мелкие отряды мятежников, которые не успели прорваться сквозь наши «блоки».

Наконец и сам «полтинник» приходит в движение, подчиняясь незаметным, неслышным приказам командиров рот. Один за другим появляются на взлетной полосе вертолеты и быстро, взяв на борт десант, уходят в небо, шурша винтами, поднимая пыльные смерчи. Пыль закрывает солнце, забирается за воротник, лезет в глаза, скрипит на зубах. Сыромятников, сдвинув на затылок выгоревшую добела солдатскую панаму, теребит травинку. У нее терпкий, полынный запах. Запах гор…

Карабкаюсь в «вертушку» вместе с комендантским взводом. Вглядываюсь в лица солдат, пытаюсь угадать: им страшно? Мне-то, признаться, немного не по себе, и я здесь, конечно, случайно.

Все произошло неожиданно, как чаще всего и хорошее, и плохое происходит в жизни. В наш кабинет зашел Палфилипыч Михалев, редактор международного отдела «Комсомолки», в котором я, собственно, трудился. Руки в карманах брюк, элегантный синий пиджак, седой непокорный «кок» на голове — свидетель былых и, видно, лихих для его обладателя времен.

— Надо менять собкора в Кабуле. И ехать никто не хочет.

— Как, не хочет? Я поеду, — ляпнул я ни с того ни с сего, оторвавшись от машинки. Палфилипыч пристально посмотрел на меня, — его «кок» при этом недоуменно наклонился, — и молча вышел в коридор.

На следующий день меня вызвали к Главному.

— Миша, я тебя поздравляю. — Геннадий Николаевич Селезнев, мое самое верховное начальство — главный редактор «Комсомолки», — вышел из-за стола и крепко пожал мне руку. — Это и для тебя хорошо, и для газеты.

— Что — хорошо-то, Геннадий Николаевич?

— Ну, что ты едешь в Афганистан.

— В какой Афганистан?!

По недоуменному выражению лица Главного стало понятно, что мосты сожжены и пути к отступлению нет. Но, говоря по правде, отступать не очень-то и хотелось. К тому времени я работал в газете уже несколько лет, и было понятно, что, не будучи сотрудником внешней разведки, попасть собственным корреспондентом в Латинскую Америку, о которой я регулярно рассказывал читателям, не представлялось решительно никакой возможности. Торчать же всю жизнь в Москве, переписывая своими словами сообщения ТАСС с грифом «для служебного пользования», к которым имели доступ сотрудники международного отдела, мне тоже, что называется, не улыбалось. Афганистан действительно был моим шансом.

Потом, уже в Кабуле, я услышал поговорку, которую придумали как раз про таких умников. «Хуб асти? Чатур асти?» — так обычно приветствуют друг друга афганцы: «Как поживаете, как ваши дела?» Поговорка же звучала так: «Хубасти, чатурасти, в Афганистан попал по дурости». Точнее не скажешь.

Через три месяца, которые прошли в оформлениях и прощаниях с родственниками и друзьями, я стоял в том самом знаменитом Дворце Амина, в кабинете начальника политотдела 40-й армии генерал-майора Валентина Григорьевича Щербакова, которого все здесь чаще называют «чэвээсом» — членом Военного совета.

— Разрешение на участие в боевых операциях есть?

— Есть, — уверенно соврал я, ни секунды не сомневаясь в том, что меня, только что приехавшего из Москвы и не служившего в армии, не подпустят к войне на пушечный выстрел — от греха и ответственности подальше. Была даже какая-то обидная легкость в том, что генерал так быстро прекратил сопротивление.

— Завтра сто третья дивизия ВДВ уходит на десантирование в район дороги Кабул — Гардез, — смерив участливым взглядом, сказал Щербаков. — Обстановка там тяжелая: что ни день, теряем людей и машины. Обстреливают почти каждую колонну. Задача операции: совместно с войсками «зеленых» открыть дорогу, расчистить ущелья от банд и складов. Программа устраивает? Тогда желаю удачи. Постарайтесь не лезть на рожон.

Ясное дело: постараюсь…

Вертолет, едва не коснувшись скалы свистящим винтом, зависает метрах в двух над перевалом.

Пошел!

Майор Владимир Казанцев прыгает первым, мы высыпаемся за ним, кто-то выбрасывает вслед мою гражданскую сумку с легкомысленной и совершенно неуместной здесь надписью «Джоггинг». Потом прокляну ее, эту сумку, десять раз пожалев о том, что не послушался, не переложил вещи в РД — рюкзак десантника, как советовали в штабе, снаряжая в путь. На всякий случай пригибаясь к земле, бежим к скалам: кто их разберет, этих «духов», — есть они здесь, нет ли? Уже новая машина с десантом на борту рубит воздух над каменистой седловиной, еще и еще одна, солдаты выпадают из них, как горох из порванного пакета, отбегают тотчас, укрываются за камнями, выставив стволы автоматов.

— Теперь — все?

— Так точно, товарищ подполковник, все!

Бурые, черные, синие горы, куда ни кинь взгляд. Крупная гранитная осыпь, высохшие стебли травинок, круглые подушки колючего мха. А больше — ни следа, ни признака жизни.

— В колонну по одному, здесь могут быть мины. Саперы, вперед!

Карабкаемся на высоту — след в след, через скальные щели, цепляясь пальцами за выступы камней. Похоже, нам не хуже всех: из-за соседней вершины, оттуда, где точно так же карабкается по скалам первая рота, слышится треск автоматных очередей.

— Как дела, пресса? — улыбается в усы военный врач Искандер Галяутдинов, когда я, споткнувшись на валуне, растягиваюсь во весь рост и какое-то время остаюсь лежать, пытаясь унять взбесившееся сердце.

Какие там дела, Искандер: самое время помирать. С завистью смотрю на комендантский взвод — хоть бы что ему, этому взводу, только гранитная крошка летит из-под солдатских подошв.

Потом я не раз увижу в Афганистане этот «коронный номер», когда приехавшим из Москвы журналистам предлагают примерить рюкзак, с которым уходит в горы боец. Три-четыре пуда весит обычно такой «сидор». Главное в нем — боекомплект, тут правило при укладке одно: в горах ты сам себе будешь тылом, бери патронов столько, сколько унесешь. Не забудь и спальник, бушлат, теплые вещи — в горах холодно по ночам. Вода и сухпай дня на три — кто знает, когда «вертушки» пополнят запас?

…На высоте трех тысяч метров над уровнем моря под хлопки минометных разрывов и далекий треск автоматных очередей обживается «десантура»: выложены полукругом валуны у командного пункта, на каждом мало-мальски пригодном для обитания пятачке уже дымит костерок, урчат на огне прокопченные чайники. Шуршит фольга шоколадки — солдат отмечает победу над покоренной вершиной.

Где-то далеко внизу, едва различимые, блестят на солнце два крохотных озерца, чернеют шатры кочевников возле них, стадо верблюдов рассыпано по долинке. Пыльный, высокий смерч перекатывается между шатрами, а наперерез смерчу, тоже поднимая за собой клубы пыли, подтягивается к горам бронегруппа, наш транспорт и артиллерия одновременно. Военные машины похожи отсюда на игрушечные — точно такие же были когда-то у каждого из нас.

— Обстреляны мятежниками, — хрипит в наушниках рации голос командира первой роты. — Около десяти «бородатых»[2] уничтожено вертолетами, остальные уходят по водостоку. У меня потерь нет.

— «Шмели», я — «Земля», поработайте на водосток, — запрашивает Сыромятников по рации вертолетную пару прикрытия, которая кружит над нашими головами.

«Двадцатьчетверки» — «крокодилы», как их тут называют, выныривают из-за горки, спешат на помощь первой роте. И вдруг, ни с того ни с сего, один из них встает на боевой разворот и полосует из пулемета нашу вершину. Красные молнии жужжат над нашими головами, крошат гранит, заставляют вжаться в скалы. Еле успевший поджать ноги Казанцев — очередь прошла в метре от него — громко желает стрелявшему что-то совсем непечатное.

Нам видно в бинокль, как рота афганской разведки, которая высадилась неподалеку от нас, спускается к брошенному кишлаку у подножия горы. Долговязый солдат ныряет в низкие ворота, а затем появляется снова, машет руками товарищам. Через четверть часа вздрагивают, опадают стены глиняного строения, взметается к небу огненный столб: саперы взрывают обнаруженные афганцем мины. Где-то вдали, с другой стороны хребта, отзываются эхом артиллерийские залпы.

…Темнеет мгновенно, холод сковывает горы. Закутавшись в спальники, мы лежим с Казанцевым на карнизе, крошечном даже по самым строгим альпинистским нормам. Прислушиваемся к затихающей стрельбе в горах, рассматриваем повисшее над нами созвездие Кассиопеи. Странно: здесь какие-то другие — чужие — звезды. Даже привычные глазу созвездия выглядят как-то не так, и будто светят не нам.

Майору — тридцать два, он плечист, высок, голос, как и положено, командирский, закаленный за четырнадцать армейских лет, если считать еще и учебу в суворовском училище, из которого, впрочем, он был исключен за драку, но не отступился и после этого от своей мальчишеской еще мечты — стать офицером.

— Иногда спросишь себя: а что ты, майор, видел в жизни? Да ни черта ты не видел, кроме казарм, бумаг да смотров. Вся жизнь в казарме от подъема до отбоя, — мрачно размышлял Казанцев. — Спрашиваешь, думал ли я, зачем мы здесь? Думал. Не нужна им эта война. И нам не нужна. Только ты не ко времени завел этот разговор. В Кабуле зайдешь как-нибудь вечерком. В баньке попаримся, тогда и обсудим. Одно точно скажу: наши «сынки» — молодцы… Хотя и подонков среди них тоже хватает. Иной раз на митинге глотку дерешь, распинаешься про бескорыстную помощь, про всякий там долг, а тем временем какой-нибудь сопливый «интернационалист» по сундукам в кишлаке шарит. Недавно, вон, два разведчика в дом вошли: «Гони „афошки“![3] Нет денег — давай ханум молодую». А когда старики заступились, они их к стенке поставили. Трупы потом сожгли… Я своим говорю: если что узнаю, портки всему полку сниму, а найду! А уж если найду — яйца перед строем оторву. Пока не подводят, в общем. Ладно, это не для печати, это тебе нельзя.

Всю ночь первый батальон, оседлавший соседний хребет, обрабатывал водостоки. Красные трассера очередей чертили небо, падали в ущелья, как погасшие звезды.

Утром, чуть солнце поднялось из-за хребта, высотка ожила, зашевелилась, снова потянуло дымками солдатских костров. Врач Искандер Галяутдинов — его спина маячит внизу, метрах в пятнадцати от нашего с Казанцевым «спального карниза», — даже чистит зубы под иронично-уважительными взглядами бойцов: гигиена!

Сыромятников уже на КП, помечает что-то на карте: в ущельях ровно в пять тридцать началась «чистка». Роты двинулись вниз, прощупывая скалы в поисках спрятанного оружия. Время от времени там, в ущельях, вспыхивают автоматные очереди — больше для порядка, должно быть.

В полдень и мы начинаем спуск, круто траверсируя склон. Хуже нет ничего таких спусков! Солнце палит безжалостно, соленый пот заливает глаза, подкашиваются, скользят по осыпи ноги. Через полчаса, поупрямившись поначалу, я малодушно сдаюсь: моя злополучная сумка перекочевывает на чье-то дружеское плечо. Стыдно так, что не поднять глаз, но понимаю: с грузом вообще не дойду. Даже налегке еле-еле дотягиваю до привала, не сажусь — падаю на камни. Бешено колотится сердце, губы схватило — жестко, сухо, нет сил даже протянуть руку, чтобы взять протянутую кем-то банку компота из сухпайка.

— Ничего, — ободряет кто-то из солдат. — Поначалу у всех так. Привыкнете.

— Абрамов, справа за скалой — пещера. Проверь-ка, что там, — скорее просит, чем приказывает Сыромятников.

Старший прапорщик Леонид Иванович Абрамов — ладно скроенный, уже с сединой на висках и теркинской хитринкой в глазах командир комендантского взвода — легко сбрасывает вещмешок и исчезает за скалой.

— Я же сказал: люминь! — ему в след повторяет кто-то из солдат любимую шутку взводного.

Но через несколько минут всем уже не до смеха. Абрамов, появившийся с другой стороны скалы, жестко машет рукой: ко мне! В заброшенной штольне, похоже, «духовский» склад.

Санинструктор, младший сержант Сергей Жуланов, обвязавшись веревкой, первым исчезает в узком скальном колодце. Потом, уже на поверхности, он честно признается мне: страшновато было, конечно. Отвесная черная дыра, глубина — метров пять, потом уступ и новый лаз, ведущий в подземелье. Сырость. Темнота. Когда полз, вдруг страшно захотелось пить, а во фляге только три глотка. Неожиданно померещился шум, он крикнул наверх, чтобы на веревке спустили автомат, так оно надежнее. Полз на ощупь — могли быть мины, все что угодно могло быть в этой сырой афганской норе.

Наконец вот он, последний грот. Слабеющий луч фонарика высветил под грудой тряпья ствол крупнокалиберного пулемета. Еще и еще один. Эге, тут одному не справиться: помогай, братва! Гена Цыбин, Дима Патанин, Володя Куришов тоже спускаются в штольню, обдирая ладони о капроновый шнур.

Гора оружия медленно вырастает у входа в пещеру. В общей сложности семь крупнокалиберных пулеметов ДШК[4] китайского производства, около двадцати ящиков патронов к ним, минометы с солидным боезапасом, взрыватели к минам, боеголовки ракетных снарядов — черный, желтый, белый металл в густой жирной смазке. Документы «исламского комитета», ячейки душманской власти. Листовки, инструкции по обращению с оружием, расписки в получении денежных пособий и, едва ли не самое важное — захватанный гроссбух со списками крупной банды и ее агентуры в Кабуле. Фотографии офицеров, госслужащих, которые получают зарплату у «духов», точные данные о месте их жительства и работы.

— А ты везучий, пресса! — с улыбкой кивает мне Сыромятников. — Придется вызывать «вертушки» — самим не унести. Вот это трофей!

Минут через двадцать обдало пылью, скальная крошка ударила в лицо: сел МИ-8, забрал трофеи. А два алюминиевых бачка для воды, кое-какую посуду и несколько спальных мешков Абрамов, тщательно осмотрев, отложил в сторону: «десантуре» сгодится в хозяйстве. Спальникам, признаться, обрадовались очень. Рассматривали бирки с английскими буквами, цокали языками — удобные, теплые, легкие, нашим не чета…

В долину спускались быстро. Шли мимо палаток кочевников — верблюды нервно шарахались в стороны, безразличными глазами смотрели нам вслед пуштуны. Это придавало какую-то нереальность происходящему. «Играйте в свою революцию. У нас свои заботы», — говорили их лица. Словно бы не касалась этих людей война, эти идущие мимо их шатров чужеземцы с оружием в руках.

До бронегруппы добрались уже в сумерках, почти одновременно с первым батальоном, взявшим «прохора» — пленного, молодого нагловатого парня в черной рубашке с кнопочками.

— Один из бойцов полез в горку, смотрит — матушки светы, «дух» в пещере! — рассказывали разведчики. — Видно, давно сидел, мочился в мешочек, не пил. Мы глянули, а у него в шапке зашиты письма какие-то, документы. Ну, штаны ему сняли, чтобы не драпанул, и на КП батальона.

Парню лет двадцать. Красивые, правильные черты лица, густые взлохмаченные волосы, большие горящие глаза. Держится уверенно, не боится, размахивает холеными руками.

— Пастух я, командор. Аллах свидетель — пастух!

— Откуда членский билет банды?

— Душманов боялся, вот и вступил, чтоб отвязались.

Кто-то резким движением рвет на его плече рубаху — на белой коже краснеет характерный след, какой оставляет только приклад стреляющего автомата. Парень опускает глаза, только теперь, похоже, сообразив, чем может закончиться для него вся эта история.

После ужина у нашего костра возник из темноты одетый в афганскую форму без знаков различия Семеныч (полного его имени я так и не узнал), заросший седой щетиной советник корпуса «зеленых», больше похожий на лесника, чем на подполковника, кем он в действительности был. Оказалось, к нему обратились кочевники, просят прийти советского врача: занемог ребенок. Искандер Галяутдинов привычно подхватил на плечо сумку с красным крестом, и мы пошли за Семенычем, уверенно шагавшим по камням в непроглядной темени…

Возвращались в Кабул по руслам высохших ручьев, через заброшенные сады, через разрушенные глиняные кишлаки, — они казались декорациями к фильму, который не успели доснять. Теплый ветер бил в лицо, Казанцев надвинул на брови черный шлем, я сидел рядом на «броне», пряча нос в воротник кителя. Люди по-разному смотрели нам вслед: безразлично, приветливо, злобно. Все перемешалось здесь, всему есть место.

Октябрь 1985 г.

P. S.

Мы подружились с Володей Казанцевым, замполитом «полтинника», который опекал меня на первой в моей жизни операции. Я потом не раз приезжал к нему в часть, мы парились в бане, говорили по душам, он дарил мне тельняшки, которые я с гордостью носил, не без некоторого основания причисляя себя с тех пор к десантному братству. Бывал в моем кабульском корпункте и он… А вот после войны так и не встретились, только несколько раз говорили по телефону. Судьба его сложилась нелепо.

Воздушно-десантные войска в действительности — очень небольшой мир, где почти все офицеры знают друг друга если не в лицо, то по фамилии. И все в ВДВ знали: когда рухнул Союз, когда упразднили институт замполитов, Казанцев не «сократился» вместе со всеми остальными, остался в строю, переучился, стал линейным командиром. В конце 90-х, когда на каком-то высоком военном совете кто-то из самых высокопоставленных генералов выступил с докладом о необходимости включить ВДВ в состав Сухопутных войск РФ, Казанцев был единственным, кто встал и со свойственной ему прямотой высказал все, что он думал по этому поводу. Скорее всего, так думали все, но только у Казанцева хватило смелости вслух сказать: сокращайте, все что хотите, — кроме десантных войск! В общем, командованию пришлось после этого Казанцева прятать — с начальственных глаз долой. Его отправили на Северный Кавказ — командовать группировкой ВДВ. Потом — в Косово, во главе наших миротворцев.

Вернувшись из командировки в декабре 2001 года, Владимир Казанцев, к тому времени генерал-майор, прошедший три войны и назначенный начальником боевой подготовки воздушно-десантных войск, погиб, сорвавшись с балкона восьмого этажа своего дома.

Из дневника

Все это совершенно не похоже на то, каким представлялось в Москве. Война где-то совсем далеко. В Кабуле разве что на торговых улицах Шахринау, где «шурави»[5] меняют зарплату на тайваньский товар, лишь изредка мелькнет наш вооруженный патруль в бронежилетах и касках, застынет на перекрестке афганская «бээмпэшка». В Старом микрорайоне одетые в спортивные костюмы соотечественники из гражданских мирно бегают по утрам трусцой, стучат по мячу теннисными ракетками, а их жены неспешно бродят меж овощными лавками.

— Почем укроп, бача?[6]

— Семь афгани, ханум-саиб.[7]

— А за пять отдашь? — настаивает советская «ханум», муж которой получает эти афгани мешками. Афганские деньги, к слову, печатают в Москве и, не афишируя, по мере надобности привозят сюда самолетами.

Рядом с моим домом — хлебная лавка: большой тандыр, мальчишки жарят в нем по утрам лепешки. Их сверстники — девочки в заштопанной старенькой форме, мальчишки с драными папками в руках — шлепают никогда не мытыми ногами в «мактаб» — школу.

Ночью слышится перекличка автоматных очередей да истошно кричат часовые: «Дреш!» («Стой!»). С вечера и до утра в городе действует комендантский час, но на «шурави», как здесь называют советских, он распространяется… не очень. Когда перепуганный насмерть часовой смешно выкидывает вперед одно колено и целится в тебя из автомата, достаточно остановить машину и сказать что-нибудь спокойно по-русски.

— Давай, давай! — примирительно машет рукой караульный и пропускает машину.

Я уже пятый день в Кабуле. Первые четыре пролетели в суете самых разных бытовых дел: надо же разобраться, как тут жить. Даже не было времени вглядеться в город, пришлось сразу же садиться за руль и накручивать километры на лысые шины разбитой корпунктовской «Волги». Водить ее, по правде говоря, я не умею: раза три дома покатался с инструктором, а права мне выдали накануне отъезда по просьбе редакции.

На аэродроме меня никто не ждал. Кто-то вроде просил кого-то, что надо бы встретить нового корреспондента «Комсомолки», но в результате забыли обо мне все. Так что пришлось осваиваться самому. Это, может, и к лучшему: сразу стало понятно, что я сам себе здесь хозяин.

Корпункт — в руинах. Да и корпунктом это можно назвать с большой натяжкой — так, трехкомнатная квартира в пятиэтажке в Старом микрорайоне. Кроме меня, в доме еще две-три квартиры занимают пока незнакомые мне «шурави», остальные — местные. Вдоль дома слоняется понурый солдат-афганец с автоматом, но выражение его лица сомнений не оставляет: случись что, он убежит первым. Машина моя растаскана по частям, аккумулятор прихвачен куском ржавого троса, крылья помяты. С квартирой, оставленной предшественником полгода назад, еще хуже. Все покрыто слоем пыли, высохшие объедки повсюду. В первый вечер спать в этой грязи не смог, добрался до виллы, где живут коллеги из АПН. Отмокал в ведре с горячим горчичным раствором — боролся с простудой, привезенной еще из Москвы. Ночью где-то вдалеке ухали разрывы артиллерийских выстрелов.

Здесь какое-то другое ощущение жизни. При всей неустроенности быта, неопределенности, есть ощущение приподнятости, даже праздничности. И почему-то — собственной значимости… Должно хорошо работаться.

* * *

Два дня подряд скреб корпункт, мыл посуду, наводил марафет. Возник хозяин квартиры Рухулла, круглолицый преуспевающий человек лет пятидесяти. Его десяти русских слов («Горбачев хорошо, Черненко плохо» и т. д.) и моих трех на языке дари («спасибо», «здравствуйте», «хорошо») оказалось вполне достаточно, чтобы понять: этот наглый поклонник перестройки просит за мою квартиру астрономическую сумму!

Назавтра он появился точно в обещанное время с пакетом фруктов и невероятно грязным и старым субъектом в солдатском мундире еще шахских времен — водопроводчиком, который должен починить сломавшийся бойлер. Потом мы мчались по улицам города, Рухулла хватался за сердце на поворотах, а мне самому казалось, что я вожу машину уже лет десять, а вовсе не второй раз в жизни. Что-то выясняли с ним в банке, что доказывали на почте — вежливый человек в чалме клятвенно заверил, что мой телефон будет работать раньше, чем «саиб», то бишь я, вернется в свой офис, но минуло уже два дня — телефон молчит. Это здесь называется «афганский вариант», как и все остальное, что не получается, ломается, срывается, откладывается или летит к черту. «Афганский вариант», — покорно разводит руками при этом пострадавший.

* * *

В крепости Бала-Хисар, где стоит наш десантный полк, открывали памятник погибшим — советским и афганцам. Накануне, как и положено в армии, была репетиция.

Солдаты в выцветшей, выбеленной солнцем и потом форме стояли на пыльном плацу, командир чихвостил полк в пух и прах за нечеткий строевой шаг под марш «Прощание славянки», который звучал как-то особенно пронзительно и трагично над старинной восточной крепостью.

В этой репетиции было что-то странное, неафганское. Словно бы ничего иного, кроме таких парадов, и нет в их жизни, словно бы не они вчера карабкались по скалам под пулями, словно бы не он, их командир, прыгал вместе с ними из вертолета на горячие камни. Подполковник заставил их пройти по плацу еще раза три, прежде чем скомандовал «вольно». А потом, достав из кармана завернутые в газету прапорщицкие погоны, буркнул в микрофон:

— Абрамов, ко мне.

Абрамов, невысокий двадцатилетний сержант, побежал через плац к трибуне, придерживая у груди автомат и наклонив голову, чтобы не свалился его лихо заломленный голубой берет.

— Вот как бывает, — сказал подполковник. — Вчера — сержант, сегодня прапорщик.

Слава Абрамов оказался симпатичным грамотным пареньком из Подмосковья.

— Почему ты решил остаться на сверхсрочную?

— Я могу помочь ребятам, кое-что умею. А если новый комвзвода придет, ему все заново начинать придется. Уж лучше я.

— Ну, а родители?

— А что — родители? Я написал им. Ответили: взрослый уже, сам решай. Только героя из меня не делайте, не получится, — серьезно предупредил меня Слава.

Есть, видно, в этих афганских прятках со смертью в горах какой-то магнит, еще неведомый мне. Ведь не из-за нескольких сотен рублей, которые получает в общей сложности прапорщик боевого батальона, остался здесь на сверхсрочную службу Слава Абрамов. Но из-за чего тогда? Он уверяет меня, что тут, в отличие от дома, «жизнь вкуснее. Она из одного котла…»

* * *

Утром я заблудился в городе, потеряв дорогу в посольство. Стал разворачиваться на какой-то улочке, и моя «Волга» ухнула в арык, раскрошив брюхом бетонный бордюр. С полчаса, наверное, какие-то бородатые афганцы помогали мне вытаскивать машину, недоуменно переглядываясь меж собой: «Что здесь делает этот „шурави“ без оружия и охраны?» Когда операция по спасению транспортного средства успешно завершилась, я, вцепившись в руль трясущимися руками, покатил восвояси в буквальном смысле слова со скрипом.

Насчет «без оружия» — это вы, братцы, зря. Выданный мне «Калашников» с двумя перехваченными изолентой рожками я пристроил дома в шкафу, а вот «Макаров» всегда со мной, лежит в борсетке, или как там называется эта сумочка, вместе с документами. Вытащить его я, понятно, едва ли успею, но его присутствие придает мне уверенности.

За две недели в Афганистане я так ничего про него и не понял. Даже стал еще дальше от этого взбалмошного, жаркого, бедного, перепачканного кровью мира.

* * *

Мою машину чинит Аким, удивительно симпатичное вихрастое создание четырнадцати лет от роду. Весь в масле, от драных ботинок на босу ногу до макушки, он знает любую машину даже лучше, чем свои пять пальцев. Я приезжаю в гараж ЦК ДОМА,[8] Аким молча подкладывает на землю лист фанеры и ныряет под колесо, колдует там ключами и отвертками. Изредка командует что-то своему помощнику, тот исчезает и через секунду возникает снова с каким-нибудь болтом в руках. Старый электрик Баба то и дело подходит к машине, снимает с руки зеленую перчатку и показывает мне оттопыренный большой палец:

— Аким — инженер хубишь!

— Хубишь, бисер хубишь, — киваю я: хороший, очень хороший. Ему бы и правда выучиться на инженера.

Скорее всего, его зовут Хаким, они просто проглатывают первый звук. Но слышится очень по-русски: Аким. Его отец давно прикован к постели, мать не работает, как и положено женщине в мусульманской стране. Три брата в солдатах, старший из них механик, он-то и научил Акима премудростям этого дела. Аким кормит отца и мать. Сколько он может зарабатывать здесь? Копейки, ему не хватит их даже на новые штаны.

Чем провинился перед своим Аллахом этот замечательный маленький человечек, который встает с рассветом, несколько часов добирается до работы, а вечером пускается в обратный путь, чтобы заработать на лепешку хлеба своим родителям? Я жму его перепачканную маслом руку, Аким улыбается мне и говорит что-то на своем тарабарском гортанном языке.

* * *

Наконец-то появилась возможность немного поглазеть по сторонам и без спешки вглядеться в город, в котором живу почти уже месяц. Почему-то сейчас все в нем мне кажется одинаковым: одинаковые улицы, одинаковые лавки и люди, одинаковый уклад бедности. Чадра до пят, автомат, пыль, сладкая индийская музыка из окон грязной шашлычной.

На горе Асмаи в центре города — наши и афганские посты. Отсюда хорошо видно: невзрачен город, где схватились сегодня две формации, два мира, две религии. Неужто не нашлось для этой схватки ничего получше? Чего-нибудь более живописного?

В Национальном музее ремонт. Хорошо говорящий по-русски гид рассказывает о раскопках русских археологов. Это они нашли золото Бактрии. Двадцать одна тысяча изделий из золота — уникальная коллекция. Смотритель вынес откуда-то из чулана крытый зеленым сукном стол, высыпал на него груду золота: пояс, ножны кинжала, чашу, фигуру оленя. Золото Бактрии лежало на столе, его можно было потрогать, как какую-нибудь жестянку.

В Садах Бабура — запустение. Вокруг лепятся, карабкаются на скалы рыжие тараканы нищих хижин. Великий Могол, основатель династии, которая покорила, считай, почти весь Восток, очень любил этот город.

«Я никогда не смогу вырвать из своего сердца прелести Кабула, как никогда не смогу выразить силу моей жажды снова вернуться в него», — написал он однажды сыну. Теперь в ресторане, устроенном в Садах, нет даже воды, чтобы утолить жажду, и летают ленивые мухи.

В Кабуле все так же спокойно, все так же по вечерам крутят кино в советском клубе Старого микрорайона. Позавчера неподалеку от клуба оставили мотороллер с взрывчаткой, но, к счастью, не сработал взрыватель. А прошлой ночью у бензоколонки, что расположена по дороге к посольству, упала ракета. Говорят, несколько человек погибло.

Ну, и еще из хроники здешней жизни: на днях девятнадцатилетний повар из батальона охраны, который стоит в центре города, перемахнул с автоматом в руках через ограду американского посольства. Решил «продать Родину»? Ничего подобного: просить политического убежища и в мыслях нет. Испугался тягот военной службы? Повар и близко не нюхал пороха. Причина — проще некуда. Парень боится сержанта, который бьет его смертным боем, покуда мы, «интеллектуалы пера», спорим меж собой: «Это — Испания или Вьетнам?»

Это Афганистан.

На мою просьбу встретиться с поваром — или любым другим побывавшим в плену солдатом — особый отдел штаба армии после нескольких дней консультаций с Москвой ответил отказом. Формулировка: в тему интернационального долга нечего «ломиться с черного хода».

Сентябрь — октябрь 1985 г.

Ведомый

Кто в Афганистане без ружья? Только дети да их матери. Всякий человек носит на плече винтовку… Винтовка — что есть более надежного и преданного, более доходного и сытого на горных тропинках, на узких полосах афганских долин?

Михаил Кольцов

Так и не вышел у нас разговор с Шипуновым — отличным военным вертолетчиком и очень симпатичным мне человеком. Встретились мы в Кандагаре, в расположении полка, где Александр служил. Сидели с ним в затененной маскировочной сетью курилке, и битых два часа я развлекал его всевозможными забавными историями, тщетно пытаясь втереться в доверие, разговорить, понять, что он за человек, Александр Николаевич Шипунов.

То ли не в настроении был вертолетчик, то ли не по душе пришелся ему собеседник, то ли вообще Шипунов не так-то легко сходится с незнакомыми людьми. Саша односложно отвечал на вопросы, только хмыкал в ответ на самые смешные анекдоты и оказывал знаки внимания положительному черному котенку Шнурку, который вился у наших ног.

— Был однажды горький опыт общения с прессой, — обронил он, — такого понаписали!.. Ты вот скажи: ты «Ми-8» в воздух поднимешь?

— Не подниму. Я по другому делу.

— Ну и чего я тогда перед тобой распинаться буду?

Только и удалось мне с грехом пополам выудить из него подробности трех боевых ситуаций, о которых рассказывали перед этим еще в штабе полка. Это три истории из афганской жизни Александра Шипунова, командира экипажа вертолета «Ми-8».

История первая

В ней рассказывается о мужестве

Погода тогда стояла отменная. Самый разгар весны — середина мая. Нельзя сказать, чтобы это время года действовало каким-то особенным образом на Шипунова, не было этого. А если даже и было, то Шипунов не из тех людей, которые вздыхают и ахают по этому случаю у всех на виду. Пусть даже весна, и время любви, и все такое прочее.

К тому же войне нет дела до того, какой сезон на календаре, а в Панджшере и вовсе есть места, где весна и осень — на одно лицо. Узкая рваная щель в горах, коричневые скалы стиснули речку, она пенится в скальных прижимах, рокочет на перекатах. Это и есть Панджшер, ущелье Пяти Львов, главный плацдарм оппозиции на территории Афганистана. Немало пролито здесь крови, немало боевой техники, изуродованной минными взрывами, оставлено в распадках гор.

В пору, о которой речь, около шести тысяч мятежников сконцентрировались в панджшерских пещерах. Все активнее становились вылазки диверсионных групп в ближайшие кишлаки, все чаще на перевале Саланг, находящемся неподалеку, пылали подожженные транспортные колонны.

С аэродрома их подняли по тревоге — в шесть ноль-ноль дежурная пара вертолетов с десантом на борту уже была в воздухе. Саша шел, как обычно, ведомым, прикрывая машину командира эскадрильи. Летели без происшествий, знакомым маршрутом, поднявшись повыше над чарикарской «зеленкой» — гиблым, плохим для вертолетчиков местом.

Перед самым Панджшером борттехник Титоренко открыл дверцу кабины, и Шипунов оглянулся: в грузовом отсеке был полный порядок. Бойцы устроились на лавках вдоль борта, кто-то дремал, уронив голову на плечо соседа, придерживая сонной рукой автомат на коленях. Бесстрашные люди? Таких не бывает, это простая истина войны. А вот еще одна, такая же простая: только тот становится солдатом, кто умеет перебороть страх перед боем. А кто не умеет, становится трусом. Но таких, отметил про себя Шипунов, в тот раз на борту его вертолета, похоже, не было.

Спаренный пулемет ударил из-за дувала на окраине кишлака, когда они уже шли на снижение. Вертолет командира эскадрильи круто нырнул к земле.

— 05-й, я — 07-й, слева пулемет! — услышал Шипунов голос командира.

Не раздумывая, вывел машину на боевой разворот, и ответная очередь Титоренко ударила по «духовской» огневой точке. Однако на этот раз и там, на земле, трусов, похоже, не было тоже. Взрыв в кабине.

Осколки стекла и металла хлестнули по лицу, обожгли ноги. Едкий дым заволок глаза — приборы почти не видны. Раненый Титоренко рухнул на пол кабины между креслами пилотов. Еще и еще взрыв — как выяснится позже, снаряды перебили жгуты электропитания, разворотили аккумуляторные отсеки. Обороты винта пошли на ноль.

— 07-й, я — 05-й, ранен, — доложил Шипунов.

07-й, командир эскадрильи, молчал. Шипунов скорее почувствовал, чем увидел сквозь поредевший дым: они пикируют к земле. Он потянул на себя ручку управления, вертолет провалился еще на несколько метров, но подчинился, начал медленно и неохотно карабкаться вверх, в небо.

На земле, как раз под ними, полыхали разбросанные взрывом обломки машины командира эскадрильи. Помочь ему Шипунов уже не мог ничем — некому было помогать.

— Уходим на точку, — жестко сказал он сквозь зубы.

Больше не было произнесено ни слова, потому что человек способен, может привыкнуть к войне. К войне, но не к смерти.

Как ни странно, особой боли он не чувствовал. Только кровь заливала лицо, мешала вести машину. Кузнецов, штурман, разорвал индивидуальный медицинский пакет и протянул ему бинт. Саша прижал его к лицу левой рукой — правая была на рукоятке управления. Минут через десять бинт он за ненадобностью выбросил.

— У меня вообще кровь сворачивается быстро, — объяснил он мне. — Да и рана невелика.

Они так и лежали в госпитале всем экипажем: Шипунов, Титоренко, Кузнецов. Хирург, наложив шов на рану во рту, спросил его: «На лице зашивать?» На лице не надо, покачал головой Саша. Мне, мол, еще жениться.

Осколки выходили долго, месяца два. Шипунов сначала принялся их собирать, а потом бросил — надоело. Осколков оказалось шестьдесят шесть. Впрочем, этой арифметикой он занимался уже в части. Из госпиталя его выписали через четыре дня. По его просьбе.

История вторая

Она начинается с короткого размышления о том, что такое военный летчик

Когда-то, на заре недавней юности, когда Саша еще писал нежные стихи, он поступил на электротехнический факультет Чувашского университета. Экзамены сдал без особого труда, да и учеба давалась в общем-то легко. И все же на третьем курсе он понял: это ошибка, его место не здесь. И если не примет решение сейчас, если останется — маяться будет всю жизнь. И, как ни отговаривали его в деканате, собрал вещи и был таков. В летном училище в Сызрани как раз тогда шел набор.

Он стал военным летчиком. Это очень романтичная профессия: «крылышки» на голубых петлицах, такое же голубое небо и все такое. Но бывают в этой профессии моменты, когда, забыв о романтике, нужно щелкнуть каблуками, приложить руку к фуражке с голубым околышком и произнести одно-единственное слово: «Есть!» Только и всего. Но тот, кто неспособен к этому, настоящим военным летчиком не сможет стать никогда. Шипунов стал им.

Вот почему, когда через некоторое время после его возвращения из Афганистана командир части вызвал Шипунова, кавалера ордена Красной Звезды и афганского ордена «Звезда» и объявил, что он вторично направляется для выполнения интернационального долга в эту страну, Шипунов щелкнул каблуками, приложил руку к фуражке и ответил: «Есть!» Только и всего. А уж о чем подумал в тот момент, какие слова произнес про себя, история умалчивает.

Он снова стал командиром «Ми-8», он снова, бывало, летал в Панджшер, поднимал на горные заставы ящики с тушенкой и баки с водой, снова высаживал на перевалах десантные группы, эвакуировал раненых. Все было как прежде, но только для нового его штурмана, совсем еще молодого летчика Олега Печального, он стал уже не Сашей — Александром Николаевичем. Вот, собственно, и все, что изменилось тогда в жизни Шипунова.

Ну, а потом было дежурство — то самое. Два экипажа коротали время в тот вечер у вертолетов, но это были уже не просто шесть человек в летных комбинезонах. Это была «пара поиска и спасения», боевая единица, готовая в любую минуту вылететь на помощь товарищу, попавшему в беду. В тот день такая минута пришла.

— Занять первую готовность! — услышали они команду.

Это значит — ЧП. Это значит — машину к запуску. Это значит — чья-то жизнь зависит сейчас только от того, насколько быстро и точно они будут делать главное дело своей жизни. Кто-кто, а Шипунов привык делать его именно так: быстро и точно.

Они издали увидели сгоревший вертолет, еще дымившийся у подножия хребта. И два смятых купола парашютов неподалеку — экипаж.

Но увидели и другое: огненный сполох сорвался с вершины ближайшей горки. Гранатомет бил по их машине в упор.

— Обстрел, — тревожно затрещали наушники.

— И так вижу, что обстрел, — хмуро ответил Шипунов, бросая машину в вираж.

Теперь судьба обоих экипажей была в его руках, зависела от исхода дуэли в горах. Два экипажа — это много. Если Шипунов в те минуты и думал о чем-то, то, я уверен, только об этом.

Он снова и снова вел в атаку свою машину, снова и снова уворачивался от вражеских залпов. Это был высший экзамен по технике пилотирования, какой только может выдумать жизнь. Это было предельное испытание характера, которого Шипунову не занимать. Тот поединок он выиграл. Ему оставалось теперь посадить машину и забрать на борт экипаж.

А потом повторить все сначала. Потому что третий летчик из сбитого экипажа приземлился на вершину ближней горы. И тоже в зоне обстрела.

Когда они вернулись на аэродром, обошлись без сентиментальных объятий и возвышенных слов. Летчики просто пожали каждому из них руку: спасибо, мол, мужики! И только несколько месяцев спустя Николай Набожинский, один из спасенных, привез из отпуска экипажу Шипунова единственную разрешенную к провозу через границу бутылку шампанского, которого в Афганистане днем с огнем не сыскать. Вот это был праздник!

История третья,

рассказанная мне командиром эскадрильи Сергеем Афанасьевичем Устиновым. В ней говорится о том, как Шипунов однажды отказался выполнить боевой приказ

Это снова случилось в Панджшере, будь он трижды неладен, и Саша снова летел ведомым: в сотне метров впереди него шла машина командира эскадрильи Устинова. Они не случайно оказались в паре на этот раз. Задача, которую поставили перед ними, требовала высокого летного мастерства и абсолютной надежности экипажей обеих машин. Они должны были забрать перебежчика по ту сторону не обозначенной на картах афганской войны, но все же существующей линии фронта.

Поначалу все складывалось удачно. Вышли к заданной точке, Устинов сбросил шаг винта, завис над землей в условленном месте, поджидая пассажира. Саша остался в воздухе, на прикрытии и, должно быть, раньше Устинова увидел, как с обеих сторон ущелья ударили по их вертолетам крупнокалиберные пулеметы. Экипажи приняли бой.

Важно помнить: то, что происходило потом, — происходило в бою. Так вот, через некоторое время на приборной доске вертолета Шипунова зажглась красная лампочка. Это означало, что топливо на исходе, в баке остается только аварийный запас. Как и положено, Шипунов тотчас доложил об этом по рации командиру.

Устинов прикинул: у Шипунова есть еще несколько надежных минут. Дольше здесь ему находиться нельзя. Даже в условиях прогулочного полета в такой ситуации инструкция требует немедленного возвращения на аэродром. Но то, что происходило в ущелье, на прогулку похоже не было.

— Приказываю немедленно уходить на базу. Как понял меня, Александр?

— Вас понял. Уходить на базу, — ответил Шипунов. Но потом, через паузу, добавил своим обычным, спокойным голосом, но так, что возражать ему, Устинов знал это, было без толку: — Остаюсь в ущелье. Буду ждать.

Непосвященным разъясним: вертолеты в Афганистане летают парами. Сколько ни смотри на здешнее небо, одну машину не увидишь никогда. Парами, потому что, если будет сбит один, спасти его экипаж или рассчитаться за него можно только сейчас же — потом едва ли успеть.

Они вместе вернулись на аэродром. Молча шли рядом по взлетной полосе — командир и его подчиненный, который отказался выполнить приказ, но тем не менее принял единственно верное решение, в чем, быть может, и не было подвига, но судить уж о том не нам.

— Он прилетел на честном слове, — тихо сказал мне, покачав головой, Устинов.

Вот, собственно, и все, что я знаю о Шипунове. К моменту нашей встречи ему сравнялось тридцать четыре года, носил он короткую стрижку и, пожалуй, немного неуставные гражданские бакенбарды. Приглядевшись, на левой Сашиной щеке можно было заметить шрам — память Панджшера, которая теперь уже с ним навсегда. Все это, впрочем, впрямую не относится к тому, что он награжден орденом Красного Знамени. Что на его счету в то время числилось более 1200 боевых вылетов. Свыше тысячи часов в раскаленном от солнца, свинца и огня небе. Военные летчики знают: это больше, чем очень много.

А вот в «модуль» эскадрильи, в свою комнату, Шипунов меня не пустил.

— Летчики, — буркнул он, — народ суеверный. Посторонним вход сюда запрещен.

Мне потом рассказал Устинов: Александр отлично режет по дереву, не комната у него — музей. Жаль, я не видел.

Октябрь 1985 г.

P. S.

Честно говоря, не на шутку разозлился я тогда на Шипунова. Не ради собственного удовольствия в конце концов я прилетел в этот проклятый Кандагар, не от нечего делать мучил его расспросами. Оба мы на работе, мог бы и порассказать что-нибудь ради общего дела. Сев же за машинку, решил взять грех на душу: отомстить за шипуновскую неразговорчивость. И в материале приврал, сочинив фразу, которую Шипунов не произносил, когда зашивали его в госпитале после ранения, хотя и мог бы, — про то, что «ему еще жениться». Мой коварный расчет оказался верным. Очерк о вертолетчике, опубликованный в «Комсомольской правде», вызвал обвал женской почты. Письма были очень разными: и просто фотографии с адресами симпатичных блондинок и брюнеток. И очень трогательные, обжигающие болью исповеди женщин, на долю которых выпали невзгоды, одиночество, беда. Заканчивались же они одинаково: просьбой переслать их Саше. Так я и поступил, разузнав его новый адрес на Дальнем Востоке, куда Шипунов был направлен после возвращения из Афганистана. Упаковал письма в две толстые бандероли и не удержался, сделал ехидную приписку. Мол, если что-нибудь хорошее из всего этого получится, то жду приглашения на свадьбу — как-никак, и моя в том заслуга!

Шипунов не ответил. Может, рассердился на публикацию, почувствовав себя неловко в роли газетной знаменитости. А может, была какая-то другая причина — не знаю. На его свадьбе я так и не погулял.

Из дневника

— Ты должен писать две странички дневника. Каждый вечер. Это обязательно, старикашка! А потом получится книга.

Он прав, конечно, — мудрый, исписавший горы страниц Юлиан Семенов, «писатель-шпион», как его называют на Западе. Я стараюсь вообще-то, но не получается, во-первых, каждый вечер. Во-вторых, получается как-то… не так.

Семенов прилетел вместе с дочкой Дуней и несколькими литераторами из республик. В гостинице «Ариана», где они остановились, было бесконечное застолье, потом я в общем потоке гостей поднялся к ним в номер посмотреть на портрет афганца, который Дуня уже успела нарисовать углем. Оказалось, Семеныч собирается за неделю написать здесь книгу об Афганистане с Дуниными иллюстрациями.

…Ну, вот. Сначала была перестрелка, потом загрохотало где-то неподалеку. По звуку — то ли батарея залпового огня, то ли тяжелая артиллерия. Теперь туда же пошли «вертушки». Погас свет. Я пишу при свете свечи, так даже интереснее. Еще полчаса, и заговорит моя «радиобатарея»: соседи-афганцы недовольно стучат по трубам отопления, если я клацаю по клавишам печатной машинки после 22.00…

В гостиничном номере Семеновых на столе лежит большая сумка с лекарствами, ворох пилюль вокруг нее. «Сам» одет в афганский национальный костюм, разливает коньяк, острит, льстит гостям: у него просто атомная энергетика обаяния! В углу на стуле замер Фарид Маздак, очень симпатичный мне главный афганский комсомолец, и Дуня еле слышно скребет углем по ватману, натянутому на раму: рисует его портрет.

Семенов перевернул вверх тормашками весь Кабул: афганцев, русских, гражданских, военных и любых других. Они гуськом, сменяя друг друга, появляются в его номере, увозят в наши и афганские части, в посольство, бог знает, куда еще. Он мне очень помог: перезнакомил с огромным количеством людей, до которых мне самому не добраться. Происходило это так: Семенов обнимал собеседника, подводил ко мне, тыкал мне пальцем в грудь и произносил:

— Это очень хороший мальчик, сын моей подруги. Я его очень люблю!

Интересно, что было в нем раньше — эта смесь обаяния, уверенности в себе, «свойскости», которая помогает открывать настежь любые двери, или все это пришло уже потом, после успеха?

— Я помню Кабул 1956 года, когда здесь не было ни одного метра асфальта. Это страна моей молодости, старикашка! — говорит мне он. — Я же востоковед по образованию, работал здесь переводчиком на торгово-промышленной выставке. И заболел холерой! Меня выходил четырнадцатилетний гостиничный «бой» — мальчишка по имени Дост. Он лечил меня травами, сидел ночи напролет у изголовья кровати, я помню сквозь бред и жар болезни его маленькую руку на моем лице. О чем я тогда мечтал? Увидеть лицо хоть одной женщины — они все были скрыты чадрой. А теперь? Я вижу их лица! Ты пойми: писатель — как собака, он не терпит ошейника. Он напишет, если в его сердце есть боль, радость, любовь. В моем сердце теперь все это есть! Счастья и радости этой стране!

На следующий вечер Семенов появился в гостинице перед самым комендантским часом в сопровождении какого-то человека в гражданском. По тому, как мгновенно втянул живот и расправил плечи Курилов, в одиночку охраняющий всю писательскую делегацию, стало понятно, что семеновский спутник занимает какой-то очень высокий пост в разведке. Втянутый куриловский живот, впрочем, никем не был замечен: и Семенов, и его товарищ едва стояли на ногах и клялись друг другу в вечной и нерушимой дружбе.

У Валеры Курилова это уже вторая командировка в Афганистан. Первая началась в декабре 1979 года: он был ранен при штурме дворца Амина. Увидев, что он вооружен одним только пистолетом Макарова, я решил поделиться с ним соображением:

— Дурацкий какой-то пистолет: тяжелый, затвор тугой.

— Почему же? — ответил Валера. — Это очень хороший пистолет. Когда на тебя падает человек с топором, ты стреляешь в него из «Макарова».

— И что?

— Вместе с топором человек летит в противоположную сторону. Хороший пистолет!

Возвращались домой уже в кромешной кабульской тьме. В зеркале заднего вида отражались фары «жигуленка» Курилова: он тоже живет где-то в Старом микрорайоне. Рядом со мной на сиденье лежала огоньковская книжка, на обложке которой было размашисто написано: «Мише Кожухову, товарищу по оружию. Юлиан Семенов».

* * *

С утра на стадионе был первый пионерский праздник в истории этой страны. Тридцать тысяч афганят заполнили трибуны. Открытие припозднилось, конечно: попробуй-ка, совладай с такой толпой!

Пионеры маршем прошли по дорожке стадиона, два очень смешных клоуна вели под руки «американский империализм». Отчеканили шаг «суворовцы», потом вышли на поле гимнастки. Все очень просто, почти примитивно, но — впервые, а потому трогательно. Финальный аккорд и вовсе вызвал всеобщий восторг: в центр стадиона приземлились по очереди пять парашютистов из Клуба юных друзей авиации, среди которых, между прочим, была одна девушка. Трибуны, увидев это, неистовствовали. Барышни постарше, сидевшие в верхних рядах, даже забыли на миг о газетах и платках, которыми на протяжении всего праздника стыдливо прикрывали колени.

Чуть в стороне от трибуны для почетных гостей скромно сидел человек с грустными усами — Толя Завражнов, комсомольский «мушавер»,[9] приехавший сюда из «Орленка». Весь этот праздник, как, впрочем, и вообще все, что связано с этой ребятней в пионерских галстуках, — придумал он.

В Афганистане теперь тысячи наших «мушаверов»: во всех силовых структурах, в партии, в профсоюзах, в жэках и даже в зоопарке они советуют афганцам, как им дальше жить, работать и строить светлое будущее. Если бы так, как Толя Завражнов, пусть бы себе советовали!

* * *

Вместе с правдистом Вадимом Окуловым, моей главной афганской «нянькой», и известинцем Германом Устиновым улетели в Кандагар и застряли там на неделю: нет погоды, все полеты отменены. Собственно, прилетели мы разузнать хоть что-нибудь об американце Чарлзе Торнтоне, который погиб на днях, когда наш спецназ расстрелял из засады очередной «духовский» караван.

История с американцем какая-то мутная. Труп его будто бы исчез наутро после ночного боя, а вещи остались. Корочки репортера газеты «Рипаблик», штат Аризона, а еще фотографии, на которых он вместе с двумя другими европейского вида типами грузит «стингеры» на машину моджахедов. И еще дневник, на обложке которого рукой Торнтона выведено: «Мое имя — Абдулгафар»… Был ли он репортером, не был ли — Аллах ведает, но на днях таким «стингером» здесь был сбит афганский самолет, и все его пассажиры погибли. Зачем этот Торнтон позировал перед камерой с самонаводящимися ракетами в руках? Было ли это обычным журналистским пижонством или отчетом начальству о доставленном грузе, — теперь уже не узнать. Впрочем, судя по записям в его блокноте, Торнтон и сам уже был не рад, что ввязался в эту историю. Похоже, когда наши поняли, что убили американца, они сами решили избавиться от тела: на нет и суда нет. Упоминания же о том, что из засады работал русский спецназ, в официальных сообщениях, разумеется, не было: в газетах они проходили как «солдаты армии ДРА».

До Кандагара мы так и не доехали. Начальник местной оперативной группы КГБ, перед кем-то неведомым за нас «отвечавший», отказался везти наотрез, сослался на то, что после гибели американца на каждом километре дороги засады. Да и вообще решил не выпускать нас из аэропортовского городка, компенсируя наше вынужденное затворничество разнообразными развлечениями.

Вот, например, прямо на дом доставили для интервью странного бандита Исмата Муслима. Муслим когда-то учился в академии имени Фрунзе в Москве и там же был посажен в тюрьму за спекуляцию валютой. Вернувшись домой, несколько лет воевал на «той» стороне, а теперь вот «перековался». Когда обсуждал условия перехода на сторону правительства, попросил себе в замы армейского полковника. «Ага, — подумали люди, — если у него заместитель — полковник, кто же тогда по званию сам Исмат?!»

Высокий, усатый, — маузер на ремне справа, револьвер поменьше слева, дымчатые очки в золотой оправе, — он появился в сопровождении колоритной охраны: бородатых, перепоясанных пулеметными лентами, кровожадно сверкающих глазами пуштунов. Исмат будто сошел с экрана старого фильма о нашей Гражданской войне: он не за красных и не за белых, он сам по себе, и у него в отряде шестьсот сабель.

Когда мы закончили разговор, один из кровожадных пуштунов Исмата неожиданно бросился к нам, быстро залопотал по-русски о том, что ему здесь страшно, грязно и плохо и хочется обратно в Союз, где он учился в военном училище, а затем был направлен в Кандагар для укрепления политически незрелой армии Исмата Муслима, ныне члена Революционного совета республики.

Городок аэропорта построен еще в шестидесятых годах американцами. Клеймо «Сделано в США» стоит даже на фонарных столбах. И на «стингерах», которые сбивают самолеты с клеймом «Сделано в СССР», — две торговые марки этой войны.

* * *

К вилле, где мы живем, приставлен обслуживающий персонал: по-стариковски мудрый Баба, постоянно жующий «чаре» — легкий наркотик, что-то вроде анаши. Есть еще «рафик бача Дауд» — «товарищ мальчик Дауд», смешной парнишка с оттопыренными ушами. Еще — смышленый шестнадцатилетний симпатяга Измарай, с которым мы подружились. Все они готовили нам рис и кур, резали арбузы и мыли виноград, ухаживая по высшему разряду, едва ли понимая, кто мы такие и зачем пожаловали. По вечерам я подходил к костру, у которого колдовал Баба, он каждый раз просил водки, а потом обучал меня пуштунским словам, и все страшно радовались, когда я произносил что-нибудь не так на этом тарабарском наречии. Все это могло бы стать рассказиком. Там был бы и невозмутимый Баба, и яркие звезды в ночном кандагарском небе, и грязная лужа, из которой Дауд зачерпывал ведром воду для нашего чая, и огромные медные котлы, в которых кипел, булькал рис…

Как объяснишь тем, кто остался дома, что нет ничего необычного и особенно опасного в нашей жизни здесь? Обычная жизнь. Ну, летаем, конечно. Бывает, бухает и рвется что-нибудь неподалеку. Но — привыкаешь, «принюхиваешься», перестаешь обращать внимание. Просто живешь: работаешь, ходишь в гости, выпиваешь с друзьями…

Улетели на «Ан-12»-м. Места в пассажирской кабине мне не хватило, и пришлось пристроиться в грузовом негерметизированном отсеке. Было мне очень тяжко, даже не описать, как тяжко, — должно быть, так чувствует себя вытащенная на берег рыба. Я упал на грязный металлический пол в кучу афганских солдат и собрался умирать. А что вы хотите: 6400 метров над уровнем моря, воздух разряжен, а ниже спускаться никак нельзя. Ниже — проклятые «стингеры», которые привез сюда Чарлз Торнтон. Но его уже нет на этом свете, а я есть.

* * *

Впервые достал из шкафа костюм и галстук, привел себя сегодня в официальный вид. Александр Балан, руководитель группы комсомольских советников, оказывающий мне всяческое покровительство, внес меня в список приглашенных на церемонию награждения пионеров-героев, которая состоится в резиденции Бабрака Кармаля.

Перед дворцом стоит смешанный советско-афганский караул. Но это для проформы: все знают, что резиденцию Кармаля охраняют наши десантники, а лично его — «девятка», специальное подразделение КГБ, охраняющее и наших начальников дома.

Здесь красиво и чисто, аккуратно подстрижена листва на кустарниках, стены выложены фигурной кладкой. Прохладно, спокойно, мирно.

Пионеры сидят в маленьком зале — нарядные, торжественные, некоторые из них почему-то в смешных колпаках. Долго расставляют стулья вдоль стен для взрослых зрителей, которых, разумеется, больше, чем самих детей. Среди них мой знакомый, министр просвещения Каюми, милый, улыбающийся человек. Мы оказываемся рядом, и я, потеряв всякий стыд, прошу товарища министра поработать моим переводчиком. Кармаль говорил нараспев, очень просто и, разумеется, без бумаги. А потом прикалывал к детским рубашонкам орден Славы. Дети целовали ему руки и громко кричали: «Ура, Кармаль, дзиндабад!» Я попытался снимать, но был тут же отброшен в сторону толпой афганских репортеров.

Как жаль все же, что я глухонемой в этой стране.

* * *

Вчера вечером снова был обстрел. Ракеты шуршали над самым моим домом, взрывались неподалеку. Звенели разбитые стекла, афганские солдатики, которые охраняют Старый микрорайон, открыли бешеную автоматную пальбу, где-то рядом заработал пулемет. Один из снарядов влетел в окно соседнего дома. Соседи-афганцы по лестничной клетке заголосили, бросились в подвал. В подвал бежать не хотелось. Я решил отсидеться в коридоре моей квартиры, относительно безопасном, по моим представлениям, и стал считать ракеты. Когда шестая из них разорвалась неподалеку, раздался телефонный звонок. Москва. Мама.

— Как дела? Там очень опасно?

— Что ты, здесь полный порядок, потрясающе интересно, чудесные фрукты.

Ба-бах! Седьмая ракета прошуршала над крышей и плюхнулась вдалеке.

* * *

Подвернулся случай слетать в Джелалабад: туда шел «борт», на котором нашлись свободные места.

Перечитал сейчас эту фразу и понял: тот, кто здесь не был, в ней ни черта не поймет! Что значит — «подвернулся случай»? Что такое «борт» и как на него попасть? Ну, это просто: «бортами» здесь называют военно-транспортные самолеты. Попадают на них так: ты случайно узнаешь, что завтра в 7.00 в Джелалабад улетает армейский самолет. Или, к примеру, «борт» представительства КГБ. Дальше — просишь соответствующего начальника распорядиться насчет тебя. Как правило, когда в самолете есть места, нашему брату никто не откажет. Никаких билетов на рейс, разумеется, в помине нет. Армейские берут на борт вообще без всяких разговоров. «Представительские» смотрят в какие-то бумаги и тоже берут. До этого момента все просто, сложности начинаются перед самым полетом. Расписания никакого тоже нет, а есть полетный план, на который, во-первых, плевала погода, а во-вторых, иногда плевали и сами летчики. Афганская примета: если ты до полудня не улетел, можно на пару часов спокойно отлучиться домой. Ну, сами посудите: с какой такой радости экипаж должен лететь без обеда?! А после обеда перевалы затягиваются облаками, лететь становится небезопасно. Вот и жаришься часами на солнце у взлетной полосы вместе с такими же, как ты, бедолагами, — никаких тебе залов ожидания здесь тоже нет. Улетим сегодня? Не улетим? Нет ответа.

В Джелалабад в тот раз улетели. На аэродроме меня встретили бравые советники из оперативной группы КГБ, предупрежденные о моей не слишком важной, но вполне интересной для них персоне: все-таки на весь Афганистан есть только один собкор «Комсомолки», и это я.

Поселок Самархейль, где живут все, кто работает в Нангархаре, — чистой воды дом отдыха. Мягкие ветки каких-то тропических деревьев покачиваются над аллейками, скрывают аккуратные домики в цветах. Бассейн, выложенный белым кафелем. Ни дать ни взять курорт — если бы не танк перед воротами, развернутый пушкой к дороге, да вооруженный патруль перед входом. А хуже всего — злобная тварь по имени Настя. Это исчадие ада, полусобака-полушакал, которая никогда не лает, а молча хватает за ногу.

Днем заглянул в батальон спецназа, который стоит неподалеку. Такие же, как и повсюду, запыленные модули. Самодельный бетонный памятник с именами погибших. Спецназ работает без продыха — стволами, ножами, руками. Выходили на операцию и предыдущей ночью: по данным наводчика, в горах большой склад оружия. По складу ударили «Градом», но то ли ошибся наводчик-афганец, то ли сводил с кем-то счеты, — залп пришелся не по складу, а по кишлаку. Оставшиеся в живых мужчины взяли оружие и поджидали роту на выходе из ущелья. Ребята привезли с собой на «броне» три трупа своих товарищей.

Весь вечер слушал рассказы о террористах, бандах и взрывах. Чекистов можно понять: трудились они себе на военных заводах и в районных управлениях контрразведки в маленьких провинциальных городах на бескрайних просторах Родины. Начальство, отчеты, комиссии — у них наверняка все так же скучно, как и на гражданке. А тут — бандиты! Рейды! Оперативная работа! Настоящая жизнь.

Когда рассказы, — ну, что уж там, и бутылка тоже, — закончились, они проводили меня в маленькую гостиницу, расположенную где-то на окраине этого «Дома отдыха». Провожали, чтобы уберечь не столько от пули, сколько от злобной твари по имени Настя.

Наутро поехали с ними в город, в тюрьму местного управления госбезопасности — ХАДа.[10] Тюрьма похожа на куриный дворик где-нибудь в Подмосковье. Во дворик выходят закрытые на игрушечные замки хлипкие дверцы полуподвальных камер. Вот один из узников — Гольбад, схваченный афганцами с оружием в руках. Высокий сильный пуштун, черные космы торчат из-под круглой войлочной шапки. Держится уверенно, говорит громко: не видел, не знаю, не помню. Его расстреляют, возможно, но это его не страшит: с вражеской пулей в сердце мусульманин попадет к Аллаху.

«Пуштуны не боятся смерти на поле боя: она почетна. Если у афганца остается сын, который может поднять его меч, женщины не оплакивают его. Волшебные сказки здесь никогда не рассказывают детям — только истории о героях», — писал об этой стране американец Д. Уилбер в книге, которую я обнаружил на одном из кабульских книжных развалов. Он был прав, этот американец, и потому в комнате русских следователей джелалабадского ХАДа к верхней планке дверного проема прибита железная скоба. На допросе следователь достает из ящика стола веревку, перекидывает через скобу, и это тотчас развязывает языки. Повешенного солдата священной войны — «джихада» — к Аллаху никто не пустит.

Афганцы притащили запыленный видеомагнитофон и показали мне оперативные съемки недавних взрывов в городе. Я мало что понял в этих фильмах, потому что переводил мне шестнадцатилетний тип по имени Фарид, который учился где-то у нас в ПТУ и через каждые два слова вставлял, как ему казалось, главные выражения из запаса русского языка: «туда-сюда» и «короче». А мне как раз хотелось — длиннее.

Долго говорили об этой войне с Меагулем, начальником отдела по борьбе с бандитизмом. Ему непросто: у каждого сотрудника госбезопасности кто-то из родственников на «той» стороне, включая и его собственных братьев. Ни дать ни взять — «Тихий Дон»… Уже под вечер Меагуль предложил отвезти меня в Самархейль, взяв для охраны двух солдат. Уговорил его обойтись двумя автоматами и поберечь для следующего гостя сказки про местную достопримечательность — Соловьиную рощу. Каждый, кто работает в провинции Нангархар, считает своим долгом рассказать приезжему: роща названа так будто бы потому, что пули в ней свистят, как соловьи. Это вранье, конечно.

В мотострелковую бригаду, расположенную километрах в трех от Самархейля, только что вернулась с Саланга разбитая в пух и прах колонна. Били по ней часов пять с перекурами. Три КамАЗа сгорели на дороге дотла, на двадцать восемь машин осталось тридцать семь целых колес, рассказывал двадцатитрехлетний лейтенант Андрей Тюрнин, который накатал уже рейсов тридцать по этой злополучной дороге на Хайратон. У лейтенанта обожжено лицо, он уверяет, это произошло в морге, когда ходил опознавать погибшего в колонне солдата и случайно опрокинул на себя банку с формалином.

При мне майору из политотдела принесли письмо от родителей солдата — земляка. Майор только что был в отпуске, заходил к родителям, привез от них посылку сыну. И вот — письмо, обычное родительское письмо, в котором они еще раз просят присмотреть за парнем — тихим, любимым, единственным.

Письмо пришло на следующий день после того, как разбитая колонна привезла в бригаду труп их сына. Пуля попала ему в висок. Майор, наверное, повезет его домой сам.

…Я улетал из Джелалабада на «вертушке». Перед взлетом молоденький лейтенант долго прощался с девушкой — она возвращалась в Союз. Безвкусно одетая — в зеленом пальто, малиновом жакете, джинсах «монтана», в сапогах на высоком каблуке, сама бесцветная, никакая. Они стояли, обнявшись у вертолетов, и оба ревели ручьем. Военно-полевой роман.

В Кабуле, под окнами моей квартиры, соседские дети-афганцы играли в резинку и почему-то громко считали по-русски: «Раз, два, три. Раз, два, три. Раз…»

* * *

По-прежнему получаю удовольствие от осознания собственной небесполезности: кто-то там, дома, раскрывает газету с моими репортажами и, быть может, находит в ней знакомые имена. Но только добавляет им это тревоги за близких или помогает унять ее? Не знаю.

Удивительная все-таки профессия. Она дает тебе право распахивать двери любой души, да и вообще любые двери, запросто напрашиваться в гости, задавать вопросы о самом сокровенном. Вот бы узнать, как все это оседает, откликается в тебе самом?

Осень медленно подбирается к Кабулу. По утрам уже иней на стеклах машины, воздух стал светлее — на горах, окружающих город, уже не тает выпавший ночью снег. Самое красивое место — последний подъем дороги к дворцу Амина, в котором расположен штаб армии. Самая настоящая осень, ей чуть-чуть не хватает красного цвета — только золото, только янтарь. Даже не верится, что дома уже снег, метель, холод. Неподалеку от Старого микрорайона на пустыре все лето стояли шатры кочевников. Сегодня видел, как кочевники собирают вещи. Верный признак — дело к зиме.

Вчера началась большая операция под Джелалабадом. Началась драматически: отказал мотор МиГа, который пилотировал генерал Власов из советнического аппарата. Его парашют нашли в ручье, в горах. Афганскую поисковую пару «духи», по слухам, сожгли, подбили и наш вертолет. Ни живого, ни мертвого генерала пока не нашли.

* * *

Все-таки «собкор» — лучшая из всех работ. Открываешь утром глаза — уже на рабочем месте. Ни тебе начальников, ни подчиненных, ни, само собой, присутственных часов.

Сегодня, например, решил вообще ничего не делать. В редакции и так лежат три моих материала, ждут своей очереди. Поэтому план на сегодня: прочесть лекцию в молодежной газете, отвезти в «полтинник» опубликованный в газете отчет о нашей операции на гардезской дороге, забрать пришедшую из Москвы посылку — она у полковника Фахри, главного редактора афганской армейской газеты.

Лекция отменилась. Прессу из Москвы не привезли, и поездку к десантникам пришлось отложить. Осталась посылка.

Фахри — чуть полноватый, невысокого роста человек с глубоким шрамом на подбородке. Свободно, с едва заметным акцентом, говорит по-русски. В его кабинете то появлялся, то исчезал молодой подтянутый офицер, все искал для меня имена двух солдат из Герата, которые, получив одновременно приказ об увольнении и членские билеты НДПА, развязали уже собранные вещмешки и остались в армии еще на год, как партийцы и патриоты. А также имя раненого сержанта, который продолжал командовать подразделением, отказавшись покинуть поле боя, за что министр обороны лично вручил ему лейтенантские погоны. Случаи редкие: афганская армия чаще делает вид, что воюет, и, говорят, каждый третий дезертирует из нее при первом удобном случае.

Фахри переводит на дари какую-то очередную изданную в СССР прозу об Афганистане. В раскрытой книге подчеркнуто карандашом: «Он всадил из духовушки десять в „десятку“». Бедный Фахри: ну как это можно перевести?!

Он рассказал любопытные вещи: в афганской литературе нет жанра романа как такового. После революции его нет тем более, как нет и повести. Литераторы, уверяет он, пишут рассказы, потому что торопятся получить гонорар. Революция, которая разломала, взорвала, изуродовала и вознесла тысячи судеб, художественно не осмыслена. Стихи — их с избытком. Восток всегда любил стихи — слащавые, с виньетками, про любовь. Но нет у этой революции ни своего Бабеля, ни Маяковского, ни Шолохова.

Права, наверное, Лариса Рейснер. Она писала еще в начале века: «В сущности, Восток ведь немой…»

С другой стороны, нам тоже похвастаться нечем. Не написано здесь ничего, что могло бы встать вровень с «Землянкой» или «Жди меня» Константина Симонова. Среди афганских напевов, которые «шурави» переписывают друг у друга на магнитофоны, лишь изредка слышатся строки, которые имеют отношение к поэзии. На мой вкус, из имен всех афганских бардов останутся только три: Юрий Кирсанов, Игорь Морозов и Виктор Верстаков. Первые два воевали здесь в спецподразделениях КГБ, Верстаков работает в «Правде».

Выходит, и для нас эта война — тоже «немая».

Октябрь — ноябрь 1985 г.

Солдаты в белых халатах

…Отныне и навсегда Российское императорское Правительство считает необходимым всеми, по своим соображениям, способами, и явными и неявными, и внешними и внутренними, признанными обоими государствами полезными и целесообразными, оказывать Эмиру государства Афганистана помощь, содействие и поддержку.

Русско-афганский договор 1878 г.

Бисенков поднес к окну черный рентгеновский снимок. Было хорошо видно: пуля — в сердечной сорочке…

Его подняли с кровати телефонным звонком в третьем часу ночи. Минут через двадцать Леонид Николаевич Бисенков, полковник, доктор медицинских наук, консультант ведущего хирурга Центрального военного госпиталя афганской армии, вошел в операционную.

Раненый в ту ночь на одном из постов близ Кабула солдат Абдулсаттар уже лежал на операционном столе. Дежурный врач-афганец, встретившись с Бисенковым глазами, покачал головой: шансов — ноль. Проникающее ранение груди. Пробито легкое. Пуля — в сердце. Обильное кровотечение.

— Работаем, — по обыкновению тихо сказал Бисенков.

Он извлек пулю. Зашил сердце.

Сердце остановилось.

…Огнестрельное ранение груди — специализация Бисенкова, потомственного хирурга. Если бы было можно, он так и писал бы в анкетах: из врачей. Всю Вторую мировую войну его отец прошагал с дивизионным медсанбатом, и рядом с ним шла сначала на Восток, а потом на Запад влюбленная до смерти в молодого хирурга юная операционная сестра. Так они и прошли рядом сначала Отечественную, потом японскую, потом всю оставшуюся жизнь. И жена у Бисенкова тоже врач. И дочь — тоже.

Несколько минут он делал прямой массаж сердца, пока оно не ожило на его ладони, дрогнуло слабо, неровно, возвращая парню ушедшую было жизнь. Потом занялся резекцией легкого.

Через три недели Абдулсаттара выписали домой.

— Если захочет — вернется в строй. — Бисенков еще раз посмотрел на рентгеновский снимок. — Противопоказаний нет.

…После тесных глиняных улочек Кабула, где двадцатый европейский век не на шутку схлестнулся с азиатским Средневековьем, удивленно остановишься перед стеклянной коробкой Центрального военного госпиталя. Светлое здание в семь этажей, ухоженный осенний парк. Говорят, другого такого госпиталя нет на всем Среднем Востоке.

— Вся тяжесть этой войны легла на госпиталь, — говорит генерал-майор Валоят Хабиби. Мы сидим в его кабинете, рабочий день давно закончен, но я знаю: генерал остается в госпитале. Еще кипа непросмотренных бумаг лежит на его столе, еще будет вечерний обход, а потом солдатская кровать в комнате по соседству с кабинетом и тревожная ночь в резких телефонных звонках. — Мы не смогли пока организовать в действующей армии медицинские части. Госпиталь, рассчитанный на четыреста человек, принимает сегодня втрое больше: все тяжело раненные в боях поступают к нам, — грустно говорит генерал.

Слова его означают вот что: построенный еще в 70-х годах при техническом и экономическом содействии СССР и оснащенный так, как должен быть оснащен лучший военный госпиталь страны, он работает на пределе возможностей. В период тяжелых боев сюда ежедневно поступают десятки раненых. В некоторых отделениях койки ставят в два этажа. Не хватает врачей. Были годы, когда медицинские сестры распускали на нити капроновые стропы парашютов — ими сшивали раны. В практике хирургов встречаются тяжелейшие, не описанные ни в одних учебниках ситуации. Ранения сердца. Недавний случай — 21 осколок в печени! Доктор Муса, первый доктор медицинских наук в истории этого народа, практически ежедневно делает невероятно сложные операции, восстанавливая раздробленные бедра и голени. Гордость Афганистана — первая в стране женщина-хирург, — генерал медицинской службы Сухейла Седдык часами не выходит из операционной.

Генералу Валояту Хабиби сейчас тридцать семь. Крестьянский сын из глухого округа Хост, он впервые увидел врача в Кабуле, куда приехал учиться в военный лицей, досрочно окончив кишлачную школу. В лицее стал «первым учеником», это значит — лучшим из лучших. Когда же лицейский курс был пройден и ему предложили на выбор несколько стран, в каждой из которых он мог получить диплом врача, его решение было однозначным: только Советский Союз. Хабиби — первый иностранец, окончивший полный курс Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова с золотой медалью.

Через несколько лет он еще раз вернется в Советский Союз, три года будет жить в Симферополе, защитит сложную диссертацию, подрабатывая ночами на «Скорой помощи». Ему прочили тогда карьеру отличного кардиолога. Судьба распорядилась по-своему: он стал отличным начальником военного госпиталя. А черновики уже начатой докторской диссертации пришлось отложить до лучших времен.

У генерала — добрейшая улыбка. Вот счастливый человек, может подумать кто-то. И ошибется. Горя в жизни Валоята Хабиби хватило бы десятерым. Ему не простили ничего — ни учебу в Советском Союзе, ни блестящую карьеру, ни беззаветное служение делу. Убили отца — за то, что был отцом Валоята Хабиби, который «продался безбожникам». Затем, один за одним, погибли четверо братьев. Затем овдовели сестры. Кровь тринадцати человек из семьи Валоята Хабиби пролита во имя дела, которому он служит. По неписаным законам адата[11] генерал взял под свой кров всех своих осиротевших племянников. Еще год назад в его пятикомнатной квартире в Кабуле жило тридцать два человека. Сейчас стало проще: некоторые подросли, разъехались. Осталось шестнадцать.

— Нам пришлось очень тяжело все эти годы. Но нам было бы во много раз тяжелее, если бы не ваши врачи. Они спасли от смерти тысячи людей. Вылечили, выходили, поставили на ноги. Даже не знаю, что было бы, не окажись они рядом.

Так говорил мне не только Валоят Хабиби. Несколько раз я приезжал в госпиталь, русские и афганские имена перемешались в блокноте. Сухейла Седдык рассказывала мне о замечательной операционной сестре из Воронежа Любе Быковой. Как-то в госпитале проводили конкурс медицинских сестер, но, помимо перевязок и процедур, он включал и состязание самых вкусных пирогов и самых элегантных танцев.

— Моя Люба была там первой! — с гордостью сказала Сухейла Седдык.

Но конкурс — редкий праздник. Люба бывает первой и в будни, когда машина с красным крестом режет фарами густую кабульскую ночь и в операционной Центрального военного госпиталя зажигается яркий свет. Иногда ему гореть до утра.

Али Ахмат, начальник отделения реабилитации, рассказывал мне об инструкторе лечебной физкультуры москвичке Оле Шумейко, которая учит раненых заново ходить по следам, нарисованным белой масляной краской на темном линолеуме пола. И они, как дети, доверчиво и неумело повторяют за ней простейшие упражнения, возвращая своим мускулам силу, отнятую войной.

Саид Расул рассказал о своем товарище Ильдаре Минуллине. В кабульской квартире Ильдара рядом с трудами по хирургии стоят на книжной полке осколки снарядов и сплющенные пули. Вот этот осколок, показывал он, память о том дне, когда обстреляли казармы кабульского гарнизона. «Скорая» привезла тогда сразу семнадцать человек. А вот эта пулеметная — из Хоста, тот парень чудом остался жить.

— Здоровье у вас — позавидуешь! — сказал Минуллину врач санатория (дело было в отпуске). — Вероятно, со службой повезло. Вы, простите, кто по профессии?

По профессии он военный хирург. В сентябре 1985 года, когда афганская армия вела тяжелые бои с крупными формированиями мятежников в провинции Пактия, бригада советских врачей работала в полевом госпитале в пятнадцати километрах от линии фронта. Минуллин две недели стоял у операционного стола. Бэтээры, все в бурой пыли от колес до люков, подвозили раненых прямо к дверям госпиталя.

Одного из них Ильдар помнит хорошо: пулевое ранение живота, тяжелые повреждения внутренних органов. Операция шла долго — три с половиной часа. А когда уже близился конец, когда он собрался уже накладывать швы, обнаружил: пробита навылет нижняя полая вена. Еще четыре часа он стоял, склонившись над операционным столом. Три с половиной плюс четыре — полный рабочий день!

Но со службой ему — тоже, кстати, сыну военного хирурга, — действительно повезло, так считает и он. Морской факультет медицинской академии он окончил с золотой медалью. Но до моря так и не добрался — остался на кафедре, защитил диссертацию, преподавал. До того самого дня, когда его вызвали в отдел кадров и задали вопрос: как полагаете, с высоким правительственным заданием справитесь?

Он стал врачом советской антарктической станции «Ленинградская». Плыл туда на знаменитом «Михаиле Сомове» и там же, на корабле, впервые в условиях экспедиции взял в руки скальпель.

Это я к тому, что биография Ильдара Минуллина началась задолго до Афганистана. Здесь она продолжается. В отделении, где он работает, людям со слабыми нервами не место. Гнойная хирургия. Осложнения после ранений груди и живота. Операции длятся иногда по многу часов, процесс выздоровления проходит долго и болезненно. Если выздоровление наступает.

Военная медицина не терпит эмоций. Хирург должен делать то, что необходимо делать в данный момент. Немедленно и надежно — так, как учили. Так, как умеешь. Это кредо Минуллина, которому он старается не изменять.

Но хирург — не робот. И потому обычно твердая его рука дрогнула, когда однажды на операционном столе он увидел товарища, военного советника, изуродованного взрывом мины. Две недели назад они вместе возвращались из отпуска в Афганистан.

Он не сдержал тогда себя, вышел в коридор. Выматерился крепко. Взял себя в руки. Снова подошел к столу. В нарочито-безразличных разговорах хирургов о больных и болезнях заложен, вероятно, механизм самосохранения, некая особая защита, которая и позволяет им сделать в нужный момент то, что необходимо. Так, как умеют.

С Саидом Расулом, начальником отделения, они не только одногодки — обоим по тридцать пять. Они еще и одноклассники по Кировской академии. Саид, как и вообще половина всех врачей госпиталя, получил диплом в СССР. Они оперируют вместе, вместе пишут истории болезней, вместе пьют зеленый чай, когда выпадает минута. Вот только доктор Саид живет далековато от госпиталя — ночью не доберешься. Поэтому доктор Ильдар, уходя домой, набирает номер дежурного врача:

— Если что случится, машину присылайте за мной. За мной — ближе.

…Кабульская теплая осень, желто-коричневый увядающий парк. Прямо под окнами госпиталя дает концерт бригада артистов. Раненые припали к окнам, высыпали на балконы, а те, кто смог, спустились к асфальтовой «эстраде». Сидят и стоят полукругом. Костыли на асфальте. Белые повязки. Безногие, безрукие.

Показалось: война отошла, отодвинулась, боль отпустила на время солдат. Выступает фокусник — они смеются, хлопают в ладоши. Через их головы заглядывают на сцену люди в белых халатах и тоже улыбаются, забыв обо всем. Увы, этот фокусник из театра. Он может так мало.

Ноябрь 1985 г.

Кабул — Герат, и далее везде

Нет спокойствия, покоя нет в Афганистане. Он придет когда-нибудь. Весь Кабул и вся страна предстанут перед счастливой жизнью, как сплошной цельный Даруль-Аман, тихое и радостное вместилище спокойствия. Но это будет не скоро. Это придет через большие потрясения, через борьбу нового со старым.

Михаил Кольцов

17 ноября 1985 г.

Похоже, надо учиться относиться с юмором к здешним порядкам. Чувствовал себя круглым идиотом, встав ровно в 5.00, — первым если не во всем Кабуле, то уж точно среди его советского населения. И до самого полудня, уже в своей полевой, без знаков различия, форме, тоскливо смотрел в окно, прислушивался к телефонным звонкам. Поездка в Герат отменилась? Забыли захватить меня? Нет самолета?

Все было, но не сразу. Виктор Олтян, капитан из штаба армии, который должен был забрать меня ни свет ни заря, появился ровно в полдень и, по контрасту со мной, дошедшим до белого каления от неопределенности и ожидания, был нетороплив и ироничен. Предложил попить кофе: вылет задерживался часов до четырех. Наш груз — книги со штемпелем ЦК ВЛКСМ, проявители, кассеты с фотопленкой, тетради, портреты министра обороны, красная ткань для ленинских комнат и батарейки — уже доставлен на аэродром. Развезти все это по заставам, а заодно проверить состояние дел на трассе Герат — Кушка — задача комиссии штаба армии, которая и вылетает в Герат. Все это, говорят, очень нужно на «точках» — в горах и землянках вдоль трассы. Без портретов министра обороны и красной ткани там, видно, никакая служба не в радость!

Ни в четыре, ни в пять часов вечера самолет не появился, он вообще не прилетел в Кабул, застрял где-то в Кандагаре. По обыкновению, о планах его дальнейшего перемещения никто не может сказать ничего определенного. Надо ждать. В комендатуре военного аэропорта — толпа людей. Они тоже ждут: кто несколько часов, кто дней, кто неделю. На весь Афганистан работает, похоже, только «сто тридцать второй борт», а его пути неисповедимы.

Чтобы скоротать время, уговариваю попутку подбросить меня к десантникам. Материал об операции на гардезской дороге опубликован еще вчера, но газет из Союза еще не было, так что «Аэрофлот» дал мне возможность побыть «неизвестным героем». В дивизии отыскал только начштаба «полтинника», который и извлек на свет заболевшего и заспанного майора Казанцева.

— Приезжай давай, — сказал Казанцев. — У нас баня в субботу и в среду, ты понял? Тельняшка ждет. Заработал!

Обедали мы на пересыльном пункте. Попади в Афганистан Артур Хейли, его бы только сюда, на пересылку. Все, кто едет в Афганистан и обратно, процеживаются через нее. Здесь все начинается, здесь же и заканчивается. Драма страстей! Дембеля и новенькие толпятся у модулей, таращат глаза: одни от страха, от счастья — другие. Мой странный вид в уже потрепанной и выцветшей форме без знаков различия приводит зрителей в полное недоумение: кто такой? А я, проходя мимо них, чувствую себя ветераном всех боев, имевших место во всех веках и на всех широтах.

…Он все же сел, легендарный «сто тридцать второй». Я уже летел с ним однажды из Кандагара, впрочем, кто только не летал с этим экипажем. Роберт Сахаутдинов — его командир. Ему тридцать один год, и он самый старший на борту. Невысокого роста, быстрый в движениях, сероглазый, скуластый. Гольцов Саша — долговязый меланхоличный штурман с обвислыми усами, матерщинник и балагур. Пелевин Юра — заместитель командира. Есть еще два Сани — Дьячков и Кривохижа, — а еще Андрей Логачев и Николай Павлюк.

Командир оказался отчаянным меломаном. У него дома записано на пленках пятьсот пятьдесят концертов! Он может без конца говорить о рок-музыке и критиковать прессу за то, что она не уделяет внимания этому важнейшему из музыкальных искусств. Роберт играет на баяне, а Саня Дьячков — вообще на всем, что играет. В гермокабине у них висит гитара, ее терзают все помаленьку, кроме Павлюка. Его стихия — труба. Не летный экипаж, одним словом, а настоящий самолет-оркестр.

Роберт Сахаутдинов, правда, не только в музыке знает толк. Он работал здесь в декабре 1979-го, на вводе войск, и говорит, что еще неизвестно, когда было тяжелее. Экипаж делает сейчас иногда по четыре-пять рейсов в день, это серьезные нагрузки. Их «аннушку» все здесь называют «голубем мира». Дело в том, что это единственный здесь, наверное, самолет, который не оснащен кассетами с отводящими тепловыми ракетами. Его легко узнать еще в воздухе: за всеми прочими тянутся дымные хвосты от этих ракет, которые отводят от самолета, принимают на себя удар «стингера», самонаводящегося на тепло двигателей. У Сахаутдинова таких ракет нет, а это равнозначно смертельному риску при каждом взлете и при каждой посадке. Последний раз их только что обстреляли под Кандагаром. Они уходили от ракет, ложась на крыло, ввинчиваясь в небо.

Популярности Сахаутдинова в Афганистане не позавидует разве что Майкл Джексон. Вот и сейчас возле него вьется толпа: барышни смотрят умоляющими глазами, а одна из них, сестра шиндандского госпиталя, предусмотрительно собрала для экипажа сумку с обедом в надежде на то, что харч ей послужит билетом. Офицеры, которым тоже нужно в Шинданд, всячески стараются подчеркнуть знакомство с командиром. Роберт вяло сопротивляется просьбам: «Самолет перегружен». Это игра, конечно. Все знают: Сахаутдинов, если полетит, возьмет всех. Сейчас он чешет затылок: край правого крыла помят при посадке в Джелалабаде. Лететь, конечно, ни в коем случае нельзя, вся обшивка может разлететься к чертям собачьим, но мы, разумеется, полетим, взяв на борт, кроме нашего комсомольского груза, целую толпу пассажиров — столько, сколько их подойдет к трапу.

Я сажусь в кресло второго пилота, что есть силы хватаюсь за штурвал. Стараюсь, как пятиклассник на диктанте, но самолет все равно то ныряет к земле, то начинает стремительный набор высоты, то ложится на крыло — земля дыбом встает за бортом. В самый последний момент, когда я уже мысленно прошу прощения у всех пассажиров и их родственников, Роберт подхватывает штурвал и выправляет машину по горизонту, ни на секунду не прерывая совсем не интересный мне рассказ о солисте какой-то английской рок-группы. Какой к черту рок, Роберт, — я же самолет пилотирую! Сам!

Внизу только горы да редкие крохотные кишлаки в долинах пересохших рек. Не надо было обладать проницательностью тому, кто первым подметил: люди могут жить где угодно, но только не в Афганистане. Здесь им жить просто негде.

— А вы молодец: первая посадка вторым пилотом — это уже кое-что, — в шутку льстит мне Роберт, когда самолет касается колесами бетонной полосы. Я с трудом разжимаю пальцы, отрываю их от штурвала.

Приехали: Шинданд.

18 ноября 1985 г.

Широченная долина. Бетонные плиты, из которых сложена дорога до Герата, разбиты военной техникой. «Уазик» то взлетает на ухабах, то падает в ямы, перетряхивая пассажиров. Мои попутчики, медсестра и бородатый врач из шиндандского госпиталя, приглашают в гости, рассказывают страшные сказки о взрывах и засадах на этой тряской дороге. Сам город где-то далеко, здесь только пара кишлаков, а все остальное — владения сто пятой гвардейской мотострелковой дивизии. Здесь я пробуду неделю. Перезнакомлюсь со всеми, привыкну к уютному ухоженному городку. К подполковнику Саше Демьяненко и его бушлату, великодушно преподнесенному мне в подарок. Привыкну к прапорщику Сереге, в вагончике у которого мы будем пропадать по вечерам, уничтожая его варенье и рассматривая фотографии соблазнительных барышень на стенах. К забавному сержанту из Москвы, который числится фотографом, но снимать не научится никогда; к Феликсу Рахманову, усатому, гостеприимному, хитрющему мужику по части специальной пропаганды.

Планы мои неожиданно меняются: назавтра звено «вертушек» идет на Чакчаран, где среди гор, отрезанные от мира, стоят два батальона. По земле до них не добраться: только раз в год туда с боями проводят колонну.

— Хотите увидеть настоящий Афганистан? Летите туда, — уговаривает меня Демьяненко.

Что за дурацкая у них в армии привычка всех называть на «вы»? Лечу, конечно.

В шесть утра я был на аэродроме. Командир эскадрильи, желая устроить как лучше, все испортил: вместо боевой машины меня определяют в санитарную, но приходится подчиниться. Около часа мы идем над ущельем в сторону Чакчарана, где-то высоко над нами чертит небо пара истребителей. Они-то и сообщают, что в горах низкая облачность: нам придется вернуться в Шинданд. Делать нечего, вертолетчикам приходится развлекать раздосадованного меня. Ну, а что может предложить солдат необъявленной войны заезжему корреспонденту? Если на земле — попариться в бане. Ну, а в воздухе? Конечно, пострелять. Вертолет ныряет к земле, и я жму на гашетку пулемета — красные трассеры рвут землю безлюдной бесплодной равнины.

* * *

В Шиндандском госпитале Станислав Кудашев, который исполняет обязанности заведующего хирургическим отделением, раздражен моими «неконкретными вопросами» и сухо предлагает начать осмотр с перевязочной. Это было страшно. Кровоточащая культя ноги, ампутированной до половины бедра, — солдату снимали швы. Еще страшнее были его глаза — беспомощные, просящие пощады. И только дрожал его голос:

— Все хорошо. У меня все хорошо, доктор.

В реанимации — солдат без сознания, по виду — совсем мальчишка. Жить, скорее всего, не будет: на языке военно-полевой хирургии это называется «травма, несовместимая с жизнью». Попал под танк. Хирурги собирали его буквально по частям, но гусеница танка перемолола все — от печени до костей.

Я был благодарен Кудашеву. Мне надо было это увидеть. Быть может, впервые за все это время я примерил на себя… Черт, как бы это поточнее сказать? Ну, не «маску смерти», конечно… Нет, все это не про меня, все это не может иметь ко мне никакого отношения.

Со мной пожелал встретиться приехавший из Союза с проверкой пожилой генерал Ширинкин из политорганов Ставки южного направления. Что такое Ставка и где эти самые органы южного направления, я представлял себе слабо. Но разговор и без этого не получился. Обе стороны предпочитали послушать, так что по возрасту и положению говорить пришлось главным образом мне. Генерал одобрительно выслушал рассказы о моих впечатлениях, а потом дал совет: «Шире надо показывать интеллект офицеров, их умение использовать сложную боевую технику». Хотел бы я знать, о какой технике речь, если мне позволено описывать события, в которых принимают участие подразделения не крупнее батальона. Впрочем, моим коллегам из дивизионной газеты и того тяжелее: они только тем и занимаются, что пишут об учебных боях, в которых слово «противник» берется в обязательные кавычки. Хороши «учения»!

Ночью в жарком и душном модуле скрипел зубами, кричал во сне, тревожно ворочался боец. Немолодой подполковник, с которым мы вышли покурить на крыльцо, матерно выругался, туша окурок. Выдохнул в темноту:

— На черта нам все это нужно?

19 ноября 1985 г.

Утром выходит наша колонна. Два бэтээра впереди, за ними три грузовые машины и еще бэтээр в замыкании. Старший колонны, подполковник Кумарин, выстроил водителей, осмотрел их придирчиво.

— Боевая задача: совершить марш до советской границы. Попрошу без разгильдяйства. Пушка первого бэтээра вправо, второго — влево. Дистанция пятьдесят метров во время движения, десять метров на остановках. Вопросы есть? По машинам!

Холодный ветер бьет в лицо, автоматы повешены на открытые дверцы люков, рев движков заполняет мир. «Сел за руль — заступил на пост» — висит плакат у КПП. Это все равно, что граница. До КПП ты словно дома, под охраной своих. За границей поста дорога уходит на север, и по обе стороны от нее — территория «духов». О Герате, который впереди, и говорить нечего. За исключением главной улицы, вдоль которой в светлое время суток выставляют танковые посты, город практически полностью контролируется моджахедами. Правда, после недавней большой операции там стало спокойнее, говорят.

Вдоль трассы от самой границы, а это более двухсот километров, тянутся трубы, и насосные подстанции качают керосин и солярку из Союза для аэродромов в Герате и Шинданде. Бьют трубопровод постоянно и эффективно. При пулевой пробоине в землю уходит до ста литров керосина в минуту. Поэтому и выставлены вдоль всей дороги заставы, расстояние между ними позволяет быстро устранить последствия диверсий. На эти же заставы возложена защита транспортных колонн, которые идут из Кушки на юг Афганистана. Даже не знаю, где тяжелее эта война — в боевых батальонах или на этих вот «точках», разбросанных вдоль трасс.

Землянки, вырытые в каменистом грунте. Сарайчики, сложенные из самодельного глиняного кирпича. Горят «буржуйки»: уже поздняя осень, холодно. К приезду комиссии территория вылизана, по стенам явно напоказ развешаны «боевые листки» с вырезанными из газет статьями о единстве партии и народа. Электричества на таких заставах нет. Питьевой воды, как правило, — тоже, зато на каждой почти «точке» — баня, единственное разрешенное в армии неуставное развлечение. Такое впечатление, что все, что ни есть на заставах, добыто по случаю, стащено, выклянчено. За исключением разве что оружия, рации, железных кроватей в два ряда, заправленных только синими грубошерстными одеялами. Самым старшим на таких заставах — лейтенантам, командирам взводов — как правило, двадцать три. «Я жить-то не умею, не то что воевать», — эти слова из популярной здесь песни как раз про них. Мальчишки, мальчишками и командуют. Горы вокруг, и только. Лысые, чужие горы, да чужие холодные звезды, да шелест керосина по трубам.

В Герат мы добрались без приключений — ни подрывов, ни обстрелов. Ночевали в полку, расположенном в нескольких километрах от города, в комнате ушедших на операцию офицеров. Секретарь комсомольской организации полка «организовал» чай, привел с собой старшего лейтенанта Тимура Нуртаева. Ему тоже двадцать три года, но уже полсотни операций за спиной, два ранения, орден Красной Звезды. Я спросил его, чувствует ли он какую-то внутреннюю связь между тем, что они делают здесь, и той, давней нашей войной.

— Есть такая связь, — уверенно кивнул Тимур. — Не посрамим дедов!

20 ноября 1985 г.

Сегодня где-то в бесконечно далеком Рейкьявике Михаил Горбачев обсуждает мировые дела с Рональдом Рейганом, а мы едем на холодной и тряской БРДМ в Герат. Теплый бушлат почти не помогает, еще минут десять, и мы с афганцем, который сидит рядом со мной на «броне», превратимся в лед. Мы с ним не знаем еще, что через час, точно в этом месте, погибнет наш солдат, который точно так же будет сидеть на «броне». Его снимет снайпер. На подъезде к Герату видно, как саперы взрывают дома на окраинах. Говорят, иначе нельзя, иначе погибнут еще многие. Эти полуразвалившиеся дувалы — идеальная позиция для снайперов.

На въезде в город гостиница «Герат», где живут наши советники. Гостиницу охраняют два взвода: советский по внутреннему, афганский по внешнему периметру территории. Три зачехленных миномета у входа. Здесь запустение, обшарпанные стены, увядшие цветы: есть что-то от «зоны» из знаменитого фильма Тарковского. В гостинице — ни души, все на работе. БРДМ везет меня дальше, к провинциальному комитету молодежной организации.

Слава Губжоков, советник Демократической организации молодежи Афганистана, комсомольский работник из Нальчика, понуро сидит в кабинете. Стены кабинета буквально истерзаны пулями. Пробоины на двери, на столе, даже стенд с фотографиями погибших молодежных активистов, и тот прошит пулей. У Славы и так немного растерянный вид, а тут еще я с просьбой познакомить меня с юными героями Апрельской революции.

— Таких героев здесь весь Герат, — мрачно замечает Губжоков.

Еще месяц назад, до операции, никому и в голову не приходило передвигаться по городу без бронегруппы. Весь город в руках Турана Исмаила, дезертировавшего когда-то из афганской армии капитана, а ныне — хозяина провинции. Мы все же упрашиваем Фарджода — высокого худого черноусого секретаря провинциального комитета — раздобыть для меня героев.

Для начала, усадив в «газик» двух худосочных подростков с автоматами, едем в Старый город. Слава тоже подхватывает автомат: ни до, ни после операции советские в этих районах еще не появлялись. Я, от греха подальше, расстегиваю кобуру пистолета… Едем вдоль жестяных рядов, и по лицам людей видно: происходит неслыханное — «шурави» в военной форме в Старом городе! По-видимому, они просто опешили от подобной наглости, это и помогло. Заместитель Фарджода, Никмал, рассказывает тем временем, почему-то посмеиваясь, что два месяца назад моджахеды убили его жену. Что в этом смешного?!

А очерк, который я напишу после этой поездки по городу, будет называться «Надежда живет в Герате». Мою героиню зовут Надия Солэ. Красавица, золотые маленькие сережки в ушах, в мелкую серую крапинку накидка на тонкой талии, быстрый взгляд черных огромных глаз. Она командир женского отряда из ста пятидесяти душ, уже два года не пропускает ни одной операции, награждена. Ей бы еще книжек почитать — 19 лет человеку.

За окном тем временем сгущаются сумерки, метрах в пятистах грохнул минометный разрыв, вспыхнула перестрелка. По дороге к дому сидящий за рулем машины Фарджод начинает шутить:

— Сейчас мы будем продавать товарища журналиста Михаила душманам. Ха-ха-ха!

— И много дадут?

— Тысяч двести.

— А за советника?

— За советника, может, и триста, — смеется Фарджод, склоняясь над рулем газика.

Ну очень смешно! На всякий случай я незаметно перевожу предохранитель пистолета в положение «огонь».

21 ноября 1985 г.

Вчера под вечер добрался до стоящего под Гератом полка: врытые в землю палатки, пыль. Комбат, который сопровождал нашу колонну на одном из отрезков пути до Герата, оказался таксидермистом. Если кто не знает, это тот, кто делает чучела из всяких убитых птиц и животных. У него в палатке — потрясающий зимний сад. Там бассейн с золотыми рыбками, сделанные лично комбатом чучела цапли и варана в интерьере водопроводных труб, раскрашенных под березки.

— Была еще и кобра, да намокла, — сказал он. — Пришлось выбросить.

Комбат в тельняшке — впрочем, весь Афганистан, включая меня, теперь в тельняшках — греет огромные руки у печки, которую сам сложил. Отличная вышла печь, с духовкой.

На трассу вышли в сумерках. Когда проезжали развалины кишлаков, комбат, не поворачивая головы, молча перекладывал с руки на руку автомат, направляя его стволом туда, откуда можно было ждать выстрела. Он довез меня до «виллы» — семнадцатой заставы. В кромешной тьме нас встретили у дороги две огромные собаки, обнюхали с ног до головы, признали шуравейский дух. Я остался в тесной темной комнатке перед раскаленной докрасна дверцей печки. В комнатке сидели еще двое, их лиц я не видел, и, бог весть почему, они обращались ко мне не иначе, как «товарищ майор». Я, вообще-то старший лейтенант запаса, в армии не служивший, этому неожиданному повышению в чине, понятное дело, не сопротивлялся. С «виллы» меня и забрал по моей просьбе улыбчивый старший лейтенант Игорь Троеглазов, хозяин 20-й заставы, которую я приметил еще на пути в Герат.

Ближе к полуночи выехали на «боевое патрулирование». Дима Барышев припал к пулемету, мы с Троеглазовым, его замполитом Николаем Коробковым и сержантом Стасом Жуком устроились на «броне». Не знаю уж, есть ли толк от таких патрулей, производят ли они впечатление на «духов», но на меня произвели. Сами посудите: кромешная темень кругом, автомат в руках, патрон в патроннике, предохранитель снят, холодный ветер бьет в лицо, КПВТ[12] грохочет на всю округу — трассеры летят во все стороны, пули крошат гранит. Близ того места, где еще вчера полыхал взорванный трубопровод, и подоспевший взвод нарвался на засаду, наш БТР заглох. Намертво! Ночь сразу стала еще чернее, в каждом шорохе ухо пытается угадать опасность. Что случилось?! Солдат забыл заправиться. Оставшиеся до заставы пять километров на остатках топлива тащились около часа, останавливаясь поминутно. Случись что, полегли бы все. Так здесь случается часто: из всех наших потерь в Афганистане только треть — боевые. Остальным причина — глупость, неосторожность, раздолбайство.

Когда доехали до заставы, мне стоило больших трудов удержаться, чтобы не выложить водителю все, что я думаю о нем и его маме. Впрочем, это сделал за меня лейтенант Игорь Троеглазов.

* * *

Наутро поехали знакомиться к «инженеру Абдурахиму», командиру дружественной банды племени нурзаев, которая не так давно перешла на сторону Кабула. Тут, правда, надо кое-что объяснить. Никакие банды на сторону народной власти сами не переходят. Работа с ними, собственно, и входит в обязанности многочисленных сотрудников КГБ («Представительство» этого ведомства занимает в Кабуле целый квартал) и чуть менее многочисленных офицеров ГРУ, и всевозможных других ответвлений армейской разведки. По принятой здесь терминологии, банды бывают трех категорий. Категория третья — это когда в результате оперативной работы (читай: подкупа) руководителя вооруженной группировки удается склонить к сотрудничеству. Категория вторая — когда и сам предводитель, и его ближайшее окружение выполняют все, о чем их просят «шурави», а душманский личный состав еще думает, что участвует в «джихаде» — священной борьбе с неверными. Наконец, когда рядовым бестолковым душманам объясняют, что на стороне Апрельской революции воевать выгоднее (читай: платят больше), отряду присваивается первая категория. Когда обстоятельства складываются благоприятно, банду «выводят» на белый свет, и в газетах сообщают о том, что «еще одна вооруженная группировка мятежников перешла на сторону народной власти».

Так было и с отрядом Абдурахима. Он уверяет, что ему двадцать девять лет, но на вид явно больше. Учился в Кабульском политехническом, отлично говорит по-русски. Про революцию, патриотический долг, который привел его к сотрудничеству с правительством, и так далее. Потом мне рассказали в Шинданде: Абдурахим пропускает караваны через свою территорию, и кто-то регулярно взрывает трубопровод буквально в метре от черты, которая ограничивает на трассе зону ответственности его отряда.

Случилось так, что в банде я остался один. Когда мы добрались до кишлака, люди «инженера» уезжали на операцию — на «тойотах» и мотоциклах, бородатые, перепоясанные пулеметными лентами, с китайскими автоматами в руках. Абдурахим попросил Троеглазова подбросить их на бэтээре, а заодно поддержать огнем в разборках с какой-то соседней бандой. Игорь согласился и, понятное дело, предпочел оставить чужого корреспондента в кишлаке, чем отпускать своего водителя в этой компании, особого доверия не внушавшей.

Часа два мы толковали с Абдурахимом о здешней ситуации, а затем я попросил провести меня по кишлаку, показать, как нурзаи ткут ковры. Это было забавно! Из помещения сначала выгнали всех женщин, они спрятались за загородкой и что-то отвечали оттуда, не показывая лиц. Мне пришлось довольствоваться осмотром станка с начатым ковром, точно таким же, какой лежит здесь в любом доме.

А потом мы сидели, по афганскому обычаю, на таком же ковре, поджав ноги, жевали сомнительного вида тушеное мясо. Запивали советской водкой, которую продают из-под полы в любом дукане — она никаких сомнений у нас с «инженером» не вызывала и, судя по всему, была разрешена к употреблению Аллахом.

У меня было странное чувство по поводу происходящего. О том, что я нахожусь в этом кишлаке, кроме лейтенанта и его водителя, не знает ни одна живая душа на всем белом свете. Как не знает, собственно, и о том, что я шастаю в свое удовольствие по заставам, разбросанным по трассе Шинданд — Герат. А ну как забудет обо мне Троеглазов?! А ну как, не дай бог, погибнет?! Воображение рисовало картинки: вот Абдурахим везет меня на верблюде к пакистанской границе, вот получает за меня деньги, вот я в плену… Тьфу, дурь какая-то. БТР затарахтел под окнами уже в сумерках.

Вечером на заставе принимали в комсомол бойца Магеррамова. В его заявлении было написано так:

«Прошу принять меня в члены ВЛКСМ, так как, выполняя интернациональный долг в рядах советского ограниченного контингента в ДРА, я понял, что не могу оставаться в стороне от борьбы за новое коммунистическое общество».

Рамиз Магеррамов по должности — повар, по национальности — азербайджанец. «Высокая кухня» в его исполнении выглядит так: замполит идет вместе с ним на кухню и показывает: «Берешь картошку вот так, картошка в левой руке, нож — в правой. Снимаешь кожуру вот так, потом режешь, понял? Кладешь в воду, солишь, ставишь на огонь. Есть вопросы?» Вопросов у повара Магеррамова нет. Парень он старательный и серьезный, готовит в результате вполне сносно — я пробовал. Ему бы еще русский хоть немного выучить… В комсомол его приняли единогласно.

В Шинданд выехали в сумерках, я спрятался на этот раз внутрь бэтээра, пытаясь согреться. Когда проезжали Черные горы, снова заработал башенный пулемет, заставляя с непривычки вздрагивать с каждым выстрелом. Потом Троеглазов, который остался на «броне», утверждал, что возле Черных гор нам вслед выпустили автоматную очередь. Было? Не было? Я не видел.

Весь следующий день я «улетал» в Кабул, раза три гонял штабную машину на аэродром, но самолет пришел только под вечер, все тот же «сто тридцать второй борт», экипаж Роберта Сахаутдинова. Я снова сидел в кресле второго пилота. Роберт решил показать мне здешнее чудо света — «дар природы», по его словам. Мы сделали легкомысленный вираж, не запланированный полетным заданием, над скалами потрясающей красоты где-то высоко в горах. Трудно было поверить, что природа без участия человека выстроила это фантастической красоты сооружение.

На аэродроме в Кабуле долго фотографировались, я обещал Роберту передать снимки. Увы, пленка оказалась засвеченной.

Отряд особого назначения

Нахальство афганцев вынудило меня для поддержания чести и достоинства России атаковать 18 марта сильно укрепленные позиции их на обоих берегах реки Кушки.

Полная победа еще раз покрыла славой войска Государя Императора в Средней Азии. Афганский отряд силой в 4000 человек при 8 орудиях разбит и рассеян, потеряв до 500 человек убитыми, всю артиллерию, весь лагерь, обоз и запасы… Афганцы сражались храбро, энергично и упорно.

Командующий русскими войсками генерал-лейтенант Комаров.

26 марта 1885 года

Кивнул на прощание полосатый шлагбаум на окраине Кабула, будто удачи пожелал. Что ж, она не будет лишней на этой трассе: прошитые очередями, искореженные взрывами остовы «наливников» ржавеют у обочин, врыты в грунт выносные танковые посты. Аллах ведает, из-за какого дувала может ударить по проходящей колонне гранатометный залп.

Опустевшие, разрушенные кишлаки обступают трассу на Хайратон, тоже пустынную в этот утренний час. Только рев наших бэтээров ломает настороженную тишину долины, только изредка промчится навстречу разукрашенный грузовичок, мелькнет за бортом процессия: старик верхом на потертом ишачке, за ним две покорные женские фигуры в чадрах. Кто они, куда? Кто знает.

По этим глиняным кишлачным руинам уже который год проходит межа. Здесь, на дороге, стоят посты и заставы, день и ночь не смыкающие глаз. Там, до самых заснеженных хребтов на горизонте, — «зеленка», кишлачная зона. С кем ее жители? Почти поголовно неграмотные, что знают о нас, о Кабуле? Хотят ли перемен, обещанных новой властью? Или, дождавшись сумерек, протерев масляными ветошами английские винтовки-буры, оставшиеся еще с прошлой войны, идут к дороге, повторяя шепотом имя «милостивого, милосердного», и наводят прицел? Наш путь лежит к ним, в кишлачную зону.

Исполняющий обязанности командира отряда спецпропаганды лейтенант Алишер Ахмаджонов, сидящий рядом со мной на «броне», оборачивается рывком, напряженно вслушивается в слабое шуршание рации. Оборачиваюсь тоже — там, за нашими спинами, видна только дорога, тающая в дымке горизонта.

— Там бой. — Голос Алишера тонет в реве движков. — «Духи» бьют по заставе: мы чудом проскочили!

Декабрьский ветер треплет над развалинами глиняных крепостей красно-черно-зеленые флаги на длинных строганых жердях — цвета этой войны.

От Кабула до Чарикара, где ждут наш отряд, путь недолгий, на хорошей скорости — часа полтора. В самый раз, чтобы остекленеть на холодном декабрьском ветру. По-хорошему, надо бы забраться в теплое грохочущее чрево машины, но там, внутри, мало шансов уцелеть при подрыве или гранатометном обстреле, и мы остаемся наверху, подняв воротники бушлатов, надвинув ушанки на глаза.

В кабинете секретаря НДПА провинции Парван потрескивает японская масляная печка, черные кожаные диваны стоят вдоль стен, на полу расстелен красный ковер — что за дом в Афганистане без ковра? Секретарю, его имя Аманулла, на вид лет сорок. Он курит, улыбается в усы, подливает зеленый чай в пиалы гостей — что за встреча в доме афганца без чашки крепкого чая? В комнату заглядывает человек:

— Шурави, вас спрашивает шурави-генерал.

Перед входом трое — переводчик-таджик, немолодой человек в афганской форме без знаков различия, который по возрасту и правда мог быть генералом, и еще один в гражданском с лицом пьющего человека. Как оказалось, партийный советник провинции Парван. Он небрежно скрестил ноги, оперся на автомат и покровительственным тоном сообщил, что все контакты с афганцами надлежит осуществлять только через него.

— Ну, вы там поосторожней. И надо было нам сообщить: и вам спокойнее, и нам.

Мои спутники промолчали, а я не выдержал:

— Нам вроде и так спокойно.

Партийный советник смерил меня глупым недоуменным взглядом.

В неспешной беседе обсуждаем с секретарем Амануллой подробности завтрашнего рейда: утром, вместе с представителями местной власти, мы углубимся в кишлачную зону. Пункт назначения — Рабат, столица мятежного отряда Амир-хана. Правда, не так давно Амир-хан подписал протокол о сотрудничестве с народной властью: обязался прекратить разбой на участке дороги, который проходит по его землям, а в обмен получил оружие, боеприпасы, продовольствие. Держит ли слово пуштун? В ответ на этот вопрос секретарь неопределенно разводит руками: и да, и нет. На чарикарском базаре, где знают все и вся, поговаривают, будто Амир-хан пропускает за плату через свои земли караваны с оружием, что его люди устраивают диверсии на трубопроводе, который тянется вдоль трассы. Словом, такие протоколы о сотрудничестве — дело тонкое. Командиры «протокольных» отрядов, случалось, не раз вновь переходили на сторону оппозиции, ухитряясь пополнить карман и там, и здесь: специфика Востока.

А велика ли банда у Амир-хана?

— Тысячи полторы стволов, если считать стариков и подростков, — отвечает Аманулла. — После того как мы подписали с ним протокол, в Чарикаре стало потише, но что-то темнит Амир-хан в последнее время. Если перетянуть его на нашу сторону, нам бы большая помощь была. Так как, командор, пойдешь в Рабат?

Что ж, Рабат так Рабат. Задача не труднее и не легче той, которую отряд Ахмаджонова выполнил вчера, и той, которая ждет его завтра. Подразделения, участвующие в боях, меряют свои успехи числом захваченных единиц оружия и уничтоженных банд. Отряды специальной пропаганды — числом несделанных выстрелов, сохраненных жизней, неразрушенных кишлаков.

В уезде Даши в кольцо окружения советских частей попала банда Сахир-джана, негласного хозяина здешних мест. Мятежникам передали ультиматум: если не сложите оружия, погибнут все. Окруженные ответили молчанием. Отряд Ахмаджонова получил приказ срочно выступить в район кишлака Чашмайшир, попытаться решить конфликт мирным путем. Итог: Сахир-джан сам пожаловал к ним вместе с личной охраной. Выяснилась любопытная подробность: когда работал громкоговоритель агитмашины, афганцы записывали их слова на магнитофон. А после слушали еще раз, спорили, думали напряженно. Говорят, из того кишлака не сделано с тех пор ни единого выстрела.

Баглан. В провинциальном комитете НДПА они оборудовали медпункт. Дважды в неделю выстраивается там солидная очередь на прием к советскому врачу. Единственный медпункт на многие километры вокруг.

Пули-Хумри. Здесь они отремонтировали школу: побелили стены, оборудовали, как сумели, классы. А потом приняли участие в «хашаре» (субботнике, по-нашему) по ремонту мечети.

— Считай, целую стену восстановили, — рассказывал мне Алишер Ахмаджонов.

Алишер — не строитель вовсе и даже не кадровый офицер — филолог. Как, впрочем, и Ислам Ганиев, начальник звуковещательной станции — «зээски». В отряде его называют муллой, он действительно знает Коран назубок. Алишер и Ислам уже не один год вместе шагают по жизни: учились в институте в одной группе, вместе распределились на работу, вместе получили призывные повестки, теперь вот вместе и служат.

В Балхе, в районе, где никогда не было советских солдат, отряд встретила гробовая тишина. Только в одном из домов — три немощных старика. Оказалось, накануне приходили боевики, убедили кишлачных аксакалов: придут «шурави», никого не пощадят. Взрослых убьют, женщин опозорят, детей угонят к неверным. Люди поверили, ушли в горы. Решение отряд принял такое: все, что привезли с собой — одежду, топливо, муку, — сложили на площади. Провели полнейшее медицинское обследование недоумевающих, перепуганных стариков. Развернули кино — три аксакала были единственными зрителями того необычного сеанса. А потом еще и концерт для них дали по полной программе.

Должности руководителя ансамбля в штатном расписании агитотряда не имеется, так что тут личная заслуга пулеметчика Бахадыра Аллабергенова, который поет таджикские, туркменские и даже индийские песни — их особенно любят афганцы. Сам он играет на рубабе, а киномеханик Максуд Гонжаев — на дойре.

Через два месяца отряд снова был в Балхе. Заезжать в тот кишлак не собирались, но люди, узнав об их приближении, сами отрядили послов к дороге: звать в гости. Наверное, ни одного человека не осталось тогда в домах — советских встречали всем миром.

А в районе кишлака Газон, тоже в уезде Даши, к командиру подошел дуканщик:

— Не ходи сегодня в кишлак, командор, там засада: не сносить вам головы.

Они все же пошли. Потому что однажды в этом районе после их посещения одна из вооруженных групп перешла на сторону кабульского правительства. Потому что обещали прийти. А засада? Так ведь они все же не солисты эстрады — мотострелки. На выполнение каждого их рейда ставится боевая задача, и каждый выход приравнен к участию в боевой операции. Это и справедливо: случается всякое. Недаром в праздничный день почти у каждого из них на груди ордена и медали, не за концерты полученные.

Вот Багир Нуриев, например, — старшина отряда. В пору, о которой речь, Багир последние дни дохаживал в прапорщиках. Уже служа в Афганистане, экстерном закончил военное училище — без пяти минут лейтенант. Как сумел? Ничего удивительного: заводной, моторный, не человек — ураган! Он азербайджанец вообще-то, но весь свет у него в земляках, весь свет в товарищах. А уж если рассказывать начнет… Сам слышал одну историю о том, как Багира в некоем известном городе приняли за большого начальника, а он только посмеивался в свои черные усы да помалкивал. Было это, не было? Поди проверь. При этом служит старшина отлично: боец у него одет-обут с иголочки, сыт и ухожен. В Афганистан он, между прочим, не случайно попал. Рапорты писал, недоумевал: почему медлят с ответом — такое дело, и без него?!

Сейчас Багир пишет не рапорты — письма домой. И ответа ждет с нетерпением. Дома учится ходить по земле маленький Нуриев — сын, которого он пока только на фотографии и видел.

На развилке — там, где от асфальтированной трассы уходила в глубь кишлачной зоны пыльная грунтовка, — к нам на «броню» вскарабкался чумазый мальчишка, привычно повесил на крышку люка свой разукрашенный, видавший виды автомат: нам, дескать, по пути. Мы пригляделись — на металлической части оружия четко просматривались китайские иероглифы. Мальчишка перехватил наш взгляд, гордо ткнул себя в грудь: «Насир — ашрар!» Перевода это не требовало: ашрар означает «враг». Кстати, это слово сами афганцы употребляют гораздо чаще, термин «душман», говорят, выбрали советские: оно показалось более зловещим, что ли… Убедившись, что сообщение его произвело впечатление, Насир хмыкнул: шутка, мол! Так, дескать, веселее трястись по этой грунтовке, глотая проклятую мелкую пыль.

Но вот и кишлак — глиняные стены домов высятся над дувалами. Пройдет еще минут сорок, прежде чем в узких улочках-коридорах появятся первые жители. Прежде чем из-за приоткрывшихся дверей блеснут глаза ребятни. Любопытство и недоверие будут колебаться на невидимых глазу весах, недоверие возьмет все же верх: только десятка два взрослых мужчин, придерживая ремни автоматов на плечах, подойдут к нам в толпе стариков и подростков.

После короткого митинга, на котором Алишер Ахмаджонов и секретарь Аманулла просто и коротко объяснили людям, кто мы такие и зачем пожаловали в Рабат, а кишлачный мулла прочел молитву через мегафоны нашей «зээски», отряд приступил к выполнению боевой задачи. Каждому была отведена в ней своя роль, и каждый пользовался успехом, но Виктор Пальчиковский был все же вне конкуренции. Его санитарную машину обступили плотным кольцом, отпихивая друг друга, протискиваясь поближе.

Виктор и в этой толкотне сохранял полную невозмутимость. Хотя, конечно, такой медосмотр — это тебе не дома, в Ессентуках, где ждут его жена и две дочки, где до Афганистана он врачевал в профсоюзном санатории. В отряде он заметно старше прочих, ему к сорока уже, и называют его здесь пусть и не по имени-отчеству, а все равно с уважением в голосе: «док».

«Док» читает постоянно, в рейде — тоже. Историю запорожских казаков, своих предков по отцу, знает назубок, иного профессора срежет. И, как у каждого украинца, и песни, и присказки всякие готовы у него на любой случай. А еще «док» увлекается фотографией. Есть у него история о том, как к ним в институт приехали однажды французские дивчины, как он фотографировал их, а потом даже переписывался.

Работал «док» надежно и основательно. Переделывать свои дела, по всему видно, не любит. Неспешно выслушивал каждого, потом выдавал горсть пилюль, растолковывал с помощью Ислама Ганиева, как принимать их, и уже новый пациент занимал место повеселевшего обладателя лекарств. Для многих — первых лекарств в жизни.

А тем временем рядовые Максуд Гонжаев и Саша Мазий уже вытягивали из кузова «Урала» черный матерчатый тубус — «кинозал». Толпа бросилась к машине, замерла, не дыша. Там, в глубине черного рукава, на маленьком полотне походного экрана сражались и умирали такие же, как и они, афганцы. Такие же, как они, строили дома, сидели за партами университета. Были там и кадры, снятые по другую сторону баррикады, разделившей надвое их родину. И там тоже сражались и умирали афганцы. Старик в клеенчатой канареечного цвета куртке не мигая смотрел на экран. Босой мальчишка лет пяти вцепился в его натруженную руку и тоже смотрел, не отрывая глаз. Первое в их жизни кино.

А потом пришла очередь керосина. В этой голой долине, где каждая жердь на счету, керосин в особой цене. Будет топливо, будет и тепло в доме, и плов в казане. Нет керосина — холод и голод стучатся в дверь. Вот почему эта часть программы вызвала замешательство. Миша Щетинин, командир «наливника», горячился поначалу, пытался навести порядок в осаждавшей его толпе, а потом выматерился в сердцах, махнул рукой и направил тугую струю топлива в канистры и ведра, тянувшиеся со всех сторон. По тому, как волновались люди, как переглядывались меж собой, было понятно: никто и никогда на их памяти не приходил в Рабат для того, чтобы просто так, пусть по нескольку литров, подарить им топлива. Люди обступили наших солдат, рассматривали их, заглядывали в глаза, пытались разговориться. Кто-то — доброжелательно, кто-то — недоверчиво все же. А кто-то, если быть честным, даже враждебно.

А потом мы сидели, скрестив ноги, на красном ковре в доме того самого Амир-хана, говорили о том, что год выдался неплохим и урожая, если Аллаху будет угодно, крестьянам хватит надолго. О прошлом тактично помалкивали, хотя, кто знает, быть может, и доводилось Амир-хану встречаться совсем в других обстоятельствах с тем же Багиром Нуриевым, который сидел сейчас с ним рядом, с удовольствием опустошая миску с шурпой.

Ну вот, собственно, и все. Фыркнул, опустев, шланг бензовоза, последний пациент, осмотренный «доком», ушел, счастливый, домой, последний пакет муки перекочевал в чьи-то руки.

Амир-хан долго тряс руку командиру:

— Приедете еще?

— Приедем, — уверенно кивнул тот. — Непременно приедем!

Бойцы потянулись к машинам. А люди еще долго стояли на окраине кишлака, их старые английские винтовки-буры блестели на солнце. Стволами вверх.

— Насир нет ашрар. Насир — рафик! — крикнул нам вдогонку давешний попутчик-мальчишка. Ну это тоже понятно: рафик — значит «товарищ». Хотелось верить, что слова его на этот раз шуткой не были.

Поздним вечером, точно в том месте, где выходит на трассу ведущая к Рабату грунтовка, полыхал трубопровод. Огненный факел из пробитой автоматной очередью трубы рвался к небу, освещая долину. Поднятый по тревоге ремонтный взвод сорвался в ночь, часа через два устранил последствия диверсии. Была ли она делом рук Амир-хана или, наоборот, местью его врагов за дружбу с «неверными»? Этого уже не узнать никогда.

Декабрь 1985 г.

Из дневника

Сегодня вечером, выйдя на улицу, какое-то мгновение не мог понять, что же произошло. Что-то изменилось в мире, но что? Это снег, снег в Кабуле! Огромные ночные белые бабочки несутся на свет фонаря, шлепаются о стекло, тают, падают на теплую землю. Еще днем я щелкал фотокамерой на Майванде, снимая жестянщиков, которые грелись на солнышке, и вот уже снег, немного морозит, пахнет зимой. Это почему-то показалось ненужным здесь, каким-то неафганским, нечестным даже со стороны природы.

Вчера прилетел из Кандагара. Еще накануне поздним вечером позвонили из штаба армии: на операции у пакистанской границы отличные результаты, командующий приглашает журналистов. Куда, зачем, что за результаты? «Там узнаешь», — успокоила телефонная трубка голосом дежурного офицера.

…Пыльное, высохшее предгорье. Несколько машин прикрытия кружат в воздухе, еще несколько транспортных вертолетов готовятся к взлету, цепочкой тянутся к ним изнуренные, обвешанные оружием солдаты. До командного пункта у самых гор, где в окружении танков чернели антенны радиостанций, нас довезла артиллерийская самоходка, специально высланная за журналистами. Встретил Павел Грачев, только что назначенный командиром 103-й воздушно-десантной дивизии. Он не новичок в этих горах: в начале восьмидесятых отвоевал здесь два года командиром полка.

Операция вышла на редкость тяжкой, есть потери, рассказал он. Несколько суток «полосатые» лежали (так пехота называет десантников, сама, в свою очередь, откликаясь на их ответное: «Эй, соляра!») под прицельным огнем. А когда высадили десант, оказалось, поздно: то ли проворонили, то ли умышленно пропустили моджахедов сквозь свои посты солдаты афганской армии, которые блокировали ущелье с противоположной стороны. Что поделаешь, это в конечном счете их, а не наша война. Ущелье оказалось крупной опорной базой: вырытые в скалах пещеры укреплены бетонными створами. Когда туда пробрался сам Грачев, один из десантников пил чай у входа в такую пещеру, сидя на камне, расписанном арабской вязью. Надпись потом перевели: «Здесь никогда не будет русского солдата».

Трофеев, правда, немало: снаряды, мины, — оружие вывозят машинами. Как уверяют армейцы, не меньше сорока тонн, если считать на вес. На выставке, разложенной специально для нас, выбрал себе на память патрон к автомату ППШ. На нем выбито: «Сделано в Югославии». Какими судьбами он здесь?!

В само ущелье нам уже не пройти, там работает батальон саперов. Ступить туда будет страшно еще несколько месяцев, смерть будет поджидать под каждым камнем, на каждой тропе. На языке военных это называется «спецминирование». Жестокая и в то же время логичная практика войны: лишить противника возможности использовать базу потом, когда отсюда уйдут десантные батальоны.

В Кандагаре тьма знакомого народа — и кабульские, и шиндандские, и всякие разные. Тотчас же кинулся искать «полтинник», с которым ходил на первую в моей жизни «войну», как называют здесь боевые операции. Долго блуждал между палатками, пока не подсказал дорогу знакомый артиллерийский наводчик.

В большой палатке полумрак, стоят рядами койки с матрасами и синими солдатскими одеялами, но без белья. Двое бойцов то ли читают что-то у входа, то ли пишут письма. В дальнем углу, все в том же, только еще более потрепанном горном комбинезоне, — Сыромятников, командир «полтинника». Вскинулся, заулыбался. Как выяснилось, он гораздо моложе, чем мне показалось на операции: ему всего-то тридцать пять. Подполковник только что из отпуска: душой уже не дома, еще не здесь. Впрочем, и в Москве маялся, ходил из угла в угол, возвращался мысленно в Кабул. Все было ему отчего-то не в радость. Даже не екнуло, как обычно, сердце, когда ехал к матери в Орел: что-то надломила в нем эта война. А домашние не то чтобы упрекнули, но все же прочел в их глазах: что же ты без гостинцев?

— Не буду же я объяснять, что лейтенант или прапорщик еще может вернуться с полной сумой, но не я. Полк же за мной, каждый шаг на виду, — сказал, глядя в пол.

Не ладится что-то у него и по службе. В дивизию назначен новый начальник штаба из Союза, а не он, уже больше года воюющий с «полтинником» в Гиндукуше.

Казанцева и вовсе нет, свалился с малярией, «сачкует» операцию в инфекционном госпитале. А вот еще одна моя нянька, Леонид Иванович Абрамов, командир комендантского взвода, здесь. Стоит у палатки голый по пояс, мышцы на солнце играют, улыбается хитро. Читал ли про себя в газете?

— Как не читал, еще бы, все номера расхватали, статью твою вырезали. Приезжай в баньку в Кабуле, запомни: у нас баня — среда и суббота!

Жаль, нет среди нас поэтов: стихи бы складывать про афганские бани 40-й армии! Это здесь самое главное развлечение, каждый старается изо всех сил переплюнуть соседа, разукрашивает баньку, чем может, чтобы и самому приятно было попариться, и гостя пригласить. Всех переплюнули летчики в Джелалабаде: у них перед баней — пруд с карпами!

Тем же вечером я улетел в Кабул. Самолет был санитарным, вез больных в инфекционный госпиталь под присмотром молодой высокомерной докторши. Докторша строго осудила лихой, только прибывший из Союза экипаж за употребление медицинского спирта на высоте 5000 метров вместе с корреспондентом молодежной газеты в тяжелых условиях необъявленной войны.

* * *

Дни были суматошными: готовил материал по просьбе редакции о «помощи народа — народу» из Кабульского хлебокомбината, который построен с нашей помощью еще в шестидесятых годах и где по-прежнему работают советские специалисты. Репортаж писался трудно и получился, кажется, скучным, похожим на мою неловкую надпись в книге почетных посетителей комбината. Надо бы сделать какие-нибудь заготовки на такие случаи: расписываться время от времени приходится в бесчисленных и бессмысленных «комнатах афгано-советской дружбы». Делаю это со скрипом, краснея над раскрытой книгой.

Как-то на днях пытался уговорить почтовую службу, что они напутали что-то, прислав мне немыслимый телефонный счет. Только потом вспомнил: еще в октябре я действительно вызывал редакцию, чтобы продиктовать материал. Пришлось выложить приличную сумму, и даже обаяние переводчика Нура, который помогает мне в таких ситуациях, не спасло редакционные валютные фонды. В качестве утешения Нур пригласил в ресторан «Шестиэтажки», самого дорогого магазина в городе. В ресторане было вкусно, быстро и дешево. Надо бы запомнить название блюда: «ашак» — подобие пельменей с начинкой из зелени в сметанном, очень остром соусе. А потом Нур устроил мне экскурсию. Напротив «Шестиэтажки», в узком проходе между двумя грязными шашлычными, вход на «Рынок Брежнева». Если верить Нуру, это место назвали так еще в первые годы войны, когда сюда подкатывали советские военные грузовые машины, и торговля шла прямо с бортов всем, что имеет цену. Теперь же это плохое, заповедное для советских место. Тянутся тесными рядами дуканы с тканью, потом с одеждой, потом и лавочки, и мастерские одновременно: ржавые гаечные ключи, цепи, прочая железная утварь горкой лежат на прилавке. А где-то в глубине вообще все, что хочешь, включая оружие. Но туда мне не посоветовал идти даже бесшабашный Нур. Я молча протискивался за ним между рядами, ловил на себе напряженные, непонимающие взгляды тихо переговаривающихся меж собой людей. По-видимому, смущала явно не афганская одежда, а может, что-то другое — сейчас уже все равно.

«Рынком Брежнева» стал теперь весь Кабул. В редком дукане не увидишь какой-нибудь товар, только вчера появившийся в армейском, советническом или посольском магазине, — югославские конфеты, датскую ветчину, советскую тушенку, голландский лимонад «Сиси» — главный напиток афганской войны. А кое-где и бушлаты, ремни, ушанки наших солдат. На все своя такса, включая, например, на машину пустых ящиков из-под снарядов для реактивных орудий. Как уверяют знакомые афганцы, солдатики приторговывают даже патронами и оружием. Вполне может быть. Слишком много для русского человека соблазнов лежит на здешних прилавках: ткань с блестками, аляповатые музыкальные чайные сервизы, электронные часы. Не выдерживает перед этим дешевым великолепием сердце деревенского мальчишки, для которого синие джинсы с надписью «монтана» остаются сокровенной, недостижимой мечтой. А его командиру, у которого жена, дети, родственники, — как появиться дома без гостинцев? Здесь даже поговорку сложили: «Если жена ходит в „монтане“, значит, муж в Афганистане». Вот и поднимаются с одной и той же взлетной полосы кабульского аэродрома одновременно и «Черный тюльпан» с мальчиками, которые закрыли от пули своих командиров, и раскормленные, красные от беспробудного пьянства физиономии с баулами, набитыми «колониальным товаром». И то и другое — афганская война, которая, как и любая другая, кому война, а кому… Ну, эту пословицу все знают и так.

Еще неприятность: мой материал об афганском госпитале изувечили до неузнаваемости. Дело даже не в топорной правке, ее можно было бы пережить. Оказалось, цензура возражает против того, чтобы в афганском госпитале работали советские военные хирурги. Что за глупость, кому это неизвестно в Кабуле?! Так в материале кадровый майор медицинской службы стал «хоть и невоенным» и т. д. Даже не представляю, куда дену глаза, когда столкнусь с «невоенным» майором.

В дополнение к этому озадачили: Рональду Рейгану вздумалось что-то вякнуть о минах-игрушках, которые советские солдаты будто бы подбрасывают афганским детям. Срочно требуется ответить! Отвечать на это нечего: снимок такой куклы-мины, обнаруженной сотрудниками афганской госбезопасности на одной из улиц города и предположительно изготовленной в Пакистане, только что отправлен мною в Москву и уже опубликован в нашей газете. Что к нему добавишь? Да и кому в 40-й армии придет в голову заниматься игрушками, когда есть тяжелые бомбардировщики, реактивная артиллерия, электронные минные поля, которыми окружен Кабул?

— Это газета, старик, давай! — кричал мне из Москвы в телефонную трубку мой редактор, и в его голосе слышался укор бездельнику, который нежится под южным солнцем в городе-курорте Кабуле, пока все остальные сотрудники иностранного отдела трудятся, не покладая рук. А больше того, угадывалось желание угодить какому-то идеологическому начальнику, которому пришел каприз увидеть на газетной полосе воплощение своей идеи. На фоне всего здесь происходящего эти пропагандистские «контрудары» выглядят особенно жалкими. Впрочем, здешние события вообще видятся из Москвы как некий вестерн на тему «интернационального долга».

* * *

О путешествии в Чарикар с отрядом спецпропаганды напишется, пожалуй, репортаж. Там не будет только того, что как раз в тот день, когда мы изо всех сил укрепляли советско-афганскую дружбу с бандой Амир-хана, случился мой двадцать девятый день рождения. Я отпраздновал его на перекрестке, где от трассы отходит ведущая на Баграм грунтовка. Было это так. Смертельно уставшие после рейда, мы лежали в тот вечер на койках в алюминиевом модуле дорожно-комендантской бригады. Комната была оклеена золотисто-желтыми обоями, потолок же был закрыт фольгой, которая используется здесь для транспортировки «груза двести» или, как это называется в переговорах по рации, «ноль двадцать первых». Погибших, одним словом.

Хрипло вещал о чем-то телевизор, стучали костяшки нардов. Время от времени к нам в комнату заходил рыжий полосатый кот, громко и нагло мяукал. Только за ужином я признался: «Мужики, сегодня у меня день рождения». Все оживились, кто-то посвятил мне по этому случаю свой выигрыш в нарды. На праздничном столе было вкусное картофельное пюре, консервированная рыба в томате, крупно порезанный лук, а напоследок сладкий чай. Вечером все смотрели хоккей: наши играли с канадцами, но кто выиграл, я так и не узнал, провалился в сон.

А ранним утром ушли к Салангу. Неподалеку от Чарикара трубопровод был снова пробит, из рваной дыры в трубе хлестал керосин. На «броне» было адски холодно, пришлось забраться внутрь, разглядывать в триплексы кишлаки, людей у дороги — сидящие на корточках привидения в голубых, желтых чадрах. У самого Саланга горы сомкнулись, круче стала дорога. Чем ближе к перевалу, тем чаще встречаются на обочинах кладбища сожженных бензовозов. Простреленные, искореженные машины лежат на берегу реки, похожие на мертвых гусениц. Изредка среди них встречаются скелеты бэтээров. На поворотах дороги стоят плоские камни с красными звездочками — память о погибших мальчишках. Как раз об этих камнях — «увековечивание памяти погибших водителей колонн» — мне полгода назад разрешили писать в газете.

Перед моим отъездом на Баграмском повороте закатили праздник по случаю вчерашнего дня рождения. На столе появился самый настоящий плов с курицей, приготовленный Багиром Нуриевым. Разумеется, и все остальное, что полагается в таких случаях, на столе тоже стояло. Мужики, оказалось, сбросились накануне. Я смущенно держал в руках подарки: детскую бутылочку для сына, который должен вот-вот появиться на свет, и японские часы с кнопочками, о которых в Афганистане мечтает каждый «шурави». Говорил, точнее, пытался сказать моим случайным добрым товарищам какие-то ответные слова. Но как их подберешь, когда точно знаешь: никогда больше не будет в твоей жизни такого дня рождения и таких подарков, и ты на всю жизнь запомнишь этот 29-й звонок колокола, который звонит по тебе…

Мне надо возвращаться в Москву. Собственный корреспондент «Комсомольской правды» за границей — номенклатура ЦК КПСС. Чтобы меня утвердили, мне надо «довступить» в партию: я в нее пока еще кандидат.

Последние дни перед отъездом домой были просто сумасшедшими. Каждый час расписан по минутам, я носился по городу, прощался, тратил оставшиеся деньги. Последнюю ночь спал часа четыре, утром вскочил, едва успел рассовать по шкафам корпунктовскую утварь, чтобы хоть как-то уберечь ее от пыли, и вот уже звонок в дверь. Не верилось, но я уезжал домой.

Мы ехали по знакомой дороге в аэропорт, мимо Нового микрорайона, где на автобусной остановке стоял знакомый афганец, махнувший мне на прощание рукой. Щемящее чувство грусти сковало сердце. Мне не хотелось никуда уезжать отсюда.

Мой самолет прилетел из Дели с опозданием на шесть томительных часов, проведенных в зале ожидания. Поднимаясь по трапу, я бросил на бетон аэропорта специально приготовленную для этого случая никелевую монетку.

Декабрь 1985 г.

В горах Бадахшана

Славная страна. Превеликая тут жара… К югу высокие горы, и во всех есть соль. Народ здесь черный, молится Мохаммеду.

Марко Поло

Файзабад по афганским меркам — край света, тридевятое царство. Сюда не то что по земле, по воздуху, и то добраться непросто: высокие горы кругом. Бывает, неделями висят над перевалами тяжелые облака, закрывают дорогу вертолетам. Неделями — ни газет, ни писем из дома. Раз в году, на исходе лета, пробиваются туда с боями транспортные колонны, доставляют боеприпасы и провиант, медикаменты и топливо, а потом разворачиваются и — прости-прощай, Файзабад, до следующего лета!

На пыльном, открытом всем ветрам плато у самой Кокчи-реки — штаб мотострелкового полка. Те же, что и повсюду в Афганистане, приземистые фанерные модули с палатками вперемешку, строевой плац, баньки — у каждого батальона своя. Был, как водится, еще и полковой клуб, да сгорел от прямого попадания реактивного снаряда еще прошлой весной. С тех пор по вечерам наглухо зашториваются окна в жилых комнатах и кабинетах оперативных дежурных, только луна да звезды освещают по ночам полк.

На отшибе, на самом берегу реки, — несколько строений из глины. Дворик, укрытый от жары маскировочной сеткой. Здесь расположена особая служба. Еще до того как прозвучит над рядами солдатских палаток общий сигнал к подъему, бойцы роты разминирования уже выводят из вольеров на специально оборудованное поле разыскных собак, в десятый, в сотый раз повторяя с ними привычный учебный маршрут. Прохладным начинающимся утром собачьи носы особенно чутки к малейшим запахам чужого горного мира. Этот мир пахнет доброй ладонью хозяина, горькой травой, что растет на скалах. Еще — тротилом.

Сапера в Афганистане редко знают в лицо. Порою даже разведка, которой положено быть всегда и везде первой, и та видит перед собой только его напряженную в тяжелой работе спину. Ну что за служба! Мальчишки, как правило, мечтают о другом — стать моряками, десантниками, летчиками. И все же приходит время, становятся саперами. Когда и как?

Олег Горячев, недавний выпускник химико-технологического техникума, примеряя два года назад новехонькую солдатскую шинель, и думать не гадал, что судьба определит его в инженерные войска. По его ли характеру кропотливое, неспешное это дело? И только через несколько месяцев, уже в Афганистане, подбросив на ладони замыкатель первого обезвреженного им фугаса, Горячев понял: свою новую солдатскую профессию не променяет ни на какую другую. Но сапером — настоящим сапером — стать ему еще предстояло. Что это значит? К примеру, вот что: если сказано в наставлении, что «минно-разыскная собака должна по комплексному запаху безошибочно обнаруживать мины всех типов» на определенной глубине и на расстоянии нескольких метров вправо и влево от оси движения, так тому и быть. И никого здесь, в роте, особенно не интересует, с детства ли обожает животных Олег Горячев, определенный в собаководы, или, наоборот, боится их до смерти. «Должна» — и точка!

Еще предстояло узнать: когда столбик термометра подбирается к отметке 60° выше нуля, и не то что идти — дышать невмоготу, или когда с неба валит то ли дождь, то ли снег и весь белый свет покрывается сплошной ледовой коркой, тогда и собачьим силам, вопреки наставлениям, наступает предел. Тогда даже самый опытный, самый умный и верный пес отказывается работать. А что сапер без собаки? В афганских горах миноискатель — помощник не слишком надежный: иногда кажется, что не из камня, а из сплошного металла сложены эти скалы. Так что, давай, псина, бери себя в руки. Надо работать.

…Первыми в ту ночь поднялись повара, испекли на костре лепешки. Своих походных кухонь у саперных групп не бывает, каждому по очереди приходится становиться «шефом» и колдовать над кастрюлями. И тут уж точно: попробуй ошибись, сапер! Если сгорит завтрак, друзья тебя самого поедом съедят: когда он еще будет, обед? В тот день, к примеру, это мероприятие планом вообще не предусматривалось. В три ноль-ноль тронулась колонна, и моторы ей предстояло заглушить уже в Файзабаде, много часов спустя, когда ночь и горы снова сольются в единое целое и этот последний, самый трудный участок пути будет пройден.

Едва начали движение, километр одолели, не больше, Джерри уселась в пыль, выразительно поглядывая на хозяина. В том, что вознаграждение она заслужила, боец роты разминирования Сергей Шевцов не сомневался: не один десяток километров они прошагали вместе по горным дорогам и тропам. И поэтому, пару раз для очистки совести ткнув щупом в дорожное полотно и убедившись, что собака не ошиблась и на этот раз, Шевцов уверенно начертил в бурой пыли крест. Внимание всем: мина!

Эргаш Юнусов и Рапи Магомедов тотчас склонились над дорогой, привычно работая лопатами. Что чувствует в такие минуты сапер? Ребята рассказывали: когда замыкатель заряда показывается в разрытой лунке, все чувства, не имеющие отношения к делу, исчезают. Нет в мире ничего, только ты и мина. И колонна за твоей спиной.

Ту первую, противотанковую, английскую, обезоружили быстро. Хоть и хитрая штука, килограммов восемь взрывчатки в ней, но ведь и они не промах: в этот раз в группу разминирования из всей роты вошли только «деды» — те, у кого в биографии уже не одна операция, не один обезвреженный заряд.

Кто лучше погибнет сам, чем пропустит фугас, объяснил мне Володя Решетников.

Ни в уставах, ни в приказах слов таких нет и не может быть. Эту саперную заповедь Решетников выбрал себе сам, и отступать от нее не намерен. Вчерашний саратовский токарь, определенный солдатской судьбой поначалу в ремонтную роту, Решетников три месяца ходил за командиром по пятам. И добился все же своего, перевели его в саперы. С тех пор почти два года пролетели, как один день.

Они прошли еще километра четыре, и еще несколько беспомощных теперь мин остались у обочины или были подорваны особыми кошками-якорями на длинном капроновом шнуре. Вот тут-то и ударили справа, со скал, автоматные очереди, вжали саперов в каменистую землю. Но недаром же они сами говорят, что у сапера обе руки правые. И если одна из них держит миноискатель или щуп, то вторая — всегда автомат.

— К бою справа! — Команда прозвучала одновременно с ответным огнем их АКСов.

…При проводке колонны сапер нередко проходит дорогу дважды. Один раз — впереди колонны, но прежде — навстречу ей. Войска ведь эти не случайно назвали инженерно-саперными: прокладка дороги — это тоже по их части. В тот раз встречный путь был, пожалуй, не легче. Километров десять дороги на Файзабад залила река, распухшая от талых коричневых вод. Почти неделю они работали по пояс в ледяной воде, взрывали породу, осаждали ее на затопленное полотно, обозначали обочину тяжелыми, выступающими из воды валунами. Работали, то и дело отогревая застывшие в воде, негнущиеся руки.

Теперь они шли впереди колонны по дороге, которую, можно сказать, сделали сами. В иные, мирные времена по таким дорогам только бы и ходить: красота вокруг, высоченные горы, каких у нас не увидишь. Сейчас не до этого. Дух переведешь, остановишься на минуту, оглядишься, и опять носом в землю. Через каждые три-четыре километра отдыхали: больше не в состоянии вынести человек ни этот проклятый писк миноискателя в ушах, ни это предельное напряжение нервов. А отдых на проводке колонны такой: отдал сапер товарищу миноискатель, взял у него щуп. Отдал щуп, взял лопату.

«Темперамент: спокойный. Характер: недоверчивая. Внимание: внимательная. Заинтересованность в работе: хорошая. Отношение к пище: нежадная».

Я переписал эти слова из особого собачьего паспорта Джерри, собаки Шевцова. Непросто складывались поначалу их отношения. Служебной собаке, к тому же с такими-то данными, не положено иметь друзей, только хозяина. А хозяином Джерри почитала другого бойца, который уже собирался домой и передал ее Шевцову. Ничего не поделаешь: проводники приходят и уходят, собаки остаются служить. Этот горький закон Джерри был явно не по душе. Недели две стоял Сергей Шевцов у вольера, подкармливал, уговаривал, стыдил — словом, искал общий язык. И наконец однажды на утренней тренировке Джерри смирилась с военной своей судьбой, ткнулась носом ему в колени, сложила уши: «Ладно, ты хозяин!» А хозяин, между прочим, собак до армии за километр обходил. Было, правда, в детстве: пытался дрессировать бабушкиного Шарика, но разве сравнишь?

— Собака — как ребенок, понимаешь? Ты с ней везде, даже спишь с ней в окопе. Летом, бывает, жара такая, что жить не хочется, но если воды мало, сам не попьешь, ей отдашь. Ну, и полное взаимопонимание между вами. Она знает, что сделаешь сейчас ты. Ты — что она. А уж расставаться, это вообще хуже нет… Тогда, на проводке колонны, когда стрельба началась, мы залегли по обочинам, бросились врассыпную. Смотрю, Джерри тут как тут, села рядом, словно меня с фланга прикрывает. Нет, ты как хочешь, а у нее есть светлые мысли, — говорит мне совершенно серьезно Шевцов.

Недолог век минно-разыскной собаки. Через 6–8 лет работы запах тротила разрушает ее зрение и нюх, она еще может быть верным другом, но настоящим сапером — уже нет. Впрочем, немногие из собак успевают выслужить свой срок на этой войне. Подрываются на фугасах и противотанковых минах, гибнут в боях вместе со своими хозяевами.

А пообедать им в тот день все же довелось. Как раз в полдень, когда подходили к небольшому кишлаку у дороги, навстречу колонне вышла делегация стариков: по афганскому обычаю, пригласить к очагу того, кто с миром входит в их дом. От приглашения пришлось отказаться, — времени нет, уважаемые! — но теплые, только из печи лепешки и сладкие дыни пришлись бойцам очень кстати.

И снова была дорога. И снова нестерпимый писк миноискателя стоял в ушах, снова стекали по пыльным липам струйки соленого пота, снова бежали «змейкой» вдоль колеи надежные умные псы.

День уже клонился к вечеру, все уже мысленно считали оставшиеся до Файзабада километры, когда на крутом повороте дороги один из водителей колонны не справился с машиной, съехал в реку. Подоспел танк из техзамыкания, стал разворачиваться в распадке, чтобы поудобнее было выручать бойца. Вот тут-то Олег Горячев, который задержался для устранения аварии, и крикнул танкистам, чтобы подождали: надо бы проверить распадок, место подозрительное. Как раз под мину.

Он не ошибся, мина стояла. Не мина даже, граната на проволочной растяжке, которую Олег угадал, почувствовал, да не заметил. Танку такой подрыв, что комариный укус, а вот его зацепило, посекло осколками. Так они теперь с ним вместе и гуляют по афганским дорогам. Как гуляет уже который месяц по тыловым кабинетам и представление на Олега Горячева к солдатской медали «За отвагу».

Мы встретились, когда в роте со дня на день ждали приказа об увольнении в запас. Когда многое уже было пройдено ее бойцами, многое понято. Говорили о разном, о том, например, что все уволившиеся обычно пишут письма в Афганистан. Что будут, наверное, писать и они: поди-ка, забудь эти горы.

— Афганистан учит чувству ответственности за тех, кто идет за тобой, — говорил Олег Горячев.

— Это точно. Мы здесь стали как братья, — добавил длинный и худой, как спица, командир отделения Саша Ермоленко. — А может, даже больше, чем братья.

Какие же планы они строят на дальнейшую свою жизнь? Этот вопрос вызвал явно завистливые улыбки — все посмотрели на Олега Горячева.

— Счастливый человек, — объяснил Ермоленко. — Два года ждала его девушка: скоро свадьба.

Только прежде Олег Горячев решил непременно побывать в Москве. Нет, знакомых или дел каких-то особых там у него нет. Просто человеку необходимо побывать в Москве.

Там, среди афганских гор, глупо было спрашивать, зачем. Все и так казалось простым и ясным. Почти как устройство английской противотанковой мины.

Декабрь 1986 г.

Из дневника

Перечитал последнюю страничку прошлогоднего дневника, и стало грустно. Дважды в реку не войдешь. Год назад прыгнул в нее с разбегу, а теперь хожу по берегу, пробую пяткой холодную воду. Будь моя воля, поднял бы с бетона взлетной полосы ту злополучную, вернувшую меня в Кабул, монетку. Но даже у здешних дуканщиков, у которых можно купить все, волшебных палочек в продаже нет.

В КПСС меня приняли, и теперь под моими материалами в газете пишут не «Наш спецкорр», как раньше, а «Наш соб. корр.». Вот и вся разница.

Я перебрался в соседнюю «хрущевку» в том же самом Старом микрорайоне. Трехкомнатная квартира принадлежит афганскому режиссеру, учившемуся в Москве, и его русской жене, — они уехали куда-то в Европу. Квартира поэтому совсем московская, с удобной мебелью, а на стенах обои — невидаль в Кабуле, предмет зависти всех, кто приходит в гости. Обычно стены в квартирах афганцев просто покрашены и мебели нет: они по привычке едят и спят на коврах.

В Кабуле немногое изменилось за год. Та же пыль, та же нищета, те же дети на помойках роются в поисках съедобных объедков. Все так же протяжно и громко кричит что-то старик, который каждый день в один и тот же час проходит мимо моего дома. Точильщик? Старьевщик? Дервиш? И те же дети, повзрослевшие на год, все так же прыгают через резинку под окном. И считают по-русски: «Раз, два, три. Раз…» Интересно, водятся ли у них тут кукушки?

И все же глаз, уже привычный к здешней экзотике, спотыкается на переменах. В городе кое-где появился новый асфальт, на перекрестках стало больше регулировщиков, почти все машины теперь останавливаются перед редкими светофорами. Почему-то не слышно вечерней стрельбы, только раза два за эти дни бухало где-то вдалеке, хлестанули темноту автоматные очереди. Торговый центр в Старом микрорайоне распух, разросся, прилавки забиты товаром. А вот мой приятель-зеленщик перебрался, разбогатев, в центр города. На его месте торгуют теперь три брата, младшему из которых, Ибрагиму, лет семь. Мне по-прежнему отбирают из ящиков лучшие фрукты, выделяя из общей массы клиентов. А когда я просто прохожу мимо их ларька по делам, Ибрагим улыбается и кричит по-русски:

— Что купишь, рафик?

— Мне ничего не нужно, Ибрагим.

— Как, не нужно?! Манго обязательно купишь!

И я действительно поддаюсь соблазну и покупаю небольшие сладкие плоды манго, привезенные, должно быть, из Пакистана на грузовиках, украшенных, как новогодние елки. Маленькие радости кабульской жизни.

* * *

Первая командировка: я все-таки упрямо добираюсь в Бадахшан, еще в прошлом году задумав написать материал об афганском лазурите. Улетал, по обыкновению, нелепо. Утром с трудом успел на машину, которая отвозит в аэропорт приезжающих время от времени в Кабул «мушаверов» — советников из провинций, но самолета, разумеется, не было. И снова несколько часов ожидания. Солнце, пыль, грязная скамья под навесом у военной комендатуры. Молоденькие, только что из дома лейтенанты в союзной еще форме. Кому из них посчастливится вернуться домой? В довершение всех бед прилетевшая на наших глазах «вертушка» угодила колесом в кювет. Аэропорт вообще закрыли, и мой «двадцать четвертый борт», уже вылетевший из Кандагара, развернули в воздухе и посадили в Баграме. «Афганский вариант».

Когда же он сел, наконец, первое, что вынесли из его нутра, были носилки, обернутые фольгой. Красная бирка прилеплена скотчем: имя, фамилия, номер военной части. Это все, что осталось от солдата, прослужившего здесь полтора года и покончившего с собой по неведомой мне причине.

Носилки стояли у самолета, дожидаясь похоронной команды. Подъехавшая поливальная машина потом долго смывала с железного пола самолета остатки вытекшей из носилок жидкости и крови, чтобы солдаты могли поставить на это место ящики с оружием, контейнеры с арбузами, обмякшие на жаре бараньи туши, мешки с огурцами. Но еще долго в самолете стоял запах смерти, который не спутаешь ни с чем. Груз сдал, груз принял. Весь полет до Кундуза я спал, пристроившись на пыльных ящиках, в которых дожидались своего часа сотни новых смертей, принявших обличье латунных гильз и стальных сердечников пуль.

В Кундузе случился казус. Пока я дожидался у штаба дивизии политработника, которого забыли предупредить о моем приезде, у входа появился какой-то сурового вида генерал.

— Это еще что, вашу мать? — грозно зарычал он, увидев меня в такой же, как у всех, форме, только без знаков различия, в которой я обычно езжу в командировки.

— Это не что, а кто, товарищ генерал. Корреспондент «Комсомольской правды».

Потом, когда генерал (оказалось, командир кундузской дивизии) исчез, мне долго тряс руку какой-то офицер. «Ну, вы молодец, — говорил он с уважением, заглядывая в глаза. — Как вы его! Ух! Так ему и надо». Похоже, комдиву здесь возражать не принято.

Меня, несмотря на неласковую встречу, определили в умопомрачительный генеральский номер дивизионной гостиницы, что, должен признаться, случается со мной нечасто. Здесь есть кондиционер, свежее белье, душ с теплой водой. Дежурная принесла даже чай с сахаром. Сижу вот, пописываю, чай попиваю. Завтра в шесть сорок пойдет на Файзабад вертолетная пара.

* * *

— Вертолеты несколько дней возили раненых, мы с ног сбились, а тут говорят: готовьтесь, завтра будет самый тяжелый день. С утра прислушивались, у нас ведь вертолет издалека слышно, — ждали раненых. Наконец солдат знакомый подходит: радуйся, говорит, пришла колонна! А мне и впрямь так радостно было, что даже хотелось плакать. Знаете, я в отпуск поехала, — все не то. Каждый день ждала писем от девчонок. Прочтешь, и как дома, в полку, побываешь.

Это рассказывает мне медсестричка Лена Новожилова, которая служит здесь уже третий год и от которой перед каждой операцией прячется командир полка: замучила его Новожилова своими просьбами взять ее в рейд. Однажды махнул рукой, отпустил с агитотрядом, а она нарадоваться не могла. Медсестричка Лена Новожилова из тех, кто опоздал родиться. Ей бы в двадцатые годы, в гарь, в холод, в голод. В романтику революционных будней, которой тут точно не пахнет.

Точнее, так: многие из тех, кто едет в Афганистан, искренне верят в то, что едут исполнять «интернациональный долг». Что проклятые империалисты не дают поднять голову народу, который сбросил иго угнетателей и кровопийцев. Как правило, этого романтического запала хватает дня на три, а потом все становится понятно: и про долг, и про все остальное…

Я уже несколько дней в Файзабаде. С утра до вечера пропадаю у саперов-собаководов, о которых собираюсь написать. Однажды все отделение собралось в курилке, было жарко, и парни скинули тельняшки. Оказалось, почти у всех наколки на сердце: автоматный патрон, его крестом перечеркивает надпись латинскими буквами — Аллах. Или — вместо имени чужого бога — своя группа крови. У некоторых вытатуированы на руке старомодный орел и аббревиатура ОКСВА — Ограниченный контингент советских войск в Афганистане. Особая метка, по которой они будут узнавать друг друга спустя годы где-нибудь в ленивой и благостной курортной толпе. Если, конечно, этот орел не станет знаком позора, который стыдливо будут прятать под майку.

Патрон на груди вместо медали, не полученной на этой войне.

* * *

На краю любого афганского аэродрома лежат кучи белых пластмассовых стаканчиков: это кассеты тепловых ракет, которые отстреливают при взлете и посадке вертолеты и самолеты транспортной авиации. По замыслу, эти ракеты должны принять на себя удар «стингера». В их эффективности у меня лично есть некоторые сомнения: я что-то ни разу не видел, чтобы «стингером» стреляли по нашим «вертушкам» или транспортникам прямо над аэродромом. Их сбивают где-то в горах, в пустынях, где эти отводящие ракеты никто не успевает применить. Но, собственно, дело совсем не в этом. Загвоздка в том, что кассеты эти по второму разу использовать нельзя, они никому не нужны: одно слово — мусор.

В Файзабаде рассказали байку. Будто бы хитрые наши мужики из аэродромной обслуги появились однажды утром на местном рынке с пластмассовыми стаканчиками в руках.

— Эй, дукандор, у тебя такой товар есть?

Озадаченный продавец недоуменно вертит в руках невиданный прежде предмет.

— Нет, такого нет…

— Может, у тебя найдется? — спрашивают хитрецы в соседней лавке. — Нам очень нужно! Много возьмем, хороший бакшиш получишь.

И так далее — по всем торговым рядам.

Наутро к рынку подрулил военный грузовик, доверху набитый бесполезными стаканчиками из пластмассы. Говорят, афганцы купили все, торговались, как на аукционе, поднимали цену, пытаясь перекупить друг у друга дефицитный товар, в поисках которого вот-вот подъедут вчерашние покупатели.

Сентябрь — декабрь 1986 г.

«Мама, я вернусь!..»

6 часов 15 минут. «Земля» — «Воздух»

— Я — 041-й, запуск. Понял: курс сто тридцать.

— Я — 042-й, взлет произвел, отход по заданию. Есть проверить оружие.

— Левый разворот, уходим на северо-восток.

— Понял. Выполняю доворот.

Еще накануне, зная о том, что во время полета будет не до разговоров, я попросил комбата познакомить с кем-нибудь из тех ребят, которые войдут в досмотровую группу. Он выбрал для этой цели младшего сержанта Сергея Мельнова, и часа полтора, наверное, проговорили мы с ним о солдатском житье-бытье, сидя на солнышке, не по-весеннему жарком в этой южной провинции Афганистана.

— У нас вообще-то не любят, когда много языком болтают, — говорил Сергей. — Один тут из нашей роты попал в госпиталь, его осколком зацепило, и давай распространяться: «Мы да мы, караваны берем…» Если честно, то я, когда сюда приехал, несколько недель от страха дрожал. Того и гляди, думал, обстреляют из всех дувалов сразу! За этот страх до сих пор стыдно, хотя поначалу руки у всех трясутся, сам видел. Это уж потом ты углы срезать начинаешь. Одно слово — спецназ.

Напрасно, однако, искал я на следующий день в рассветных сумерках у разогревающихся вертолетов баскетбольную — метр девяносто шесть — фигуру Мельнова: Сергей остался в батальоне, не пошел «на войну». Надо же было случиться, что именно в этот день младшего сержанта оставили за какой-то надобностью в их пыльном крохотном городке. Вот так и вышло, что в деле я Сергея не видел. По сути, занял его место в группе спецназа, которая вылетала на досмотр караванных маршрутов в степи Гамберай, что под Джелалабадом.

Может статься, что и автомат мне тогда достался его, Мельнова.

— Вы куда хотите: в группу захвата или в группу прикрытия? — спросил меня перед вылетом старший лейтенант Александр Чихирев.

— Конечно, в группу захвата.[13]

6 часов 28 минут. «Воздух»

— Я — 042-й. Наблюдаю несколько групп вьючных с курсом триста сорок по дороге. Подозрительна третья группа, 041-й, оцени.

— Я — 041-й, понял. Сейчас посмотрим.

— Я — 042-й, замыкаем левый круг.

— Я — 041-й, буду садиться. Прикрой! Близко к «зеленке» не подходить! Усилить осмотрительность!

«Ми-8» сбрасывает скорость, зависает над землей. Старший лейтенант Александр Чихирев, командир нашей группы, который сидит сейчас на месте стрелка в кабине вертолета, рывком оказывается в салоне и выразительно кивает в сторону приоткрытой двери.

Нам — туда.

Коротко щелкают присоединяемые к автоматам рожки, лязгают затворы. Патрон — в патронник!

…Даже не знаю, с чем сравнить досмотровую разведгруппу. Это нечто вроде инспектора ГАИ на здешних караванных тропах. Только вместо полосатого жезла в руках у этого «инспектора» автомат, вместо нагрудной бляхи — «лифчик» для шести запасных рожков, сигнальных оранжевых дымовых ракет и пары гранат. Ну, а в роли машины с мегафоном на крыше выступают боевые вертолеты, готовые в случае необходимости поддержать спецназовцев огнем.

Облеты караванных групп — почти ежедневная обязанность этого батальона из войск специального назначения. Отсюда до Пакистана, до расположенных там оружейных складов оппозиции, рукой подать. Давними, веками набитыми караванными тропами доставляют «духи» оружие на афганскую территорию, прячут его только в им ведомых горных тайниках. Двигаются ночью, в первые предрассветные часы, высылая вперед чуткие дозоры. Они проверят дорогу, оставят, в случае опасности, условный незаметный знак. Нет такого знака — идет по их следам караван. Дровами, утварью прикрыты на верблюжьих боках тюки с амуницией и боеприпасом, со стороны посмотришь — кочевники, идут своей дорогой как сто, как триста лет назад.

Вот и вылетают на караванные маршруты почти каждое утро вертолетные пары с разведгруппами на борту. Если караван, встретившийся им на пути, действительно мирный, то, к примеру, тот же старший лейтенант Александр Чихирев улыбается своей неотразимой улыбкой: извините, мол, за беспокойство, вам «зеленый свет».

— Его все в роте любят, — говорил мне Сергей Мельнов. — Все до одного. Иногда на марше так шуткой поддержит, никакого привала не требуется. А рассказчик — великолепный. Когда Чихирев из отпуска приехал, рассказывал нам про «металлистов», знаете, это придурки такие, все в заклепках ходят. У нас вся рота чуть со смеху не умерла!

Ну, а если раскачиваются на верблюжьих боках промасленные пулеметные стволы, если под вышитыми шелком пуштунскими накидками-пату прячут погонщики оружие, то боя досмотровой группе не миновать: мятежники первыми откроют огонь. И тут уж кто кого.

— Когда есть результат, когда удается захватить караван, — говорил мне про это Мельнов, — сердце радуется! Сколько людей живыми останется, сколько мин не разорвется, сколько ракет. Народ ведь хороший здесь, добрый народ. Жизнь только у них тяжелая, голодная, — мне, например, до плеча редко кто из них достает. А тут еще и война. Как им не помогать? И о своем доме, конечно, в такие минуты думаешь. А что, если «духи» не эти ракеты, а побольше приволокут? Да у меня же здесь Узбекистан рядом! Родные мои, близкие, сам я там живу.

Да, Серега Мельнов неожиданно оказался коренным ташкентцем. Призывался в армию, закончив первый курс политехнического института в столице Узбекистана. Промышленная электроника — его будущая специальность. Если, конечно…

6 часов 34 минуты. «Земля»

Горохом высыпаемся в открытую дверь вертолета. Прыжок. Устоять на ногах. Вперед!

До каравана метров сто пятьдесят. Сбились в кучу верблюды, ишаки шарахаются от кружащих над головой вертолетов. На бегу успеваю оглянуться: наша группа прикрытия высадилась поодаль, залегла в высокой траве. Только черные зрачки автоматов упираются в наши спины, готовые прикрыть, поддержать огнем. Почему-то очень надежными показались тогда те черные автоматные зрачки.

В боевых ротах, рассказывал мне Мельнов, практически не бывает «дедовщины» еще и потому, что в такие минуты нет в бегущей навстречу неизвестности цепи ни «дедов», ни «салаг». Каждому, кто рядом с тобой, ты доверяешь, как самому себе. Впрочем, это пришло на память потом, а тогда, в цепи спецназовцев, которая веером охватывала караван, некогда было думать. Надо было бежать, бежать изо всех сил, пытаясь удержать в груди бешено стучащее сердце — то ли от бега, то ли от страха перед возможной смертью, от которой тебя отделяют, возможно, только сто метров, только пятьдесят, только… Во всем мире была только эта бегущая цепь, и ты в ней, и автомат в руке, и возможный противник, который, быть может, уже нашел тебя в прорези своего прицела.

— «Минутка», я — «Воздух», как дела?

— «Воздух», я — «Минутка», работаем по плану. Подскажу, когда забирать.

— Понял. Противодействия нет?

— Пока все в норме. Похоже, «голуби».[14]

Ворохи красных сучковатых дров на горбатых спинах верблюдов. Громоздкие белые чалмы на головах погонщиков. Длиннополые просторные одежды, сандалии из грубой кожи на босых запыленных ногах. Цвета начищенной меди загар на обветренных лицах, без страха смотрят глаза — глаза людей, которым нечего бояться и нечего скрывать. Так ли это? Кто знает.

— В Джелалабад идем, уважаемые: там хорошую цену за дрова дают, — с достоинством отвечает на наши расспросы пожилой, но крепкий еще пуштун. — Где живем? Мы ведь кочевники, нам вся земля дом!

И караван-баши, церемонно пожав каждому из нас руку, машет своим людям: в путь!

Мы снова бежим, теперь уже к вертолетам, которые садятся неподалеку, утопают в облаках поднятой винтами пыли. Времени терять нельзя: слишком уж доступная мишень этот поджидающий нас «Ми-8».

6 часов 49 минут. «Воздух»

— 041-й, я — 042-й. Наблюдаю три группы по пятнадцать — двадцать «горбов», следуют с севера на юг.

— Внимательней! Скорость — максимальная. Смотри за горушками, из-под них на днях сбили «вертушку».

— 041-й, «горбы» разгружаются.

— 042-й, понял. Садимся. Прикрой.

И снова зависает над выжженной землей вертолет, и снова щелкают затворы, и снова Александр Чихирев кивает нам в сторону приоткрытой двери.

— Мы-то народ привычный, — говорил мне накануне Сергей Мельнов, — а вот как вертолетчикам работать с нами не страшно? Ума не приложу. В человека, в меня то есть, ты еще попробуй попади, а в вертолет — вот он, лупи, не целясь.

Когда я задал тот же вопрос вертолетчику Александру Малахову, тридцати пятилетнему подполковнику, внуку и сыну солдата, он удивленно поднял глаза: о чем это я? Среди вертолетчиков нет трусов и храбрецов, сказал Малахов. Опытные есть. Начинающих — сколько угодно. А все остальное — лирика. «Земные штучки».

И все же, посовещавшись с командиром Валерием Крушинным, Малахов согласился: полет с досмотровой группой — в числе наиболее опасных.

— Летишь, как подсадная утка, весь на виду. На принятие решения иногда и секунды нет. Короче, не полет даже, а сплошная импровизация. Хотя, — добавил он, подумав, — тут к любому полету надо готовиться, как к самому сложному. Все не «по правилам». Высокие температуры воздуха, восходящие потоки, потолок высоты. А посадочные площадки по союзным меркам вообще немыслимые! Да какие там площадки, иногда с трудом пятачок находишь, чтобы колесом зацепиться.

Так сложилось, что в Афганистане Малахов уже второй раз. Прибыл сюда на должность начальника политотдела вертолетного полка осенью, сразу после того, как часть, в которой служил дома, выполняла задачу особой важности. Четвертый блок Чернобыльской АЭС в самый разгар трагических событий экипажи его эскадрильи видели не на фотографиях в газетах — под собой, сквозь остекление вертолетных кабин, когда сбрасывали на взбесившийся реактор груды песка и бетона. Видели его так же близко, как холмы этой афганской степи с красивым названием Гамберай, которые мелькают сейчас под нами со скоростью семьдесят метров в секунду.

Где-то здесь, среди этих приземистых холмов, затерялась, растворилась в глубоких колодцах-кяризах группа Бисмиллы, которая только за последние недели уничтожила «стингерами» семь наших и афганских «вертушек».

042-й — позывной Александра Малахова. Он ведущий в звене «Ми-24», которое прикрывает нас с воздуха.

041-й — это командир полка Валерий Крушинин. Его «Ми-8» сейчас повис над землей, дожидаясь, пока мы, еще не успевшие отдышаться после досмотра первого каравана, снова высыпаемся на каменистую землю.

7 часов 02 минуты. «Земля» — «Воздух»

И снова стремительный бросок, и снова зрачки автоматов уставились в наши спины. На этот раз успеваю заметить: место и обязанности тут у каждого свои, ни в вопросах, ни в командах нужды особой нет. Тулкин Иманов с ручным пулеметом пулей летит на фланг, Дима Белых и Серик Лукпанов — собственно «таможня», которая тотчас приступает к делу. Коля Сенчук берет на себя окрестности, цепко просматривает каждый кустик и холм, откуда может ударить очередь…

— Афган очищает людей, — считает Сергей Мельнов. — Многим здесь стыдно за себя становится. Прожил восемнадцать — двадцать лет, а что за душой? Прически-цепочки? Это кажется круто, когда не знаешь, что это такое — последнюю гранату перед собой положить. Когда не видел, как рядом с тобой твоего братишку — насмерть. Надо уважать себя самого. Чтобы по делам твоим и тебе, и другим было хорошо. Иной раз спросишь себя: что лично я хорошего-то сделал? Доброго? Такого, чтобы и люди мне добром отплатили? У каждого из нас раньше своя собственная жизнь была, а сейчас и думать не хочется, что когда-нибудь разлетимся в разные стороны. Хотя, обманывать не буду, по дому здесь очень скучаешь. Нет, не в том смысле, чтоб к маме-папе под крыло. Как это объяснишь? Мне вот недавно сестренка в посылке конфеты передала. Так мы всей ротой праздновали! У нас в магазине конфеты есть, конечно, но иностранные. А здесь ко всему своему тянет. Хочется, чтобы дома вокруг были советские, чтобы люди советские. Вот даже пыль чтоб советская была…

— «Воздух», я — «Минутка». Производим досмотр, противодействия нет.

— Я понял, «Минутка». Ждем команды, у нас тоже порядок.

Противодействия нет, доложил по рации Коля Моргун, задрав голову к небу, где кружат вертолеты прикрытия. Но как-то странно отводят глаза погонщики. Как-то уж слишком сладко улыбается, отвечая на наши вопросы, рослый бородач в чалме. Люди из того, первого нашего сегодняшнего каравана вели себя, что ни говори, иначе.

— Иногда чувствуешь: точно «духи», — наставлял меня накануне Мельнов. — Ночью, наверное, доставили груз своим, а теперь за новым топают в Пакистан. Но как докажешь? Приходится пропускать. Если и правда «духи», все равно рано или поздно столкнемся.

Уже больше года служит в Афганистане младший сержант, уже больше года разглядывает в иллюминаторы холмы Гамберая. А видится ему другой, самый лучший в жизни сюжет. Будет так: он ничего не сообщит заранее. Просто свалится в свой ненаглядный Ташкент как гром среди ясного неба, купит матери огромный букет цветов, позвонит ей на работу. И скажет:

— Мама! Я вернулся.

Но это когда еще будет. Пока же старший лейтенант Александр Чихирев командует спецназу «отбой», и мы снова бежим к вертолетам, которые садятся поодаль, поднимая винтами густую бурую пыль.

Январь 1987 г.

P. S.

Вскоре после нашей встречи, в день, когда ему исполнилось 25 лет, на таком же досмотре каравана погиб в степи Гамберая командир группы старший лейтенант Александр Чихирев. Я узнал об этом много позже от его товарищей из джелалабадской бригады войск специального назначения. В мае 1988 года они первыми из состава нашей группировки в Афганистане пересекли советскую границу — без тельняшек, замаскированные под мотострелков, чтобы не вызывать «не тех» вопросов у западных корреспондентов, приглашенных по этому случаю в Афганистан. Старшего лейтенанта среди них не было.

Из дневника

Пытаюсь выполнить просьбу политотдела 40-й армии: рассказать о посылках с фруктами из Молдавии, которые сюда присылают по комсомольской линии. Ничего хорошего у меня из этого не выходит. Суть дела в том, что даже начальникам госпиталей, не говоря уже о командирах частей, не позволено покупать овощи и фрукты в стране, прилавки которой круглый год ломятся от мандаринов, гранат, бананов и манго. Из Союза же в лучшем случае привозят помятые зеленые яблоки, пожухлые огурцы, подгнившую картошку, которые и здоровым-то людям совестно предлагать. Заботу о безруких и безногих «героях-интернационалистах» предложено проявлять комсомольским организациям республик. Они и проявляют, кто лучше, кто хуже, кто напрочь позабыв еще и об этой повинности. Как раз из Молдавии посылки приходят часто, вот и теперь, под Новый год, пришел еще один самолет с яблоками, медом, домашним вареньем. Груз распределили по госпиталям, перепало, конечно же, и кабульскому.

На церемонии торжественного вручения молдавских яблок я стоял за спиной переодетой Снегурочкой медицинской сестры. Ее речь была, пожалуй, суховата и напоминала те, которые произносят в загсах, только начало было неожиданным и очень теплым: «Родные мальчики!»

Мальчики лежали на койках справа и слева от прохода. Тот, что лежал на ближней койке справа, почти не открывал глаз. Обрубок ноги торчал из-под простыни, сквозь повязку сочилась кровь. Развернув вынутый из кармана бинт, дежурная сестра показала мне пулю, которую вытащил из предсердия парня ведущий хирург госпиталя.

Судя по всему, к приходу корреспондента в отделении готовились. Почему-то почти к самому потолку был прибит стенд для наглядной агитации с полочкой для свежих газет, причем на такой высоте, что без стремянки ликвидировать политическую неграмотность было бы невозможно. А на стене палаты висел лист ватмана со стихами: «Я учусь у Родины быть добрым. Я учусь у Родины быть чутким».

В палате стоял вкусный запах грецких орехов и спелых молдавских яблок, которые были аккуратно уложены на тарелках, стоявших на тумбочках в изголовье раненых. Показалось, что если закрыть глаза, то все исчезнет, и останется только этот яблочный запах, запах дома и детства.

На Новый год живущие в Старом микрорайоне «шурави» палили со своих балконов из всех стволов, целясь в чужие афганские звезды, а военные устроили под Кабулом разноцветный салют ракетами. Других радостей не было.

* * *

Летал в Герат. Уже там, на аэродроме, узнал, что опоздал ровно на день: банда Саида Тимури в полторы тысячи стволов еще вчера «перешла на сторону кабульского правительства», ради чего, собственно, я и добирался сюда через всю страну.

Знакомую дорогу от аэропорта до города не узнать. Кишлаки стерты с лица земли, сама дорога разбита так, что ехать по ней невозможно, машины пробираются по обочине. Но точно так же стоят танки вдоль главной улицы города, те же ослики везут повозки, позвякивая бубенцами. Танк и ослик — теперь два главных транспортных средства в Герате.

В тот вечер был невиданный закат. Мягкий, пятицветный — от розового до лазуритового оттенка. Спал я все в той же, но еще более обветшавшей гостинице «Герат», в ленинской комнате, укрывшись двумя одеялами и не снимая свитера. На меня, охраняя мой сон, строго смотрели члены Политбюро ЦК КПСС: изрядно потертый плакат с их портретами висел на стене.

Возвращался на самолете афганских ВВС. Вместо Кабула он направился сначала в противоположный конец страны, в Мазари-Шариф, взял на борт толпу новобранцев-узбеков, одетых почему-то в драные уже шинели и с нелепыми узелками в руках. У них отрешенные, испуганные лица. Один из них был очень смешной: поверх солдатской кепочки повязан по-бабьи красный платок. Защитник революции. Рядом со мной устроились двое, борттехник из экипажа и летчик из Мазари-Шарифа. На протяжении всего полета техник щекотал летчика, и тот хихикал. Время от времени техник с настойчивостью, достойной лучшего применения, предлагал обменять свой немыслимых размеров латунный перстень на мою зимнюю шапку.

Зачем он мне, твой латунный перстень, приятель? Зачем мне вообще все это?

* * *

В рамках политики национального примирения по городу толпой ходили приглашенные правительством «духи» из действующих под Кабулом отрядов. Их возили по городу, показали сельскохозяйственную выставку, кормили-поили щедро. Крепкие, как на подбор, люди — немногим перевалило за тридцать. Кутаясь в длиннополые накидки, нахлобучив на глаза чалмы и пуштунские шапки, они прятали лица, отводили взгляды. В материале об этом рассказал почти все так, как было, только не получилось передать странное в общем-то ощущение продажности собственного ремесла: сначала сокрушаться о погибших здесь наших ребятах, а потом невозмутимо интервьюировать их убийц.

Еще событие: посещение знаменитой тюрьмы в Пули-Чархи. Это за городом, километрах в двадцати от Кабула по старой джелалабадской дороге. За последние годы здесь пересидело, наверное, полстраны — сначала те, кого опасался шах, потом те, кто был не по нраву Тараки, задушенному подушкой по приказу Амина, наконец, те, кого опасался Амин, свергнутый нами. Теперь сидят противники «народной власти».

Тюрьма — гигантский бетонный «лепесток» в пустыне, построенный по образцу какого-то знаменитого английского каземата. Два ряда стен, ров, толстенные решетки на окнах, на которых развешана выстиранная узниками одежда. Толпа родственников перед входом. Пропуская внутрь, охранник ставит им на запястье фиолетовую печать.

В камерах по двадцать-тридцать человек. Рядом с матрасами стоят японские радиоприемники, сумки, термосы. Заключенные одеты кто во что горазд: от спортивных костюмов фирмы «Адидас» до немыслимого тряпья. Скученность, вонь, грязь. Где-то здесь, в одной из этих камер, уже несколько лет сидит, по слухам, советник-француз, сидят жена и дочь Хафизуллы Амина. Послезавтра, в соответствии с декретом об амнистии, около тысячи человек из них выпустят на волю. Собственно, по этой причине сюда и пригласили журналистов. Из тех, с кем нас познакомили, самым колоритным был командир отряда моджахедов из Герата, который уверял, что не способен убить и муху и что «сам великий Ленин» часто говорил: «Человеку свойственно ошибаться, но самое главное — уметь исправлять ошибки». Это очень типично, кстати: афганцы чаще всего говорят не то, что думают на самом деле, а то, что, по их представлениям, ты хочешь от них услышать…

В воскресенье я чудом остался в живых. Уже было направился на почту в Шахри-нау, где оплачиваю обычно телефонные счета, да раздумал, свернул на полпути. А на почте как раз в это время прогремел взрыв! Четыре человека погибли, десятка два ранены. Улица была уже оцеплена, но я каким-то чудом проскочил, добрался до места взрыва. Ни на почте, ни в соседнем здании Министерства внутренних дел не осталось ни одного целого стекла. Рваная пробоина в стене здания напротив почты обнажила то, что еще сегодня было чьим-то домом. Чудом уцелевшие часы, стрелки которых остановил взрыв.

Возле разрушенного забора индийского посольства солдаты-афганцы уже разбирали обломки. Рядом, подцепленный стрелой автокрана, поднимался над землей обгоревший, исковерканный каркас, в котором с трудом угадывались очертания «фольксвагена», — это в нем была заложена взрывчатка. У колеса автокрана рыжели, высыхая на солнце, пятна крови. Было похоже на Анголу, на тот взрыв у дома кубинцев в Уамбо, о котором я писал три года назад. Ну, не странная ли, в самом деле, профессия: рассказывать о взрывах и смертях? Впрочем, но ведь и о жизни — тоже.

Кстати, о жизни. В Кабуле ужесточают меры безопасности, вокруг нашего посольства на глазах растут бетонные надолбы.

— Запомните, — твердит нам офицер по безопасности посольства, — машина — не средство передвижения. Это средство вашего уничтожения!

Мы запоминаем. Перед тем как сесть за руль своей «Волги», я обязательно заглядываю под днище, осматриваю ниши колес: вдруг там магнитная мина?

В переданный в редакцию репортаж о взрыве никак не монтировались обитатели разрушенного дома, которые отказывались называть свои имена из страха перед душманами. Не вписывался туда и учившийся у нас кандидат физико-математических наук до обеда, а после обеда — хозяин дукана Асад, женатый на русской. В его лавке, где некогда продавались лучшие в Кабуле дубленки, часть товара уничтожил взрыв, и тоже не осталось ни одного стекла. Асад не жалел правды-матушки об этой и нашей стране и политике национального примирения. В связи со всем этим мне что-то не пишется в последнее время, не верится и не чувствуется.

Март 1987 г.

Однажды в апреле

Ничего нет легче и радостнее кабульской весны, — наступающей медленно, длящейся бесконечно, такой долгой и томной, от слабой дымки на горах и до торжествующих медовых метелей, когда цветут фруктовые деревья…

Лариса Рейснер

К месту происшествия из афганского Кундуза мы добирались на перекладных. Пересаживались из вертолета в вертолет. Шли на бреющем, на предельно малой высоте, вне зоны поражения зенитных ракет. Над самыми горами в заплатках распаханных полей, над салатовой степью в алых пятнах дикого мака.

Бились в остекление вертолетной кабины мелкие птахи, погибали, оставляя оперение и капли крови на стыках стекла и металла. Шарахались, уносились прочь пасущиеся в степи верблюды. Отрывались от дел, выбегали из шатров кочевники в просторных одеяниях, в грубых кожаных сандалиях на босу ногу. Запрокидывали голову, провожали взглядом: что за люди, куда летят? Летели на границу. Последний отрезок пути, от поселка Московский на юге Таджикистана до места происшествия шли над Пянджем, по самой кромке советско-афганской границы. Майор Александр Кашин, командир экипажа, кавалер ордена Красного Знамени, полученного за выполнение боевых заданий в афганском небе, перекладывал вертолет с боку на бок, уворачиваясь от скал. Было видно: где-то наверху, выше вертолетных лопастей, подпирали небо стены каньона. Красные морщинистые отвесные стены.

Дима Земляной, Вадим Любимцев, Саша Артамонов устроились на полу вертолета — в пятнистых маскхалатах, в касках, отсоединив, по инструкции, на время полета рожки. Сидели молча, плечом к плечу, сжимая между колен автоматы. Возвращались в ту недавнюю ночь, в те два бесконечно долгих и стремительных часа, когда между жизнью и смертью было всего ничего…

Не на каждой карте найдешь ту излучину Пянджа. И правда — неприметное место. Будто кто-то раздвинул немного громаду неприступных гор там, где пограничная река плавно поворачивает, уходя в узкий каньон. Ну, а все остальное вокруг — только горы.

Места глухие: кроме егерей, которые изредка забредают сюда по служебным своим делам, ни единой души на многие километры окрест. Да и как здесь проживешь, если тропы, едва заметные на горных склонах, рушатся каждый год под лавинами и селями. Ходить по таким тропам — одна морока. Белый свет проклянешь, семь пар башмаков стопчешь, а оглянешься — только через горушку и перемахнул, снова горы перед тобой.

Граница, однако, только на карте рисуется пунктиром, а для тех, кто ее охраняет, она линия сплошная. Случается, рассказывали мне пограничники, забредет на правый берег Пянджа человек с афганской стороны: подобрать ли корягу для очага, набрать ли диких фисташек, что растут на склонах, попытать ли счастья с промывочным лотком, выбирая крупинки желтого металла в мелком речном песке. Ну а раз так, то без присмотра даже такую горную Тмутаракань не оставишь.

«Предотвратить нарушение режима Государственной границы» — такую задачу ставят пограничным группам, которые несут службу на этом пятачке земли. Для этого и вылетел из пограничного пункта Московский ранним апрельским утром усиленный пограничный наряд.

Первые три дня прошли для них спокойно. Обживали лагерь, скрытый от досужего взгляда в лощинке, поросшей карагачем. Ходили в дозоры, проверяли, укрепляли горные тропы. Попытались было поймать дикобраза, уже заранее чмокали языками — кто-то сказал, что из него получается отменный суп, — но куда там: даже иголки на память не удалось получить. А однажды всполошились. Показалось, что на дальней горке то ли домик стоит, то ли какой-то подозрительный объект сооружен — в бинокль не разглядишь. Решили разведать: посторонним строениям на границе не место. Чуть не целый день карабкались по скалам, а оказалось, зря. Домик тот был всего лишь большим причудливым камнем. По дороге к лагерю видели орлиное гнездо — тоже событие. Выше орлов, пошутили, живут только снежные люди, да еще пограничники. Недаром, стало быть, нас «орлами» называют?

Ночами спали чутко. Выставляли караульные посты, сменяли друг друга, вглядывались в густую вязкую ночь. После того как месяц назад с афганской стороны был обстрелян районный центр Пяндж, все посты и заставы получили приказ усилить дозоры. Наряду с охраной границы от нарушителей быть готовыми к отражению возможных вооруженных провокаций.

Спали с оружием. И когда в первую же ночь часовой вдруг скомандовал: «К бою!» — разом выскочили из палаток, заняли оборону, щелкая затворами автоматов. Только через несколько минут поняли: ошибся часовой. Зверек, должно быть, прошуршал по скале, прошмыгнул по своей ночной надобности. Поворчали на товарища: ты, земляк, в другой раз, если опять мышь услышишь, сразу стреляй. Чего с ней церемониться?

На четвертые сутки, как раз к приходу «вертушек», которые должны были доставить их обратно в отряд, с утра зарядил дождь. Вышли по рации на связь, услышали голос оперативного дежурного: придется, хлопцы, до утра продержаться, а там, если с погодой повезет, заберут вас летчики.

Поужинали наскоро. Начинало смеркаться, пришло время тушить костер: ночью, в целях маскировки, иллюминация запрещена — тут не до туристской романтики. Сменились часовые на постах охранения, и бойцы, свободные от дежурства, забрались в подмокшие палатки, завернулись в спальники. Забылись чутким сном.

Не знали, знать не могли: в те сумеречные часы уже собирались на том берегу к условному месту люди Башира, опытного полевого командира формирований «Исламской партии Афганистана». Уточняли детали атаки. Снаряжали магазины своих автоматов. Двумя группами скрытно спускались к реке, хоронились в камышах, ждали, когда тьма опустится на землю. Были уверены: бой выйдет коротким. Втрое превосходящими силами они легко уничтожат отряд, закидают гранатами, посекут свинцом, успеют до прихода утра раствориться в горах, растаять в ущельях.

…Воздух здесь, как ароматный чай, настоянный на травах. Желтые, красные, синие цветы на склонах. Пяндж-река лениво шуршит на перекате мутной коричневой водой.

У большого камня над ручьем, который спешит по скалам к реке, лежат красные маки. К камню прикреплены «позолоченные» буквы, приготовленные для погон на парадной форме. ПВ — пограничные войска. Это здесь погиб Леша Куркин.

Он многое успел перед смертью. В представлении к награде (посмертно) рядового Куркина Алексея Петровича, 1967 года рождения, члена ВЛКСМ, об этом сказано так:

«В 0.45 9.04, находясь на посту боевого охранения, в условиях крайне ограниченной видимости, обнаружил скрытый подход банды душманов, вторгшейся на советскую территорию. Подал команду „К бою!“, осветил местность ракетой и первым открыл огонь. Выстрелами в упор уничтожил двух бандитов, готовящихся забросать гранатами его пост. Дважды раненый, рядовой Куркин А. П. сменил позицию, продолжал вести бой, вызывал огонь на себя, тем самым обеспечивая возможность подразделению выйти из зоны сплошного огня. Третье ранение было смертельным…»

Дима Земляной дружил с Куркиным с тех пор, как Алексей предложил как-то, после Диминой болезни, вместе тренироваться, входить в спортивную форму. Без этого трудно в погранвойсках. Да и присматривал за «салагой» по-братски: сам-то уже почти два года отслужил. Нынешний выход на границу для Земляного, как и для половины всех бойцов группы, был первым. Чуть больше месяца прошло с тех пор, как они стали бойцами погранотряда. Когда учились, на заставы выезжать приходилось, но стажерами — это все же другое дело. А вот для Алексея Куркина тот выход на границу, вполне возможно, мог стать последним перед возвращением домой. Стал просто последним.

Мог ли он спастись, укрыться в горах?

— Кто-то, наверное, мог бы, — ответил мне Земляной, — Леша — нет.

Это и называется в старых сказках: стоять насмерть. Алексей Куркин стоял насмерть на подступах к лагерю, чтобы дать своим товарищам хоть несколько минут жизни.

Что происходило дальше, каждый помнит по-своему. Сходятся в одном: секунду назад тихая ночь стала кромешным адом. Сполохи гранатометов, автоматные трассеры, пулеметный огонь осветили ущелье, гудевшее от разрывов и выстрелов, от дикого, звериного воя нападавших. Пограничники рванулись из палаток, кто в чем был.

Один оказался и Саша Артамонов, его пост был у большого камня, на склоне лощинки. Как раз над зарослями карагача, куда теперь уводил солдат из-под превосходящего огня противника майор Илья Долгов.

Сашу Артамонова наверняка в школе называли тихоней или как-нибудь в этом роде. Он и вправду негромкий, спокойный парень. Из тех, кто, однажды решив что-либо, идет себе по жизни к этой выбранной цели. Для начала неплохо окончил техникум, поработал электромонтером на родине, в городе Выксунь Горьковской области, на металлургическом заводе. А попав в армию, попросился в связисты: дело тоже, в общем, интересное. Знать бы его школьным приятелям, какой он на самом деле, их Шурик.

Восьмерых он увидел сразу, в нескольких метрах перед собой. И они тоже увидели его. Восемь против одного: силы неравны. Конец?

— По всему выходило: живым мне не уйти. Это точно, — как обычно, тихо и рассудительно сказал Саша. — Странное появилось чувство. Будто там, у камня, было два человека. Один из них стрелял, словно делал это всю жизнь. Другой смотрел на него со стороны и говорил: «А ведь тебе не хочется умирать, Шура, не хочется. Жаль, что ты сейчас умрешь…» Нет, я твердо понял: это конец.

Первой же очередью он свалил того, что стоял ближе всех. Дальше действовал автоматически. Бросок к вершине склона. Дал короткую очередь. Успел подумать: почему не стреляют вслед? Успел принять решение: если будут преследовать, бежать нельзя. Скатился с обратной стороны холма. Замер, затаился. Сам стал камнем. Двое выросли на вершине холма. Дал короткую — оба рухнули вниз, покатились по склону, едва не задев его.

Наутро очнулся на тропе, метрах в ста от того склона. Только теперь ему стало страшно. До дрожи в руках. До холодного пота. До чечетки зубов. Он понял, что могло произойти. Он вообще многое понял в ту минуту. Он был теперь другим человеком.

Странное чувство проклевывалось сквозь страх. Он точно помнил, что ждал накануне чего-то хорошего от этого дня. «Мамочки мои родные, у меня же сегодня день рождения!»

Да, в ночь с восьмого на девятое апреля Саше Артамонову исполнилось ровно двадцать лет.

«Здравствуй, мама, — написал он, вернувшись в отряд. — Ты не волнуйся, у меня все хорошо. Недавно отпраздновал юбилей. Очень весело. Были даже подарки…»

Что ж, он в общем-то не кривил душой. Жизнь — не худший подарок из тех, которые человек может сделать себе в 20 лет.

Тот ночной бой оказался последним для четырнадцати афганцев. Пятнадцатого, раненого, взяли в камнях у самой реки. Выброшенные в горы вслед уходящей банде Башира десантно-штурмовые роты поставили точку в этой грустной весенней истории.

Апрель 1987 г.

Из дневника

«Лейка и блокнот» стоят уже поперек горла: похоже, свой интерес к этой стране я выбрал до донышка. Да и до отпуска остались всего две недели, мне жарко и скучно в Кабуле. Все сегодня так же, как было вчера, и так каждый день. Сама мысль о том, что надо бы высунуть нос из дома, наводит тоску. Те же люди в грязных чалмах повсюду, тот же пыльный город, где даже как-то неловко произнести слово «архитектура». По этой причине махнул на все рукой и даже не столько напросился, сколько просто сообщил в политотделе, что ухожу вместе с оперативной группой штаба армии на боевые действия в провинцию Вардак. Честно предупредил всех, что писать об этом не собираюсь. В последнее время военные репортажи неделями лежат в редакции, не печатаются «с колес», как было в самом начале моей командировки. В штабе 40-й армии ко мне тоже проявляют интерес разве что только прибывшие из Союза, остальные давно перестали видеть во мне «человека с ручкой и блокнотом». Вот и отлично: на этот раз пойду на «войну», согласно знаменитой песне, «а то и с пулеметом».

Собирались уходить на рассвете, и я переночевал в штабном городке, в незанятой комнатке фанерного «модуля», где, кроме меня, коротал время еще и неизвестного гражданства таракан, то ли здешний, афганский, то ли привезенный кем-то случайно в чемодане из дома. Последнее предположение спасло ему жизнь: ну не стану же я посягать на соотечественника?

Колонна тронулась ранним утром. Что-то кричали нам вслед, показывали кулаки мальчишки, безразличными глазами смотрели старики, пока шли по Кабулу. С борта бэтээра город, оказывается, выглядит немного иначе, чем из окна корпунктовской «Волги». Теперь я понимаю, почему мои военные друзья делают круглые глаза, когда узнают, я живу среди афганцев без всякой охраны. Для них афганцы — противник, для меня — соседи.

Километров двадцать по газнийской дороге преодолели часа за полтора, то и дело останавливаясь. Наконец свернули к предгорью, утонули в океане пыли. Бэтээры вытянулись вдоль русла высохшего ручья, заглушили моторы. Метрах в ста пятидесяти от последней машины — шатры кочевников. Почему они не ушли тотчас же, не снялись с места, не испугались всей этой стальной грохочущей громады? Впрочем, что мне за дело до их шатров?

«Развернуть командный пункт армии в максимально короткие сроки» — дело, в общем, скучное и долгое. Копали ямы для КШМ — командно-штабных машин, накрывали их сетками от пыли и солнца. Полк связи, инженеры, рота спецназа и еще десятки машин, тоже накрывшиеся пятнистыми сетчатыми одеялами. Где-то поодаль, невидимые отсюда, стоят батальоны 56-й бригады ДШБ, 103-й десантной, 108-й пехотной дивизии… Все это внешне больше похоже на «нулевой цикл» какой-нибудь стройки, чем на войну.

Мой давнишний приятель подполковник Владимир Орлов из спецпропаганды позвал «поработать» с местным населением: чернявый бородатый доктор Володя Волобуев взялся лечить их недуги. Старики раскрывают беззубые рты, подставляют ладони для витаминов и лекарств, вокруг них вертится малышня в потертых тюбетейках и пыльных жилетках, расшитых цветными нитками. Все происходящее для них и зрелище, и радость, наверное: врач, лекарства… «Кто тут умеет читать?» — «Нет таких, наша школа — горы да овцы». Волобуеву помогает военврач-афганец Насим и несколько совершенно сомлевших от жары «сорбозов».[15] И немудрено: жарко! Мы все по этой причине в «КЗС»,[16] без них бы здесь просто не выжить.

По дороге домой навестили с Орловым 56-ю десантно-штурмовую бригаду. Когда приехали, Раевский — худой, невысокого роста командир бригады — говорил по рации, а потом вышел к нам:

— Есть перехват: «духи» просят боеприпасы. Ну, я им сейчас штук сорок подкину!

Жареная картошка в артдивизионе была очень вкусной, только тарелки с каждым залпом подпрыгивали на столах. Это Раевский выполнял обещание: артиллеристы осуществляли «доставку» снарядов невидимому нам противнику. Под вечер возвращались к себе, по всей долине за нами тянулось облако пыли, которая накрывала позиции, людей и пушки.

Наша «спальная машина» называется «кунг». Что означает это слово, никто не знает. Армия использует десятки аббревиатур, запомнить их невозможно. «Кунг» изнутри напоминает купе плацкартного вагона и даже мягко качается на рессорах, когда ворочается во сне подполковник Владимир Орлов. Собственно говоря, сном это не назовешь. С трех часов ночи началась артиллерийская подготовка. Стоящий в полукилометре от нас реактивный дивизион «Ураганов» крошит афганские горы, и наш «кунг» подпрыгивает в такт каждому залпу. В маскировочной сетке прямо над нашим крыльцом — дырка. Если высунуть голову, то видны звезды и Млечный Путь.

Как же хорошо просто жить, не думая о том, как об этом надо будет писать потом в репортаже.

* * *

Командует операцией очень симпатичный мне начальник штаба армии генерал Юрий Павлович Греков. Греков поразительно похож на моего деда Петра Ивановича, который совсем неподалеку отсюда воевал в 20-х годах ветврачом в одном из конных полков Туркестанского военного округа.

Грекову чуть больше сорока, и он… «Ох, крут!» — качают головами за его спиной штабные офицеры. Оперативный дежурный по штабу однажды рассказывал мне, что он входит по вызову в кабинет генерала, предварительно положив под язык таблетку валидола — на всякий случай.

Наши взаимоотношения с Юрием Павловичем развивались следующим образом.

— Вы кто? — остановил меня как-то Греков в штабе армии.

— Корреспондент «Комсомольской правды».

— Хорошо.

Недели две спустя мы снова сталкиваемся на лестнице бывшего аминовского дворца, в котором расположен штаб, и Греков, глядя исподлобья, буркает:

— Вы кто?

— Я рассказывал вам в прошлый раз, товарищ генерал. Михаил Кожухов, корреспондент «Комсомолки».

— Хорошо.

В пять ноль-ноль Греков уже на высотке, где разместился наблюдательный пункт. Нервничает: перевал в горах, на который высадился первый десант, оказался заминированным, у «полосатых» только чудом нет раненых. Не все идет гладко и у мотострелков, слишком долго выходят на «блоки». Нам видно в бинокль, как карабкается на господствующую высоту одна из их рот, обозначая себя оранжевыми дымами, чтобы ненароком не задели свои же артиллеристы.

— Вы — кто? — громче обычного рычит, оглянувшись на меня, Греков.

— Я докладывал вам, товарищ генерал. Кожухов, корреспондент «Комсомолки».

— Какой еще «Комсомолки»? Марш отсюда к… матери!

* * *

В моем полулегальном присутствии здесь есть очевидные преимущества. За меня никто ни перед кем «не отвечает», и я тоже никому ничего не должен.

— Я схожу с вами завтра?

— А тебе оно надо?

— Пригодится.

— Пошли тогда. Но если что, я тебя не видел, — равнодушно пожал плечами командир роты спецназа капитан Володя Дядело в ответ на мою просьбу взять с собой на операцию. На языке спецназа она называется «реализацией разведывательных данных». Чтобы было понятно: сегодня в роту привели пленных, захваченных афганцами в первый день операции. Сами афганцы работать с ними отказались, сославшись на политику национального примирения. В спецназе о политике не рассуждают. Спецназу нужны результаты, их требуют начальство и логика войны. Пленных — их шестеро — посадили в глубокую яму, вырытую экскаватором в расположении роты, приставили к ним часового. Права им, как в американском кино, никто не зачитывал, и зрелище они являют собой жалкое…

Договорились выйти в пять утра. Пока возился, собираясь, разбудил полковника Юрия Николаевича Иванушкина, который представляет здесь политотдел армии:

— Ты кончай эти поездки, я тебе без шуток говорю!

Ну, нельзя же, в самом деле, расценить это как запрет? Так, рекомендация.

Рота втянулась в ущелье. Цепочкой шли через хлебное поле к кишлаку, невольно втягивая головы в плечи: снаряды, казалось, шелестели прямо над нами…

Рассказ о том, как спецназ работал с пленными в провинции Вардак, не стерпит ни одна бумага.

«На войне часто приходится лгать, и, если солгать необходимо, это надо делать быстро и как можно лучше». Так сказал однажды Хемингуэй, правда, совсем о другой войне. Уж не знаю, насколько хорошо и быстро я научился это делать, но мне здесь тоже частенько приходится врать. Хотя бы потому, что все материалы об «ограниченном контингенте» проходят военную цензуру, и уж лучше я заранее хорошо совру сам, чем по моим строчкам плохо пройдется цензор. С другой стороны, что изменится, если родные солдата узнают, что он погиб от шальной, случайной пули, а вовсе не пал смертью героя, спасая своих товарищей? Кому она нужна, такая правда? Недавний случай: товарищи сбитого летчика после нескольких дней рискованных поисков так и не сумели найти его тело, и домой отправили цинковый гроб с землей, чтобы вдова получила жалкую военную пенсию. Все просто: нет тела — погибший много лет будет числиться пропавшим без вести. Нет тела, нет и пенсии.

Описывать события минувших дней — желания никакого. Лгать самому себе — такой необходимости у меня нет. Написать правду? Я и так запомню ее на всю жизнь. Мне только ясно теперь, что вся правда о войне не будет рассказана никогда, в этом и нет нужды. На войне происходит много такого, что находится за границей добра и зла, за границей того, что положено, что можно знать человеку. Тот, кто это видел, будет помалкивать. Кто не видел, пусть считает, что ему повезло.

Правда о войне — красного цвета, и она пахнет кровью. И — точка.

* * *

Джалез, мятежная столица провинции Вардак, нашими войсками сегодня, похоже, взята не будет. На подступах к городу, в ущелье Санглах, в засаду попала разведрота 180-го мотострелкового полка. «Духи» дали бээмпэшкам войти в узкое ущелье и разом ударили с двух сторон. Бой шел четыре часа, разведчики пытались отойти под прикрытием брони, их несколько километров провожали перекрестным кинжальным огнем. Старший лейтенант Олег Монастырев, тяжело раненный, командовал боем.

Мы были в это время рядом, километрах в трех. Как раз садились на «броню», чтобы направиться в этот самый Санглах. Пленный клялся, что там, в ущелье, он покажет склады с оружием, и мы уже почти поверили ему, когда мимо нас на полном ходу прошли бээмпэшки разведчиков, вывозившие раненых. Водители гнали машины напролом, не разбирая дороги. Окровавленные, наспех перебинтованные парни лежали и сидели на «броне», схватившись за жерла пушек. Тридцать шесть человек, из которых выжить предстояло не всем.

Голосом Грекова ожила рация. Приказ роте: немедленно занять господствующие высоты в ущелье Санглах, чтобы моджахеды не смогли выйти в тыл отступающей пехоте и отрезать ее от основной группировки.

— У нас ни капли воды, нет провизии, люди раздеты, — доложил ротный.

— Об этом надо было думать раньше. Вы — спецназ. Выполняйте приказ, — отозвалась рация голосом Грекова.

Спецназ — войска «одноразового применения», объясняли мне ребята. Их дело — выполнить задачу за линией фронта, а уж вернешься ты обратно или нет, твое личное дело. Лучше, конечно, если вернешься… Между прочим, в спецназе только офицеры проходят специальную подготовку. В солдаты попадают самые обычные деревенские парни из России и Украины, до того в глаза не видавшие гор. Ну, может, гоняют их пожестче в учебке, чем всех прочих.

— Ты прости уж. Дальше наши дороги врозь, — сказал мне ротный. — До КП как-нибудь доберешься сам.

Рыжий прапорщик Витя Витюк, старшина роты специального назначения, весь день метался по командному пункту армии в трофейном «духовском» лифчике, испрашивая разрешения на подвоз боеприпасов и еды для парней, но безуспешно.

— Смотрите, дети! Щоб я за вас не волновался, — говорит, провожая ребят на операцию, этот добрый рыжий человек. «Маленькая пуля, как пчела, унесла товарища вчера» — это из стихотворения, которое романтичный прапорщик написал об афганской войне.

Когда рассвело, спецназ попросил ненадолго приостановить артиллерийский огонь, чтобы вынести раненых. За исключением этой передышки, в район ущелья Санглах весь день и всю ночь артиллерия била из всех стволов. Приказ Грекова был: сровнять с землей.

* * *

Наверное, всему виной была шелковица, которую мы лопали со спецназовцами прямо с дерева в кишлаке под Джалезом. Пару дней после этого я крепился в надежде, что все обойдется, но когда запасы туалетной бумаги и газет на командном пункте армии стали иссякать, а температура поднялась к сорока, я зашел в медпункт и был отправлен ближайшей «вертушкой» в кабульский инфекционный госпиталь. Сопротивляться было бесполезно: к тому времени я уже с трудом стоял на ногах.

— Амебиаз, сто процентов, — заверил меня после осмотра в госпитале забавный гражданский доктор из Харькова Саша Якимук, который, как выяснится позже, мечтает попасть на боевые действия и получить орден. — Михалъюрич, перед вами выбор: или вы ложитесь к нам на целых пять недель, и мы вас колем тем, что имеем. Второй вариант: сначала идете в дукан, покупаете индийское лекарство, а потом все равно ложитесь к нам, но мучения ваши закончатся раньше.

Я, разумеется, предпочел второй вариант.

Амебиаз — болезнь легионеров, о которой стало известно еще во времена колониальных походов англичан в Африку. Проистекает она так: невидимая глазу тварь — амеба — незаметно проникает с грязной водой в ваш организм и начинает хрумкать его потихоньку, пока не доберется до печени, которая ей нравится особенно. Чем здоровее печень, тем дольше вам остается жить.

О кабульском инфекционном госпитале не пишут в газетах, сюда не приезжают с концертами эстрадные звезды. Приземистые бараки стоят на отшибе, в самом дальнем конце взлетного поля кабульского аэродрома, на котором базируется вся авиация — и наша, и афганцев. Рев десятков взлетающих самолетов и вертолетов не смолкает даже ночью, и мелкая рыжая пыль, поднятая их винтами и двигателями, оседает на госпитальных бараках.

Госпиталь переполнен. Тиф и амебиаз косят тысячи человек ежегодно. По территории еле ходят солдаты в синих пижамах, у некоторых дефицит массы тела в десять — двенадцать килограммов. Но главный враг армии — это, конечно, гепатит. И хотя здесь в ходу тост «За красные глаза, которые не желтеют!», едва ли не треть контингента переболела гепатитом, который редко проходит бесследно. Переболели гепатитом и почти все врачи и сестрички кабульского инфекционного госпиталя.

Все основные работы здесь делают сами солдаты. Моют полы, меняют бутыли в капельницах, разносят обед. Кормят их — хуже не может быть.

— Может, — говорит мне солдатик в курилке. — У нас на заставе вообще только «сечка» — крошка пшеничной крупы. Зато на боевых действиях — как в ресторане! Там в сухпайке хотя бы мясные консервы, галеты, сгущенка. А на «точку» вернешься, снова утром и вечером «сечка», чтоб ее…

Весь «ограниченный контингент» тем временем обсуждает подробности из жизни двух привезенных из Союза коров, которые снабжают молоком представителя Генерального штаба генерала армии Варенникова: у него нелады со здоровьем.

Что мы за странный, не ставящий себя ни в грош народ? У нас достало всего, чтобы отправить этих парней умирать в афганских горах, — денег, мудрости, патронов и бомб. И даже вот «сечки» вдоволь — крошки пшеничной крупы.

Сегодня застрелился спокойный, обаятельный «начмед» центрального кабульского госпиталя, которого я знал. Говорят, он уже сдал должность, через два дня должен был возвращаться в Союз. Заперся у себя в кабинете, разложил перед собой фотографии семьи, написал им письмо. И — застрелился.

* * *

Наказ гражданского доктора Саши Якимука я, разумеется, выполнил. Прежде чем явиться с вещами в «инфекцию», купил и выпил рекомендованное мне индийское лекарство. Результат: чувствую я себя все хуже, почти ничего не ем уже четвертый день и у меня теперь совершенно черный язык!

Уже несколько дней подряд в моей палате повторяется одна и та же сцена. Входит очередной военный врач, я высовываю, что есть сил, мой черный язык, посетитель внимательно разглядывает его и озадаченно чешет затылок:

— М-да… Удивительно! Не нравится мне что-то ваш язык.

— Послушайте, мужики! — не выдерживаю я день на третий. — Может, мы все-таки найдем кого-нибудь, кому мой язык понравится? И кто будет знать, что со всем этим делать?

Привели немолодого полковника, профессора и все такое. Профессор посмотрел на мою многострадальную часть тела и озадаченно сказал:

— Вообще-то в моей практике такой случай однажды был. Язык тоже совершенно почернел. Но это, правда, было уже после смерти пациента…

Похоже, мне пора в Москву, в отпуск.

Июнь — июль 1987 г.

Третий семестр

Служебно-разыскная овчарка Рада каждое утро первой спускалась в котлован арматурного цеха — прежде чем туда ступали люди. Натренированная распознавать запах взрывчатки, она обнюхивала каждый метр высохшего бурого грунта, и там, где проходила Рада, можно было смело ставить табличку: «Проверено, мин нет».

В то сентябрьское утро, пройдя несколько метров по дну котлована, она села на землю. Не поверив собаке, ее проводник Виктор Романенко заставил Раду повторить весь путь. Собака снова остановилась в том же месте, преданно глядя в глаза хозяину: ей в таких случаях, она это знала точно, полагался сахар. Сомнений у Романенко теперь уже не оставалось.

Котлован арматурного цеха был заминирован.

Возможно, именно в это утро мама Сергея Меркулова получила от него очередное письмо. Уезжая, он заранее насочинял их целую пачку, якобы из Сибири, якобы из институтского стройотряда, и надежный товарищ теперь регулярно опускал письма в почтовый ящик. Это была святая сыновняя ложь. Узнай мать о том, что он снова в Афганистане, вызова «неотложки» не миновать. Его конспиративный план чуть было не пошел прахом в день прилета в Кабул, когда их, только что сошедших с трапа самолета, снимали для программы «Время». Быть может, впервые в жизни Сергей Меркулов, кавалер ордена Красной Звезды и медали «За боевые заслуги», спрятался тогда за спины товарищей: этот телесюжет для его мамы не предназначался.

На следующий день после ЧП в котловане строительный отряд «Дружба» вышел, как ни в чем не бывало, на работу. Фундамент арматурного цеха Кабульского домостроительного комбината — их основной объект, и останавливать работу из-за той мины никто не собирался. Только кто-то из них вспомнил старую армейскую шутку:

— «Дембель» в опасности! Меняю лопату на автомат.

Меняться, конечно, не стали бы, если бы и представилась такая возможность. В этом и была их идея: вернуться в Афганистан не с автоматами — с лопатами и мастерками в руках.

Их командир Сергей Чемезов рассказывал мне: идею пробивали тяжело. Уговаривали инстанции, обивали пороги. Их оппонентов в общем-то можно было понять: обстановка в Кабуле сложная, риск слишком велик, для обеспечения работы отряда потребуется охрана. Будет ли прок от такой работы, тем более что в Афганистане трудятся тысячи советских гражданских специалистов, их помощь стране огромна. Что тут возразишь?

Парни уже начинали терять надежду, когда их поддержал XX съезд комсомола, в адрес которого пришло одно из их писем. Слово съезда оказалось решающим, сформировать же отряд поручили горкомам ВЛКСМ Москвы, Ленинграда, Новосибирска, Свердловска, Челябинска и Днепропетровска — городам, откуда поступило больше всего заявок. Главные условия для отбора кандидатов: опыт работы на стройке, обязательно — служба в армии, желательно — здесь, в Афганистане.

Бывших «афганцев» — большинство в «Дружбе»: семнадцать человек из двадцати. У каждого третьего — боевые награды, почти каждый второй из них был здесь ранен. Вот почему, когда Сергею Салабаеву, студенту I курса факультета психологии МГУ, предложили провести в отряде «консультацию по общению и психологической совместимости», он удивленно пожал плечами. Какая там может быть консультация? Они же, по сути, братья. Поначалу, когда собрались все вместе в Москве, до утра не расставались: наговориться не могли.

Врезались в память первые минуты в Кабуле, первые дни. Они были радостными. Они были грустными.

— Щеголев? — Незнакомый офицер наморщил, что-то вспоминая, лоб. — Не из третьей ли роты?

— Из третьей, — расплылся в улыбке Саша Щеголев, завтрашний металлург, вчерашний командир танка, награжденный медалью «За отвагу». Надо же! Больше двух лет прошло, давно вернулись домой все, с кем служил, а смотри-ка: помнят в части фамилию сержанта, который однажды заменил в бою погибшего командира взвода.

— Такое чувство, что не уезжал! — говорит Щеголев. — Это оттого, наверное, что отношения здесь особые. Дома, в институте, совсем другое дело: лекцию отсидели — и привет, все по углам разбежались. Я теперь думаю, что «Афган» — самое светлое и самое горькое, что есть у меня.

Молча стоял перед боевой машиной десанта — «бээмдэшкой», вознесенной на постамент, бывший разведчик, теперь географ Саша Каландаришвили. Семь лет назад правнук героя Гражданской войны Нестора Каландаришвили шел на такой же «бээмдэшке» на юг от советской границы. В такой же машине, развороченной в клочья, горели, гибли его товарищи. Он не стал теперь фотографироваться вместе со всеми: не смог.

— «Афган» научил нас любви. Любви, а не ненависти, — считает он. — Тому, кто не понял этого, грош цена.

Бывший санинструктор, награжденный орденом Красной Звезды, а сегодня — комиссар «Дружбы» Володя Рябцев усилием воли сдержал подступивший к горлу комок. На стене полкового медпункта он увидел картину, которую когда-то перед очередной боевой операцией они нарисовали вместе с Сашкой, братом, тоже служившим здесь. Картина была цела!

— «Афганец» — это не обязательно знак качества, — говорил мне Рябцев. — Мы по-разному вернулись домой. Некоторые сорвались, попали за решетку. Это слабаки. Есть такие, кто, вернувшись, правит закон кулаком. Конечно, и жизнь менять, и за справедливость бороться необходимо. Но чистыми руками!

Наверное, и Володя Рябцев, и все они — Чемезов, Щеголев, Каландаришвили — казались иными себе в эти первые минуты на афганской земле: повзрослевшими, возмужавшими. Мне же думалось: они все те же, в общем. Нечто очень важное, очень существенное, обретенное здесь, не растеряли в мирной домашней суете, в сутолоке городов.

Разместили отряд в десантной дивизии, где многим из них прежде довелось служить. Здесь все было привычным: те же койки в два этажа, накрытые синими солдатскими одеялами. Тот же вечерний развод караула. Все то же, и все другое. Война продолжалась, но теперь не для них. Чтобы хоть как-то подавить в себе «комплекс гостей», весь распорядок дня построили так, как принято в армии. Вставали по команде, в пять ноль-ноль, вместе со всеми выходили на зарядку, и только потом на работу.

Каждый день вокруг котлована, где они перепахивали тяжелый каменистый грунт, а потом укладывали бетон, собирались зрители: любопытно же, в самом деле, поглазеть, как управляются с лопатами приезжие. Азиз, один из мальчишек-подмастерьев, тот вообще ни на шаг не отходил от отряда, как ни уговаривали его полушутя-полусерьезно ребята, что справятся, мол, сами.

В особом почете оказался Сергей Газеев, отрядный врач. Не раз, отложив лопату, раскрывал свою сумку с красным крестом. Афганцы, случалось, даже выстраивались в очередь: лечи, доктор!

В таких серьезных условиях отряду, понятно, приходилось «держать марку». И это у ребят получалось, судя по лестным отзывам местных газет, писавших и про «невиданные показатели производительности труда», и про то, что весь свой заработок студенты перечислят на строительство школ и детских домов.

В жизни, конечно, все было проще, чем в газетах. С утра до вечера бетон, песок, бетон. Через несколько дней от сухой жары полопались губы, обгорели лица. Лютый ветер-афганец пылью выедал глаза. В иные дни сил оставалось как раз на то, чтобы добраться до койки и снова увидеть во сне бетон.

Еще были встречи: отряд шел в эти дни нарасхват. Встречались с молодежью, с рабочими Кабула. Рассказывали, расспрашивали, менялись значками, приглашали, подмигивая, попробовать силы будущим летом на Урале или в Сибири. Особенно ждали «Дружбу» в наших частях. Засыпали вопросами: как перестройка? Как сражаются за нее бывшие воины? Как встретили их тогда, после службы, дома?

Душой не кривили, отвечали, как есть. Говорили о том, что для многих возвращение окажется нелегким. Что, возможно, столкнутся с равнодушием, непониманием. И будут вопросы об их службе, которые хуже пощечин. И не раз сожмутся кулаки: не перевелись еще дома ни рвачи, ни подонки. И что жить им, «афганцам», придется вдвое, втрое честнее, чем прежде. За себя и за тех, кто не вышел из боя, не вернулся домой.

Мы долго говорили об этом с Сергеем Салабаевым темным афганским вечером. Я не мог видеть в те минуты его лица, но по дрожащему огоньку сигареты в руке Сергея понял, что разговор этот был для него тяжелым.

— Я думал раньше: хоть бы забыть, вычеркнуть, стереть к чертям из памяти «Афган». А тут, оказалось, душой отдыхаю. Мой первый день дома, знаешь, каким был? Мать в магазин попросила сходить, но лучше бы я отказался тогда. Мужик там один, раскормленный, толстомордый, старуху в очереди оттолкнул: он, мол, ветеран, ему без очереди положено! Я заступился, конечно, а он мне: сопляк, щенок, я таких, как ты, под Сталинградом… Короче, еле уняли меня. После этого неделю дома сидел: носа на улицу не показывал.

Из нас свадебных генералов делают, понимаешь? Чуть что, сразу в президиум пожалуйте, воин-интернационалист! А на кой он мне, этот президиум? Я нормального, человеческого отношения к себе прошу, ничего мне больше не надо. Однажды — только об этом писать не стоит — подонок один заявил мне: «Да у тебя руки в крови! По льготам пролез в МГУ, чье-то место занял!»

Руки у меня, правда, в крови. Андрюха, товарищ мой, на руках у меня умер. Пуля точно в сердце ему попала.

Так случилось, что за несколько дней до отъезда отряда домой война подступила вплотную, вновь напомнила о себе. Домостроительный комбинат — это на далекой окраине Кабула, у самого аэродрома. Каждый день они видели: взлет и посадку пассажирских самолетов обеспечивают группы прикрытия — боевые вертолеты с красными звездами на фюзеляжах. Они кружат над городом, готовые принять на себя возможный удар зенитной ракеты, прикрыть собой самолеты.

Все произошло тогда у них на глазах. Прошитый снарядом, один из тех вертолетов задымил, начал проваливаться, падать на землю. Выжимая последние силы из гибнувшей машины, экипаж уводил ее от аэродрома, от города, от людей. Бывшие воины, они видели: экипаж мог покинуть вертолет, спастись. Это был, в сущности, подвиг.

Машина рухнула в полуторастах метрах от их котлована, рядом с административным зданием комбината. Одним из первых у вертолета оказался Сергей Газеев, как раз в тот момент, когда огонь вспыхнувшего топливного бака добрался до боекомплекта. Сбитый с ног взрывной волной, Газеев поднялся для того, чтобы шагнуть в загоревшееся здание: там могли быть раненые, которым требовалась помощь. Помочь экипажу он уже не мог.

Будущий хирург, а пока студент VI курса Новосибирского медицинского института, Сергей Газеев прежде войны в глаза не видел, отслужил срочную службу, как и многие из бойцов «Дружбы», в десантных войсках. Но не в Афганистане — дома.

— Знаешь, я вот что заметил, — говорил мне Сергей, — здесь происходит даже не переоценка, а возрождение ценностей. То, что дома казалось стершимся, здесь приобретает форму, поблекшее — цвет. И слова, и понятия многие, затасканные у нас в последние годы, совсем по-другому звучат. И сам меняешься как-то. Честнее, прямее становишься. Искреннее, что ли. Да, как раз так: здесь настраиваешься на правду.

…Накануне отъезда «Дружбы» в Москву один из бойцов отряда, Виктор Свеженцев, был доставлен в госпиталь с тяжелым инфекционным заболеванием, точный диагноз которого установить не удалось. Неделю боролись за его жизнь военные медики. Спасти, к сожалению, не смогли.

Октябрь 1987 г.

Из дневника

Фарах… В самом названии слышится то ли шепот горячего ветра, то ли шорох верблюжьей колючки в песках. Жарко. Так жарко, что кажется, будто время расплавилось под солнцем, течет неторопливо, лениво, медленно. Даже сейчас, осенью, столбик термометра подбирается к верхней отметке, горожане спасаются от жары под белоснежными массивными чалмами. Три древних старца сидят в тени дувала — так же и там же сидели их прадеды и сто, и двести лет назад. Самая что ни на есть глубинка: бедная, глинобитная, пыльная. Когда летишь над ней, не видно даже линии горизонта. Одна пустая, выжженная солнцем, выметенная ветром земля. Дальше нет ничего, и не может быть.

Фарах объявляет себя «провинцией мира», а я мучаю расспросами здешних людей о том, как можно наладить мир в «одной, отдельно взятой» провинции, если вся страна расколота войной. Разумеется, мне говорят в ответ не то, что думают, а то, что будто бы хочет услышать «хабарнегор шурави» — советский репортер, которого занесла нелегкая на этот край света в поисках темы для репортажа.

По улицам городка движется, гремя металлом, сверкая на солнце красной новенькой краской, советский комбайн. Даже не представляю, что еще могло бы привести городок в такой радостный восторг, в такое счастливое оцепенение, как этот комбайн в сопровождении эскорта мальчишек. Да что там мальчишки, даже почтенные старцы идут по улицам за этим чудом техники, задрав бороды к солнцу.

Для чуда потребовалось всего ничего. Этот комбайн, пролежавший в Фарахе грудой бесполезного металла несколько месяцев, собрали младший сержант Женя Елисеев, рядовые Сергей Киреенко и Борис Шадеев из единственной на всю провинцию советской роты, которая охраняет наших советников. Собрали и завели. Младший сержант Женя Елисеев — первый комбайнер в истории Фараха… Мулла, запишите это в вашей книге бытия.

* * *

— Тифок идет, тэ-э-к? — забавно приговаривает военный доктор Женя Батурин, ощупывая мой воспаленный живот. Я опять в инфекционном госпитале!

Если не считать репортажа о «провинции мира», который я все же успел продиктовать в редакцию перед тем, как заболеть, то паратиф — главный итог моей первой после отпуска командировки. Паратиф — удовольствие, признаться, ниже среднего. Несколько дней колотило, как в лихорадке, руки и все мягкое место в синяках от инъекций и капельниц, не считая прочих сомнительных прелестей, неизбежно сопутствующих болезням такого рода. Как и большинство мужчин, которые воспринимают практически любой насморк как смертельную угрозу, я раскис и мысленно собрался помирать.

Очень точно заметил замечательный югославский режиссер Мирослав Белович, что больница похожа на перевернутый бинокль: лежи и рассматривай на расстоянии все, что сумеешь разглядеть. В мой «бинокль» видно теперь, что мне надо бы выбраться из госпиталя и вырастить сына. Все остальное — работа, слава, деньги, любовь, что там еще? — вторично.

Мне здесь комфортнее, чем многим другим. Я по крайней мере лежу один в палате, и мне оказывает всевозможные знаки внимания личный состав госпиталя, куда корреспонденты, насколько мне известно, пока еще не попадали. Зато я — уже второй раз!

Окно моей палаты выходит на «Черный тюльпан», похоронную службу афганского контингента. Это ангар со сферической крышей, обнесенный забором. Цинковые гробы и транспортировочные ящики для них, сколоченные из грубо оструганных досок, штабелями сложены во дворе. Я вижу каждое утро, как из подъехавшего грузовика выгружают застывшие трупы, складывают их под навес. Большинство в похоронной команде, как мне сказали, прибалты. У них, видно, покрепче нервы…

Беда политиков в том, что они оперируют абстрактными категориями. А похоронная команда — молотком и гвоздями, которыми заколачивают гробы. Первые спасают лицо великой державы, прикидывая, как получше вывести ее войска из чужой войны. Вторые — закрывают цинком изувеченные, распухшие на жаре лица мальчишек, которые продолжают погибать в этой кровавой и бессмысленной мясорубке. Вам правду о войне? Это она и есть.

А вот еще одна: вечером к воротам госпиталя подъезжают «уазики» военных и автомобили гражданских советников. Девчонки-сестрички, которые живут вчетвером в похожих на купе плацкартного вагона крошечных комнатках с туалетом в конце коридора, которые в большинстве своем сами переболели всеми здешними болезнями, — разъезжаются до утра. Кто — действительно по любви, а кто — только ради того, чтобы несколько часов побыть в тепле и относительном уюте, принять по-человечески душ, хотя бы ненадолго забыть об этих бараках. Кто посмеет осудить их за это?

В двухстах метрах от «Черного тюльпана» — нудистский «пляж» женского персонала: огороженная площадка, которую врачи-мужчины тактично обходят. А вот заходящие на посадку вертолетные пары редко отказывают себе в удовольствии сделать над «пляжем» кружок.

Сентябрь 1987 г.

Счастье на двоих

Эта история — чистая правда. Пусть даже кому-то она и покажется эпизодом из красивого кино про войну. Ничего не поделаешь, на войне все-таки бывает иногда, как в кино.

Так вот: в один прекрасный осенний день к воротам советского консульства в Кабуле подкатил запыленный бронетранспортер, и счастливые жених и невеста спрыгнули на землю с его раскаленных бортов. Оба с оружием, оба в форме, как подобает людям военным.

Все необычно было в этой свадьбе. Невеста, не обнаружив зеркала, причесывалась на глазок, прислонив к стене автомат, крепкой ладонью выбивал из форменного кителя дорожную пыль растерянный от радости жених. Не было ни свадебного марша, ни золотых обручальных колец, не было кукол и лент на зеленых боках боевой машины, которая умчала потом молодых, растаяла в раскаленном кабульском мареве.

Сотрудник консульства Александр Подчищаев, который выписывал молодой чете свидетельство о браке, только и запомнил, что жених — сапер, а невеста — медик. Фамилии же их затерялись в немалом, в общем, списке тех, кому посчастливилось встретить свою «половинку» именно здесь, в Афганистане. Остались, правда, в его блокноте координаты знакомого офицера, который стал для молодых свидетелем. Пришлось, однако, покрутить ручки полевых телефонов, прежде чем удалось узнать имена: Игорь и Нина Коцур.

— Я могу с ними встретиться?

— Оба сейчас в Хосте, на боевых, ищите их там, — далеким голосом проскрипела телефонная трубка.

Но увидеться с молодоженами на операции не пришлось. Уже на следующий день раздался звонок из политотдела армии, где знали о моих поисках Коцуров: Игорь и Нина в Кабуле, сообщили мне, улетают в отпуск. Если хочешь застать, поторопись. Так и встретились с ними.

Как вам описать Игоря? Обычный симпатичный парень — старший лейтенант, командир взвода. Голос у него, правда, совсем не командирский: спокойный, с мягким украинским акцентом. Игорю двадцать три года, и еще совсем недавно он сидел за партой военного училища в Каменец-Подольском. Когда подошло время распределения, то, понятное дело, на курсе только об этом и говорили: каждый выгадывал себе стежку-дорожку получше. Коцур же оказался среди тех, кто выбрал, по их понятию, наилучшее место для прохождения службы — Афганистан. Почему? Ответ показался неожиданным:

— Батя у меня всю жизнь на селе зоотехником отработал. Сколько раз приглашали его в райцентр, квартиру со всеми удобствами обещали, отказывался. Одним словом, сам теплых мест не искал и меня не научил. Да и какой же из меня получится сапер, если я, кроме учебных мин, никаких других в руках не держал?

Весной 1987 года, во время боевой операции в Черных горах, группа, которой командовал Игорь, нарвалась на засаду в одном из ущелий. Саперы несколько часов отбивали атаки «духов», пока не стало ясно: численный перевес на стороне противника, им придется оставить ущелье.

Отстранив бойца, Коцур сам встал к пулемету и плотным огнем прикрывал отход товарищей. В ту минуту, когда кончилась пулеметная лента, когда он потянулся за новой, в упор с близкого расстояния ударил гранатомет. Трое бойцов, находившихся рядом с ним, погибли. Игоря прикрыл пулемет, принял на себя часть осколков, — Коцур был только ранен.

— Левая рука и вот тут, справа, — показал он.

Почти два десятка осколков извлекли из его тела хирурги, латая и штопая старшего лейтенанта. После этого у него было еще и четыре подрыва на боевой машине разминирования. Это значит: четыре контузии, которые еще не раз напомнят о себе потом, через годы. На боевых действиях по снятию блокады Хоста Игорь Коцур был представлен уже ко второму ордену Красной Звезды.

Фельдшер батальона разграждения, прапорщик. Тонкие черты лица, каштановые волосы до плеч, немного грустные глаза, — это Нина. Не думаю, что дома, в Союзе, Нина станет рассказывать кому-нибудь в подробностях о своей нелегкой афганской службе: человек она молчаливый и скромный. А если и расскажет когда-нибудь, ей едва ли поверят. Не так-то легко будет представить Нину на войне. Где-нибудь в читальном зале библиотеки, у чертежной доски — вот это пожалуйста.

Нина родом из Брянска. Там ждут ее мама и три брата, которых она, по ее шутливому выражению, «защищает в рядах Советской Армии». Там же, в Брянске, закончила медицинское училище, получила распределение в деревню Батуровка. Деревня не слишком большая, десятка два хуторов в лесу. Нина да еще санитарка, вот и весь медпункт. Скучно.

В военкомате, куда обратилась Нина, ей объяснили: в Афганистан направить не могут, не имеют права: для этого требуется по крайней мере двухгодичный стаж. Делать нечего, пришлось идти на хитрость: сначала попасть на работу в приграничную часть в Кушке, а уже оттуда перебираться в Афганистан. Но и тут не повезло: назначили в батальон, расположенный в Хайратоне, у самой советской границы. А это разве дело? Считай, все равно, что дома. Нина добилась перевода в боевой инженерно-саперный чарикарский полк. Зачем?

Хотела знать, на что способна.

Она оказалась способной встать в рост под пулями и, перевязав раненого, вынести его из-под огня. Еще — сорвать с плеча автомат и полоснуть очередью по засаде с брони бэтээра, везущего раненых в лазарет. Она оказалась способной идти за боевой машиной разминирования, чтобы быть первой там, где прогремит взрыв и может потребоваться ее помощь.

— В этом нет ничего выдающегося. Просто работа, — считает она.

— Но война, согласитесь, дело не женское.

— Стрелять — не женское. А все остальные дела — это работа.

Нина работала и на Хостинской операции вместе с Игорем. Именно там, в Пактийских горах, и была представлена к медали «За отвагу». Медаль «За боевые заслуги» она получила раньше, еще в прошлом году. Ее тогда частенько посылали на заставы, расположенные на высоких горах вдоль трассы, которая ведет к Салангу. И не только для того, чтобы проверить, как справляются со службой солдаты-санинструкторы. Но и чтобы там, на заставах, брали пример с отважной барышни с медицинской сумкой через плечо.

Познакомились они так: Игорь впервые увидел новенькую в штабе и, что называется, глаз положил. Тем же вечером усы подкрутил и — к модулю, куда Нину определили жить. Сам, однако, в комнату стучаться постеснялся, попросил дежурного солдата вызвать ее на порог. Солдат отсутствовал недолго, да вернулся ни с чем:

— Просили передать: по личным вопросам фельдшер принимает утром и после обеда.

Через несколько дней начались боевые действия. Нина ушла с батальоном, где служил Коцур, там и разглядела, должно быть, старшего лейтенанта.

Познакомились они весной, но до самой осени только и знали, что ссорились. Упрямые оба. Наговорит что-то сгоряча Нина, а выяснять отношения времени нет: взводному в рейд уходить. Или Игорь ответит резко — прощение просить поздно: фельдшер уже на боевых. Так и поняли однажды, что без этих размолвок да друг без друга ничего хорошего у них в жизни не выйдет.

Игорь — о Нине:

— Боевая девчонка. Поначалу казалось: прапорщик, а не женщина. Железная леди. Когда заплакала однажды, я даже обрадовался. Думал, не умеет она этого. Я вообще-то, когда сюда приехал, искоса на женщин посматривал: «полковые жены», и все такое. И только когда в медчасть с ранением попал, другими глазами увидел наших замечательных сестричек, которые выходили меня. Ну а Нина — мне, честно говоря, просто повезло.

Нина — об Игоре:

— Я, по правде сказать, поначалу и не заметила его. Мало ли здесь старших лейтенантиков глазами сверкают тебе вслед? А как-то провожала ребят в запас из нашего полка, так один из «дембелей» выбежал из строя, подошел ко мне: «Смотри у меня, Нина: береги взводного. Хороший он человек, таких немного на свете!» Такие слова, знаете, от солдата не так уж часто можно услышать.

Петр Воронцов, командир экипажа боевой машины, об Игоре и Нине:

— Если Коцур прав и знает это, он свою правду перед любым отстоит, на погоны не посмотрит. За солдата горой встанет! А Нина… В Афганистане люди ведь тоже разные встречаются. Кое-кто считает, например, что солдату одни лекарства или условия положены, а офицеру — другие. А для Нины, что солдат, что генерал — разницы никакой. Знаете, это всегда сразу замечаешь. Жаль только, что после свадьбы товарищ старший лейтенант с нами стал поменьше бывать. Ну да мы не в обиде. Такое дело: счастье у него!

Свадьба у Коцуров была — другим на зависть. Их боевые товарищи раздобыли где-то цветы, подарили молодым красивый чайный сервиз: чаек попивать, добро наживать. А еще привезли дынь. На медовый месяц — медовых дынь, да так много, что через них переступать приходилось, когда на полу разложили. Медовый месяц, правда, вышел у них коротким: три положенных в таких случаях дня отгуляли, а потом закрутилось. Комиссии, боевая подготовка, рейды. Какой уж тут мед, одна сплошная война! Игорь к тому же вскоре попал в госпиталь, второй уже раз в Афганистане скосил его гепатит. Нина, конечно, вырывалась к нему в свободные часы, подкармливала своим фирменным «афганским» блюдом — пельменями из тушенки.

Добра у них на сегодняшний день: комнатка в фанерном модуле, занавеска из парашютной ткани на окне да еще тумбочка, которую сколотили бойцы взводному в подарок. А однажды — Игорь был в горах — пополнить домашнюю наличность надумала Нина: к его возвращению соорудила полку для книг и прочих нужных на войне вещей. Небогато по нынешним временам? Им пока хватает.

Вот, собственно, и вся история. Слишком проста на чей-то взгляд? Пожалуй. Так бывает проста и ясна жизнь, в которой найдется место всему: тяжким атакам в горах, соленому поту, замешенному на крови и пыли. Бессонным дежурствам у кровати раненых.

Но еще и любви, конечно.

Ноябрь 1987 г.

Из дневника

Сегодня Валентин Русев, мой сосед — наши балконы расположены рядом, — передал мне копию письма, которое достойно того, чтобы остаться в хрониках афганской войны. Валентин — болгарин, работает в торгпредстве и великолепно говорит по-русски. Мы с ним частенько курим вечерами, стоя каждый на своем балконе, а иногда, бывает, и выпиваем по глоточку виски. Письмо адресовано директору ВАЗа:

«Уважаемый товарищ генеральный директор! Разрешите сердечно поблагодарить Вас за хорошую, а главное — умную машину марки „Лада 2107“, которую я приобрел для служебного пользования в Кабуле.

20 ноября сего года я оставил свою машину на стоянке, закрытую на ключ. Представьте себе смятение привыкших к неожиданностям афганских воинов, когда спустя три часа моя машина внезапно сама завелась и, ловко маневрируя, проехала между деревьями, пересекла две небольшие канавы, обогнула каменную скамейку, мирно играющих афганских ребятишек и решительно двинулась на дом. Нет сомнений, что и дом не стал бы преградой для такой умной машины, но оправившиеся от первого шока шестеро солдат охраны вцепились в нее изо всех сил. Другие тем временем начали поливать ее водой из шланга, надеясь, что мотор заглохнет. Мотор не заглох, но, как выяснилось позже, в салоне оказалось по щиколотку воды.

Пока шла неравная борьба афганских солдат с советской „Ладой“, я мылся в ванной, откуда меня извлек прибежавший с вытаращенными глазами солдат. В лучших традициях комедийного жанра, я как был, в мыле, кинулся к машине, и лишь когда отсоединил аккумулятор, она затихла и перестала рваться из рук воинов. Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что в моем распоряжении всего лишь легковой автомобиль, а не танк, как у некоторых других.

Я довольно опытный водитель, но мне было крайне трудно проехать обратно тем же маршрутом, которым машина так ловко прошла самостоятельно.

Не подскажете ли Вы, как добиться того, чтобы машина в следующий раз не уехала от меня в горы к душманам? Может быть, мне привязать ее к дереву, как дикого мустанга? Буду искренне признателен за совет. С уважением, Валентин Русев».

* * *

Сегодня — день лирических отступлений, вызванных, впрочем, причинами, весьма прозаическими. Вместе с Халиком, начальником гаража ЦК ДОМА, отправились на поиски нового запасного колеса для моей многострадальной «Волги», поскольку колесо украли ночью из-под самого носа афганского солдата, который делает вид, будто охраняет наш дом. Сначала мы ехали с Халиком по Майванду, а потом свернули куда-то в переулок, медленно продирались сквозь плотную толпу, мимо припаркованных по обочинам старых проржавевших «мерседесов» и «тойот», мимо фанерных лавчонок, где огромные оранжевые апельсины лежали вперемешку с парфюмерией, покрытой вековым слоем пыли.

Халик оставил меня в машине, исчез в каком-то проеме, где начинается рынок запасных частей, обозначенный грудой искореженного железа. Я закрыл окно, спрятал на всякий случай под куртку свой «Макаров» со снятым предохранителем. Даже на самом Майванде советским рекомендовано не появляться: улица «духовская» до самого последнего кирпичика. А тут — задворки Майванда, самое что ни на есть дно, город желтого дьявола, как говаривал Владимир Маяковский… Впрочем, все это, возможно, пустые страхи.

Я сидел в машине, наблюдая за проходившими мимо людьми. Все хитросплетение жизни и смерти, именуемое афганской проблемой: война, политика, бомбоштурмовые удары и дипломатические депеши — все это осталось где-то далеко, в Новом городе, где роскошные виллы, черные «мерседесы» со шторками на окнах, антенны посольств.

Здесь же кипел людской муравейник, прибежище нищеты и бесконечных забот. Торопились куда-то женщины в грязных рваных чадрах и с детьми на руках, одетыми по-европейски; шли изможденные хазарейцы в старых истрепанных одеждах, тянули за собой тяжело груженные тележки, по-бурлацки кланяясь земле; вокруг машины бегала тройка чумазых детей, хлопая по гулким крыльям «Волги». А вот на передний бампер оперся рукой старик, поправил галошу на босой ноге, даже не взглянул на меня. Рядом, на тротуаре, старые дуканщики пьют чай из пиал, подле них на перевернутом вверх дном ящике, крытом газетой «Правда апрельской революции», — четыре яркие фруктовые горки: красные гранаты, оранжевые мандарины, желтые яблоки, красно-желтая хурма. Через дорогу, как раз у входа на авторынок, сидят старики в чалмах, точно перенесенные из «Белого солнца пустыни», — недвижные, величественные, седые.

Казалось, я ненароком заглянул в замкнутый мир, живущий по своим законам, не нуждающийся ни в чем — только в покое, только в возможности торопиться по своим делам. Должно быть, это и есть настоящий Афганистан, каким он был вчера и каким был бы еще долго, не случись того, что случилось. Если подбирать «антоним» к увиденному, это будет улица Горького? Или Бродвей?

А еще на днях в Доме советской науки и культуры — едва ли не единственном сооружении в Кабуле, которое можно без натяжки назвать зданием, — был вечер, посвященный Пушкину.

«О, Пушкин! Твой народ свободный

Нам самым верным другом стал.

С любовью слушает сегодня

Твои стихи Афганистан», —

читал свои стихи профессор Кабульского университета. «Я вас любил», — ломающимся голосом пел подросток с курсов русского языка. «Прозрачный лес один чернеет, и ель сквозь иней зеленеет», — декламировали школьники, которые, должно быть, проживут жизнь, так никогда и не увидев ни леса, ни ели, ни инея. А студенты политехнического института, читавшие объяснение Онегина и Татьяны, никогда не скажут этих слов друг другу, потому что спутника жизни им выберут родители, приняв или заплатив калым. «К Чаадаеву», — громко сказал, почти выкрикнул со сцены мальчик лет десяти в белой рубашке, твердо пообещав залу, что взойдет она, звезда пленительного счастья.

Пушкинский праздник, рынок запасных колес на Майванде, война и кровь, — какая чудовищная эклектика. Как если бы в детский зеркальный калейдоскоп случайно забралась муха.

* * *

Упрямо переписываю в блокнот сводки «героических поступков» членов ВЛКСМ, которые готовят в штабе армии. Зачем? Какое-то интуитивное чувство подсказывает, что даже тогда, когда этой войне будет предъявлен высший счет, все это не должно быть забыто и проклято, потому что это тоже история. Она просто не может превратиться в ничто, должна остаться в генетической памяти тех, кто будет потом, после.

…Старший лейтенант Кислица Александр Олегович, 1962 года рождения, при ведении боевых действий в районе Чарикара принял командование группой у тяжело раненного капитана Светлолобова Г. И. Входе боя появилась острая необходимость в эвакуации раненых. Кислица А. О. заменил погибшего механика-водителя танка и лично повел группу на прорыв. Танк с тралом, которым он управлял, пять раз подрывался на минах и трижды поражался мятежниками из гранатометов. Тяжело контуженный, Кислица А. О. вывел группу из вражеского кольца, проявив беспримерное мужество и героизм.

…Отряд под командованием капитана Бекоева Павла Викторовича, 1958 года рождения, награжденного двумя орденами Красной Звезды, совершал налет на исламский комитет в 65 километрах юго-восточнее Газни. Решительными действиями разведчики захватили крупный склад оружия и боеприпасов, уничтожив при этом большое количество мятежников. Во время боя к противнику подошло подкрепление. Капитан Бекоев П. В. принял решение о выходе отряда из боя, а сам вместе с рядовым Алхимовым Сергеем Николаевичем, 1965 года рождения, остался прикрывать отход товарищей. В течение длительного времени они вели вдвоем неравный бой на подступах к вертолетным площадкам и погибли. Благодаря их мужеству и отваге отряд вышел из боя без потерь.

…Старший лейтенант Павлюков Константин Григорьевич, 1963 года рождения, вылетел на выполнение боевой задачи по прикрытию транспортного самолета. Его «Су-25» был сбит «стингером». Летчик катапультировался и приземлился в 350 метрах от позиции противника. В ходе боя уничтожил нескольких мятежников, был дважды ранен. В течение часа вел бой, а когда у него кончились патроны, Павлюков П. Г. подпустил вплотную мятежников и подорвал их вместе с собой гранатой.

…Коваленко Василий Владимирович, старший сержант, 1966 года рождения, награжден орденом Красной Звезды. Погиб, закрыв собой раненого лейтенанта Красильникова В. В.

…Во время боевых действий в районе Мараварского ущелья в провинции Кунар отделение младшего сержанта Гавраша Юрия Вячеславовича прикрывало отход отряда, проявляя мужество и героизм. Когда закончились патроны, герои приняли решение впустить в дувал мятежников и подорвать мину ОЗМ-72. Было уничтожено около 30 мятежников. Когда подошла помощь, на стене осталась только надпись: «Передайте на Родину, погибаем как герои!»

Декабрь 1987 г. — январь 1988 г.

На безымянной высоте

Рассказ о гвардии полковнике и 9-й роте

Исключения подтверждают правила. Эта старая истина — и о Востротине тоже. Представить его вне армии, при любом другом, самом почетном и нужном деле, немыслимо. Он это понимает и сам, понимал всегда, с самого детства. Еще во втором классе Валера Востротин написал письмо в суворовское училище с просьбой зачислить его в курсанты. Ему пришел ответ, подписанный генералом: рано, парень, тебе придется подождать. В его судьбе, однако, эта первая неудача ничего не изменила. Спустя годы Востротин с отличием окончит Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. Командовать взводом будет недолго: звания старшего лейтенанта, капитана и майора ему присвоят досрочно. Полк, который он примет после окончания военной академии, очень скоро будет признан лучшим в воздушно-десантных войсках. Востротин создан для армии. И все же он — исключение.

Уже командуя гвардейским парашютно-десантным полком в Афганистане, он уговорил летчиков из соседней части взять его в полет на сверхзвуковом истребителе-спарке. Официального разрешения на такой полет Востротину не получить бы ни за что. Хотя бы потому, что вылет боевой, иных и не было в Афганистане. А рисковать головой командира полка ради его романтической прихоти — слишком большая роскошь. Так что летал он «зайцем».

Рассказывают, что, когда об этом случае узнало начальство, Востротин получил выговор. «Это мальчишество, товарищ подполковник», — строго сказали ему.

Так точно, мальчишество. Зато он видел небо!

Востротин — неправильный.

Мы встретились с ним в первых числах января 1988 года на исходе двухмесячной изнурительной, в крови на снегу, операции «Магистраль» по снятию блокады Хоста. Основные ее события, как тогда казалось, уже миновали: группировка противника была разгромлена. Полк, которым командует Востротин, с блеском выполнил боевую задачу, захватив и уничтожив крупный укрепленный район в горах. Район этот дался нелегко: десантники преодолевали жестокое сопротивление противника, прокладывали путь сквозь многоярусную систему огня, сквозь несколько полос оборонительных сооружений.

Блокада Хоста была теперь прорвана. По дороге из Гардеза, очищенной от банд, тянулись бесконечные колонны с хлебом, топливом, медикаментами, боеприпасами — в истерзанный войной, в измученный блокадой Хост, где накануне боев литр керосина стоил дороже денег, где не было даже ткани на саваны, чтобы хоронить мертвых. Теперь только в ущельях, прилегающих к дороге, еще изредка огрызались остатки разбитых банд, обстреливали наши блоки, расставленные на господствующих высотах. Туда, в ущелья, время от времени вела огонь батарея реактивной артиллерии, вколачивая снаряды в скалы, поросшие редким лесом, и в морозном воздухе был растворен терпкий запах пороха.

Востротинский полк расположился в лощине, поделенной надвое руслом бурого ручья, к которому спускались террасами по-зимнему пустые крестьянские наделы. Рядом с ними, на развалинах кишлачка, и примостились палатки, военная техника, прикрытая маскировочными сетками. Ветер трепал цветную мишуру на ветках кедров, воткнутых вместо новогодних елок перед палатками десантников: всего неделя исполнилась тогда новому, 1988 году. На двери двухэтажного саманного строения странно выглядел листок ватмана с аккуратной надписью от руки: «Центр боевого управления». Там я и нашел Востротина, умиравшего от скуки по случаю бездействия войск. Последний приказ командира, зачитанный во всех подразделениях, в связи с этим гласил: «Наступивший Новый год считать недействительным. Праздник перенести на первое февраля». Полк с таким приказом с радостью согласился: какой праздник в этих холодных горах? Вот вернемся домой и отметим, как люди… Команды возвращаться на базу десантники ждали со дня на день, перемалывая в разговорах у костерков подробности взятия перевала Сатэ-Кандау, который считался неприступной цитаделью мятежного пуштунского племени джадран.

«Кто прилетит на перевал на крыльях, обожжет крылья, — говорилось в одной из захваченных листовок оппозиции. — Кто придет пешком, потеряет ноги».

Взяли они этот самый Сатэ-Кандау. Щелкнули его, как орешек.

Метрах в пятистах ниже по лощине располагался лагерь афганских «коммандос», которые тоже участвовали в Хостинской операции. У их палаток на пустом ящике из-под снарядов стоял видеомагнитофон, подсоединенный к аккумуляторам «Урала». Десантники — афганские и советские вперемешку (у наших, разумеется, собственных видеомагнитофонов отродясь не было) — дружно переживали за героя-каратиста, который лихо расправлялся с противниками. На экране это получалось куда проще и легче, чем бывает в жизни.

Задержись я у Востротина хотя бы на сутки, этот очерк был бы совсем иным. События, которые произошли на следующий день после моего отъезда, пересказывать своими словами не хочу, воспользуюсь выдержками из донесения майора Николая Самусева, и вот почему. Причина первая: это донесение — документ, он достовернее и красноречивее любого пересказа поведает о случившемся. Причина вторая: это рассказ о солдатах, которыми командует Востротин, а значит, и о нем тоже. Только прежде — информация, которая стала известна впоследствии по донесениям агентурной разведки.

В ночь на 7 января 1988 года в ущелье, которое обороняли роты десантников, был переброшен из Пакистана отряд «черных аистов» — отборное, особое подразделение исламских фанатиков. Численность: по некоторым данным, 250–300 человек. Были одеты в черную униформу, черные чалмы и каски. Вооружение: автоматическое стрелковое оружие, гранатометы, горные минометы. С ними находились западные военные советники: окровавленную куртку одного из них с опознавательными знаками бундесвера наутро обнаружат в числе прочих трофеев. Задача: любой ценой сбить советский пост с безымянной господствующей высоты, обозначенной на картах пометкой «3234», а затем — нанести удар по дороге Гардез — Хост. Итак.

Из донесения майора Н. Самусева:

«7.01.88 г. мятежники открыли массированный огонь из реактивных установок, минометов и безоткатных орудий, выпустив в общей сложности около 450 снарядов по высоте 3234, на которой располагались позиции взвода старшего лейтенанта Гагарина Ю. В. из 9-й парашютно-десантной роты.

С 15.30 до 16.10 мятежники перенесли огонь на блок управления роты. В то же время по высоте 3234 открыли огонь с трех направлений 5 гранатометов, 1 безоткатное орудие, 3–4 пулемета и большое количество стрелкового оружия. Группа мятежников, пользуясь мертвым пространством на подступах к высоте, бросилась в атаку под прикрытием массированного огня. Их взаимодействие осуществлялось по рации, атака началась криком: „Русс, сдавайся, Москау капут!“

Первым открыл огонь наблюдатель, командир пулеметного расчета гвардии младший сержант Александров В. А., дав возможность взводу занять позиции согласно боевому порядку. Первая атака мятежников была отбита к 17.00. Вызывая огонь артиллерии вплотную к позициям десантников, корректировщик старший лейтенант Бабенко И. П. подавил огневое воздействие противника с двух направлений. Старший лейтенант Гагарин Ю. В. умело руководил боем, проявляя мужество, героизм и незаурядное хладнокровие.

Атака была отражена взводом в количестве 15 человек. Противник потерял в ней до 15 человек убитыми, около 30 ранеными. Во взводе был легко ранен младший сержант Борисов, однако он отказался покинуть высоту, остался на позиции…»

Востротину, который находился в те часы в нескольких километрах от высоты 3234 на командном пункте, наверняка не раз приходила в голову мысль пробиться на ту высоту самому. «Делай, как я!» — его принцип. Но в этой ситуации он был неприменим. Сейчас были нужнее его знания и опыт на командном пункте, чем ствол его автомата на высоте 3234. И потому с той минуты, когда начался страшный бой, он не отходил от рации, принимая решения, от которых зависела жизнь или смерть людей. Временами срывался на крик. Нервничал, курил сигарету за сигаретой. Посылать на смерть труднее, чем идти под пули самому, — эта истина известна каждому воевавшему командиру…

О выполнении своей первой боевой задачи на афганской земле старший лейтенант Валерий Востротин доложил 27 декабря 1979 года. За его спиной, за спиной его роты стоял, освещенный прожекторами, президентский дворец Тадж-Бек, теперь более известный как дворец Амина, а на взлетно-посадочной полосе кабульского аэродрома еще только начиналась высадка советских подразделений. Только начиналась война. Для него она началась раньше.

«Когда-нибудь о вас будут говорить, как о героях Испании, — так сказал ему командир полка в Фергане, вызвав вечером к себе в кабинет. — Приказываю к утру сформировать отборную роту, только лучших, только добровольцев».

Куда, зачем — об этом не было сказано ни слова.

После отбоя старший лейтенант пошел по казармам — выбирать. Оружие, технику, обмундирование наутро выдали новейшее, «с иголочки». И только через три недели, за несколько часов до посадки в самолеты, объявили: цель — Афганистан. В ночь на 1 декабря 1979 года парашютно-десантная рота старшего лейтенанта Валерия Востротина уже высаживалась на баграмском аэродроме, переодевалась в афганскую форму, специально сшитую для них в Ташкенте.

— Вспомнить, как до Кабула шли, — смех один. Кто застрял, кто в кювет слетел, в городе вообще все к чертям растерялись. Я остановил машину, вылез на башню, закурил. Ну, думаю, трибунала теперь не миновать! Вытащил ракетницу — не аукать же, и минут через сорок собрал ракетами всех до одного. Слава богу, советник какой-то проезжал мимо, подсказал дорогу.

Президентский дворец на горе стоит, его прожекторами подсвечивают, — здорово смотрелся! Как будто в воздухе висел. Нас встретил там командир «мусульманского» батальона, был такой в охране дворца — из наших, советских, только в афганской форме. Ну и вот, в ночь на 27 декабря вызвал нас всех начальник какой-то, я толком и не знаю, кто.

— Есть точные данные о том, что Хафизулла Амин — агент ЦРУ, — сказал он. — Наша задача — не выпустить его из дворца. Залп «Шилки»[17] — начало штурма.

А потом — все, как в кино про войну. Разлил по глотку, выпили за победу. О том, что тогда произошло, начали задумываться только много позже.

Задача моей роте — подавить сопротивление афганских подразделений, которые охраняли дворец. Когда выходили на рубеж, споткнулись об афганский батальон, человек пятьсот в нем было, наверное. Они сопротивлялись поначалу, но недолго. Кого тут же положили, кого в плен взяли. К двадцати трем ноль-ноль я доложил: батальон разгромлен. Потом танки пошли на нас — тоже численностью около батальона. Что мы чувствовали тогда? Да ничего особенного, даже интересно было — по-мальчишески. Это ведь первый бой в жизни! Я еще в училище все представлял себе: как оно будет, не дрогнет рука? Вроде не дрогнула… Правда, у меня в роте трое погибли, одного ранило.

Я гранатометчиков вперед выдвинул, сам на бээмдэшку сел и — в атаку. Через полчаса батальон сдался. А спецназовцы тем временем на штурм дворца пошли.

Какое-то время проходит, смотрю — идут на нас в атаку родные воздушно-десантные войска, которые, оказывается, ночью высадились в Кабуле! Мы о них ничего не знали, они о нас — тем более. Никого винить тут нельзя: мы все ведь в афганской форме. У нас, правда, были белые повязки, но они, во-первых, к утру стали серыми от пыли, копоти и грязи. Во-вторых, никто про эти белые повязки не знал, кроме нас самих. В общем, часа два десантники по нам палили, хоть мы и матерились по-русски. Ну, их понять можно: перед ними — афганцы, хоть и матерятся. А вдруг провокация? Но потом разобрались, конечно.

Утром подходит ко мне капитан[18] — один из тех, кто сам дворец брал. А мы ночью захватили склад с немецкими касками. Бог его знает, с каких еще времен остались. Так что я в немецкой каске, в афганской форме и на трофейном «уазике»… Покурили. Спецназовцы были вооружены обычным нашим вооружением: бронежилеты, автоматы, гранаты. Только вот ножи у них были диковинные, а любой десантник любит холодное оружие. Я все к его ножу и присматривался. Он мне говорит: «Махнемся?» И мы поменялись. Он мне свой нож отдал, а я ему — «Волгу» из аминовского гаража. Я понимал, конечно, что в Союз он ее не вывезет, но хоть, думаю, по Кабулу поездит. Нам-то казалось тогда, что это как в кино: победителям положено курить трофейные сигареты и пить немецкий шнапс! Оказалось, ничего подобного, нам быстро все объяснили: «Подлецы, мародеры, десант опозорили!» Меня даже под трибунал грозили отдать за мародерство, хоть на тот момент я и был единственным обстрелянным командиром роты во всех воздушно-десантных войсках. Мы, когда в Баграм вернулись, все трофеи сложили в штабе, от них через час только и осталось, что три литра спирта и американские сухпайки. А до Нового года — всего два часа. Ну, мы и напились с горя…

В апреле 1980 года за мужество и героизм, проявленные при исполнении воинского долга, Валерий Востротин был награжден орденом Красного Знамени. Недели через две после этого позвонили из Москвы: срочно оформить представление на звание Героя Советского Союза!

А в июле его расстреляли в упор из гранатомета.

— В тот день жарко было, я в одной рубашке поехал, и талисман мой — суворовский погон, друг подарил еще в училище, — не вошел в карман. За это и поплатился. Часов в пять утра на подходе к Мирбачакоту подорвалась на мине головная машина колонны. Пока там бойцы разбирались, я в БМП оставался, писал что-то. Только двинулись, я в триплекс глянул, елки-палки: гранатометчик духовский в упор целится! Ну, думаю …ц! Сейчас, думаю, вся жизнь перед глазами пройдет. А вспомнить ничего не могу. Открыл глаза — машина горит. Механик ранен в голову, связист без руки, в крови все. Я наверх вылез кое-как, там пули летают. Слабость навалилась. Потом меня промедолом накачали, я в себя пришел, но соображаю туго, как пьяный. Одна мысль: только бы к духам не попасть. «Бойцы, командую, — пистолет сюда!»

Востротина спасла рука с сигаретой, поднесенная к лицу в ту секунду, когда граната прошила броню БМП. Рука и приняла самый крупный осколок. Мелкие посекли плечо, губы, нос, глаз.

— Очнулся, — ничего не помню, хоть убей! Трубка какая-то во рту торчит, дышать мешает. Потом сообразил: это же госпиталь. Наконец, стали снимать повязку. Левым, раненым, глазом не вижу ничего. И правым тоже не вижу!

— Да ты открой глаза-то, парень, — говорит кто-то.

Снова очухался уже в Ташкенте. К вам, говорят, жена с дочкой приехали. Смотрю через марлю, точно — Ирина. Оказалось, ей позвонили ночью, сказали, что я в тяжелом состоянии, без рук, без ног и глаза выбиты. Она и примчалась.

Что говорили тогда друг другу, не помню. Помню только, она дочку просит: «Юля, поцелуй папу». А Юля нос морщит: «Папа, ты почему не умывался?» Не умывался. У меня вся физиономия перебита, распухла: семнадцать швов. Ира потом на квартиру в Ташкенте устроилась, каждый день в госпиталь бегала.

Потом меня в Ленинград перевезли: осколок в глазу остался, начался воспалительный процесс в руке. Руку собрали по кусочкам, только палец указательный не до конца гнется, нормально, в общем. К тому времени я килограммов двенадцать веса потерял, волосы обгорели, стал страшный, как черт. Лежу в палате с тремя бойцами, их как на убой кормят, а меня три раза в день — баландой. «Почему?» — спрашиваю сестру. «Так ведь они из Афганистана, — отвечает. — Герои-интернационалисты, им дополнительный паек положен». — «Понял», — говорю.

А однажды во время обхода в палате появился врач, который меня еще в Ташкенте лечил. Увидел меня и говорит своим: знакомьтесь, мол, товарищи. Старший лейтенант Валерий Востротин, Герой Советского Союза! Я только и успел сказать, что я уже капитан, а что не Герой, что не утвердили тогда представление на меня, сказать не успел. Тут такой шмон начался! Меня в люкс переводят — опровержение уже поздно делать.

Востротина действительно представили тогда к званию Героя. Но начальство, говорят, представление отклонило: поймите, сказало начальство, нам сейчас нужны живые герои. Начальство можно понять. Надежды на то, что Востротин выкарабкается из той переделки, практически не было.

Через несколько месяцев он вернулся в Афганистан. В свой полк — уже командиром батальона.

И в апреле 1982 года за мужество и героизм, проявленные при исполнении воинского долга, был награжден орденом Красной Звезды.

Бойцов, которые находились в тот январский день на высоте 3234, на всех других высотах, охранявших подступы к дороге Гардез — Хост, он учил воевать так, как умеет воевать сам.

Больше того: 9-я парашютно-десантная рота — это та самая рота, которую девять лет назад Востротин вел за собой на штурм аминовского дворца. Его рота!

Из донесения:

«Следующая атака началась в 17.35. Была предпринята попытка обхода высоты с третьего направления, которую отразил взвод старшего лейтенанта Рожкова, выдвигавшийся для усиления 1-го взвода. Потерь у личного состава к тому времени не было. На усиление роты был направлен также разведвзвод под командованием старшего лейтенанта Смирнова А. И.

В 19.10 началась третья, одна из самых дерзких атак противника. Под прикрытием массированного огня гранатометов и пулеметов, на ходу ведя огонь из стрелкового оружия, несмотря на потери, мятежники шли на позиции роты в полный рост и сумели приблизиться к ним на бросок гранаты.

Шквальным пулеметным огнем встретил наступающего противника младший сержант Александров Вячеслав Александрович. Его решительные действия дали возможность бойцам выйти из-под обстрела и занять более удобные позиции. Вячеслав приказал двум своим товарищам, Аркадию Копырину и Сергею Объедкову, покинуть позицию и вызвал огонь на себя, стреляя до тех пор, пока его пулемет не был пробит пулями и заклинил. Когда противник приблизился к нему на 10–15 метров, Вячеслав бросил в наступающих пять гранат. Покинув пристрелянное противником укрытие, он сменил позицию. Озлобленные мятежники сосредоточили весь огонь стрелкового оружия и гранатометов в направлении младшего сержанта Александрова В. А. Гранаты рвались возле его укрытия и за ним, но мужественный десантник с криком: „За родной Оренбург, за погибших и раненых друзей!“ — продолжал вести огонь по мятежникам, которые наступали психической атакой.

Товарищи подоспели к нему, когда, смертельно раненный, истекая кровью, Вячеслав в последний раз нажал на спусковой крючок своего автомата. К тому времени у него оставалось 6 патронов.

Когда атака была отбита, на высоте 3234 состоялось комсомольское собрание. Личный состав дал клятву погибшим и раненым товарищам: высоту не сдавать до тех пор, пока будет жив хотя бы один боец. Комсомольская клятва передана по радиостанции и единодушно поддержана всем личным составом батальона…»

«Настоящие мужчины, не ища иной причины, думаю, меня поймут. Разве может боевая шашка в ножнах почивать, если есть — огнем пылает — край, что кровью истекая, продолжает воевать?»

Эти строки Востротин написал для тех, кто не понял, почему он вернулся в Афганистан после учебы в военной академии. И принял командование отдельным полком — тем самым боевым, геройским, гвардейским и так далее 345-м парашютно-десантным полком, где когда-то начинал взводным, где потом командовал ротой и батальоном.

Он завел здесь свои «неправильные», востротинские, порядки. Например, когда полк возвращается в расположение после боевых действий, ему навстречу выносят знамя. И тогда самый распоследний боец поднимает голову и расправляет плечи: это встречают его, победителя! Заведена и традиция прощания со знаменем при увольнении в запас — клятва на верность десанту, во время которой не произносится слов. Еще один из новых, востротинских, порядков: комсомольской организации части предоставлено право рекомендовать членов ВЛКСМ для награждения боевыми орденами и медалями. Конечно, окончательное решение примет, как и положено, командир, но уже на основе этой рекомендации.

Под его командованием полк провел десятки операций, о каждой из которых можно рассказывать особо. Хотя бы об Алихейле, где гвардейцы, реализовав точный замысел Востротина, в рукопашном бою разметали батальон наемников из Саудовской Аравии, сформированный из уголовников, которые были выпущены из тюрем. Можно рассказывать и о том, как командир, снова забыв свой курсантский погон в расположении части, был ранен вторично. Как в мае 1986 года за мужество и героизм, проявленные при исполнении воинского долга, был награжден вторым орденом Красной Звезды, а затем еще и орденом Республики Афганистан «За храбрость». Но я лучше расскажу о том, как служил в этом полку солдат со смешной фамилией Фляга.

Служил солдат Фляга не просто плохо — хуже некуда. Но однажды в бою он совершил подвиг. Вызывая на себя бешеный прицельный огонь, смертельно рискуя, Фляга искал путь для отхода роты, обложенной противником со всех сторон. И нашел его, сохранив товарищам жизнь.

И тогда вечером Востротин построил полк. Он сказал:

— Все вы знаете: Фляга был плохим солдатом. Очень плохим. Но это было вчера. А сегодня рядовой Фляга совершил подвиг. Сегодня Фляга объявляется личным другом командира полка!

Не было тогда на всем белом свете человека счастливее Фляги, стоявшего перед строем рядом с «кэпом», как за глаза называют в полку командира.

Это — метод Востротина. Провинившихся он наказывает, к примеру, так: докладывает о проступке перед строем всему полку. И уж если после этого не проберет нарушителя, если не воспользуется человек таким шансом, пощады не жди. Востротин будет жесток. Не помогут ни связи, ни звезды на погонах, командир не остановится ни перед чем, рассказывали мне офицеры полка. Сочтет нужным — добьется исключения из партии, увольнения из рядов Вооруженных Сил.

Еще рассказывали: решения Востротина при выполнении боевой задачи диктуются в первую очередь безопасностью людей. Поэтому потери в полку — минимальные. Он не будет спать ночь, трижды перепроверит данные, — в полку не помнят случая, чтобы решение, которое принял командир, было отклонено начальством. Его авторитет в полку — исключительный.

— Не задумываясь, отдам командиру кровь, — сказал мне один из офицеров. — Надо будет, отдам и жизнь.

Однажды в горах Пагмана «зажали» роту. Это было в самом конце операции — все остальные, измотанные несколькими днями боев, смертельно уставшие, только что спустились с гор. Востротин построил полк:

— Там остались наши ребята. Им нужна помощь. Кто со мной — шаг вперед!

Шагнул весь полк. Андрей Платонов сказал об этом однажды так: «Офицер есть образ Родины для солдат на поле боя. Никого иного нет ближе для солдата в час битвы, в час его возможной смерти».

Из донесения:

«После этого было еще девять атак противника. Рота понесла потери. Радист Анатолий Кузнецов, который на протяжении всего боя поддерживал связь с КП батальона, передал:

— Нас окружают. Ухожу на помощь ребятам. Прощайте!

„Прощайте и простите, ребята!“ — были последними словами Андрея Федотова, переданными в эфир.

Во время последней атаки мятежники сблизились с нашими позициями на расстояние до 50, а на отдельных направлениях — до 10–15 метров. Истекая кровью, но верный клятве, личный состав роты не покидал поля боя. Раненые, которые не могли вести огонь, снаряжали магазины. Оказать им медицинскую помощь было некому. Когда подошло подкрепление, у каждого из оборонявшихся оставалось менее чем по рожку патронов. Гранат уже не было.

Геройски погиб пулеметчик рядовой Мельников Андрей Александрович. Не испугавшись близости противника, Андрей продолжал вести меткий огонь. Своими решительными действиями он дал возможность укрепить фланг опорного пункта взвода. Осколками гранаты посекло его пулемет, а самого бойца ранило. Раненый, рядовой Мельников А. А. продолжал вести огонь одиночными выстрелами. Когда пулями противника заклинило пулемет, Андрей успел бросить гранату в группу наступающих на него в полный рост мятежников и был вторично ранен в руку, а затем и еще раз. Взрывом очередной гранаты рядовой Мельников Андрей Александрович был смертельно ранен, однако сумел подняться на ноги и добежать до своих товарищей.

В самый критический момент боя на помощь роте прибыл разведвзвод старшего лейтенанта Смирнова. Взвод с ходу вступил в бой, решив его исход».

«Весь личный состав роты проявил огромное мужество и героизм. Проявлений трусости не было» — так заканчивается политдонесение. К этому добавлю: их было всего тридцать девять на той высоте. Шестеро погибли героями. Девять были ранены. Гвардии младшему сержанту Александрову В. А., гвардии рядовому Мельникову А. А. впоследствии были присвоены звания Героев Советского Союза — посмертно. Весь личный состав роты за беспримерное мужество и героизм, проявленные в бою, награжден орденами. А спустя полгода решением Министерства обороны СССР всему гвардейскому парашютно-десантному полку было присвоено наименование «Имени 70-летия ВЛКСМ».

— Говорят, военный — профессия по нынешним временам непрестижная.

— Это где как. У нас в Каслях отношение к ней старомодное.

— Хоть раз пожалел о том, что стал офицером?

— Такого не могло быть. Есть люди, созданные для войны. Я, наверное, из них.

— Армия и перестройка: с чего начинать?

— Считать солдата товарищем, а не быдлом. Уважать в нем личность. Кроме того, принцип единоначалия — это необязательно самодурство. «Как лучше?» Если такой вопрос задает офицер, его авторитет не пострадает. Во всяком случае, я делаю так.

— Что не нравится в армии?

— Бюрократизм. Бумаги душат.

— Чего тебе не хватает?

— Смелости назвать барыгу — барыгой. Когда меня в магазине обвешивают, никогда не решусь сказать.

— Все чаще появляется новая интонация в рассказах об Афганистане. Говорят о «противоречивых, но ведь и героических афганских событиях». Что ты думаешь об этом?

— Героических — в первую очередь. Все остальное — потом.

— Что говоришь на прощание, о чем просишь бойцов, которые увольняются в запас?

— Беречь честь десанта. Вернуться людьми. Не растерять все то, чему научились здесь, — справедливости, самостоятельности. И рассказывать, ничего не выдумывая, о том, что пережито здесь, — этим можно гордиться. Только так!

…В жизни иногда случаются удивительные совпадения. Тот день, когда десантники выиграли страшный бой за высоту 3234, в Москве был обычным. Об их подвиге там ничего не знали: донесение майора Самусева придет в столицу только к утру следующего дня.

В тот день в Москве был подписан Указ: за мужество и героизм, проявленные при исполнении интернационального долга, Валерию Александровичу Востротину присвоить звание Героя Советского Союза.

Самусев, наутро связавшийся с Москвой, узнал об этом первым. По существующей в воздушно-десантных войсках традиции, сказать об этом Востротину он, однако, права не имел: с присуждением звания десантника первым поздравляет командующий ВДВ.

Но Самусев не выдержал. Соврал, что у него как раз день рождения, и вечером пригласил «кэпа» и нескольких офицеров к праздничному столу. А там, собравшись с духом, сообщил, что родился он вообще-то летом и что причина праздничной встречи совсем в другом.

Востротин, рассказывал он, тогда чуть в обморок не упал.

Февраль 1988 г.

P. S.

Теперь я знаю о Востротине гораздо больше — если не все, то многое. И про то, как он входил со своими бойцами в Тбилиси, Баку, Душанбе, — когда его начальникам казалось, что Союз еще можно спасти с помощью воздушно-десантных войск. Как в августе 1991 года по приказу Павла Грачева поднял в воздух Белградскую дивизию ВДВ и посадил ее на военном аэродроме в Кубинке. Как повел колонну десанта боевым порядком на Москву, — об этой тревожной новости только и разговоров было в пикетах вокруг Белого дома. Но люди в пикетах так и не узнали: это ведь Востротин, ни с кем не советуясь, принял решение остановить десантников у Московской кольцевой дороги и не идти на штурм Белого дома, — возможно, изменив тем самым ход новейшей истории России.

Еще я знаю, как по какой-то причине, которая не укладывается, не может уложиться ни в одной здравомыслящей голове, героический — без всяких кавычек — 345-й гвардейский полк был расформирован после войны в Афганистане, а знамя его сдано в архив. Герой Советского Союза, гордость воздушно-десантных войск, командир, обладающий колоссальным опытом руководства боевыми действиями, — был переведен в МЧС. Как командовал операцией по эвакуации наших граждан во время гражданской войны в Конго, спасал жителей сел в Сибири, пострадавших от страшного паводка.

Я горжусь тем, что могу позвонить генерал-полковнику в любое время дня и ночи, что мы с ним на «ты» и довольно часто видимся. Горжусь своим правом называть себя если не его близким другом, то по крайней мере товарищем.

А вот о чем жалею, так это о том, что тогда, в Афганистане, не сумел рассказать о нем так, как хотел: герой оказался автору «не по зубам». Видно, не каждому Чапаеву выпадает удача встретить своего Фурманова. В том, что Востротин фигура «чапаевского калибра», не сомневаюсь нисколько.

Из дневника

А теперь смешная история.

В Кабул с гастролями приехал Иосиф Кобзон, который уже и сам точно не помнит: это его десятая или одиннадцатая командировка в Афганистан? Неудивительно, что здесь все относятся к нему с огромным уважением и мечтают попасть на концерт. Это праздник для людей, жизнь которых переполнена пылью, кровью и потом. А еще — форма общественного признания их работы. Знак того, что они не окончательно забыты на этой войне. И наоборот, отказ знаменитости приехать в Афганистан они воспринимают как личную пощечину и прячут за пазуху обиду: так произошло, например, с Пугачевой. Говорят, она отказалась ехать «на эту грязную войну», а все здесь приняли этот отказ на свой счет. Как будто эти они повинны в том, что война грязная… Кобзон чувствует это и, что называется, «пашет по-черному». Просто удивительно, как человек может петь вживую столько часов подряд?

— Каждый раз даю себе слово: все, это последний раз! А проходит время, начинаю скучать. И еду снова. Вроде, взрослый уже человек, а чувствую здесь себя как в школе жизни. Я здесь даже пою по-другому.

Он привез мне посылку из дома со всякими вкусностями, которых здесь не достать ни за какие деньги: черный хлеб и домашние котлеты. Позвонил, я подъехал к нему в гостиницу, долго рассказывал о здешнем житье-бытье. Оказалось, он не знаком с начштаба армии, и поинтересовался: что за человек?

Ну, я и рассказал в лицах историю моего троекратного знакомства с генералом Юрием Грековым, включая нашу последнюю с ним встречу ранним утром на командном пункте под Джалезом, когда Юрий Павлович указал всем хорошо известный короткий адрес, по которому мне надлежало немедленно удалиться. Кобзон расхохотался.

Свидетелем дальнейших событий я не был, знаю о них от многочисленных очевидцев.

Иосиф Давыдович не придумал ничего лучше, как рассказать в лицах эту захватывающую историю со сцены на своем концерте в штабе армии, на котором присутствовал, разумеется, и сам Греков. Говорят, что зал, который, конечно же, был хорошо осведомлен о крутом нраве генерала и в котором все знали меня если не лично, то по публикациям в газете, — лежал от хохота. Но это еще не все.

На следующее утро все встретились в офицерской столовой, чуть помятые после дружеского ужина, который армейское руководство устроило в честь певца.

Кобзон подошел к начальнику штаба и вместо «здравствуйте» протянул ему руку:

— Будем знакомы: Кожухов.

Когда через некоторое время я в очередной раз столкнулся с Грековым в коридорах штабного дворца, он заулыбался издали, чуть не обнял:

— Все, на всю жизнь тебя запомнил! Закончится война, приезжай обязательно в гости. Посидим. Договорились?

…Через пару месяцев в Кабул приехал и Валерий Леонтьев. Я как раз был по каким-то делам в штабе и заглянул в Дом офицеров уже под занавес его концерта. Леонтьева тоже слушали с удовольствием, хотя его манера и цветные яркие наряды несколько контрастировали с публикой, одетой в выбеленную солнцем, потрепанную на операциях военную форму. Были, как водится в таких случаях, записки с вопросами из зала, на которые запыхавшийся Леонтьев отвечал в перерывах между песнями.

— Так, что тут у нас? — разворачивал артист очередную записку. — «Когда к нам приезжал Кобзон, он пел четыре часа, а вы всего полтора…»

Леонтьев только на миг замешкался с ответом:

— Зато он так не прыгал.

* * *

Как много все же умещается в одном человеке: и черт, и дьявол. Или это война предлагает ему такие обстоятельства, такие условия игры, в которых оба получают шанс показать свои лица?

Познакомился с майором из осназа. Осназ — не путать со спецназом — это подразделения особого назначения, которые тоже, видимо, связаны с военной разведкой. Их задача — слушать эфир, пеленговать противника.

Майор рассказал о случае на его дежурстве. Во время операции в Черных горах он сидел, как обычно, «на ушах» и вдруг услышал донесение «духов»:

— Мы сбили вертолет «шурави»! Пойдем посмотрим, может, там живой летчик.

Экипаж вертолета, если кто не знает, — это три человека, старшему из которых, может, лет тридцать — тридцать пять. Они только и успели, что закончить училище, жениться да родить ребенка. Все остальное у них — в планах.

— И что ты сделал? — спросил я майора.

— Дал координаты рации артиллеристам. Они долбанули туда по полной… Через несколько минут рация снова вышла в эфир: «Русские бьют. С нами дети, что делать?»

— И что сделал ты?

Майор помолчал немного:

— Уточнил координаты.

Можно, конечно, попивая чай на уютной московской кухне, порассуждать о том, что убивать детей нехорошо.

Или лучше представить майора к медали?

* * *

В Кабул в очередной раз нагрянул Владимир Севрук, «самый главный по прессе» в ЦК КПСС — тот самый, который инструктировал меня три года назад перед моим отлетом в Афганистан. В Москве у него репутация цербера: не раз к нему «на ковер» на Старую площадь вызывались и главные редакторы газет, и рядовые коллеги, чтобы получить нагоняй за какую-нибудь допущенную идеологическую ошибку. В Кабуле — он совсем другой. То ли обстановка располагает к человечности, то ли Севрук нашей работой доволен, но настроен он вполне мирно. Мне же он и вовсе показался настоящим «солдатом партии». Умным, творческим, энергичным, — о таком солдате любая партия может мечтать! Так вот, Севрук поставил нашему немногочисленному журналистскому корпусу неожиданную задачу: найти в Афганистане какого-нибудь героического еврея и рассказать о нем читателям. Было ли это его личной инициативой или коллегиальным решением «инстанций» — мне не ведомо, а спрашивать о таких вещах как-то не принято.

Делать нечего: мы бросились искать еврея.

Дело это, скажу я вам, оказалось не таким уж легким, как может показаться некоторым на первый взгляд. К тому же, поначалу мы решили подойти к решению задачи творчески. Так сказать, продемонстрировать еврея во всей его возможной красе в контексте рассказа о помощи советского народа — афганскому, подчеркивая, согласно линии партии, нетерпимость к национальной вражде и все такое прочее. С этим, вы будете удивлены, у нас ничего не вышло.

Справочники уверяют: евреи раньше жили в Кабуле в количестве то ли трехсот, то ли немногим более человек. Но это, согласитесь, смешно. Триста евреев — это, во-первых, слишком мало, чтобы такая большая страна, как Советский Союз, стала оказывать им целевую интернациональную помощь. Во-вторых, все они давно уехали прочь из этих краев, когда стало понятно, что здесь надолго запахло порохом. Не знаю, кто как, а лично я осуждать их за это не берусь. Больше того, на их месте я бы поступил точно так же. Одним словом, из затеи вписать искомого еврея в контекст интернациональной помощи у нас ничего не вышло.

Пришлось сузить горизонт поиска и обратиться в кадровую службу 40-й армии, которая как раз и получает зарплату, в том числе и за то, чтобы собрать точную информацию насчет того, кто является евреем, а кто — нет. Наш запрос поставил кадровую службу в тупик, и она попросила некоторое время, чтобы собрать необходимую информацию.

Через три дня неустанных поисков по частям и гарнизонам 40-й армии кадровая служба доложила: есть! Нашли! Есть еврей в ограниченном контингенте советских войск в Афганистане! Правда, только один.

— Вы что, мужики? Не знаете, что ли? Во всех военкоматах лежит секретный приказ: евреев на срочную службу в Афганистан не призывать. У них… у нас, то есть, «ослаблены связи с Родиной», — удивленно сказал нам искомый еврей, с такими трудами найденный.

Он оказался самым настоящим, эталонным, образцово-показательным евреем. Сыном портного из городка, расположенного в бывшей «черте оседлости», красивым и умным, таким, о котором могут только мечтать любые родители.

Он с детства решил стать военным.

Ему говорили родные: подумай хорошо, каким военным? Кто возьмет тебя в училище?!

Он три года подряд подавал документы в училище воздушно-десантных войск, пока комиссия не развела руками: он — один из лучших абитуриентов. Оснований для отказа нет.

В училище он записался в секцию карате. Ему говорили: посмотри в свой паспорт, там все написано, какое еще карате?! У него теперь черный пояс.

Училище он закончил с отличием. И три года с упорством, достойным лучшего применения, писал рапорты с просьбой направить его в Афганистан для оказания интернационального долга народу, который борется за независимость и свободу. Три года, руководствуясь секретной директивой Министерства обороны, ему отказывали, пока не поняли: он — один из лучших в воздушно-десантных войсках претендентов на замещение очередной должности в ДРА.

Командир разведывательной роты десантно-штурмовой бригады! Тренер личного состава по восточным единоборствам! За спиной — десятки великолепно проведенных боевых операций! Вся грудь в наградах, из них два ордена Красной Звезды. Красавец!

Севрук, выслушав наш рассказ, понимающе кивнул: ладно, задание отменяется. Какая, к чертям собачьим, разница, на какую букву оканчивается фамилия у человека?

P. S.

Не могу удержаться от соблазна похвастаться: благодаря еще одному заданию Владимира Николаевича Севрука я все же вписал страничку в историю советской пропаганды. Правда, остался в ней безымянным героем. В феврале 1989 года на трибунах всех митингов, которые устраивались для встречи выходящих из Афганистана войск, висела надпись: «Воины-интернационалисты! Родина гордится вами, Родина благодарит вас, Родина рассчитывает на вас!» Эту фразу из обращения ЦК КПСС к выходящим из Афганистана войскам, которое было опубликовано во всех газетах, — страшно произнести, — придумал я. В том, что эти слова выдавали желаемое за действительное, моей вины уже не было.

* * *

Посещение скучного сборища партийных советников получило неожиданное продолжение. На трибуне возник Виктор Петрович Поляничко, «человек-скала». Формально — он представитель нашего Политбюро, личный советник президента Афганистана Наджибуллы, по сути — его дублер. Хотя еще пойди разберись, кто там чей дублер и кто из них реально управляет этой страной… «Надо поговорить. Давай в перерыве», — шепнул он, возвращаясь со сцены. Ничего сенсационного в этом, в общем, не было. Виктор Петрович пару раз до этого в приватном порядке просил меня что-нибудь сформулировать на бумаге для каких-то только ему ведомых целей: у него реально не хватало времени.

Говорили в пустом зале, и на этот раз его просьба заставила меня ожесточенно чесать затылок. В Кабул приезжают Эдуард Шеварднадзе и Анатолий Добрынин, министр иностранных дел СССР и секретарь ЦК КПСС соответственно.

— Их будет принимать Наджиб, и надо написать для него приветственный тост, — сказал Поляничко. — Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе — это широта и гостеприимность Кавказских гор. Анатолий Федорович Добрынин привнес в советскую дипломатию интеллигентность, ей прежде не очень свойственную. Ну, что-нибудь в этом роде. Подумай.

Я честно думал всю ночь. Наутро, позвонив, отказался. Ну, в самом деле: откуда я знаю, как они там друг с другом разговаривают?!

Да я в жизни не выпивал в такой компании!

Март 1988 г.

P. S.

После Афганистана Виктор Петрович Поляничко пытался разгрести пожар в Нагорном Карабахе, пережил четыре покушения, был приговорен к смерти боевиками. В ранге заместителя Председателя Совета Министров Российской Федерации был назначен главой Временной администрации на Кавказе, где вспыхнул осетино-ингушский конфликт. 1 августа 1993 года в Северной Осетии машина, на которой он направлялся на переговоры с полевыми командирами, была обстреляна. В теле Поляничко обнаружили пятнадцать огнестрельных ран, вместе с ним погибли еще несколько человек. Как всегда в подобных случаях, преступление раскрыто не было… Насколько мне известно, все, кто соприкасался с Поляничко в Афганистане, относились к нему с большим уважением.

Наши в Панджшере

В Панджшер летели так: нашу пару «Ми-8» снизу прикрывала четверка боевых вертолетов, а сверху еще и штурмовая авиация. Такой эскорт всегда провожает тех, кто летит в Панджшер. Шли ночью, с потушенными огнями, на предельной высоте. Хуже нет этих ночных полетов, когда от недостатка кислорода кругом идет голова, когда знаешь, что красный хвост зенитной ракеты может быть последним, что ты увидишь на этом свете. Впрочем, думать об этом — не хватит никаких нервов. Пассажиры нашего вертолета, кравшегося в черном афганском небе, привычно клевали носами под убаюкивающий стрекот лопастей.

Летели в Руху к нашим мотострелкам.

В «центре боевого управления» — землянке, вырытой на глубине нескольких метров, — карты и схемы на гладких оштукатуренных стенах, полумрак, прохлада. Несколько офицеров сидят за аккуратно застеленным зеленым сукном столом. Случись что сейчас в горах, первыми узнают об этом они.

— Я — «Пилот», — оживает рация. — Наблюдаю караван из шестнадцати вьючных, движутся в сторону Верхнего Панджшера. Трое «бородатых» ведут наблюдение с перевала. Похоже, боевое охранение. Как поняли? Прием.

— «Пилот», тебя понял. Усилить наблюдение. Огонь не открывать!

— «Пилот» — позывной одного из сторожевых постов, расположенных на окрестных высотах, — объясняет начальник штаба полка подполковник Борис Карагодин. Он сейчас, в отсутствие командира, — верховная власть в Панджшере. — Почему не стреляем, пропускаем караван? В начале года через старейшин передали письмо Ахмад-Шаху Масуду. Предложили перемирие, — рассказывает он. — На письмо нам не ответили, но и обстрелы гарнизона прекратились. Соответственно воздерживаемся от огня и мы. Ахмад-Шах собирает сейчас своих людей в Верхнем Панджшере, чтобы занять ущелье, когда мы уйдем. Лишняя кровь ему сейчас ни к чему. Как и нам, впрочем. Так что в Рухе теперь тихо.

Тихо — это значит, что нет обстрелов. В последний из них на гарнизон упало 43 реактивных снаряда. Упаковки с промедолом, обезболивающим средством для оказания первой помощи, здесь тем не менее в кармане у каждого: в любую минуту может быть опять «громко».

Панджшер, ущелье Пяти Львов. Прежде курорт, одно из красивейших в Афганистане мест. Теперь же одно из самых мрачных: каждый километр дороги, ведущей отсюда по узкой скальной полке к трассе Кабул — Саланг, усеян подорванной, сгоревшей боевой техникой. Остовы танков и бронетранспортеров лежат на обочинах дороги и даже в русле реки. Десятки тонн искореженного, ржавеющего металла: остатки пяти неудачных для нашей армии операций.

В Панджшере база Ахмад-Шаха Масуда, одного из наиболее влиятельных полевых командиров оппозиции. Его агентура действует в столице, внедрившись в государственные структуры. Его группировка — несколько тысяч человек — осуществляет полный контроль над обширной зоной ущелья. Выше по течению реки возведены фортификационные сооружения, неуязвимые для артиллерии и бомбоштурмовых ударов. Оборудованы штабы и укрытия, госпитали и центры боевой подготовки. Налажена телефонная и радиосвязь.

Не раз слышал, как знакомые афганцы понижали голос, называя имя Ахмад-Шаха Масуда. Молод, умен, осторожен: никто и никогда не знает, где он проведет сегодняшнюю ночь. Опытен, хорошо подготовлен: тактику ведения партизанской войны изучал на Арабском Востоке, да и сам уже несколько лет сражается в этих горах. Несколько кровопролитных операций, проведенных в Панджшере против его формирований, фактически закончились ничем: Масуд по-прежнему хозяин в ущелье, да и не только в нем. Противник без всяких кавычек.

Закрывая моджахедам Масуда свободный доступ к трассе Кабул — Саланг, здесь и стоят наши мотострелки. Живут в горном кишлаке, брошенном жителями, разрушенном временем и войной. Странно выглядит это смешение стилей, эта сшибка эпох в Панджшере. На глиняном дувале — портреты передовиков движения «Солдатское ускорение», лозунг: «Решения XXVII съезда — в жизнь!» На дверях саманных крепостей — красные таблички: «Партком», «Начальник клуба». Или вот еще нечто совсем невероятное для здешних краев: кишлачное «метро», вырытое артиллеристами. Длинные, в рост человека, бетонированные подземные тоннели с ходами-ответвлениями, которые ведут в казармы, в ленинскую комнату гаубичного дивизиона.

— Осторожно, двери закрываются, — в шутку объявляет кто-то из идущих следом. — Следующая станция — столовая.

Здесь совершенно особый, ни на что не похожий быт: каждая вещь при деле. К цинковым ящикам от патронов приварены краны — это умывальники. Глиняные стены обклеены номерами «Известий» и «Комсомолки» — это обои. Ящики от снарядов развешаны по стенам — книжные полки. Под ними, как и повсюду у наших в Афганистане, улыбаются с фотографий наташи и сережки, которые тоже несут здесь свою очень важную службу. «Дядя папа» — так называют они своих забытых, возвращающихся с войны отцов. «Дяди папы» мысленно желают им спокойной ночи, пристроив у изголовья коек свои автоматы со сдвоенными, перехваченными изоляционной лентой рожками.

Вернутся отсюда не все.

Подняв ствол орудия к заснеженным вершинам, здесь стоит между дувалами на бетонном постаменте БТР Героя Советского Союза Андрея Шахворостова. В тяжелом бою во время одной из многочисленных и бессмысленных панджшерских операций недавний выпускник военного училища встал в полный рост под шквалом огня, поднял в атаку роту, прижатую к скалам свинцом. Андрей не вернется…

Наши в Панджшере. Окруженные минными полями, связанные с миром только трескучим голосом рации да редкими прилетами «всепогодной» авиации. Еще — колоннами, за проводку которых в Панджшер и обратно людей по праву представляют к боевым орденам.

— Батальон, слушай задачу! Выдвинуться в район постов, выставить блоки. — Голос начштаба резок и строг, но то ли свитер с высоким горлом под форменным бушлатом, то ли спокойные добрые глаза делают Карагодина немного неофициальным, немного похожим на командира партизанского отряда. — Второй роте подняться караванами на посты, прикрыть саперов. При обстреле или подрыве быть готовыми к эвакуации раненых. Группе прикрытия вести разведку местности. В случае воздействия уничтожить противника. Не допустить потерь личного состава. Вопросы? Вперед!

Ну какие тут могут быть вопросы? Личный состав — это как раз и есть мы, это нас должна защищать группа прикрытия. Глотая удушливые выхлопы БМП, начинаем движение по дороге, которая тянется через развалины мертвого кишлака. Лопасти сбитого, изувеченного вертолета с красной звездой на фюзеляже торчат из-за разрушенной глиняной стены. В горном распадке, откуда падает на черные скалы хрустальный водопад, ржавеет груда развороченного металла, которая была когда-то инженерной машиной разминирования.

Вглядываюсь в спокойные лица солдат: неужто не страшно им среди этих чужих и холодных гор? Майор Виктор Радин сказал мне об этом так: поначалу, после Союза, еще как было страшно. Это чувство проходит, когда в ущелье приезжает новый человек и ты, уже понюхавший пороха, сам начинаешь оттирать его плечом, собой прикрывать от возможной пули — так, как прикрывали поначалу тебя.

Идем тяжело. Грязь липнет к подошвам ботинок, быстро размокший от дождя бронежилет тянет в земле, мелкие капли падают с небес и шипят на раскаленной ревущей броне машин, высыхают на вороненой стали наших автоматов. Впереди — напряженные спины саперов, которые дырявят тонкими щупами землю.

— По колее! — Чей-то резкий окрик из-за спины останавливает мой неосторожный шаг в сторону от дороги.

— Весной у Панджшера цвет, как у «парадки». Цвет морской волны, — задумчиво глядя на реку, говорит мне идущий рядом комроты Александр Зауличный. Он собирается добавить что-то еще, но не успевает.

— Фугас! Всем — назад!

Желтый ребристый бок «итальянки» — пластиковой противотанковой мины — торчит в разрытой сапером лунке. Рядовой Радий Сайтов, иркутянин, растерянно хлопает ресницами, склонившись над колеей. Бывает же! Всего ничего, несколько недель осталось служить бойцу до увольнения в запас, а тут — первый в жизни, лично им обнаруженный фугас, который сейчас будет взорван, поднимется к небу жирным черным смерчем, окатит нас пригоршнями скальной крошки. Это значит: и сам сапер Радий Сайтов, и мы, идущие следом за ним, теперь и далее — живые.

На повороте дороги карабкаемся на мокрую «броню», съезжаем в реку. Нам надо перебраться на противоположный берег, куда спустится «караван» с горы, на которой расположен пост.

Наш механик-водитель Андрей Вештер глушит наконец мотор БМП, но рокот движка еще долго стоит в ушах, сливаясь с далеким тарахтеньем колонны, ушедшей вниз по ущелью. Ребята сбрасывают с плеч автоматы, запаливают костерок. Теперь можно передохнуть: со всех сторон мы прикрыты «блоками», а ждать нам долго. «Караван», который заберет у нас крупу и сгущенку, сигареты и дрова, только начал спуск с вершины: фигуры солдат едва заметны на буром склоне.

Там, на постах, сейчас несладко. Мокрый снег вперемешку с дождем валит с панджшерских небес уже десятые сутки, и вертолетов нет. На связь посты выходят теперь только в крайнем случае: на исходе батареи радиостанций. Кое-где уже кончились дрова и уголь, на обогрев пошли обшивки землянок, которых едва хватает, чтобы подсушить продрогших часовых, вскипятить чай.

В меню на завтрак, обед и ужин только одно блюдо — сухпай. В нем несколько упаковок печенья из отбойной муки ценой 6 копеек за штуку, крошечная банка тушенки и такая же — сгущенного молока. Щепотка сахара и соли. На высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря даже без физической нагрузки это мизер, которого едва хватает, чтобы не протянуть ноги. Прибавьте к этому постоянный страх смерти, снег вперемешку с дождем, газеты и письма из дома, которые приходят раз в месяц, и вам станет понятно, что это такое — пост.

Самим спуститься к реке, чтобы пополнить запасы, у многих постов возможности нет: слишком круты вершины. Им придется терпеть, пока в воздух сможет подняться авиация. Ну а к тем, кто все же сможет спуститься, как раз и идет наша колонна, выставляя по пути «блоки» прикрытия. Кроме того, у нас еще и поручение к рядовому Алиджану Эсенову.

Недели две вытерпел в госпитале после ранения Алиджан, а потом уговорил врачей, чтобы отпустили его обратно. «Скучно стало без друзей», — уговаривал их Алиджан.

Нет, ни разу не пожалел он о том, что прошла его афганская служба на этом крохотном пятачке каменистой земли.

— Но ведь тоска там смертная, — говорю я ему. — Караул, койка, обед, снова караул. Спятить можно!

Алиджан смотрит на меня непонимающими глазами. О чем это я? Во-первых, объясняет он, караул не где-нибудь, а в Панджшере: десятки пар глаз ни на минуту не оставляют дорогу без присмотра, иначе быть беде. Стало быть, ответственность. Во-вторых, у них есть даже телевизор, он работает иногда, если есть питание для батарей. Наконец, самое главное: там же ребята, друзья, «настоящая жизнь»!

Странное дело: сколько раз заводил подобные разговоры в Афганистане, ответы солдат были похожи, как пряжки на их ремнях. Да, здесь настоящая жизнь. Нет, ни о чем не жалеют. Да, будут скучать по своей «горушке» — стали здесь братьями. Быть может, это оттого, что именно здесь впервые в жизни каждый из них почувствовал себя не винтиком в колесе — человеком?

Спустившись наконец и наскоро перекурив, «караван» строится у реки. От имени командования ротный вручает солдату орден Красной Звезды — за мужество и героизм, проявленные при выполнении боевой задачи. Это и есть наше особое поручение к бойцу Алиджану Эсенову. Будь мы на плацу, греми сейчас туш оркестра, комроты сказал бы, наверное, высокие и правильные слова, вручая Алиджану этот орден. Но мы не на плацу, на берегу Панджшера, бойцам пора возвращаться на пост, и времени на длинные речи нет. Да и нужны ли они здесь, эти речи?

Споро упаковав вещмешки, подхватив расползшиеся под дождем коробки с крупой, они потянулись тяжелой зеленой цепью по мокрому склону горы вверх, к отметке 2100, на которой, если верить Алиджану, «настоящая жизнь».

На следующий день один из таких «караванов» был расстрелян из засады мятежниками. Двое солдат, Олег Токарев и Михаил Барташевич, погибли, третьего их товарища, сержанта Абдуллаева, тяжело раненного, успели доставить в госпиталь.

…Вот уж никогда не думал, что в Панджшере, где нет тыла, где линия фронта — всюду, я буду слушать грустные песни фельдшера Дины Чувильской; что о самых лучших панджшерских людях мне расскажет не боевой, весь в шрамах, командир, а начальник аптеки Ира Чернышева, что прочитаю наконец нашумевшую повесть Юрия Полякова об армейской жизни в глиняной библиотеке Люды Грекул.

Женщины в Панджшере?! Чему тут удивляться, скажут они мне. Да будь у войны хоть десять раз не женское лицо, но ведь без женских рук не обошлась еще и ни одна из войн.

Живут и работают в ущелье пятнадцать женских душ. Выхаживают раненых, варят вкуснейший суп под ракетным обстрелом, торгуют в крохотном и напрочь опустевшем в эти дни военторговском магазине. Таскают воду, топят печи, стригут друг дружке челки.

— Где ваши вещи, девушка? — спросил таможенник Иру Чернышеву, когда она ехала из Панджшера в отпуск.

— Да вот — сумка, — ответила она.

— Я спрашиваю про вещи, — рассердился таможенник.

— Повторяю, товарищ, вот сумка. — Теперь уже свела брови Ирина. Она только что переболела гепатитом, купить сувениры домашним не было ни сил, ни времени. Ну, а на парня того обиды не держит. Не он один уверен в том, что едут «барышни» в Афганистан за мужьями, деньгами да тряпками.

Не знаю, войдет ли Ира Чернышева в горящую избу. Но когда на одном из постов подорвался на мине боец и за ним уходил вертолет, то в этом вертолете первой оказалась она, Чернышева. Это поступок? Что вы, это обязанность, поправляет она меня. Просто случай, один из многих в ее панджшерской службе. У Ирины Чернышовой медаль «За боевые заслуги».

На библиотечной полке вижу томик Карпентьера, разорванный осколком «эрэса». Солдаты заходят сюда в бронежилетах и касках, оставляют оружие и подсумки с гранатами в углу.

— Разрешите войти?

— Здесь не надо спрашивать: разрешите. Просто входите, я же не генерал, — говорит им Люда Грекул.

С солдатами она на «вы». Люда уже второй год в Панджшере, и, если бы не страшные крысы и не дождь с потолка в ее комнате, она была бы, наверное, вполне счастливым человеком. «Здесь жить интересно, — считает она. — Люди ходят без масок». Люда права, конечно. Каждый здесь, как на ладони.

Героических подвигов она не совершала. Просто работает, как все. Ходит с колоннами в Баграм за новыми книгами по той самой недоброй дороге. Поднимается с «караванами» на посты — рассказать солдатам об истории воинской присяги, о Шукшине, которого любит, о новинках толстых журналов («Дети Арбата» здесь нарасхват, а вот о войне читать — приказом не заставишь). Недавний отличный вечер к Дню Советской Армии, когда делегации подразделений сидели в клубе при полной боевой выкладке — ждали обстрела, — тоже во многом ее заслуга. Как оказалась она здесь, специалист по романо-германской филологии? Как все: хотелось романтики, хотелось испытать себя. Отчасти — из прозаических соображений. Думалось, решится после Афганистана квартирный вопрос: у Люды — ни кола ни двора и сын Витька, который сейчас временно определен к бабушке на Украину.

Квартиру по возвращении домой Люда Грекул не получит. Она вернется из Панджшера так же, как если бы работала два этих года на Черноморском побережье Крыма. Также вернутся домой медсестры полевых госпиталей, которые выхаживали тифозных больных, ассистировали на операциях под обстрелом. Врачи агитотрядов, подрывавшиеся на минах. Все они — гражданские люди, «служащие СА». Льготы участников войны — не для них. «Не положено», — уверенно отвечает на их запросы кто-то в Москве, где, конечно, виднее, что и кому положено в Панджшере. Штабные писари, начальники складов, безвылазно просидевшие в тихих гарнизонах (это не в обиду, у них такая служба), льготные книжки получат.

— Я везучая, — говорит мне Люда. — Даже ни разу еще в колонне не обстреляли.

Наши в Панджшере. Раненый, награжденный орденом Красной Звезды старший сержант Саша Андрушко, которого не дождалась невеста. То писала чуть не каждый день, а то — молчок. И обиделся на нее Саша не за то, что разлюбила, это дело житейское, а за то, что молча, втайне от него, под венец ушла. Заряжающий Александр Птушкин, который думал до первой боевой стрельбы, что «рок — это все», а теперь знает, что, кроме рока, есть еще жизнь и смерть, и многое другое. Разведчик Сергей Золотарев — его все называют в роте Золотой, — который однажды здесь, в ущелье, ушел на ночь глядя в самоволку, за что был строго наказан. Но куда бы, вы думали, ушел? В боевое охранение — к земляку! По совести говоря, какие бы жесткие вопросы мы ни задавали сегодня себе и друг другу по поводу афганской войны, эти вопросы — не к ним.

Уже очень скоро, раздобыв в военторговской лавке вожделенную мечту каждого «афганца» — портфель-дипломат, они возвратятся домой. К поседевшим от тревожного ожидания матерям. К разлюбившим девчонкам. Встанут к станкам, сядут за парты, примут новые батальоны и роты. Как сложится, как повернется их жизнь? Проклянут ли Панджшер, будут ли гордиться тем, что служили здесь?

Пока все эти вопросы отложены «на потом». Пока майор Виктор Радин собирает чемодан, возвращаясь из Полоцка в Панджшер после короткой командировки домой. И жена, вглядываясь в его погрустневшие глаза, тихо спрашивает:

— Не хочется возвращаться?

— Хочется, — честно отвечает он.

Апрель 1988 г.

Из дневника

От Кабула и до самого Баграмского поворота я бессовестным образом спал, устроившись внутри бэтээра на засаленном солдатском спальнике. Это как раз та дорога, на которой приезжавшая недавно из Союза коллега желала себе «если смерти, то мгновенной». На «броне» же ехать она и вовсе не решилась из опасения при подрыве «улететь к духам». О чем и написала в «Комсомолке» в статье «Командировка на войну», которую вся страна читала, затаив дыхание от ужаса.

Но коллеге простительно, она все же была тут приезжей, и к тому же женщина, снисходительно думал я, засыпая под громкий рокот мотора.

Улететь в Панджшер тем же вечером, как я рассчитывал, не удалось. Над Баграмской долиной — мрачные тучи, накрапывает дождь, весь размокший мир замер в ожидании летной погоды. В такт дождю стучит на линотипе дивизионной газеты «Ленинское знамя» солдат:

«На недавних тактических занятиях экипажу сержанта И. Шабалина пришлось выполнять учебно-боевые задачи в сокращенном составе. Едва взвод стал выходить на позицию для учебных стрельб, раздался выстрел. На занятиях в который раз приходится сталкиваться с противником».

Худощавый главный редактор дивизионной газеты капитан Сергей Анисько возбужденно ходит по кабинету:

— Это цирк! Слава богу, теперь можно не ставить в кавычках слово противник. Но попробуй я напиши в репортаже: «Слушай, Васькин» — с меня три шкуры спустят. Я должен написать по уставу: «Слушайте, товарищ Васькин!» А потом этот Васькин, у которого на «учебно-боевой задаче» полвзвода под пулями полегло, он ведь не цензору, он мне в глаза смотрит. Скажи, ну почему я должен спаивать начальников, чтобы получить машину для производства клише? Почему я должен клянчить типографскую краску, — я что, это долбанное «Ленинское знамя» лично себе делаю?

Баграмскую «дивизионку», как и любую другую издающуюся в армии газету, запрещено выносить за пределы части. Солдаты вырезают из нее свои портреты и отсылают их в письмах домой, мамам. Мамам должно быть приятно узнать, что на войне другие солдаты обращаются к их сыновьям вежливо, не иначе как: «Слушайте, товарищ Васькин». А потом этот Васькин вернется домой, и у него задрожат руки, когда он начнет рассказывать об Афгане. Если, конечно, он вернется домой живым, этот Васькин.

— Здесь люди просто делают свое дело. И не надо визжать об этом, — говорит мне репортер «Ленинского знамени» Вадим Дулепов, немного застенчивый старший лейтенант с обожженным солнцем лицом и тревожными голубыми глазами.

Вадиму двадцать три года, у него орден Красной Звезды за участие в четырнадцати операциях. Вадим поет под гитару песни на свои стихи — злые, едкие, честные. Про то, что кто-то «должен подытожить, коль не мы, тогда ну кто же, восьмилетний этот долг». Он уступил мне свою комнату, в которой над столом прикноплены вырезки из «больших» газет под надписью: «Учись, салага». Моих публикаций я что-то на стене не нашел.

Всю ночь за стеной стучала печатная машинка. Перепачканный типографской краской бывший баптист, а ныне рядовой Дмитрий Зимогляд печатал завтрашний номер «дивизионки»:

«Высокие результаты на занятии по физподготовке показали рядовые В. Мезенцев и 3. Дадохов. Воины взвода, в котором они служат, считают, что в следующем году можно добиться большего. Мужество дедов и отцов зовет на славные дела сыновей и внуков…»

* * *

Вторые сутки подряд повторяется один и тот же сюжет. В четыре утра к воротам дивизии подъезжает БТР, весь в инее еще не прошедшей ночи. Мы карабкаемся с Анисько на его ледяную броню, потом трясемся в кромешной тьме по разбитой дороге в сторону аэропорта, бежим по взлетному полю, забираемся в вертолет, переползая через какие-то ящики с печеньем, патронами, тушенкой. Дрожащими от холода руками застегиваем на себе карабины парашютных обвязок. И — возвращаемся обратно. К непогоде добавилось еще одно обстоятельство: где-то под Джелалабадом сбит «стингером» «Ми-24», полеты ограничены на всей территории Афганистана.

По этой причине я перемещаюсь по размокшему от дождя Баграму. Донимаю расспросами занятых своим делом людей, понимая в глубине души: и сам я, попавший сюда для того, чтобы писать военные репортажи, и они — воины-интернационалисты, или как там это будет называться через год-другой, — все мы живем уже вчерашним днем. Кому сегодня нужна фантастическая история о том, как спасали пилота сбитого самолета в Панджшере, который приземлился на крохотном скальном карнизе на высоте четыре тысячи двухсот метров над уровнем моря? Кто напечатает сейчас очерк о замечательных прапорщиках — братьях Долговых из саперного батальона, которые пишут одно на двоих письмо домой и честно делают свое дело, потому что не умеют иначе? Время — там, дома, — ушло вперед, перевернув страничку истории, в которой рассказывалось о далекой ненужной войне. А мы остались в Баграме.

* * *

Истребитель-бомбардировщик «Су-17» сбили в Верхнем Панджшере. Сбили из ПЗРК:[19] обычная история для Афганистана, где летчикам порой приходится работать, находясь ниже господствующих высот. Вот на одной такой горушке и стоял стрелок. Его ракета попала в цель, самолет загорелся. У пилота не было другого выбора, кроме как, сообщив по рации о случившемся, нажать на кнопку катапультирующей системы.

Пара «поиска и спасения», стояла, как обычно, под парами на Баграмском аэродроме. Это два вертолета «Ми-8», готовые в любую секунду подняться на помощь попавшему в беду товарищу. Необычным в этой ситуации было только одно. В составе дежурной ПДГ — парашютно-десантной группы, приданной поисковой «паре», находился прапорщик Николай Скрипкин, всего две недели назад приехавший в Афганистан. Многократный чемпион Союза по парашютному спорту, у которого в биографии — три тысячи прыжков и 14 мировых рекордов.

Через шесть минут вертолеты уже были в воздухе: это на четыре минуты быстрее, чем требует инструкция. Штурман, старший лейтенант Мыльник, получив координаты места падения летчика, проложил путь. Обычно в Панджшере летают по строго определенным маршрутам, но теперь решили идти прямиком через горы: так быстрее. И уже через несколько минут засекли «комара» — радиомаяк пилота. Пошли на сигнал.

Но за это время произошло и еще кое-что. Разведка засекла «духовский» отряд, который направлялся к месту падения летчика. Было решено выдвинуть навстречу ему разведгруппу десантного батальона, которая просто обязана была найти летчика раньше, чем это сделают «духи». Два отряда опытных бойцов, афганцев и русских, вооруженных до зубов, выносливых, отчаянных, карабкались навстречу друг к другу с разных сторон ущелья.

Парашютист-прапорщик узнает об этом позже. Пока он высунулся, насколько было можно, из грузовой двери вертолета и вглядывается в заснеженные склоны, пытается высмотреть, найти катапультировавшегося пилота.

Сбитому летчику повезло: прапорщик разглядел белый парашютный купол на заснеженном горном карнизе в узком ущелье. Где-то далеко внизу под ними дымились обломки «сушки».

В том, что происходило дальше, честно говоря, даже не знаю, чья заслуга больше — парашютиста Николая Скрипкина или пилота «Ми-8» майора Анатолия Макаревича, который вывел Скрипкина точно на цель.

Многократный чемпион Союза сумел прыгнуть с парашютом с высоты 4800 метров и точно приземлиться на крохотном карнизе на высоте 4200. Прыгал в полном боевом комплекте — в бронежилете, с гранатами, рацией, оружием. Это сложно даже для мастера такого класса, как Скрипкин. Он доложил по рации:

— Жив летчик, все в порядке, только замерз очень. Здесь мороз минус 15, есть опасность схода лавины. Забирайте!

Анатолий Макаревич сжал от досады зубы: забрать их он уже не мог. Пока шли, пока искали, пока готовили выброску — сожгли топливо, его осталось только чтобы дотянуть до Баграма.

Через несколько минут над Панджшером появилась машина сменившего его капитана Юрия Власова. То, что потребовалось от него, по всем человеческим и авиационным меркам следует отнести к области невозможного.

«Ми-8» вообще не предназначен для работы на таких высотах. Когда его проектировали, никто и не предполагал, что этой машине придется воевать так высоко. Но, по принятому в те годы в оборонной промышленности негласному правилу, в любую конструкцию, в любой летательный аппарат закладывали большой резерв прочности. Был заложен он и в «Ми-8», главного воздушного трудягу афганской войны.

Но 4200 метров над уровнем моря — это выше всяких пределов. Если в Союзе вертолетчик посадит машину на такой высоте, скорее всего, его накажут за воздушное хулиганство. Снимут с полетов. Но тут не Союз, тут — Панджшер, и это многое меняло для участников операции.

Прапорщик подтащил летчика к самому краю карниза: у того были сломаны ноги, и он не мог самостоятельно передвигаться по глубокому снегу. На это ушло не менее получаса.

Командир экипажа Юрий Власов подумал поначалу: ситуация для Афганистана, можно сказать, штатная. Он делал это и прежде десятки, если не сотни раз, эвакуируя раненых с боевых действий, доставляя людей, боеприпасы и провиант на высокогорные заставы. Карниз, на котором находились Скрипкин и сбитый летчик, правда, был совсем небольшой. Между пропастью справа и вертикальной скальной стеной слева — всего несколько метров. На карниз ему не сесть никак, можно винтом зацепить скалу, и тогда отсюда уже не выберется никто. Единственная возможность вытащить людей — зацепиться хотя бы одним колесом за краешек скалы, удержать в равновесии машину, а дальше прапорщик все сделает сам… Но на этот раз все оказалось сложнее.

Тем временем обе группы, которые искали летчика, — и «духи», и «шурави», — увидели кружившие над ущельем вертолеты. Кто первым окажется в искомой точке, теперь зависело только от крепости ног, выносливости воинов и, конечно, удачи. И те, и другие карабкались по скалам так быстро, как только могли.

Командир экипажа рассчитал все, кроме одного: вертолетный винт растормошил, поднял в воздух сухой легкий снег на горном карнизе. Сплошное белое облако окружило, окутало, ослепило «Ми-8». Не было видно ничего: ни скал, ни неба, — одно «молоко». Машина, не удержавшись в разряженном воздухе, рухнула в пропасть. На такой высоте лететь она может, но зависнуть на одном месте — нет.

Я не умею управлять вертолетом. Я не могу вам в точности объяснить, как падающий в пропасть вертолет нащупывает винтом воздушный поток и снова становится управляемым. Но именно так было в Панджшере. Мне объяснили: это требует ювелирной техники пилотирования. Одно неосторожное движение рукояткой управления — пиши пропало.

Власов снова и снова поднимал вертолет к карнизу и разгонял винтом лежавший на нем снег. Снова и снова, восемь или десять раз, он не считал, потому что было не до этого, он падал в пропасть, нащупывал воздушный поток, а потом опять поднимал машину — до тех пор, пока на карнизе почти не осталось снега.

Власов ухитрился удержать машину в нескольких метрах над карнизом, пока борттехник Саша Каширин выбрасывал страховочный пояс и по очереди втаскивал в вертолет обоих: сначала сбитого летчика, потом — Скрипкина.

Вот, собственно, и вся история. Эта уникальная операция заняла чуть более трех часов: в 8.38 взлетел Макаревич, в 12.00 Власов уже сел в Баграме. У сбитого летчика они даже забыли спросить фамилию. Выяснили только, что звали его Серегой. А фамилия-то его им зачем?

…Анатолий Макаревич — ироничный мужик, по меркам военной авиации, «дед»: ему сорок один год. Летчик-инструктор 1-го класса, за свою службу он научил летать не один десяток человек — афганцев, алжирцев, кубинцев, венгров. Здесь, в Афганистане, был сбит и сам. У него сын и дочка дома.

Улыбчивому Юрию Власову — двадцать восемь. В Афганистане уже «по второму заходу»: отказываться, объясняет он, не было причин. Панджшер знает, как самого себя. Его здесь сбивали тоже: несколько часов прятался в скалах, «духи» были совсем рядом, он слышал, как клацали затворы их автоматов. У Юры в Союзе — две девочки-дочки и ни одной собственной квартиры.

Николаю Скрипкину — сорок, из них двадцать пять он прыгает с парашютом. Помимо всех рекордов, у него еще и шестьдесят испытательных прыжков: опробовал новые конструкции куполов. Дважды разбивался. У него тоже двое детей.

Не знаю, кто первым назвал артиллеристов «богами войны». Может, так оно и было на других войнах. На афганской на этот титул скорее могли бы претендовать, конечно же, вертолетчики.

…Вечером в прорехах туч зажигались холодные афганские звезды. Неужели я завтра все-таки улечу в Панджшер?

* * *

Почти две недели идет то снег, то дождь, размывая глиняные руины кишлака Руха, «столицы» Панджера. Все мои попытки выбраться из этого горного капкана закончились ничем: полеты отменены. Можно выбраться и по земле, конечно, но проводка колонны — это здесь боевая операция, и разрешение на нее дают только тогда, когда колонну можно в случае нападения «духов» прикрыть с воздуха. Я, было, попробовал дозвониться по ВЧ-связи до начальника штаба армии Грекова в надежде на то, что выбраться отсюда мне поможет наше с ним многократное знакомство. Как бы не так. Греков довольно доходчиво объяснил мне, что в Панджшер я забрался сам, и что у 40-й армии есть и более важные задачи, чем вызволять из Рухи корреспондентов… С этим, пожалуй, не поспоришь.

За эти две недели я перепробовал все. Расспрашивал солдат и офицеров, ходил на заставы, стрелял из всего, что стреляет, начиная от секретного бесшумного пистолета до ППШ времен Отечественной войны, читал книгу Карпентьера, раненую осколком «эрэса». Пил жуткий самогон, слушал анекдоты, рассказывал их сам, болел, выздоравливал и все начинал сначала. Теперь мне кажется, что я родился и вырос в этом проклятом кишлаке, что я растворился в этом быту, стал его частью, перестал отделять себя от людей в военной форме, да и они тоже в конце концов устали видеть во мне человека с блокнотом. Меня признает теперь за своего даже черная, совершенно опустившаяся от лени кошка Маня, которая прыгает на мою койку как в свою собственную, облизывается и зыркает желтым глазом.

Если написать портретную галерею рухинцев, то в ней обязательно должны быть: добродушный голубоглазый и всегда голодный толстяк — «генеральный секретарь» полковой парторганизации; доброжелательный капитан — начальник клуба, сосланный в Руху за былое пристрастие к зеленому змию; Томка-Хиросима — молдаванка с черными волосами по пояс, получившая это прозвище за переполох, который вызвало у мужской части гарнизона ее появление в Панджшере; заведующая столовой «мама Надя», которой муж ежедневно пишет письма из дома, приклеивая в уголок письма свою фотографию размером три на четыре сантиметра, — и многие, многие другие.

Но непременно — резкий, насмешливый, чуть заикающийся тридцатипятилетний командир батальона Сергей Ушаков.

— Что у тебя в батальоне творится, Ушаков? — недовольно окликнул его как-то раз в Баграме командир дивизии. — Ты, говорят, пятерых солдат чуть не расстрелял перед строем?

— Шестерых, товарищ генерал, е-е-сли быть точным, — ответил, не моргнув глазом, майор Ушаков, который действительно едва сдержался, чтобы не расстрелять перед строем шестерых двадцатилетних подонков, возведенных в «деды» негласным солдатским законом.

«Раз ку-ку, два ку-ку, скоро дембель старику», — песня, которую они заставляли петь для себя молодых бойцов перед каждым отбоем, — самое безобидное из того, что входило в программу унизительной пытки. После этого случая Ушаков учредил в своем батальоне не предусмотренное уставом горно-вьючное подразделение, укомплектованное такими «дедами». Задача у подразделения верблюжья: подъем грузов на вершины гор, где расположены посты. Через пару недель на такой работе любой разгильдяй становится шелковым отличником и боевой и политической подготовки сразу.

— Запомните, дети, — говорит Ушаков солдатам своим хриплым, насмешливым голосом, — у нас в батальоне только один разбойник — это я, и помощники мне не нужны.

Ему трижды предлагали поступать в военную академию. Отвечал он, отказываясь, так: гениального полководца из Ушакова все равно не получится. А бестолковых хватает и без него. При всех его вечных шуточках счет у него и к себе и к другим только высший, оттенков и полутонов комбат вообще не признает. А жизненная философия, от которой он не отступится ни на шаг, звучит так:

— На карте, куда пальцем ни ткни, везде Советский Союз. Одна шестая часть суши! Не лично мое, конечно, но — приятно. Предки наши строили. А мы просвистим, что ли?

Мы выходим с Ушаковым на улицу и молча смотрим на заснеженные хребты, которые белеют во тьме панджшерской ночи. Чужие хребты. И мы с ним в чужом кишлаке, который построили не наши предки.

В Рухе даже юмор, и тот свой, рухинский. Вот, например, выражения: «яма желудка» — это про обжор. «Острый шлангит» — опасное обострение лени. Есть и анекдоты:

Змей Горыныч, Кощей Бессмертный и Баба Яга попали в Афган. Отслужили, как положено, полтора года, встречаются в Кабуле. Разлили по стаканчикам «фанту шурави»,[20] чокнулись.

— Вы как хотите, мужики, а я домой, — говорит Змей Горыныч. — Сил моих больше нет: два раза «стингером» сбивали, насилу ноги унес. Однажды бойцы голову в дукан сдали, я ее потом по всему Кандагару искал, на сгущенку выменивал. Не-е-т, я домой!

— Тебе ли жаловаться, — говорит Кощей Бессмертный. — Кто хлебнул лиха, так это я: пять раз на минах в Панджшере подрывался, два раза с гепатитом в «инфекции» лежал. «Деды» проходу не дают: то белье им стирай, то колыбельную пой. Зверюги. Ну, а ты как, Баба Яга?

— Но-но, полегче. Кому — Баба Яга, а кому — Василиса Прекрасная. Я на третий год официанткой продлилась…

А вот, как меня уверяют, уже из жизни: пригретая в одной из рот обезьяна сожрала по чьему-то недогляду комсомольскую документацию. Обезьяну строго судили за политическую неблагонадежность, а потом расстреляли перед строем в назидание другим. Впрочем, эту историю рассказывают здесь из года в год, и теперь уже вряд ли кто подтвердит: было это, не было?

Или вот еще: раздобыли бойцы артдивизиона где-то по случаю корову, назвали Изольдой. Приставили к ней солдата — пастухом. Через некоторое время родители солдата переслали командиру его грустное письмо домой: «Я у вас неудачник. Другие артиллеристами служат, а я — пастухом…»

— Ты головой-то своей глупой подумай, — уговаривал его командир. — У нас в дивизионе орудий — море! А корова? Одна!

Что было точно, так это самый необычный во всем мире, наверное, праздничный вечер в офицерской столовой по случаю 8 Марта, на который Ушаков демонстративно не пришел. Когда накануне офицеры собирали деньги на подарки для женщин, он на моих глазах вытащил из кармана двадцатичековую купюру (это чувствительная сумма для командира батальона) и спалил ее зажигалкой, сопроводив свой поступок тирадой, воспроизвести которую тут никак невозможно.

Оказалось, причиной нелюбви Ушакова к женскому полу стал его неудачный брак. То есть, поначалу все шло вроде бы как у всех. Обычная для военных неустроенная семейная жизнь в гарнизонах со своими огорчениями и радостями. Но однажды, случайно заглянув домой во время дежурства по полку, Ушаков застал там своего сослуживца. А был он, как и положено дежурному, при оружии.

Комбат не полез в драку, как можно было бы ожидать, и даже не стал объяснять участникам этой истории всю сложную совокупность своих чувств по поводу увиденного.

Он просто передернул затвор пистолета и под угрозой расстрела приказал предателю-сослуживцу писать объяснительную записку: «Так, мол, и так, такого-то числа, я, офицер такой-то…» Ну, в общем, объяснить в подробностях, что он делал в постели ушаковской жены. А потом выставил негодяя за дверь.

После этого комбат так же молча стал собирать вещи. Нет, не только свои — вообще все вещи, которые были нажиты за годы совместной жизни. Выволок все это во двор, сложил в кучу, облил бензином и сжег. Так что теперь комбат, кажется, ненавидит весь женский пол пуще досаждающих его батальону «духов».

Но праздничный вечер в Панджшере все же получился очень романтичным. Рухинские барышни во главе с Томкой-Хиросимой были красивы и надели, вытащив из запыленных чемоданов, свои самые лучшие платья. Танцам не было конца.

На рассвете 12 марта из Рухи двинулся, наконец, «отряд обеспечения движения» — саперы и группа прикрытия. Точно такой же отряд вышел навстречу из Гульбахора, по ходу движения выставляя «блоки». Когда они встретились на полдороге, первой из Панджшера отправилась бронегруппа с больными и ранеными, в которой нашлось место и для нас с редактором военной газеты Сергеем Анисько. Против ожидания все обошлось без неприятностей, если не считать нескольких итальянских пластиковых мин, извлеченных саперами из-под колес нашей колонны. Мины взорвали прямо на дороге с помощью стальной «кошки», привязанной к длинной веревке. Совершенно мокрый от дождя, в восемнадцатикилограммовом бронежилете и каске, я едва держался на бэтээре, который вброд пересекал реку, карабкался через скальные стенки к дороге. Там чернели остатки нашей сожженной техники, торчали из-за разрушенных дувалов лопасти наших сбитых «вертушек»: отметины былых и неудачных попыток «взять Панджшер».

Батальон Ушакова прикрывал дорогу до Анавы. Там комбат и простился с нами, обещав заглянуть в Москве, а мы двинулись дальше, вдоль мрачного каньона, которым заканчивается ущелье. Скалы стиснули реку, она зло рокотала в порогах, точила ржавеющие в русле остовы сожженных, подорванных танков. И вдруг, неожиданно, внезапно открылись залитая слепящим солнцем долина, изумрудная зелень полей, отводные каналы вдоль чистых, ухоженных кишлаков. Кладу руку на сердце: я не видел в этой стране места, хотя бы вполовину такого красивого, как это.

Март 1988 г.

Спасающий будет спасен

Действующие лица записанной мной истории настойчиво просили автора не делать из них героев: все произошедшее — будни войны. Договорились: героев делать не стану. Будни — так будни.

Итак, в горьких хрониках афганских событий едва ли останется то вполне безмятежное утро, пыльный, крохотный аэродром в южной провинции Гильменд, пара вертолетов в желто-зеленых пятнах маскировочной окраски с красными звездами на фюзеляжах — знаком афганских ВВС.

Выкативший на летное поле армейский «уазик», проскочив по неведомой причине ближайший к будке диспетчера вертолет, отвез своих пассажиров ко второму, стоявшему поодаль. Потом, прокручивая в памяти события того дня, они поймут, что этот необъяснимый зигзаг «уазика» по взлетному полю был зигзагом удачи и спас им, быть может, жизнь. Пассажиров было двое: полковник Эдмундас Касперавичюс и капитан Владимир Кушнерук.

— Возьмешь до Кандагара, командир? — спросил Касперавичюс у летчика через открытый блистер.

— Сначала — в другое место, туда потом. — Командир экипажа неплохо говорил по-русски. Как и многие из местных летчиков, он учился в СССР.

— Последний раз лечу. Домой скоро, — объяснил Касперавичюс.

— Раз такое дело, садись! — махнул рукой командир.

Нужно хотя бы раз самому забраться в дрожащий до последней заклепки вертолет, хотя бы раз оглохнуть от рева его винтов, вглядываясь в скользящие за бортом кишлаки. Самому испытать липкое чувство неотвратимой беды, которое давишь в себе наивным утешением: тебя-то ведь не собьют, ты счастливчик, ты, конечно же, долетишь на этот раз. Иначе, сколько ни воображай, будет трудно представить, что это такое — полеты в Афганистане. Помнить будешь о них долго. Может быть, и всю жизнь.

Уже были запушены двигатели, уже слились в круг лопасти вертолета, когда командир экипажа старший капитан Мухаммед Ясин сбросил обороты двигателей.

— Раненые, — объяснил, обернувшись к пассажирам, бортмеханик Абдул Захир.

Наперерез к вертолетам по полю аэродрома на полной скорости шел БТР.

…Вторую неделю гремели бои в уезде Каджаки. Когда-то здесь, еще в 60-х годах, американцы построили небольшую гидроэлектростанцию, питавшую током глиняные городишки глухой провинции Гильменд. Война и ее не обошла стороной: боевики муллы Насима, который держит под контролем уезд, разрушили станцию, подорвали опоры ЛЭП. Люди остались без света, их поля — без воды.

Разбить отряды Насима, сформировать ополчение из местных жителей для защиты и восстановления ГЭС — такой была задача армейского корпуса, который проводил в тех краях боевую операцию при поддержке советских подразделений. Вместе с афганским агитотрядом там и работали советники, «мушаверы» по-здешнему, — Эдмундас Касперавичюс и его переводчик Владимир Кушнерук. Операция к тому времени подходила к концу, свою задачу они выполнили: помогли наладить распределение безвозмездной помощи из СССР, предназначенной для племени аликзаев, которое не так давно перешло на сторону правительства. Теперь же нужды в их присутствии не было, пришло время возвращаться в Кабул. Тем более что афганская командировка полковника завершилась, это действительно был его последний полет. Касперавичюса уже ждали дома, в Литве. Торопился и Кушнерук: в Кабуле оставалась жена Люда, так и не привыкшая к его долгим служебным отлучкам, да еще сын, курносый трехлетний Андрюшка.

Носилки с раненым втащили в вертолет, затем по трапу поднялись трое афганцев в гражданской одежде, сели на лавки вдоль противоположного борта. Раненый был без сознания. То ли осколком, то ли разрывной пулей разворочена грудь, зеленая суконная форма набухала, пропитывалась кровью. Не сговариваясь, «шурави» сбросили бушлаты, накрыли ими солдата. Увидели в иллюминаторы: еще двоих раненых внесли во второй вертолет, за ними вскарабкался сопровождающий.

Взлетели наконец. Быстро набрали предел высоты. На таких высотах в Союзе полагается кислородная маска, ну а здесь — глотай себе раскрытым ртом разряженный воздух и думай о том, что теперь вертолет для зенитной ракеты недосягаем. Уже хорошо!

Когда проходили над горной грядой, дали ракетный залп: какое-то шевеление на скалах показалось подозрительным Мухаммеду Ясину. Ясин в небе не новичок, снаряды зря тратить не будет, в его летной книжке — сотни боевых вылетов.

Над «зеленкой» — брошенными садами вдоль реки — снизились, шли на предельно малой. Это тоже маневр: на высокой скорости, с крыла на крыло, вверх — вниз, огибая складки местности, — поймать вертолет на мушку в таком полете трудно. Касперавичюс, по армейской привычке рассчитывать жизнь по минутам, посмотрел на часы. 11.50 — лету до Кандагара им оставалось менее получаса, отметил он про себя. К обеду поспеют.

Касперавичюсу — сорок один год, и это у него уже третья война. Был на Даманском, в шестидесятые годы, в самый разгар событий на советско-китайской границе. Потом — помнит лица летчиков с американских «фантомов», которые вплотную подлетали к советским «АНам», доставлявшим в начале семидесятых годов грузы в район боевых действий на Ближнем Востоке. У Касперавичюса, он был тогда бортпереводчиком, таких рейсов одиннадцать. Медаль «За боевые заслуги». Здесь, на третьей своей войне, за два года тоже насмотрелся всякого.

Над самой кромкой «зеленки» Мухаммед Ясин снова дал упреждающий залп НУРСами — немало его товарищей остались в этих садах у границы пустыни Регистан. Затем Ясин вызвал по рации отставшего ведомого.

— «Зеленку» прошел, порядок, — ответил на его запрос командир второго вертолета капитан Абдул Халик.

Это было последним его докладом ведущему. Должно быть, как раз в тот момент наводчик ПЗРК уже нажимал на спусковой крючок.

Разумеется, ни Касперавичюс, ни Кушнерук этого знать не могли. Они увидели только, как рывком распахнулась дверь кабины пилотов. Как бортмеханик с перекошенным лицом бросился к иллюминатору в хвостовой части вертолета. Сбит ведомый!

Увидели в иллюминатор и они: вертолет лежал на земле в клубах густого черного дыма. О чем подумали, что ощущали в тот миг?

— Было четкое чувство, — сказал мне потом Кушнерук. — Мы — следующие. Отсюда уже не выбраться.

Взрыв топливных баков разметал осколки ведомого по красноватому песку пустыни Регистан.

Мухаммед Ясин обернулся в салон, они встретились с Касперавичюсом глазами. «Практически нет надежды на то, что там, на земле, после взрыва остались живые, — говорили глаза афганца. — Искать их, оставаться вблизи „зеленки“, откуда только что взлетала ракета, — смертельный риск. А случись что с тобой, меня по голове не погладят. Что будем делать?»

Касперавичюс в ответ резко махнул рукой: вниз!

Кто осудил бы их, советского и афганца, поступи они иначе? Инстинкт выбора между жизнью и смертью, заложенный в каждом земном существе, требовал иного решения. Немедленно улетать, уходить из зоны возможного поражения зенитной ракетой! Но в том-то и дело, что их действиями руководил новый, неведомый первородному миру закон: спасающий будет спасен. Сегодня, завтра, когда-нибудь. Новый закон сохранения человеческого рода в условиях боевых действий. Быть может, главный закон войны.

Через несколько минут кружения над барханами они увидели четверых. Трое с трудом, но шли сами, четвертого несли на руках. Живы!

Вертолет плюхнулся между барханами, поднимая тучи песка. Эти секунды очень хорошо запомнил Володя Кушнерук. Потому что посмотрел тогда на афганцев, гражданских, которые сидели вдоль противоположного борта. И не прочел на их лицах ничего, кроме дикого, панического страха. Кушнерук понял: идти придется ему. И еще через секунду вместе с борттехником Абдулом Захиром они вывалились на песок через открытую дверь вертолета.

Его первая командировка «за речку» была тяжелой. Он, младший лейтенант, курсант института военных переводчиков, выводил тогда из окружения группу афганских солдат. Трое суток. И все это время след в след за ним шел один из солдат, Рустам, и нес на плечах раненого военного советника, советского офицера.

После этого были и еще переделки: у военного переводчика пять подрывов на бэтээрах, это пять контузий. Операции, в которых участвовал, не считал. Через несколько месяцев капитану должно было исполниться двадцать девять лет, четыре из которых прожиты на войне.

То, что происходило на земле, он помнит смутно. Сколько времени они бежали с борттехником до того места, где видели сбитый экипаж, не помнит вообще. Три, пять, десять минут?

Дорога обратно была еще тяжелее, Кушнерук — в отличной форме, у него разряд по дзюдо и гиревому спорту, а стометровка — его любимая дистанция. Но тут сбил дыхание, зашлось сердце: скорее, еще скорее! Две обоймы к «Макарову» да граната — вот и все, на что он может рассчитывать, если те, кто сбил вертолет, окажутся быстрее, отрежут путь к своим.

— Ты не оставишь меня, рафик, ты ведь не оставишь меня? — все повторял раненый, мертвой хваткой обхватив шею капитана: сам он идти не мог.

Володя Кушнерук бежал к вертолету с раненым афганцем на плечах.

Они уже начали взлетать, Касперавичюс уже успел разорвать на лоскуты майку, чтобы перевязать спасенного летчика, когда тот встрепенулся. Двое раненых, которых они взяли на борт в Каджаках, погибли при взрыве топливных баков. Но его товарищ, борттехник Нур Ахмад, почему его здесь нет? Он же успел!

Улетать было нельзя. Сделав еще несколько кругов над недобрым тем местом, они увидели борттехника. Ослепший при взрыве, он стоял с залитым кровью лицом на бархане, подняв руки к небу. Словно руками хотел нащупать, удержать их вертолет, не дать ему улететь. Садиться на бархан не стали — зависли, накрыв борттехника тучей песка. Кушнерук, перевалившись в открытую дверь, втащил его внутрь салона.

Теперь все. Ошалевший от радости окровавленный летчик поднял кулак с оттопыренным большим пальцем.

Касперавичюс передернул затвор автомата, и непригодившийся патрон упал на металлический пол салона.

После этого все молчали до самого Кандагара. А там, на аэродроме, уже направившись было к санитарной машине, Нур Ахмад вдруг вырвался из рук медиков, кинулся обниматься, быстро говорил что-то на пушту — языке, которого ни Кушнерук, ни Касперавичюс не знали.

Тем же вечером полковник Эдмундас Касперавичюс, в далеком детстве закончивший музыкальную школу и с тех пор не расстававшийся с аккордеоном, нашел наконец мелодию для стихов своего товарища, над которой бился уже несколько дней. Сложилась песня, в ней были такие строки: «Спит в холодной земле солдат — мой ровесник, товарищ, мой брат. В чем же он виноват?»

Обычная история. Обычная песня. Может, не лучше, но и не хуже тех, что пели в ту пору в Афганистане.

Апрель 1988 г.

Из дневника

Раздался разгневанный звонок из редакции: нужна первомайская тема. А у нас тут рамазан, мусульманский пост. От рассвета до заката нельзя есть, пить, курить и, разумеется, работать. Афганские «братья по разуму» по этой причине ходят голодные, злые, сонные, им, извиняюсь, не до международной солидарности трудящихся.

Да и мне не до нее. Через три дня уезжают жена и сын, которые были со мной здесь два года, но только теперь, после случившегося сегодня, стало понятно, чем все это могло закончиться для нас. Во второй половине дня я торопился дописать материал и выгнал их, чтобы не мешали, гулять, потому что Макар то и дело подходил к закрытой двери кабинета, царапался и сопел, наблюдая за мной в замочную скважину, которая расположена чуть выше уровня его носа.

«Эрэс», ракетный снаряд, разорвался так близко от дома, что дрогнули стекла окон. Секунду после этого длилось безмолвие, а потом страшный, надрывный крик десятков людей разорвал тишину. Я выскочил из дома и побежал туда, куда бежали все, и бог знает, какие только слова не повторял про себя.

Сгустки крови на асфальте, осколки стекла. Этот истошный, надрывный крик, переполненные ужасом глаза людей. Пустые проемы окон такого же, как у нас, жилого дома. Снаряд упал от него в нескольких метрах, рядом с площадкой, на которой играли дети.

— Вставай, маленький, вставай. — Мать пытается поднять с земли окровавленное тело ребенка, еще не веря: он мертв.

Молодой мужчина в оцепенении застыл рядом с тем, что еще минуту назад было его сыном; страшные проклятия срываются с его перекошенных губ. Парень с окаменевшим лицом бросается за руль машины, на заднее сиденье укладывает девочку лет четырнадцати, ее лицо и грудь — сплошное кровавое месиво. Одиннадцать трупов, среди них четверо детей, около двадцати раненых.

Жена рассказала потом, что они стояли именно на этом месте и за несколько минут до взрыва ушли. Снаряд пролетел над их головами, и сын инстинктивно бросился к ней, ища защиты…

«Брать с собой восьмимесячного ребенка в Кабул? Вы сумасшедшие», — говорили в Москве. Но первое, что бросалось в глаза на территории жилого городка посольства, были коляски с детьми. Некоторые из дипломатов приезжали сюда даже с внуками. Дети преспокойно играли и рядом с домом в Старом микрорайоне, где под охраной афганских и роты советских солдат жили военные советники. Отсюда каждое утро увозил в посольскую школу, а потом привозил обратно детей постарше желтый автобус с бронированными окнами. Автобус сопровождали двое солдат в бронежилетах и по очереди кто-то из вооруженных автоматами гражданских пап, многие из которых даже не знали толком, как из этих автоматов стрелять. А в клубе, расположенном в том же микрорайоне, крутили по вечерам кино, днем работали кружки рисования, пения, английского языка. А на новогоднем утреннике, который устраивали в посольстве, были и Дед Мороз, и Снегурочка, и привезенная на самолете из Москвы елка.

И никто не ахал и не охал от ужаса, глядя друг на друга в Кабуле: обычная, ежедневная жизнь тысяч гражданских людей шла параллельно с войной, едва соприкасаясь с ней. Наоборот, все улыбались, читая афганские репортажи приезжавших из Москвы коллег по перу, которым на каждом шагу мерещились опасности и душманы. Ведь даже та коллегиня, написавшая в «Комсомольской правде» о том, как ее охраняли от душманов «автоматчики», как опасно жить в этом городе, — была у нас в гостях и общалась с Макаром, который учился ходить в «этом ужасном Кабуле», и произнес здесь первое осмысленное слово. Правда, им было нечто, напоминающее слово «солдат», и он сразу усвоил, что автомат есть и у него, и у папы, но что со своим, пластмассовым, он может играть, когда хочет, а папин, настоящий, нельзя трогать без разрешения. Но в то же время у него были свои отношения и с солдатом-афганцем, маячившим перед подъездом, и с соседскими ребятишками, которые приносили ему упавшие с балкона игрушки и получали от него в награду за это конфеты. И даже с дуканщиком, которому он самостоятельно протягивал монету, чтобы получить пластинку жевательной резинки.

Что и говорить, все это не было похоже на сладкую жизнь в зарубежье, какой она представляется обычно. Из молочного порошка сначала делалось само молоко, затем оно превращалось в простоквашу, и только потом становилось творогом, которого нет в Афганистане. Виноград, зелень и все остальное часами вымачивалось в уксусе или марганцовке, а для приготовления супа использовалась вода, которую заранее кипятили и отстаивали, чтобы отделить солевой осадок. А каждый летевший в Кабул командированный вез не селедку и черный хлеб, как обычно советским, работающим за границей, а все тот же творог, сыр и вареную колбасу, которая почему-то считалась особым деликатесом. И в каждом доме была керосинка или примус, на которых варили детские каши, потому что частенько целыми днями не бывало света, а стирка устраивалась в те два дня в неделю, когда из труб бежала горячая вода.

Конечно, кое-какую поправку на войну все же приходилось делать. Я бросался по ночам, когда начинался обстрел, в комнату сына и вставал спиной к окну, загораживая его от возможных осколков. Мы торопились вернуться домой с наступлением сумерек, а дверь открывали только на три звонка — условный знак для всех живших в городе «шурави», который был наверняка известен и всей действующей в Кабуле агентуре оппозиции. И тяжко было на душе в командировках, особенно этой весной, когда я на семнадцать дней застрял в Панджшере и каждый вечер пытался связаться по рации с дежурным по штабу армии, чтобы он перезвонил по городскому телефону в корпункт, но телефон в корпункте был отключен, и я извелся от неизвестности и тревоги за своих, которые оставались одни. Правда, в нашем доме жили еще три советские семьи, и все же. И все же не шла из головы история о том, как годовалый сын рассек губу, но медсестра, которая дежурила в тот день в доме военных советников, порекомендовала мне обратиться в посольскую поликлинику: «Вы к нам не относитесь». И попросила не «капать кровью вашего ребенка». И в Афганистане, и в Москве мы ведь все те же.

Ну а теперь в Кабуле эвакуация всего советского женско-детского населения. И к лучшему. Не только им, всем нам здесь давно уже нечего делать.

В прошлый отпуск в Москве, когда начался салют в честь очередного праздника, сын в страхе бросился ко мне: «Папа, это стреляют враги?»

* * *

После того как ушли к советской границе первые полки из Джелалабада, предчувствие исхода всей этой эпопеи уже витает в воздухе и каким-то неуловимым образом отражается на поведении людей. Гражданских и военных. И «полувоенных», вроде меня. Шутка о том, кто на каком ряду будет сидеть среди обвиняемых на «Кабульском процессе» (по аналогии с Нюрнбергским), — любимая в этом месяце в 40-й армии.

А вчера заглянул в корпункт знакомый старший лейтенант:

— Хочешь правду про Афган? Собираюсь купить себе заменщика. Все просто: деньги на бочку, и домой раньше срока. На два месяца. Плата по твердой таксе.

Его можно осудить. Или лучше поплакать над его цинковым гробом?

Впрочем, в Кабуле нет никаких видимых перемен. Все идет своим чередом, не хуже и не лучше, чем три года назад. Все так же действует при посольстве, например, совет по лекторской пропаганде, в коем я состою. Мои подшефные коллективы: ветеринары, мелиораторы, геологи и кто-то там еще. Председатель совета просит сейчас особенно тщательно контролировать периодичность и качество читаемых мной лекций в системе политической учебы.

Лекции — это как раз то самое, чего сейчас не хватает всем нам в Кабуле!

Май 1988 г.

Днем караваны не ходят

Когда Он решит какое-нибудь дело, Он говорит ему: «Будь!» И оно бывает.

Коран

Караван ждали две ночи и два дня. Днем было особенно тяжело. Лежали над самым перевалом на горячих камнях, обливаясь потом. Считали каждый глоток воды. Три фляги на брата — минимум, который не даст погибнуть от жажды, не даст высохнуть от этой проклятой жары. Все остальное в рюкзаке — боекомплект. Его чем больше, тем лучше. При благоприятном стечении обстоятельств опытному обстрелянному бойцу хватит нескольких магазинов и пары гранат, но, может статься, на счету будет каждый патрон. Поэтому меньше воды, больше гранат и патронов.

Днем старались спать. После полудня невысокие бойницы, сложенные из камней, давали узкую полосу тени, куда можно было спрятать голову. Все остальное — нельзя. Встать, размять затекшее тело, курить, говорить — нельзя. Мочились поэтому тоже лежа. Обнаружить себя — значит провалить операцию. А упустить караван легче легкого: враг опытен и хитер. Возможно, его разведка уже разглядывает перевал с соседней вершины, готовая предупредить об опасности. Возможно, чабан, прогнавший мимо них через перевал отару овец, — связник. Если заметил засаду, если оставил условный знак на тропе, караван выберет другой путь. И тогда оружие, которое переправляют мятежники, доставят по назначению. И оно будет стрелять. В тебя ли, в твоего ли товарища, в незнакомого ли тебе человека — неважно. Они должны остановить караван, за этим здесь. И пройти он должен ночью как раз через этот перевал, чтобы днем отсидеться в заброшенном кишлаке, который виднеется неподалеку. Днем караваны не ходят.

Третья ночь выдалась, как в кино. Луну закрыли облака, темнота полнейшая, тишина гробовая, только слышно, как шарит по ущелью ветер да изредка подвывают шакалы. Самая что ни на есть «караванная» выдалась ночь. И точно: после полуночи зацокали по камням копыта.

— «Духи», товарищ прапорщик! — зашептал боец в самое ухо Арчакову.

— Радист, передай «Ландышу»: есть караван, — отозвался он. — Огонь — по моей команде.

…Знаю Арчакова уже давно. Познакомились, как здесь принято говорить, «на боевых». Во время тяжелой кровопролитной операции в провинции Вардак, когда наши части, несмотря на поддержку артиллерии и авиации, не смогли захватить крупную базу вооруженной оппозиции в районе Джалеза — настолько плотной была там оборона противника. Рота специального назначения действовала тогда на ничейной полосе, в кишлачной зоне, только вчера покинутой мятежниками. Основные их силы уже оттянулись выше по течению реки, оставив охрану у складов с оружием, которое не смогли унести. Обнаружить и обезвредить эти склады — такой была задача роты специального назначения.

Было видно: Саша Арчаков занят делом, которое ему по душе. Невысокий, плотно сбитый, с буграми стальных бицепсов, старший прапорщик напоминал пружину, готовую разжаться в секунду опасности. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего слова. «Азартен, отчаянно бесстрашен», — подумал я тогда, шагая в цепочке разведчиков из арчаковской группы, которая быстро и бесшумно продвигалась сквозь узкие лабиринты глиняных кишлачных улиц.

Так оно, в общем, и есть. В роте каждый знает: наорать, вспылить в ответ на чью-то нерасторопность — это Арчаков может. Характер у него — не сахар. Но спрятаться за спину солдата — никогда. Потому и идут за ним бойцы, как за танковой броней.

— А в моих ребятах я уверен, как в себе, — сказал мне он. — С ними хоть к черту на рога.

…Тот бой на перевале был коротким. Кое-кто из тех, кто шел в караване, даже не успел сорвать с плеча автомат. Когда погасла последняя осветительная ракета, на перевале стало тихо. Это жутковатая тишина, когда слышно, как колотится сердце, еще не остывшее от боя. Когда не знаешь, разбит ли враг или затаился в ожидании твоей ошибки, любого шороха, звука. Теперь обе стороны на равных, рассудить их сможет лишь нескорый еще рассвет. Теперь даже дышать нужно так, чтобы не услышал лежащий рядом товарищ. Цена этой выдержки — жизнь. Лежи и слушай тишину.

Они услышали: на караванной тропе громко заплакал ребенок. Долгим жалобным плачем, который переворачивал душу.

«Такого не бывает, — сказал себе Арчаков. — Это слуховая галлюцинация. Должно быть, у меня сдают нервы».

Ребенок продолжал плакать.

Крепко выругавшись по поводу всей этой неслыханной, дурацкой ситуации, он вышел на связь с командиром. Арчаков и так знал, что сделает в следующую минуту. Но совсем недавно под Кандагаром точно такая же разведгруппа, уничтожившая караван, была внезапно атакована во время осмотра поля боя и понесла огромные потери: тринадцать человек убитыми — неслыханная для афганской войны цифра! О случае этом несколько дней только и разговоров было в 40-й армии. Согласно принятому после этого приказу командующего, засадным группам спецназа категорически запрещалось предпринимать какие-либо действия до наступления светлого времени суток.

— «Ландыш», я — «Геолог». На тропе плачет ребенок.

— «Геолог», повтори, не понял, — отозвалась рация через паузу.

— Я говорю: ребенок плачет на перевале.

— «Геолог», ты ошибся.

— Да что я, детский плач не отличу! — рассердился Арчаков.

— Не кипятись. Подожди утра.

— До утра он замерзнет.

— Ну да. А тебя расстреляют, утра ждать не будут.

— «Ландыш», повторяю: он замерзнет, — повторил старший прапорщик, сделав вид, что не расслышал предыдущую фразу.

— Хорошо. Принимай решение сам.

Александр Арчаков, родившийся двадцать семь лет назад в поселке Первомайский Рязанской области и волею обстоятельств, от него не зависящих, попавший в афганские горы, решение уже принял. Нелогичное, безрассудное, противоречащее приказу, но и единственное из возможных. Идти к перевалу.

Вместе с двумя бойцами он начал спуск к тропе. Шли, едва касаясь подошвами камней, пригибаясь в кромешной тьме, — в спецназе ходить так умеют. Ну а теперь, неужто тоже не было страшно старшему прапорщику?

— Врать не буду: даже не помню. Об одном думал тогда. Только бы не ранило детенка, не зацепило. Век бы себе не простил.

Вся стена над изголовьем кровати Арчакова — в Олиных фотографиях. Ей три года, а это значит, что папу она не видела ровно полжизни. Но когда кто-то из маминых коллег спросил Олю, где ее папа, девочка, смешно картавя, ответила не задумываясь: «Мой папа в командировке. Родину защищает!»

Родину ее папа защищает уже девять лет: он не мыслит себя без армии. Остался в войсках даже после того, как провалился на вступительных экзаменах в военное училище.

— Половина в этом решении — от романтики, а половина — от жизни. Мое это дело — армия, — коротко объяснил мне Арчаков.

Последние полтора года он служит в Афганистане. Всякое бывало за это время: брал склады, громил караваны, сопровождал колонны. Спасал товарищей, висевших на волоске от смерти, выручали от верной гибели и его. Подрывалась его «бээмпэшка» на мине. Но, если можно так сказать, подорвалась удачно: старший прапорщик отделался синяками и царапинами. Многому, считает, научился здесь. Главное, в себе и в людях «разобрался окончательно». Что хорошо, что плохо — понял.

— Ну и что же — плохо?

— Вранья и трусости терпеть не могу. Это в армии, а вообще в жизни — хамства. Наглости. И опять же вранья.

— На тебя посмотришь: супермен-боевик с экрана.

— Да ну, — с досадой махнул рукой Арчаков. — Какой там супермен. Обычный рязанский человек.

И даже, знаю теперь, немного старомодный. Из поэтов предпочитает Есенина, любит, к примеру, вальс, а не брейк.

…Ребенок лежал на самой тропе, запеленатый в какое-то красное тряпье. Мальчик, годика два с половиной, цел и невредим, только дрожал от холода и страха. Почти сверстник его Олечке… Рядом с ним — никого. Этому обстоятельству Саша обрадовался особо. «Был бы свой, не бросили бы», — сказал он себе.

Обратно к своим почти бежал по скалам, прижимая мальчишку, сопевшего в его отросшую за трое суток щетину. Может, даже слова какие-нибудь шептал, но об этом знают только они двое. Такие подробности из старшего прапорщика клещами не вытащишь: мужчине, полагает он, о подобном распространяться не следует.

Утром, когда к перевалу подошла вызванная по рации бронегруппа, парнишку посадили на боевую машину пехоты, укутав трофейным пуховым спальником. И что удивительно: всю дорогу не хныкал ни разу, только лопотал по-своему, будто просил что-то. Арчаков наконец догадался, хлопнул себя по лбу:

— Братцы, мы же его конфетами на год вперед накормили. Человек пить, наверное, хочет!

А когда вернулись в расположение роты, устроили, как водится, баню. И только потом, отмытого и сомлевшего, отвезли мальчика афганским чекистам, пусть сами решают, как дальше с ним быть. Арчаков к тому времени закрутился с делами, даже сфотографироваться с ним на память не успел.

Вот и вся странная, если задуматься, история: расстрелять в горах ночной караван, а после, рискуя жизнью, нарушая приказ, спасать чужого ребенка — оттуда, куда только что сам стрелял… Почему рассказываю о ней?

У Александра Арчакова — орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Представлен к ордену Красного Знамени, который он, конечно же, заслужил. За полтора года службы в спецназе — 147 боевых выходов. Сто сорок семь — только вдумайтесь в эту цифру! Той окопной правды войны, которую бы век никому не видать, той страшной солдатской правды, когда встречаешь врага на расстоянии удара ножа или выстрела в упор, когда или ты его или он тебя, — насмотрелся старший прапорщик — хватит десятерым.

Когда мы познакомились с ним под Джалезом, мне показалось: необратимо надломилось что-то в Арчакове и его товарищах, война стерла для них границу между добром и злом. Каким вернется он к своей Оле, сможет ли переключиться, перестроиться на иную, мирную жизнь? Тогда показалось: уже не сможет. Осерчал, крепко ожесточился на войне «обычный рязанский человек».

Теперь, после случая на перевале, я уверен, что ошибался. Просто всему свое место под небом. Время убивать и время быть убитым, время разбрасывать камни и время их собирать.

Сентябрь 1988 г.

P. S.

Материал об Александре Арчакове, переданный мной в редакцию и даже прошедший военную цензуру (разумеется, спецназовцы там назывались «десантниками»), так и не был напечатан в газете. Спустя некоторое время после описываемых событий старший прапорщик и еще трое офицеров этой роты были арестованы. Выходило по материалам следствия, что спецназовцы, действуя в сговоре с сотрудниками афганской госбезопасности, ограбили две кабульские частные виллы. Нельзя сказать, что сам по себе факт неслыханный: случались, особенно на операциях, вещи и похуже, хоть и молчали о том газеты. Правда, и карали за такие преступления строго. Если, конечно, находили виновных.

Арчаков, секретарь партийного бюро роты, был исключен из партии — как водится, до суда и заочно: на собрании его не было. Его разжаловали в рядовые, лишили боевых наград и знаков отличия. Остановили уже ушедшее по инстанциям представление к ордену Красного Знамени. Несколько дней, пока всех четверых не взяли под стражу, они оставались под домашним арестом в расположении роты. Там мы и простились, крепко пожав друг другу руки, потому что, как бы там ни было, что-то произошло между всеми нами под недоброй памяти Джалезом. Что-то такое, что просто-запросто не забыть.

Нелепая эта история долго не шла из головы. Я неплохо знал всех ее участников и, честно говоря, не поверил выводам скорого армейского правосудия. Ограбили виллы? Бред какой-то! Они не ангелы, конечно, может, даже наоборот. Но я был с ними в кишлачной зоне, в домах афганцев. Единственная материальная ценность, к которой спецназовцы проявили интерес, — разрывные патроны китайского производства для автомата Калашникова. Мы нашли их в духовском схроне, оборудованном прямо в русле ручья, под водой. Бойцы выкидывали на землю свои обычные патроны и забивали магазины найденными, китайскими…

Арчаковское письмо из подмосковного поселка разыскало меня полтора года спустя уже в Союзе и, конечно, обрадовало: значит, на свободе? Оправдан?

Все оказалось сложнее. Когда мы встретились с ним первой послеафганской весной, Саша рассказал, что им присудили по два года условно с отсрочкой исполнения приговора. Потом был повторный суд по их кассационной жалобе, который вернул дело на доследование. Потом — полтора года без работы, с печатью уголовников на всю оставшуюся жизнь. И новый суд, который уже окончательно закрыл дело за недоказанностью их вины. Чувство восстановленной справедливости это решение, однако, не принесло.

— Не отступим, пока не восстановят в партии и в армии, — говорил мне теперь уже бывший старший прапорщик. Он почти не изменился, «обычный рязанский человек»: был, как и прежде, немногословен, спокоен и уверен в себе. Рассказал, что устроился токарем на подмосковном заводе, что снимает пока комнату, а если все пойдет хорошо, вызовет к себе жену и дочку Олечку, ненаглядного своего «чертенка в юбке». На том мы и расстались, договорившись встретиться, как только будут у него новости.

Не встретились. Когда готовил эту книгу к печати, нашел в сетях «всемирной паутины» только «чертенка в юбке» — Сашину дочку Олечку, которая, как ей и положено, стала взрослой. Она и рассказала: у нее есть теперь еще и младшая сестра. А вот самого Саши на свете давно уже нет, его жизнь оборвалась в лихие девяностые годы.

Подробностей не знаю. Но почему-то мне кажется, что погиб он в бою: Александр Арчаков, старший прапорщик роты специального назначения, был из породы воинов.

Из дневника

Моя четвертая осень в Кабуле.

Что изменилось здесь за это время? Немногое, в общем. Уже который месяц подряд катки утюжат новый асфальт на улицах, работают фонтаны на площади Пуштунистана: это первый за годы «революции» беспартийный премьер-министр завоевывает симпатии подданных. Или вот еще новость: установили светофоры, Кабул играет в них, как ребенок в новую игрушку, перед тем как сломать. О здешних «правилах движения» на дорогах не писал только ленивый. Лучше всех, по-моему, это сделал комсомольский советник Серега Голубев: «Старушка пробегает в зеленой парандже, ей в этой одежонке не сквозит. Она еще не знает, что близко я уже, а мой автомобиль не тормозит… Здесь чем быстрее едешь, тем дольше будешь жить». Причина, в общем, простая. В городе около семидесяти тысяч машин, а большинство водителей неграмотны, и правила уличного движения им объясняют на пальцах. А еще военная техника, коровы, верблюды и многочисленные ослы — на двух и четырех ногах.

Отмененный около года назад, в городе снова введен комендантский час. Советник, блуждающий по дуканам, уже редкость даже в Старом микрорайоне. От прежде гигантской, почти в девять тысяч человек, советской колонии остались несколько сотен неприбранных, одиноких мужиков, в сердцах которых борются меж собой желание уехать домой и соблазн еще немного подзаработать: с июля зарплата увеличена на двадцать процентов «гробовых», как эту прибавку тотчас окрестили здесь.

На этом фоне космический советско-афганский полет кажется фарсом. Уже оставлен Бамиан, плохо под Кандагаром, угрожают переметнуться к оппозиции племенные полки Герата, на подступах к Салангу на дорогу вышли люди Ахмад-Шаха Масуда и грабят афганские колонны на виду у наших застав. Вокруг посольства возведена гигантская бетонная стена. Дипломатический состав по выходным дням роет щели-укрытия для тех, кто не успеет добежать до бомбоубежища, строительство которого подходит к концу. В самом Кабуле, впрочем, в последние дни тихо, только изредка бухает по окраинам.

У меня же в корпункте стихийное бедствие: меняют водопроводные трубы. Все стены в кухне и ванной комнате разворочены, грязь, стальные стружки повсюду. Время от времени я угощаю чаем водопроводчика Мухаммеда Сафи. Он знает по-русски слова «гайка», «новый», а меня называет исключительно «инженер-саиб», демонстрируя уважение, хотя какой я, к Аллаху, инженер. Мой словарь на языке дари включает примерно такое же количество слов, но поди ж ты: мы сумели выяснить с ним, где он живет, сколько у кого из нас детей, какая у кого зарплата.

Странно, но я поймал себя на мысли: я стал своим, я растворился в этом восточном мире, в этой пыли и грязных чалмах, в утреннем крике муэдзина. Московская жизнь — была ли она вообще?

* * *

Опубликована цифра погибших за десять лет на афганской войне: 13 833 человека. Весь Кабул обсуждает это, прикидывая: а гражданских, к примеру, считали? Пограничников? Бойцов спецподразделений КГБ? А тех, кто умер в госпиталях в первые месяцы от ран и болезней, когда у «ограниченного контингента» еще не было собственной медицинской службы на территории Афганистана?

Я напросился на прием к командующему, что старался делать не часто, стеснялся отрывать его от дел. Приходил к нему только в случае крайней необходимости, когда никто другой решить мою просьбу не мог.

Громов уже третий командующий 40-й армии на моей памяти. Правда, Виктора Дубынина я видел только издали, с Игорем Родионовым близко познакомиться тоже не удалось. По сравнению с командующими «ограниченным контингентом», собкор «Комсомолки», по моим представлениям, был очень незначительной величиной.

Громов эту дистанцию сократил сам. Он мне, честно говоря, очень симпатичен. В нем какая-то естественность, мало свойственная генералам «советского разлива». Я бы сказал даже, застенчивость, которая куда чаще, чем среди обученных в академиях военачальников, встречается у деревенских людей, может, не слишком грамотных, но обладающих природным чувством интеллигентности. В случае Громова, наоборот, это было результатом воспитания в очень хорошей семье, которая, ко всему прочему, была из Саратова — города, в котором родились и все мои предки по материнской линии. Так что, по всему выходило, что мне командующий отчасти даже земляк. А на этой войне все то и дело ищут земляков, и обращение «земляк» звучит чаще других. Должно быть, в монолитной армейской толпе человек все же чувствует себя одиноко. Вот и старается образовать «семью». Земляк ведь почти что брат, и это хоть как-то восполняет разлуку с родными людьми.

Когда я вошел, Громов заканчивал разговор по аппарату правительственной связи. Он положил трубку, кивнул на портрет министра обороны СССР Дмитрия Язова, висевший на стене, и, намекая на три большие звезды генерала армии на его погонах, сказал с улыбкой:

— Все никак не уймется… Главный прапорщик советской армии.

— Борис Всеволодович, я что-то не верю цифре погибших. Мне кажется, она должна быть больше.

— А мне поверишь?

— Вам — поверю.

Громов встал, вышел из-за стола, открыл массивный сейф. Вынул оттуда стопку потрепанных тетрадей с грифом «Совершенно секретно», положил их передо мной.

— Тут все по неделям, по месяцам, по годам. Восемьдесят третий — восемьдесят пятый годы — пик наших безвозвратных потерь. Если хочешь, пересчитай сам.

Он знал, конечно: ему я поверю и так.

P. S.

Когда много лет спустя после описываемых событий мы работали над книгой о генерале Дубынине вместе с моим другом, великолепным журналистом и тоже «афганцем» Владимиром Снегиревым, то оба пожалели, что не были знакомы с генералом. Те, кто с ним служил, утверждают в один голос: не было в России во второй половине XX века полководца талантливее, чем он. И новая тактика боевых действий, и даже кроссовки, в которых солдатам разрешили воевать в Афганистане (оказывается, это обсуждалось на самом высоком уровне — в Министерстве обороны!), — все это и многое другое связано с его именем.

Когда Павла Грачева назначили министром обороны, он, понимая, что не обладает для этой должности ни авторитетом, ни знаниями, сделал мудрый шаг: пригласил начальником Генерального штаба генерала Виктора Дубынина, который уже тогда был неизлечимо болен. Дубынин, в свою очередь, позвал на работу в Генштаб лучших офицеров из тех, кто руководил 40-й армией в последние годы войны. Через год Виктор Петрович ушел из жизни, и Грачев не справился с подчиненными: предпочел просто избавиться от них. К началу первой чеченской кампании в руководстве армии практически не осталось «афганцев» с боевым опытом. Результат известен.

* * *

В Кабуле — делегация писателей, среди них Светлана Алексиевич. Она давно «копает» афганскую тему и, как говорят злые языки, уже написала и пьесу для театра, и сценарий для фильма. Сюда же приехала с единственной целью: снять грех с души, побывать лично, потому что без этого неприлично писать об «Афгане». Дальше Кабула, правда, решила не ездить.

У нее четкое, однозначное восприятие здешних событий как преступления. Подвига, как никчемной жертвы оболваненных «цинковых мальчиков». А единственно приемлемая точка отсчета для нравственной оценки этой войны — мать, потерявшая сына.

Это, по-моему, и так, и не так одновременно. Не так, потому что горе у матери одно во все века и на любой войне. Это горе всегда неутешно, какими бы высокими обстоятельствами ни была вызвана смерть ее сына. Хорошая ли, плохая ли война, а сын — единственный. Алексиевич переполнена какими-то фантастическими байками вернувшихся в Союз придурков, которые здесь служили. Про коллекционеров отрезанных душманских ушей и прочей глупостью. Пропитана болью и горем осиротевших матерей, больше и слышать ни о чем не хочет.

Как объяснить, что все здесь происходившее намного, гораздо сложнее этой схемы? И чище, и выше и — грязнее, порочнее одновременно. Единственное, что Алексиевич сумела схватить женским своим умом, так это то, что существует особое, мужское восприятие войны, в котором перемешаны и страх, и азарт, и многое другое. Об этом очень точно сказал однажды Андрей Платонов: «Мужик, не видавший войны, навроде нерожавшей бабы, идиотом живет…» И об этом же, в общем, есть у Хемингуэя в «Зеленых холмах Африки»: «Война — одна из самых важных тем, и притом такая, когда труднее всего писать правдиво. Писатели, не видевшие войны, из зависти стараются убедить и себя и других, что тема эта незначительная, или противоестественная, или нездоровая, тогда как на самом деле им просто не пришлось испытать того, что ничем заменить нельзя».

Вечером, собравшись отвезти в подарок Громову номер американского «Тайма» с его фотографией, я застрял на полдороге в офисе АПН: один из офицеров политотдела армии давал интервью для английского журнала «Экономист». Вирджиния Китчин могла быть довольна: она получила типичный образец официальной пропаганды. Итак:

— Что говорили тем офицерам, которые первыми входили в эту страну? Зачем вводились войска?

— Поддерживать мир.

— И что же, удалось?

— Конечно. Мы занимались охраной городов и коммуникаций.

— Но я же видела сама: страна разрушена и объята войной.

— Если бы Запад не оказывал помощь душманам, войны бы не было.

— А мне кажется, что они воюют потому, что ненавидят вас.

— Они бы не стали воевать, если бы им не платили западные страны.

— Но какой же это мир, если почти треть населения покинула страну!

— Как раз это и выгодно душманам: они рекрутируют беженцев и платят им деньги, заставляют убивать своих же.

— Это противоречит тактике партизанской войны, которая опирается на поддержку населения.

— Часть населения их поддерживает. Что же касается того, зачем были введены войска, почему выводятся сейчас, об этом писала наша ОТКРЫТАЯ печать.

К счастью Вирджинии Китчин, ей переводил очень толковый апээновец, понимающий, что термин «открытая печать» — нонсенс. В английском варианте вполне пристойно звучали поэтому и многие другие глупости, которые произносил полковник. Многие, но не все.

Из двух этих взглядов на афганскую войну точка зрения Светланы Алексиевич, конечно, поближе к истине.

* * *

В Кабул приехали участники совместного советско-афганского космического полета. В тот день на город упало двадцать пять ракетных снарядов: больше тридцати трупов, около ста человек ранено. Салют покорителям космоса!

С космическими братьями была устроена долгая и утомительная пресс-конференция, на которой журналисты зачитывали приготовленные заранее вопросы о перспективах развития космонавтики в Афганистане. Куда интереснее было в тот день на территории штаба армии.

— Машины на территорию не пускать: приказ командующего, — остановил меня на КПП знакомый дежурный офицер. — Только пешком. У нас сегодня космонавты.

Тщательнее других к их визиту готовились, похоже, в местном военторговском магазине. Оттуда еще с вечера вынесли прилавки, а всех женщин переодели в одинаковые белые кофточки. За несколько часов до приезда космонавтов замначальника штаба тыла лично выстроил продавщиц перед дверью — приветствовать гостей. Зачем выносили прилавки? Чтобы космонавтам было там попросторнее, ответили мне. В самом штабе по этому случаю ни души, все незанятые в столь важном мероприятии давят подушки в жилых модулях. Армия — странный организм, невероятное сочетание всего и вся. Ну, зачем было строить переодетых продавщиц и выносить прилавки из магазина?!

…Около семи утра затрещал телефон, я вскочил с кровати, успев перебрать про себя все ужасы и страсти, которые могли бы случиться за ночь в Москве, но Галя, редакционная стенографистка, сразу же сообщила: мы вас поздравляем! Сегодня в Кремле подписан указ о том, что вы награждены орденом Красной Звезды!

А вообще-то всю эту неделю мир был занят куда более интересными событиями: шла Сеульская Олимпиада.

P. S.

Когда меня спрашивают, за что меня наградили орденом, я, признаться, теряюсь. Никаких удивительных подвигов я, конечно, не совершал. Орденом Красной Звезды награждают «За мужество и отвагу, проявленные при исполнении воинского или служебного долга, в условиях, сопряженных с риском для жизни». Риск для жизни — был. Это, что называется, «к бабушке не ходи». Мужество и отвага? В моем случае это, пожалуй, преувеличение. Просто я был моложе коллег-журналистов, работавших в Кабуле, здоровья у меня было больше, чем у них, а мозгов, наверное, меньше. А уж о Женевской конвенции 1913 года, которая запрещает журналистам, находящимся в районах боевых действий, брать в руки оружие, я и вовсе узнал, когда соблюдать ее было уже поздно.

Орден свой я надел лишь однажды. Вскоре после вывода войск из Афганистана, в День Победы, взял сына и пошел с ним гулять в Парк Горького. У самого входа ко мне подошла какая-то девочка и вручила гвоздику. Мне стало неловко, и этот эксперимент я решил больше не повторять.

* * *

Знаменательная встреча прессы и военного руководства произошла сегодня в гарнизонном Доме офицеров.

Часа три, наверное, самый важный здесь генерал армии, представитель Министерства обороны и Политбюро ЦК КПСС Валентин Иванович Варенников вручал нам подписанные им грамоты за «добросовестное выполнение интернационального долга», а потом рассказывал о том, как замечательно складывается обстановка в Афганистане с началом вывода советских войск. Что образовались целые районы, где ситуация благоприятна и постреливают в «пределах нормы». Что сдача гарнизона в Асадабаде, где девять лет проливал кровь батальон специального назначения, а также Ханабада, Ургуна, Шахджоя, Бамиана, тяжелые бои в Заболе и Тулукане есть не что иное, как результат решения президента об отводе войск в глубь территории в интересах политики национального примирения.

— Ситуация в норме, все идет хорошо, растет авторитет кабульского правительства. Долой пораженческие настроения, — громким голосом школьного учителя говорил нам генерал. — И запомните. У нас не будет информации ради информации, гласности ради гласности. Я призываю вас быть политиками!

Тем временем, пока шла встреча, был обстрелян аэропорт. Десять человек погибли, среди них две русские женщины с детьми. Жаль, что аэропорт так далеко от штаба армии: взрыв был бы неплохим аккомпанементом к страстным словам генерала.

А потом я сидел в кабинете начальника армейской разведки Николая Сивачева. У него громкий «страшный» голос и удивительно доброе лицо, которое к такому голосу никак не подходит. Как будто актер играет чужую роль, подменяет заболевшего коллегу. Полковник отщипывал от только что испеченной буханки куски теплого хлеба и отвечал на мои вопросы примерно так:

— Как, кто такие душманы? Миша, это афганский народ, б…ь!

Раздался резкий звонок телефона «ВЧ», Сивачев снял трубку и невольно выпрямился в кресле:

— Товарищ генерал армии, полковник Сивачев слушает… Но, товарищ генерал армии, я считаю это нецелесообразным. По данным разведки, в провинции Герат сейчас нет скоплений бандформирований мятежников… По моему мнению, это может только усугубить ситуацию… Виноват, товарищ генерал армии! Есть выполнять приказ: выдать цели для бомбоштурмового удара в провинции Герат!

И, со злостью бросив трубку на телефон, он еще более страшным голосом закричал в коридор:

— Дежурного офицера ко мне!

И прибегал офицер с пометками на картах, и где-то, невидимые и неслышные отсюда, поднимались в небо тяжелые бомбардировщики, улетали выполнять приказ генерала армии: «приводить в норму» военно-политическую ситуацию в Афганистане.

Мне все меньше и меньше хочется участвовать во всем этом.

Сентябрь — октябрь 1988 г.

Возвращение на войну

Генерал вытянул вперед руку, а потом, критически смерив глазами расстояние от земли до ладони, сократил его примерно на треть:

— Вот такого роста. Но бесстрашная девчонка. О ней надо рассказать обязательно!

С Олей Щербининой, операционной сестрой из шиндандского медсанбата, о которой говорил генерал, я уже был знаком. И не раз после нашей с ней встречи перечитывал записи в блокноте и садился было за машинку, понимая и сам: о ней надо рассказать обязательно. Но так и не рассказал. Может быть, потому, что не вышла у меня Олина фотография, а мне казалось совершенно необходимым, чтобы очерк был опубликован в газете вместе с ее портретом. Чтобы читатель увидел эту девушку с удивленно вскинутыми ниточками бровей над грустными серыми глазами, так похожую на школьницу. Да ее не только на войну, ее и в лес за грибами одну отпускать-то страшно. «Кнопка», в общем.

С тех пор прошло без малого три года, медсестра из Шинданда давно уехала домой, и материал о войне, какой увидела ее Оля Щербинина, написан так и не был.

…Меня разыскал кто-то из московских коллег, приехавших для освещения первого этапа вывода войск из Афганистана.

— Я только что из сто восьмидесятого полка, вам просили передать привет. Сказали так: если помните, от медсестры из Шинданда.

Рассказ будет теперь о другом. Но я все же начну его с тех старых записей, сделанных в шиндандском медсанбате.

— Как я оказалась здесь? Случайно, в общем. Пришла в военкомат, да сказала, что хотела бы поработать в армии. Там спросили: в Афганистан поедете? Поеду. Мама не удивилась даже, они у меня с папой тоже непоседы. Только вздохнула: значит, передалось по наследству, теперь вот твой черед уезжать.

А я в жизни не пожалею, что приехала. Здесь все по-другому: любая фальшь видна. Уж если любят, то любят. А если ненавидят — наотмашь!

Я вообще-то человек совершенно не медицинский. Даже в школе еще думала: куда угодно пойду, только не в медицину. Только не медсестрой мыкаться всю жизнь, как мама. А документы все равно отнесла в медицинский институт. Теперь думаю: даже хорошо, что я тогда первый же экзамен завалила и попала в училище. Если бы в институт поступила, не попала бы сюда. Хотя, когда приехала, думала сначала: ни за что не выдержу. А потом поняла: человек очень многое может, если будет все беды свои воспринимать в мировом масштабе. Надо спросить себя: что изменится в мире, оттого что тебе плохо и тяжело? Ничего, мир не станет от этого лучше. Значит, нечего и вешать нос. Правда, это у меня не всегда получается.

— Вы сказали: поначалу было трудно. Что именно?

— Да разве расскажешь? Трудно, когда летишь в вертолете по ущелью в горах, раненый теряет сознание у тебя на руках, а ты не можешь найти вену иглой, не можешь его удержать. Хотя это даже не трудно — страшно.

Трудно, когда БТР несется, не разбирая дороги, тебя по стенам размазывает, а тебе ничего, тебе надо все сделать так, чтобы мальчику, который на мине подорвался, не было так больно, как сейчас.

Трудно, когда ты сегодня с человеком говоришь, а завтра — все, его завтра в «Черном тюльпане» домой увезли.

Война переворачивает тебя. На все другими глазами смотришь, все отступает: романтика, беды твои личные, деньги, что там еще? Вы скажете: конечно, это и неженское дело. Может быть. Но когда, знаете, тебе солдаты после рейда говорят: «Ольга Васильевна, а мы вас на боевых в бинокль видели!» — уважать себя начинаешь.

…Это правда, что все мы, писавшие об Афганистане, чувствуем себя виноватыми перед ними, медсестрами военных госпиталей. Писали о них мало, да и не так. А как надо? Не знаю этого и сейчас.

Никогда не забуду, как впервые переступил порог военного госпиталя в Кандагаре. Как отворачивался ненароком, чтобы не смотреть в глаза искалеченным нашим мальчишкам. Как думал о том, что война страшна не грохотом снарядов, не посвистом трассеров. Она страшна этими глазами раненых, кровавыми бинтами, носилками, обернутыми фольгой, на которой картонная бирка с именем, фамилией, номером полевой почты. Это все, что остается от человека на войне.

Ну а если видишь это изо дня в день? И тяжелые операции, которые длятся часами. И бессонные ночи на дежурствах с тревожными стонами раненых. И тесные комнатушки в фанерных модулях с общим умывальником в конце коридора. И чье-то обещанное письмо, которое никогда не придет. И обидное, но неслучайное ведь, не из ничего взявшееся, — «походно-полевая жена», «ппж». Как, какими словами написать об этом, чтобы честно и без сентиментальных «ахов», чтобы только правду?

Не думаю, что на долю Оли Щербининой выпало больше, чем на долю других, или что работала она намного честнее и лучше сотен таких же девчонок. Но именно в ней поразило невероятное несоответствие между всей ее внешностью, ее отношением к миру — очень бережным, добрым, детским. И всем тем, что ее окружало в медсанбате. Я слушал ее рассказ и, пусть простит меня Оля, думал тогда: здесь какая-то ошибка, ее место — дома, в библиотеке, в театральном партере, где угодно, но только не здесь, не в крови и в бинтах, не среди солдат, которые умирают в афганских горах. Только не на войне.

А она рассказывала мне, как училась стрелять из пулемета, бросать гранату, водить БТР, подложив под сиденье подушку. Как приносила книги в палаты, как ставила пластинки раненым, приучала их к классической музыке. Мы говорили с ней в модуле, где Оля жила вместе с подругами — Тоней Кочеваткиной, Клавой Курбатовой, двумя Иринами — Федоровых и Асауляк. Оля переживала, что в комнате беспорядок, сегодня утром поступили раненые, девчонки убежали в операционную, даже не успев толком прибраться. И добавила к этому тут же:

— Плохо, когда во взрослом умирает ребенок. Но если его чересчур много, тоже плохо. Мне вот командир говорит: «Старайтесь хотя бы соответствовать, Ольга Васильевна!» Но я разве не стараюсь? Просто надо уметь смотреть вокруг себя и видеть хорошее. Вот вы видели, как цветет верблюжья колючка? Дома рассказать — ни за что не поверят!

Я не видел, как цветет колючка. Мне даже, честно говоря, на эту колючку совершенно наплевать. И я не был в Шинданде в тот день, когда операционной сестре медицинского батальона вручали медаль «За боевые заслуги» — за мужество и героизм, проявленные в шести тяжелых боевых рейдах. Знаю по ее словам, что Оля совсем растерялась тогда перед строем.

— Я вас поздравляю с правительственной наградой, — сказал ей генерал, вручая медаль. А она вместо тех слов, которые должна была произнести, тихо сказала:

— Спасибо.

И только увидев удивленные глаза комдива, опомнилась, выпалила:

— Служу Советскому Союзу!

Все долго хлопали, пока пунцовая от счастья Ольга Васильевна добиралась до своего места в строю.

Отработав отмерянные ей два афганских года, Оля Щербинина простилась с медсанбатом. Собирая сумку, она положила поверх всех вещей красную коробочку с боевой наградой. И уехала домой.

Встреча с Родиной произошла у нее в военном аэропорту под Ташкентом. Встреча была такой.

— За красивые глазки? — хмыкнул таможенник, повертев в руках коробочку с медалью. И небрежно бросил на стойку пачку фотографий из Олиной сумки. Часть фотографий упала на пол. Олины боевые подруги, дорогие ее раненые мальчишки улыбались ей с грязного пола.

— Соберите, — дрогнули губы.

Увидев заминку у стойки, к таможеннику подошел его товарищ.

— В чем дело?

— Да тут красотка недовольна.

И пошло, и поехало. До вокзала добиралась ночью с тремя попутчицами на «левом» автобусе, рейсовые уже не ходили. Водитель, отъехав несколько километров, свернул к обочине: пока не заплатите, не поеду. Медицинские сестры, «афганские мадонны», как называли их тогда в газетах, вытряхивали сумочки и карманы.

В райвоенкомате Свердловска, где Оля прежде состояла на учете, ей отказались дать справку о том, что она два года работала в Афганистане. Сказали: не положено. Есть приказ справок таких не давать.

Ее прописали в общежитии, где она раньше жила вместе с младшей сестрой. Но сестра к тому времени вышла замуж, у нее родился ребенок, не вчетвером же в комнатушке жить. Оля подхватила чемодан и пошла стучаться к подругам: кто приютит?

Тут непосвященным надо пояснить: Оля Щербинина была в Афганистане служащей Советской Армии. Это гордое словосочетание означает, что ей не положены льготы, предусмотренные для участников войны. Оперировать ночи напролет, ходить в рейды, сопровождать раненых под огнем — это положено. А хотя бы льготная очередь на жилье по возвращении домой — нет. Ни ей, ни всем таким же, как и она, девчонкам, попавшим в афганские жернова.

На старой работе ее встретили, в общем, хорошо. На пятиминутке начальство объявило:

— У нас Оля приехала из Афганистана, мы ее как-нибудь попросим рассказать. Вот Галина Петровна ездила по турпутевке в Индию, она потом очень интересно рассказывала.

Оля делиться впечатлениями не стала: никому это не было нужно. Кроме ее самой. Каждую ночь первые полгода ей все снился и снился медсанбат, снился госпиталь в Баграме, куда она однажды была отправлена на усиление в составе бригады врачей и где они работали на пяти столах одновременно: армия несла тяжелые потери в Панджшерском ущелье. Это был 1985 год, пик наших потерь в Афганистане. Снова и снова в этих Олиных снах горели лампы над операционными столами, снова несли и несли раненых, снова отдавали им свою кровь медицинские сестры, снова и снова шмякались в эмалированные чаши окровавленные осколки, осколки, осколки.

— Говорят: «Приезжаете из Афганистана, начинаете права качать!» Да какие права? Тут если ты молодец, то молодец, а если подонок — подонок. А там, дома, не разберешь.

Очень не устроено все у многих. Солдаты, которые вернулись еще в начале восьмидесятых, до сих пор стоят в очереди на жилье. А Томка Борисова? Встретились с ней дома, кинулись друг к дружке, наревелись. Когда она уезжала в Афганистан, ее мать должна была получить квартиру. Но, после того как Тома выписалась (такой порядок: едешь служащим — выписывайся), матери дали только комнатушку. А тут ребенок у Томки родился, ютятся теперь втроем. Вот вы пишете: ждут нас дома с цветами-подарками. «Родина гордится, Родина благодарит». Зачем это? Кого не коснулось, тот живет своей жизнью, как жил. Никому этот «Афган» не нужен.

Мало-помалу устраивался Олин быт, острота первых дней возвращения растворялась в буднях, в работе, в житейских делах. Ей, можно сказать, повезло: уехали в долгую командировку друзья, оставили комнату. Денег, которые Оля подкопила в Афганистане, хватило на цветной телевизор и софу, — получился дом.

А жизнь не получалась. Место свое Оля среди людей не нашла. Была ли тому причиной неустроенность? Равнодушие, с которым столкнулась в первые же дни? Или что-то еще, для нее более важное? Скорее всего, все это вместе взятое. Так или иначе, но, приехав с войны, она с нее не вернулась.

— Пришла я однажды с работы, включила свой прекрасный телевизор, села на свою прекрасную софу. И говорю себе: «Ах, батюшки, мне скоро уже тридцать! Ах, батюшки, у меня ничего нет! А что за плечами? Два года „Афгана“».

А потому думаю: нет. Если и было в моей жизни что-то стоящее, то это они — два года Афганистана. И не хватает мне как раз всего того, что было там. Там настоящие люди и настоящая жизнь. И я там, кажется, нужнее. Да лети все к черту!

Оля Щербинина вернулась на войну. Приехала в феврале 1988-го, когда первая колонна советских войск уже уходила на север к границе. А она тем временем улетала из Кабула за назначением в штаб дивизии. При этом вышла заминка: летчики убавляли-убавляли для нее ремни парашюта, а потом, поняв, что это дело безнадежное, что до парашюта Оле еще расти и расти, сунули ей в руки ранец, пошутили: ты, подружка, когда прыгать будешь, то одной рукой парашют держи, а другой вот это кольцо дергай!

Получив назначение в полк под Кабулом, Оля терпеливо выслушала инструкции и только в самом конце разговора призналась: я ведь здесь уже второй раз.

«Зачем ты приехала, мы же скоро уходим?!» — опешил ее собеседник. Оля грустно улыбнулась в ответ: объяснять было слишком долго.

Июнь 1988 г.

Из дневника

В 40-й армии тотальный дефицит людей, способных хотя бы сносно объясняться по-английски. По этой причине Лев Серебров, очень симпатичный мне генерал из группы Варенникова, который опекает всю приезжую снимающую и пишущую публику, уговорил меня забрать утром в отеле «Кабул» немца Дитера Людвига и «полетать с ним по нашим постам».

До гостиницы «Кабул» я добирался в кромешной темени. Луч фар корпунктовской «Волги» вяз в непроглядном холодном тумане, выхватывая из него спины куда-то бредущих в этот час людей. На мосту через реку выстроилась вереница одинаковых двухколесных повозок, запряженных ишаками, — это торговцы-оптовики потянулись к рынку с виноградом и картошкой, зеленью и мандаринами. Безмолвные, черные силуэты в ночи.

Дитер Людвиг — фотокорреспондент, фрилансер. Он уже восемнадцать лет живет в Азии, в Дели. Сорокалетний, улыбчивый, бородатый, прекрасно говорящий по-английски немец, с которым мы пару дней назад допоздна просидели все в том же «Кабуле», поднимая тосты за советско-германскую дружбу, и почти побратались. Как выяснилось, два года назад он уже был в Афганистане с моджахедами и даже видел издали Хост, а потом благополучно вернулся в Пакистан. Теперь же вот уже три недели подряд штурмует здешних чиновников, пытаясь сделать вполне легальный репортаж про их трудную афганскую жизнь. Причем работает он, судя по снимкам, которые показал мне, отлично.

Без десяти минут пять немец был уже в штанах, но весьма плох после бурно проведенного вечера и судорожно собирал по номеру камеры и пленку. Мы пробрались с ним через вестибюль гостиницы, то и дело спотыкаясь о тюфяки, покрытые грязными простынями: это «альковы» обслуги и дежурящих ночью царандоевцев,[21] одного из которых пришлось долго будить, чтобы он открыл нам дверь. До аэропорта добрались почти без приключений, если не считать того, что близ ЦК НДПА водитель нашего армейского бэтээра то ли спьяну, то ли приняв меня за афганца, неожиданно вильнул и пошел на мою «Волгу» на полной скорости лоб в лоб. Я увернулся каким-то чудом, спасая жизнь герру корреспонденту. Ну, и свою заодно.

У ворот литерной советской стоянки нас ждал Александр Голованов, командир «полтинника», сводного авиаполка. Мы не были с ним знакомы, и он отчего-то мне очень понравился, с самой первой минуты. Всю жизнь не дает мне покоя эта загадка: как, едва взглянув в глаза, распознают друг друга мужики? Ведь сразу становится понятно: с этим сговоришься, может, даже подружишься, а вот с тем — ни за что. В чем тут дело? Предки наши, что ли, паслись вместе на одном пастбище?

Мы простояли на взлетном поле еще минут двадцать, пока к литерной не подрулил только что приземлившийся «Ту-134». К нему тотчас подъехал эскорт черных «мерседесов», засуетились люди с атташе-кейсами в руках. Наджибулла. Рабочий визит в СССР, о котором не сообщалось: политика в холодных рассветных сумерках, теневая сторона большой дипломатии, не предназначенная для досужих глаз.

В первый рейс мы ушли с самим Головановым. На полу его «Ми-8» бултыхалась резиновая емкость — вода для одной из горных застав, а вдоль лавок сидели двое солдат и старший сержант, который отдавал им приказы с помощью весьма эмоциональных и доходчивых жестов. Прошли на предельно малой высоте над уездом Баграми, чуть было не чиркнули брюхом по памятнику истории: идеальной формы каменный столп, возведенный будто бы самим Македонским, торчит на вершине горной гряды.

Голованов мастерски сел на крохотную скальную площадку, не выключая двигателей. Дитер торопился, без устали щелкал затвором камеры, снимая и эту совсем не парадную заставу десантников на высоте трех тысяч метров над уровнем моря, и давно небритых бойцов, и нашу ревущую двигателями «вертушку»: серые будни афганской войны. Все это время в сторону соседней горушки из-под наших ног методично бил миномет. Оказалось, как раз над этой заставой на днях сбили «Ми-24», экипаж погиб.

Едва вернулись в Кабул, улетаем снова, теперь с досмотровой группой спецназа. Дитер, пытаясь сохранить равновесие, ловит в объектив симпатичное лицо совсем молодого еще командира Жени Пташника, его ребят, одетых в «песочку», форму войск специального назначения. И, похоже, очень доволен съемкой. «Спецназ? О'кей! Караван моджахедов? Зерр гут!» Спецназовцы, которые впервые в своей жизни так близко видят иностранца, отлично справляются с работой фотомоделей. Даже бровью не поводят: подумаешь, эка невидаль — немец на борту!

Кончилось дело тем, что Дитер Людвиг остался в «полтиннике», как он объявил, «навсегда», получив разрешение Голованова снимать спецназ до самой ночи. Ну а я, передав гостя в надежные руки летчиков, поехал домой, с трудом удерживая руль после бессонной ночи. Света дома не было, ужин пришлось ограничить банкой холодных рыбных консервов.

Написать об этом в газету? Приметы перестройки, как ни крути! Так ведь из репортажа цензура вырежет все, кроме Дитера Людвига, а уж тем более спецназ, которого «нет в Афганистане». Гласность, конечно. Но в экспортном варианте. А он, как водится у нас, всегда получше отечественного.

P. S.

Полковник Александр Голованов погиб в феврале 1989 года, в последние дни войны. Получив приказ вернуться на Родину, он поднял в воздух свой полк и шел впереди него, прокладывая дорогу вертолетам сквозь штормовые ветра. В последний раз он вышел на связь с ведомым в районе перевала Саланг, и с той минуты и до самого последнего часа летчики искали машину командира в горах Гиндукуша. За мужество и героизм, проявленные при исполнении воинского долга, Александру Сергеевичу Голованову было присвоено звание Героя Советского Союза — посмертно.

Разыскать Дитера Людвига, на пленках которого остался погибший советский летчик, после войны мне так и не удалось.

* * *

Какое-то предчувствие с самого начала бередило душу: лететь в Джелалабад не было никакого желания.

— Едут почти все советские журналисты, аккредитованные в Кабуле. И еще десятка два западных корреспондентов: лично убедиться в победах афганской армии, — накануне убеждал меня по телефону генерал Серебров. — Я тебя очень прошу, Миша. Надо съездить.

Как тут откажешься?

В Джелалабад прилетели ночью, добирались на обшарпанных автобусах до гостиницы «Спингар», вполне пристойной по здешним меркам. Долго размещались, разбредались по комнатам.

Утром не спалось. Часов около семи спустился вниз, вышел на улицу, в безмятежное, теплое, щебечущее утро. В нескольких метрах от входа в гостиницу замерла новенькая, только что помытая «тойота», а рядом с ней, у самых дверей «Спингара», стоял столик. Сидящий за ним солдат-охранник сосредоточенно чистил свой автомат, раскладывая на куске белой ткани его металлические части. По аллейке возле гостиницы прогуливался японец из прилетевшей с нами телевизионной группы. Мы кивнули друг другу, встретились взглядами и, не произнеся ни единого слова, поняли, что одновременно подумали с ним об одном и том же. О «тойоте», стоявшей перед входом. И о «Калашникове», который чистил афганец. Будто кто-то нарочно подстроил нашу безмолвную советско-японскую встречу безмятежным афганским утром и поместил в кадр для съемки два этих символа вместо государственных флажков. Мой — автомат. Его — «тойота»…

Странно было ехать по джелалабадским улицам. Все так же и тем же торговали дуканы, все так же торопились в школу девочки в черных платьях и белых шелковых платках. И тот же регулировщик стоял на круглой площади в центре города, что и год назад. Можно было подумать, что так здесь было всегда, что никакой войны не было и в помине. Что не отсюда девять лет подряд отправляли в Союз цинковые гробы.

Но война была, и были гробы. И этот пуштунский мир не рухнул с тех пор, как отсюда ушла последняя советская колонна. И даже не дрогнул. Хуже того: даже не заметил перемен…

Километрах в двадцати пяти от города, неподалеку от Самархейля, где когда-то жили наши советники и даже сохранились надписи по-русски, нас пересадили из автобусов на бронегруппу: два афганских бэтээра и боевую разведывательно-дозорную машину, БРДМ.

Тут произошел эпизод, который, вспоминая потом, иначе как мистическим не назовешь.

С самого первого дня в Афганистане я всегда занимал на бэтээре одно и то же место, которое считал для себя «заговоренным»: слева, над люком водителя. Объяснения этому нет никакого, это место ничуть не лучше и не хуже любого другого. Но на войне у многих материалистов, вроде меня, есть свои приметы, которым, даже ни во что эдакое не веря, следуешь всегда. На всякий пожарный.

Так вот: тогда, под Джелалабадом, «мое» место на «броне» оказалось занятым. Старенькая «бээрдэмка» была облеплена прессой, как варенье осами, и пересаживать коллег из-за глупого моего суеверия было никак невозможно. Пришлось мне карабкаться наверх и найти себе место где-то позади башни, которую венчало прикрученное толстой веревкой запасное колесо. Как потом оказалось, это меня и спасло.

Вдоль трассы, ведущей к пакистанской границе, виднелись следы недавних боев: обугленный танк съехал на обочину, воронки минных разрывов чернели на дорожном полотне. Сама же дорога была все так же красива. Даже не дорога, а сплошной зеленый тоннель из диковинных деревьев, которые смыкали свои кроны над головой. Временами деревья редели, и в этих прорехах мелькали кишлаки, зелень полей, хребты близких гор. Время от времени у дороги попадались афганские посты. Солдат на одном из них кашеварил на костерке у разрушенного моста, оторопелым взглядом смотрел вслед бэтээрам с необычными пассажирами в ярких гражданских куртках.

— Это война? Ха-ха-ха, — заливался смехом сидевший рядом со мной Франсис Кремье, пожилой репортер из «Юманите».

Все произошло мгновенно, едва дорога вырвалась из зеленого тоннеля на открытую широкую долину, по которой оставалось километров десять до пропускного пункта Торкхам на пакистанской границе — цели нашей бессмысленной и безрассудной поездки.

Взрыв вздыбил каменистую землю у самой дороги. Потом другой, третий, гранитная крошка посыпалась на голову. Эти секунды отложились в памяти рваными, почти не связанными меж собой картинками. Афганец, который сидел на моем месте, над люком водителя, теперь лежал с перебитым горлом, из которого струей хлестала кровь. Кровь текла по виску тассовца Александра Снастина. Кровь на броне повсюду, на куртке японской журналистки, которая зашлась в истошном крике — не то от страха, не то от боли. Кровь на шее, на пиджаке у правдиста Олега Игнатьева, сидящего верхом на пулеметной башне.

Идущая следом за нами машина остановилась на мгновение, потом двинулась снова, я успел увидеть кровь на куртке корреспондента «Красной звезды» Александра Олийника, который втягивал в люк раненого Юрия Тыссовского, заведующего отделением ТАСС.

Обстрел продолжался еще несколько минут. Мины падали слева от нас, то ближе, то дальше от дороги. Ошалевший, оглохший от взрыва, но невредимый водитель-афганец гнал БРДМ, торопясь к спасительным горам, которые чернели вдалеке. Все вжались в перепачканную кровью броню обреченно и молча, слушая рев движков и вой ветра в ушах. Только правдист Олег Игнатьев, ветеран Великой Отечественной, пожилой уже человек, много повидавший на своем веку, так и не сменил позы, остался на башне. Даже ухитрился закурить на ветру и, промокая кровь носовым платком, невозмутимо прокомментировал:

— М-да… Меня, кажется, зацепило.

Страха почему-то не было. Было грустно и очень печально на душе оттого, что, быть может, умереть придется уже сейчас, в этом чертовом Нангархаре. Ни за что, по своей же глупости, и это несправедливо, потому что еще так долго можно было бы еще жить…

Как оказалось потом, больше всех досталось Юрию Тыссовскому. У него разворочено бедро, дырка такая, что туда вошел бы кулак. Он потерял много крови, потерял бы еще больше, не окажись у запасливого Олийника марли и бинтов. Перепало и щуплому, похожему на мальчишку индийцу Пратапу Чакраварти, который представлял агентство Франс Пресс: он ранен в голову, в ключицу и в руку. Мелкими осколками посекло еще шестерых, причем все они, за исключением Тыссовского, ехали на нашей БРДМ. Какие боги берегли меня?

На аэродроме ко мне быстрым шагом подошел генерал Серебров, тот самый, который уговаривал лететь в Джелалабад. Обнял, не сказал ни слова. Да и что тут скажешь?

Октябрь — ноябрь 1988 г.

Забытые исповеди

За несколько недель до вывода из Афганистана советских войск я увидел на столе начальника кабульского госпиталя полковника Андрея Люфинга стопку запылившихся школьных тетрадей. На их титульных листах были приклеены анкеты с крупной надписью: «Для медсестры». Вопросы были такими:

1. Фамилия, имя.

2. Почему поехали в Афганистан?

3. Кем работаете, сколько времени в РА?

4. Сколько вы сделали перевязок, отпустили процедур и прочее?

5. Что вы можете сказать о раненых, кто из них вам больше всего запомнился и почему?

6. Довольны ли вы условиями быта?

7. Ваше любимое занятие в свободное время?

8. Ваша почта (кто пишет вам, кому пишете вы)?

9. С кого вы брали пример, кому подражали?

10. Не жалеете, что прибыли в Афганистан?

11. Удовлетворены ли вы работой?

12. Что вам больше всего запомнилось?

13. Чему вас научил Афганистан?

14. Появились ли у вас друзья среди афганцев?

15. Что бы вы еще хотели сказать?

Кто составлял вопросы, армейские ли политработники или аппарат наших партийных советников, когда, кому и зачем понадобились эти анкеты — полковник запамятовал в суматохе предотъездных дней. Теперь же, когда госпиталь уже сворачивался и его палаты пустели день ото дня, эти забытые исповеди медицинских сестер и вовсе были никому не нужны. Я выбрал наугад некоторые из них: они не нуждаются в дополнениях.

Дубровина Наталья,

медицинская сестра отделения реанимации

Почему я поехала в Афганистан? Однозначно ответить на этот вопрос сложно. Причин много: это и потребность в самоутверждении, и стечение обстоятельств. Так или иначе, но все причины приняли четкие формулировки уже в Кабуле. Жалею ли, что попала сюда? Нет, конечно. Здесь у всех ценностей другая, особая цена. Афганистан оставляет след в душе, заставляет по-другому смотреть на себя, на жизнь вообще. Что бы там ни говорили, он учит сдержанности, верности. Хотя, может быть, еще и жестокости.

Сколько я сделала перевязок, процедур и прочее — на этот вопрос не нахожу ответа. Наша работа оценивается здесь совсем другими мерками. И будешь ли считать уколы в тот момент, когда у тебя в руках тает чужая жизнь. Приходится просто удивляться, сколько в этих мальчиках сил, выносливости, характера. Какая жажда жизни! Кого из них помню? Многих, но остался в памяти Игорь Семенко. Даже не знаю, почему именно он, таких ведь ребят были десятки. Игорь погиб.

Писем из дома получаю много — от родителей, подруг, друзей и, конечно же, всегда отвечаю. В последнее время письма приходят все реже, но хочется почему-то верить, что это из-за загруженности почты, нелетной погоды и т. д.

Беру ли с кого-то пример? Каждый человек, который дал мне что-то в профессиональном отношении, достоин уважения.

В анкете есть вопрос об условиях быта — они, конечно, оставляют желать лучшего. Но ведь мы ехали сюда не отдыхать, и потому даже то минимальное, что нам предоставлено, вполне достаточно.

Очень хочу, чтобы быстрее закончилась эта бессмысленная война. Чтобы все вернулись домой к своим родным, близким, любимым. И, конечно же, чтобы такая война никогда не повторилась. Чтобы никакая не повторилась.

Матвеева Анна,

сестра-хозяйка травматологического отделения

Так сложились семейные обстоятельства, что решила уехать. В военкомате предложили Афганистан, я думала три дня и согласилась. Было и интересно, и страшновато, конечно.

Сначала работала санитаркой в аптеке нашего госпиталя, но работа не удовлетворяла. Я привыкла быть с людьми, много общаться, а там как в клетке. Поэтому очень обрадовалась, когда предложили место сестры-хозяйки, да еще в «травме». Здесь ведь самые настоящие боевые ребята!

И вот уже третий год пошел.

Процедуры и уколы я не умею делать, привыкнуть к боли и крови так и не смогла. Даже наблюдать, как это делают наши девочки, не могу. Сама способна перебинтовать разве что палец, какую-то незначительную ранку.

Когда смотришь на раненых — сердце сжимается, комок в горле застревает. И проклинаешь все. Чтобы легче было, иной раз закроемся у меня с девчонками, отревем, только бы не видел никто. А мальчишки в свои 20 лет — чуть боль стихнет, шутки начинаются, к общению тянутся и, пока имени не знают, сестрой зовут. И такой нужной чувствуешь себя в этот момент!

Встречаются среди них и малодушные, но гораздо меньше, и говорить о них не хочется. Их здесь не любят, особенно те, кто видел смерть. Кого из ребят помню? Конечно, запоминаются самые общительные, наши «старожилы». Как правило, это ребята с тяжелыми ранениями, но именно они самые жизнеспособные. Самые настоящие. Земляков многих помню, с ними есть надежда еще свидеться. А вообще многие лица сфотографированы в памяти, почти все. Если с кем-то из них столкнет жизнь, я уверена — это будет встреча с чем-то очень дорогим. Только бы сил хватило у них еще многое преодолеть, не сломаться.

Помню, например, Сашу Кувшинова, обязательно побываю у него, как обещала. Помню Альку Кукольника, Володю Чекмарева, Кременева Сережу, Белогубца Александра, Амира, фамилию его не помню, который обе ноги потерял, но твердо решил жениться и обзавестись детьми. Не парень, а целая копилка анекдотов.

А как радовалось сердце, когда узнала, что наш Серега Бережной женился. Ног у него не было, а он своим рукам счастлив был, потому что очень музыку любил, играл и на гитаре, и на баяне. Его ребята в клуб, к фортепиано возили. Играет, а на глазах слезы. Только бы им везло, только бы счастье не обошло!

Быт. Его здесь меньше, чем работы. А радостного в нем еще меньше. Конечно, мы на войне, и сделано много, чтобы это ощущалось не так остро. Но, с другой стороны, есть возможность сравнить, в каких условиях живут люди в других частях. И не ютятся по четверо в комнатушках, и питание лучше, и телевизоры есть, и возможность выйти за пределы части. Мне-то еще повезло: застала время, когда экскурсии по Кабулу устраивали, в город можно было выйти официально и ничего не случалось. А теперь ведь ничего нельзя. Так ведь с ума можно сойти! Лично я «самоволку» поэтому даже оправдываю. Только вот почему-то кому-то можно все то, что тебе нельзя. Громогласно спросить «почему?» — не советую. А еще очень больно ощущать грань между нами, служащими, и офицерами. Ведь мы одной земли семечки.

Чем занимаюсь в свободное время? Читать люблю, общаться, всегда принимаю участие в наших концертах. Очень жду писем с Родины. Регулярно пишет только мама, ей так тяжело и беспокойно за меня.

А пример ни с кого не беру: сама себя делаю.

Друзей среди афганцев у меня нет. Мне трудно понять эту страну, ее людей. И все-таки о том, что приехала, не только не жалею — благодарна судьбе за это. Сомневаюсь, что где-то еще можно испытать такую огромную отдачу от того, что делаешь. Здесь я увидела и пережила то, что не узнаешь за всю жизнь, прожитую дома, и чего не забыть никогда. Стала внимательнее к людям, стала разбираться, что — добро, что — зло. Что — ложь. Тем, кто здесь не был, это будет трудно объяснить, наверное.

Пильгун Светлана,

старшая сестра приемного отделения

Я приехала в Афганистан из-за неусидчивого характера — тянет к новому, неизведанному.

Сосчитать перевязки и процедуры, которые сделала каждая из нас, невозможно — их очень много. Что я могу сказать о раненых? Что в основном это стойкие и мужественные ребята, хотя бывают и хлюпики.

На всю жизнь я запомню день 20 октября 1988 года — мой день рождения. Я работала сутки на посту, и было очень много раненых — обстрел аэродрома, подрыв БТР на мине. Снижавик А. М. — затем умер, Гаврилов А. Ш. — ранен, Белинский В. В. — умер, Сартыков Д. Ш. — эвакуирован.

Вы спрашиваете, не разочаровалась ли я в том, что поехала в Афганистан? Нисколько. Когда была в отпуске, не могла дождаться: когда же обратно в Кабул!

Шалимова Гульсара,

старшая медсестра стоматологического отделения

Так как у меня уже почти взрослая дочь, ей 15 лет, приходится думать о «земном», о финансовой стороне дела. Это, если честно, о том, почему я оказалась здесь.

Работаю уже больше года. Сначала была в Кандагаре — старшей медицинской сестрой в инфекционном отделении. А однажды, во время боевых, меня перевели в отделение анестезиологии и реанимации. Там приходилось делать все: умывать, подмывать, ставить капельницы, перевязывать, эвакуировать раненых и больных, подсчетами некогда было заниматься. Главное было — спасти.

Что сказать о раненых? Так как в Кабуле я работаю меньше, расскажу про кандагарских ребят. Больше всех я запомнила тяжелораненых из отделения реанимации. Это рядовые Булыга Леня и Зубков Игорь. Я их запомню на всю жизнь. Они лежали у нас в отделении двадцать шесть дней, потом их эвакуировали в Союз. И все эти дни они были нашими любимцами, хотя им было очень тяжело и, соответственно, за ними требовался большой уход. Они с мольбой смотрели на тебя, и только глаза, полные слез, говорили о том, как им тяжело. Однажды ночью, я как раз дежурила, их эвакуировали в Союз. И, представляете, они плакали, мотали головами, хватали меня за полы халата, просили их не отправлять.

О том, что приехала в Афганистан, я не жалею. Знала, что здесь не мед, знала, зачем ехала. Все, что видела, почувствовала, запомнится надолго. Чему научилась чисто по-человечески, так это сопереживать.

И напоследок: женщины, которые работают здесь, подвергаются такой же опасности, как и все военнослужащие госпиталя. Я думаю, было бы правильно, если бы они также пользовались льготами, которые положены для воинов-интернационалистов.

Скороходова Татьяна,

медсестра-анестезистка

Однозначно не ответишь, почему я приехала в Афганистан. Причин несколько, но главное — своими глазами увидеть, почувствовать эту войну самой. Здесь я чуть меньше года, срок это небольшой, но и немаленький.

Работа в отделении реанимации очень трудная, порой кажется — невыносимая, как физически, так и морально. Я, наверное, не вынесла бы даже минимальную частичку от боли и страданий, которые приходится терпеть ребятам. Но что удивляет — даже среди самых тяжелых больных есть оптимисты. Живут одной мыслью: вернуться домой!

Особенно четко остаются в памяти ребята, которые уходят навсегда. Это трудно объяснить. Они так молоды, так хотят жить, так верят нам.

Условия жизни у нас нормальные, а вот свободным временем не похвастаешься. Что помогает, так это друзья — разные судьбы у всех, характеры. Иногда, правда, хочется остаться одной, подумать о доме, о сыне. Одинокой себя здесь не чувствуешь. Знаешь: тебя ждут, за тебя волнуются, и это прибавляет силы.

Работой своей я удовлетворена полностью и нет ни капли сожаления о том, что приехала. Афганистан научил меня думать и мыслить реально. Здесь можно дать оценку своей жизни и жизням тех, кто погиб в этих горах. Не знаю, кто написал эти стихи, но они запомнились мне: «Я разумом могу понять просчет, втянувший нас в чужие, злые горы. Вот только мое сердце не поймет, зачем мы по России сеем горе!»

Жовнерик Валентина,

медсестра отделения реанимации

В Афганистан я приехала, чтобы отдать свои знания и умение тем, кто в этом нуждается.

У наших мальчишек можно поучиться стойкости, выносливости и жажде жизни. Лежит весь перебинтованный, одни глаза светятся, да еще сестре посочувствует, как ей тяжело управляться. Всех своих первых раненых помню по именам, а в лицо — узнаю всех и всегда. И до конца дней буду помнить тех, кто ушел.

О приезде в Афганистан нисколько не жалею. Больше всего запомнились командировки в провинции в группах усиления во время боевых действий.

Друзей среди афганцев нет. Знакомые — те, кто лечился в нашем отделении.

Что я еще хочу сказать? Не оставляйте эти израненные души и изувеченные тела без внимания, сочувствия, заботы, понимания.

Январь 1989 г.

Из дневника

В Кабул привезли ракеты «земля» — «земля» среднего радиуса действия. Как они называются у нас, мы и сами не знаем, а на Западе их именуют «СКАД». Длинные грозные сигары на тягачах долго возили по городу, явно рассчитывая произвести впечатление. И не ошиблись. Произошел казус, который, по-моему, должен войти во все учебники по истории дипломатии.

К Юлию Михайловичу Воронцову, самому блистательному из всех сменившихся здесь послов, а может, и не только здесь, в ужасе прибежал временный поверенный в делах США в Афганистане:

— Мистер Воронцов, я видел ракеты… Почему они такие большие?!

Посол недолго искал ответ:

— Ну, Советский Союз тоже ведь большая страна.

* * *

В последние дни декабря после долгого ненастья вдруг распогодилось и стало тепло. И я, точно отогревшаяся на солнце муха, сорвался в Баграм. К Востротину, на Новый год. После полета в Нангархар я еще ни разу не выезжал из Кабула, впервые поняв, что боюсь умереть — просто так, запросто, ни за что ни про что. Мне нужно было сломать этот страх, стереть его в пыль.

Обычно, когда я уезжаю из Кабула, я оставляю машину на вилле Агентства печати «Новости», откуда мой молчаливый друг Александр Трубин, который уже не в первый раз на этой войне, или кто-то из его коллег подбрасывает меня до КПП на окраине города. Так было и на этот раз.

У апээновцев застал гостей: совершенно сумасшедшая американка Джана Шнайдер и ее бойфренд, англичанин Том. Джане лет тридцать пять, ее не назовешь красавицей, но у нее чертовски обаятельная улыбка и — опыт почти двух десятков войн. Она фотограф, фрилансер, Том работает для английской «Таймс». Оба побывали на «той» стороне, у моджахедов, теперь вот добрались до Кабула — писать о Советской армии.

Джана, узнав, что я еду в Баграм к десантникам праздновать Новый год, в прямом смысле слова бросилась мне на шею:

— Возьмите меня с собой!

Я подхватил ее на руки:

— Только на таких условиях.

Бронебойная улыбка расцвела на ее лице:

— Я согласна на все!

Ты-то согласна, подумал я, а вот я-то — нет. Ну, сами посудите: тащить американку в отдельный парашютно-десантный гвардейский и так далее полк? Да я замучаюсь получать разрешения!

На КПП, откуда начинается дорога на Баграм, произошла сценка, достойная кинофильма. Водитель АПН, подбросивший меня на роскошном белом «мерседесе», неожиданно признался, что давно мечтал об армейском зимнем бушлате. Получилось немного картинно: я скинул свой, подаренный мне когда-то в Герате, и отдал ему: «С Новым годом!»

До Баграмского поворота добирался с колонной «наливников»,[22] в машине Володи Семисорова, блондина с выбитым передним зубом, из казахстанской деревни Березовка. Ехали в его кабине, по сути дела, втроем: он, я да еще сестренка Лена, которая писала Володе письма из Березовки, а теперь улыбалась нам с фотографии, прикрепленной к лобовому стеклу. Так они и колесили почти два года по всему «Афгану» — вместе с сестренкой.

— Слушай, — терзал я расспросами сержанта, — что главное для мужчины?

— Смелость, — отвечал, не задумываясь, Володя.

— Это на войне. А в жизни?

— А в жизни — скромность.

— Страшно было?

— Когда обстреливают, тогда только о том и думаешь, как бы выбраться побыстрей. А уж потом, когда проскочишь, руки от страха трясутся… Обидно, что столько парней зазря положили.

Мы простились у поворота на Баграм, где когда-то, бесконечно давно, я праздновал свой 29-й день рождения. Колонна пошла дальше по трассе к Салангу, а мне еще часа полтора пришлось трястись по немыслимо разбитой и размокшей дороге. «Крокодил» — так называют здесь КамАЗ с зенитной пушкой, укрепленной в кузове, — то и дело ухал в гигантские ямы, наполненные дождевой водой, нас колотило в кабине, размазывало по стенам.

Я разыскал Востротина в его модуле, как все здесь называют дома, где живут офицеры. В насквозь прокуренной комнате смотрели видео: 40-я армия просто сошла с ума на видео в последние недели войны! Одни и те же фильмы, затертые от бесчисленных перезаписей, кочевали из гарнизона в гарнизон, менялись, дарились, выпрашивались…

— Она симпатичная? И ты не взял ее с собой?! — Востротин не поверил своим ушам, выслушав мой доклад об американке, которая мечтала приехать со мной. — Зеленый ты еще! Одно слово: «пиджак». Учить тебя еще и учить!

О Востротине в полку уже ходят новые легенды, и новые офицеры, приехавшие из Союза, слушают их, раскрыв рты. Он, например, к съезду комсомола взял на себя социалистическое обязательство: «К двадцатому съезду комсомола — двадцать комсомолок!» И, говорят, выполнил его. А месяца два назад к «кэпу» пришли солдаты из роты связи: «Замучили старослужащие, проходу не дают, товарищ командир…» Востротин, который в таких ситуациях, что называется, заводится с пол-оборота, на этот раз ничего никому не сказал. Но на следующее утро объявил боевую тревогу всей роте, которая выстроилась в шеренгу во всеоружии и наблюдала, как «кэп» расправлялся с «дедами». Расправа была беспощадной. Он заставил их пройти перед строем через всю унизительную систему «застройки салаг». Включая приказ «родить за три минуты сигарету с надписью „До дембеля — 100 дней“», включая дикую пытку, когда молодого солдата укладывают затылком и пятками на дужки кровати, а на кровать ложится обнаглевший «дед» и тупо ждет, когда «салага», не выдержав напряжения, рухнет на него и получит за это затрещину. Только в роли «деда» теперь выступал Востротин.

Личный состав, обалдевший от этого зрелища, смотрел не дыша, как краснели провинившиеся перед «кэпом», Героем Советского Союза, за которого каждый из них готов отдать, не раздумывая, жизнь.

А в тот вечер, когда почти все человечество прильнуло к экранам телевизоров — сборная СССР по футболу играла финальный матч на Сеульской Олимпиаде, — Востротин выручал из беды попавшего в плен солдата. Он четко продумал всю операцию: взвод разведки получил приказ блокировать ущелье, куда наутро должен был выйти командир моджахедов, чтобы получить деньги и десять автоматов в обмен на пленного. Но оказалось, что и «духи» попались не промах. Они появились накануне вечером:

— Пошли, командор?

Они пошли втроем: Востротин, особист полка и старшина разведроты, владеющий карате. Ушли под «духовским» конвоем в непроглядную темень, прекрасно понимая: голова командира десантного полка, Героя Советского Союза, стоила куда дороже, чем десять автоматов. Но «духи» сдержали слово. Правда, небольшая заминка вышла, когда они, принимая автоматы, на ощупь определили: они китайского производства!

— Мы договаривались: автоматы должны быть русские. Русские лучше!

Так что пришлось Востротину немного повысить денежную часть выкупа.

Почти не веря в то, что остались живы, они вернулись в полк с вырученным солдатом. Востротин зашел в комнату, где офицеры смотрели футбол.

— Командир, где вы пропадаете?! У нас хорошая новость, — сказал ему кто-то, — наши Олимпиаду выиграли!

…Поздним вечером он зашел ко мне и, не сняв тулупа, просидел почти до трех часов утра, рассказывая о том, как все изменилось, когда ему вручили в Кремле Звезду Героя. Как жгла она лацкан пиджака, как хотелось ему, чтобы все ее видели. И что теперь даже родственники, для которых он всю жизнь был Валеркой, называют его по имени-отчеству. Что сам он время от времени задает себе вопрос: как это — до конца дней жить «героем»? Потом резко встал, оборвав себя на полуслове, — спать!

За окном всю ночь ревели взлетающие штурмовики и гулко бухала вдалеке артиллерия.

* * *

Утром 31-го поднялись рано, хотя всех дел было — ждать Нового года. Приезжали и уезжали какие-то люди, прощались, оставляли адреса, разговоры то и дело возвращались к домашним делам и были грустными, в общем. И оттого, что война кончалась и всех ждали неведомые перемены. И оттого, что она кончалась именно так: ни поражением, ни победой. Уже вечером, у мангала, на котором жарились шашлыки, подполковник Александр Греблюк, начальник политотдела полка, с которым мы перешли на «ты», грустно выдохнул:

— Скоро сорок, у меня две звезды на погонах. А жизни не было.

Малоприятный эпизод произошел под вечер и едва не сорвал праздник. Кто-то из офицеров, возвращаясь в полк уже в сумерках, обнаружил на пустынной дороге преспокойно бредущего неведомо куда конопатого солдатика без автомата, но с гранатой в кармане. Как уверял солдатик, он шел поздравлять земляка из соседней части. Надо было видеть, как бушевал «кэп», слушая не очень убедительные оправдания солдата, который чудом в общем-то не угодил к «духам».

— А ты подумал, герой, скольких парней мне придется положить, чтобы спасти твою жизнь? — примерно так (в моей литературной обработке) говорил ему Востротин. Новый 1989-й, последний год войны, солдатик встречал на гауптвахте, но это было чепухой по сравнению с теми минутами, когда он стоял, обмирая от страха, перед командиром.

В начале двенадцатого Востротин поехал поздравлять девятую парашютно-десантную роту — ту самую, «свою» 9-ю роту, которая насмерть встала на высоте 3234 на операции «Магистраль». Я напросился с ним. Сначала, правда, нам пришлось поздравить разведвзвод, потом связистов, потом еще кого-то, и только потом дело дошло до 9-й, в казарме которой стояли сдвинутые столы с вареной сгущенкой, зелеными банками голландского сыра и непременным голландским напитком «Сиси», много цистерн которого ограниченный контингент выпил за годы войны.

Сидевшие за столами стриженые парни, которые пополнили личный состав роты после того страшного боя на безымянной высоте, смотрели на «кэпа» влюбленными глазами. Он просил их, поздравляя:

— Первое — вернуться домой живыми. Второе — вернуться людьми.

Востротина так и не выпустили из казармы, заманивая то в одну, то в другую комнату, где на стенах висели вырезанные из газет его портреты. Сам Новый год мы встретили в третьем батальоне под совершенно сумасшедшую пальбу: все небо над расположением полка было красно-зеленым от автоматных трассеров, ракет и вообще всего, что в принципе могло стрелять…

Наутро я возвращался домой. Трасса на Кабул у Баграмского поворота была перекрыта, и колонна афганских грузовиков растянулась на несколько километров. Когда подвозившая меня БМП десантников, объехав колонну по обочине, начала вновь карабкаться на крутую придорожную насыпь, мне стало страшно. Так страшно, как никогда еще не было на этой войне. До дрожи в руках… Мне на какой-то миг показалось, что мощности двигателей не хватит, что вся эта бронированная махина сейчас рухнет в кювет, и у меня не будет даже секунды, чтобы отпрыгнуть в сторону. Сидевшие на «броне» бойцы даже бровью не повели, а я… Я был почему-то уверен, что погибну сейчас, здесь, точно так же, как погиб полгода назад фотокорреспондент «Известий» Саша Секретарев. Мы были давно знакомы, он привез мне посылку из дома, мы виделись накануне, договорились о встрече после его возвращения из Баграма, но я увидел его только в морге, в «Черном тюльпане», погибшего бессмысленной, нелепой смертью где-то здесь, на этой трассе. Несколько часов нейрохирурги собирали по частям его коллегу Сергея Севрука — они были вместе в той поездке — и чудом сохранили ему жизнь, а Саша погиб сразу же, под слетевшим в кювет бэтээром, и вся эта история не забылась, продолжала существовать в сознании горьким символом этой войны…

До Кабула добирался на попутной «броне», всматриваясь в далекие холодные хребты у горизонта, которые мне никогда больше не суждено увидеть. Прощай, оружие.

Январь 1989 г.

Последний солдат

Взять Кабул должны мы были —

В рог труби, штыком вперед.

Прочь отсюда, где сгубили

Мы друзей, где этот брод,

Брод, брод, брод вблизи Кабула.

Р. Киплинг

Из дневника

В середине января 1989-го, последнего года афганской войны, я продал за бесценок немногочисленный корпунктовский скарб и без всяких сожалений[23] улетел из Кабула.

Это был уже не мой город — опустевший, затаившийся в предчувствии скорых перемен. Уже эвакуировались многие части, уехал госпиталь, заметно опустел штабной городок. Еще большая часть «контингента» оставалась на территории Афганистана, но война была, в общем, закончена. Моджахеды Ахмад-Шаха Масуда, не скрываясь, выставили свои посты неподалеку от наших застав на трасе Хайратон — Кабул, готовясь войти в столицу сразу же, как только оттуда уйдет последний советский солдат. «Духи» и наши стояли теперь рядом, но уже никто ни в кого не стрелял. Мне, как Джавдету из «Белого солнца пустыни», делать здесь больше было нечего.

Но и дома, как оказалось, — тоже. Приехавшие из Афганистана были окружены ореолом исключительности, на них смотрели с уважением, но вся эта война давно стала Москве «до лампочки». У меня было такое чувство, что я, уехав раньше времени, предал «своих», бросил их на произвол судьбы.

Словом, в начале февраля с редакционным удостоверением в кармане я примчался в Термез, приграничный городок в Узбекистане, где человек, наверное, двести из числа пишущей и снимающей братии дожидались события, которое вот-вот должно было стать мировой новостью номер один: вывода из Афганистана советских войск. Чуть ли не первым человеком, с которым я столкнулся в гостиничке, куда определили журналистов, была моя кабульская знакомая американка Джана Шнайдер, расставшаяся со своим Томом и тоже приехавшая освещать вывод.

Пресса, как водится в командировках, изрядно выпивала, пересказывала друг другу новости, браталась, ссорилась, передавала в редакции репортажи, потом снова выпивала и снова браталась. Ждали Громова, который, по слухам, вот-вот должен был появиться по каким-то делам в Термезе. Он-то мне и был теперь нужен: только командующий мог организовать мой переход через границу.

— Борис Всеволодович, мне бы на ту сторону, — пробился я к Громову сквозь толпу коллег в каком-то ангаре, где была организована его встреча с прессой.

— Завтра в 6.30 пришлю БТР к границе, устроит?

— И мне бы одеться по-человечески. У меня, кроме этой куртки, нет ничего.

— Решим.

— А «Красной звезде» можно? — воспользовались ситуацией Николай Бурбыга и Виктор Хабаров, командированные в Термез главной газетой Советской армии.

— «Красной звезде» — нужно, — улыбнулся Громов.

Как Джана Шнайдер, ни слова не знающая по-русски, поняла, о чем идет речь, — честное слово, не знаю. Но на рассвете, когда я спустился в холл гостиницы, она уже сидела с вещами перед входом. Два бравых корреспондента «Красной звезды», никогда прежде так близко не видавшие живую американку, проявляли свойственную русским офицерам галантность и полную готовность переправить через советско-афганскую границу обаятельную представительницу потенциального противника.

Но чем ближе наш «уазик» приближался к мосту через Амударью, по которому проходила граница, тем яснее мне становилось, что брать с собой Джану нельзя. И дело уже не в том, что не было на то никаких разрешений и согласований, бог бы с ними. Куда я ее возьму? Куда я сам еду — навстречу стотысячной группировке, которая лавиной катилась с заснеженных гор вниз, домой, прочь от этой войны?

— Мужики, что у нее с паспортом? — спросил я у пограничников, которые стояли в тот ранний час на страже рубежей Родины.

— Дело вот в чем, — ответили стражи границы, изучив американский паспорт Джаны. — У нее с выездной визой порядок, а вот въездной визы — нет.

— Это значит — если войска выйдут, вы ее не пустите, что ли, оставите на съедение «духам»?

— Ну, мы же не сволочи. Пустим, конечно.

Они-то, конечно, не сволочи, но я понял, что это мой последний шанс.

— Послушай, Джана, у тебя проблема: нет визы. Они не смогут тебя пропустить, — соврал я, потупив глаза. — Понимаешь? Тебя не пустят обратно в Союз, когда все кончится. Я ничем не смогу помочь.

— Нет визы? О'кей! — следа не осталось от обаятельной улыбки на лице Джаны Шнайдер. Глаза ее сверкали недобрым огнем, говорила она, понятное дело, по-английски, и я сейчас испытываю некоторые сложности с переводом тирады, которая обрушилась на меня в тот утренний час на Государственной границе между СССР и Афганистаном в преддверии больших исторических событий. Некоторые слова я оставлю поэтому, пожалуй, в оригинале:

— Хорошо, ты можешь ехать без меня. О'кей. А я поеду сейчас в ваш fucking Ташкент, возьму вашу fucking визу, сяду на ваш fucking самолет, долечу до вашего fucking Мазари-Шарифа, сяду на ваше fucking афганское такси, доеду до вашего fucking Саланга. И если меня убьют, это будет на твоей совести! — на этих словах палец Джаны Шнайдер уперся мне практически в нос, она резко повернулась, подхватила свои репортерские сумки и быстро вышла из помещения контрольно-пропускного пункта.

Бравые корреспонденты «Красной звезды» потупили глаза: стало понятно, что в этом конфликте они были на стороне потенциального противника и всячески меня осуждали. Но решение было принято, и груз ответственности за безумную американку свалился с моих плеч.

Обещанный Громовым БТР стоял по ту сторону моста через Амударью. Порученец командующего передал мне камуфлированный бушлат с воротником из овчины и такие же ватные штаны:

— Борис Всеволодович просил передать. Это его, но вам должно подойти.

Я снова был в Афганистане.

* * *

Он сделал все, как обещал. Остановил машину перед пятым пролетом моста через Амударью, спрыгнул с «брони» и, не оглядываясь, пешком пересек Государственную границу СССР.

Так закончилась эта война, длившаяся девять лет и два месяца, унесшая почти 15 000 жизней.

Так вернулся из Афганистана генерал-лейтенант Герой Советского Союза Борис Громов. Русоволосый, чуть ниже среднего роста, резкий в движениях человек в полевой камуфляжной форме. Его редко называли здесь по имени-отчеству. Или по фамилии, или просто — командующий.

Ждавшие Громова на противоположном берегу реки не видели: его веки воспалены от невероятной усталости последних афганских дней и ночей, проведенных без сна. В те несколько февральских суток, когда напряжение на Саланге достигло наивысшей точки, когда пурга, снежные лавины, поломки техники грозили сорвать график вывода войск, командующий не смыкал глаз. Требовал доклада каждый час. Круглые сутки. На третий день, когда колонны прошли наконец перевал, он позволил себе передышку. Самое трудное оставалось теперь позади, успех этой последней его боевой операции был в общем-то предрешен, но на территории Афганистана еще находились тысячи солдат и офицеров и отвечал за них лично он — Громов.

В эти дни я был на Саланге, пытался пробиться через тоннель к южному порталу. Куда там! Сквозь полузасыпанные снегом галереи уже на подступах к перевалу сплошным встречным потоком двигались боевые машины. Месили гусеницами языки сошедших со склонов лавин, цеплялись траками за скользкую ледовую корку. Тяжелым был для них путь через перевал. Два дня и две ночи шло это предельное испытание сил и нервов, беспрерывно звучала в эфире хриплая перекличка. Два дня и две ночи вдоль трассы, ведущей к границе, горели на снегу костры, и усиленные сторожевые посты и заставы, уже собранные в дорогу, готовые к маршу, ждали приказа: в путь!

Приказа такого не было. Час выхода откладывался с утра до полудня, затем до вечера, потом… Потом срывался в ночь разведвзвод, сопровождая наверх, к перевалу, «наливники» с топливом, чтобы подпитать обессилевшую на Саланге технику.

— Просто горе с «тылами»! — сетовал дежурный по северному диспетчерскому пункту старший сержант Сергей Евстафьев. — Так тяжело идут. Загазованность в тоннеле страшная, нечем дышать. Движение блокировано пробками, а моторы не выключишь: замерзнут люди. Самый главный враг у нас, оказалось, — снег. Лавины и пурга, чтоб им пусто было!

Вместе с коллегой из «Красной звезды» фотографом Виктором Хабаровым ночь коротали в десантном батальоне Ивана Гордейчика, который расположился в нескольких километрах от северного входа в тоннель.

— За два последних месяца устали больше, чем за два года, — говорил нам не спавший уже которые сутки подряд капитан. — Отложили бы вывод хотя бы на неделю, наверное, сломались бы люди, не выдержали.

И капитан снова и снова вызывал на связь неведомого нам «Рубина», застрявшего где-то на юге. Ветер трепал полог палатки, в трубе «полариса» — «буржуйки», сделанной из гильзы артиллерийского снаряда, — гудело пламя сгоравшей солярки. Или это гудели в ночи двигатели машин, которые вырывались из снежного плена и шли теперь по серпантину вниз, в долину?

Часов до двух ночи мы сидели с Виктором Хабаровым у костра взвода разведки, который томился в ожидании отъезда. Парни лихие, дерзкие, хлебнувшие всякого в здешних горах. Володя Комарских и Сергей Кирюхин пекли на костре оладьи с изюмом и раз десять за вечер, наверное, попросили написать в газете, что в глаза не видели в Афганистане гречневой крупы. Что до чертиков обидно было им читать опубликованное в молодежном журнале письмо какой-то женщины, что будто бы в стране нет гречки, потому что всю ее отправляют на войну, «афганцам». Не съеденная ими гречка — если и не единственная, то, во всяком случае, самая большая обида, накипевшая в их душах в эти последние дни войны.

Уходили в долину с «панджшерским» батальоном давнего знакомого — подполковника Сергея Ушакова, начисто потерявшего голос от холода и крика. В отличие от многих других подразделений, батальон Ушакова шел к границе без алых флажков и бантов на броне: подполковник запретил.

— Мы ведь а-а-армия, а не табор. Я прав, пресса? — весело хрипел Ушаков, явно довольный тем, как красиво и четко спускался в долину его батальон. — А ты постарел здорово. Лицо какое-то… Вроде, раньше моложе был, — прохрипел комбат вместо приветствия.

У него невероятная, сенсационная новость: ненавидевший лютой ненавистью женский пол, Ушаков нашел в Северодвинске человека по имени Тая, которая написала комбату за минувший год около пятисот писем — иногда по два письма в день!

Шли на север, к границе. Мимо застывших под снегом гор, мимо ржавеющих на обочинах, расстрелянных «наливников», мимо сломавшихся, брошенных танков. Провожали глазами эти кладбища машин, прощались с ними. Впереди и позади нашей колонны шли такие же вереницы машин, облепленных уставшими, почерневшими от копоти, застывшими на ветру солдатами. Казалось, не было в мире силы, способной повернуть их вспять.

Ночевали в «отстойнике», на огороженном проволокой участке голой степи близ города Пули-Хумри. Уже поздним вечером туда пришел батальон 345-го десантного полка, который последним покидал Саланг, прикрывая уходящие колонны. На одной из машин был укреплен плакат с нелепой, совершенно неуместной надписью: «Нет атомной бомбе!» А на стоявшем рядом бэтээре уже вторые сутки лежал, укрытый брезентом, труп рядового Лиховича, погибшего от снайперской пули на южной стороне Саланга. Ни медроты в составе уходящих колонн, ни подходящей для посадки вертолета площадки не было, и весь следующий день мертвый рядовой Лихович возвращался на родину вместе с полком.

Настроение у десантников было паршивое.

— Миша, мне будет стыдно жить после того, что я видел, — сказал мне востротинский замполит Александр Греблюк.

Нам всем будет стыдно за то, как мы выводили войска.

На языке военных это называлось операцией «Тайфун». Мне рассказывали: и Громов, и Варенников были категорически против. Громов, говорят, так резко возражал по телефону министру обороны Язову, что именно это стало причиной его назначения командующим Киевским военным округом, расцененное всеми как понижение. Но, так или иначе, в последних числах января операция «Тайфун» была проведена. Авиация и артиллерия 40-й армии и Туркестанского военного округа обрушили море огня на кишлаки, расположенные вдоль трассы и в Панджшерском ущелье. В Баграмской «зеленке» была испробована новая, прежде не виданная здесь штуковина — тяжелый огнемет «Буратино». Какой-то новый тип снаряда, вылетающий из пушки на танковой базе и сжигающей все дотла в диметре чуть ли не в километр.

Я не видел сам, но мне рассказывали многие: афганцы выкладывали на дорогу трупы погибших под бомбами. «Смотрите, сволочи, на дела рук своих!»

Насколько я могу судить, с военной точки зрения в бомбардировках трассы не было никакого смысла. Нам вслед никто не стрелял.

* * *

На первом же диспетчерском пункте в долине я вышел из машины размять ноги. Дежурный капитан, едва услышав мою фамилию, чуть не обнял меня от радости:

— Так это ты — корреспондент «Комсомолки»? Ну, слава богу! Она тут нас всех затрахала! Она ищет тебя по всему Салангу!

Оказалось, Джана Шнайдер в точности сделала все, что обещала мне несколько дней назад на пограничном пункте на мосту через Амударью, ткнув своим американским пальцем в мой нос. Она добралась до Ташкента, выправила там документы, потом долетела на рейсовом самолете до Мазари-Шарифа. Там, уж не знаю, какие миллионы заплатив за это, наняла машину и доехала до Саланга. Теперь же, как сообщил капитан, она ищет меня, поскольку по-русски говорит только «спасибо» и «на здоровье» и никого, кроме меня, здесь не знает.

Поступок, — да ладно, назовем вещи своими именами, — подвиг американки заслуживал уважения, но где она теперь, как ее искать? Ответов на эти вопросы у капитана не было.

* * *

Я разыскал Громова в Ташкургане, в нескольких километрах от границы, где на территории дивизионного городка разместилась оперативная группа уходящей армии.

Громов уже третий раз на этой войне, а недавний Новый год был для него здесь уже пятым по счету. Приехал сюда впервые начальником штаба дивизии. Вскоре стал комдивом, через несколько лет вернулся представителем Генерального штаба, а затем принял командование 40-й армией.

Он был не первым командующим афганским контингентом. Он стал первым, которого узнал и увидел мир. По странной, нелепой логике прежних лет имена генералов, которые посылали в бой 120-тысячную группировку наших войск, держались в тайне. Их лица ретушировались на фотографиях, которые публиковали газеты. Громов стал, к счастью, последним из них. Не мне — «пиджаку», как именуюсь я на языке военных, — судить, был ли он лучше или хуже своих предшественников на этом посту. Но знаю наверняка: 40-я армия не просто подчинялась генералу, не просто была готова выполнить каждый его приказ. В 40-й армии любили Громова. Должно быть, за редкое сочетание решительности, сдержанности, воли и — человечности, скромности и доброты, — да простится мне такая гражданская вольность в его характеристике. «Как командующий Громов — подарок судьбы, — сказал мне Денис Турлайс, один из офицеров штаба армии. — Он начисто лишен высокомерия; даже не знает, что это такое. Офицера, которого ценит, в обиду не даст. Но и халатности, предательства — не простит. А если примет решение, если уверен в своей правоте, не отступит. Хоть костьми ложись — не отступит! Таким и должен быть командарм». Однажды в Гардезе я и сам видел, как ждали командующего офицеры местного гарнизона, как суетливо перепроверяли планшеты, подтягивали ремни, одергивали выцветшие куртки. Знали: всегда безупречно аккуратный, Громов требовал такой же аккуратности от всех.

Мне рассказывал его адъютант: когда Громов подписывает приказ об исключении погибших из списков личного состава армии, лучше к нему не заходить. На мой вопрос о том, что ему удалось сделать на своем высоком посту в Афганистане, сам генерал ответил не задумываясь: «Спасти больше жизней, чем погубить». Это правда. В его бытность командующим потери в контингенте были снижены (есть и такая арифметика у войны!) в 1,7 раза. За счет жестких требований к подготовке боевых действий. За счет того, что его подчиненные знали: «Беречь людей!» — главный приказ Громова. Что бы ни говорил он мне о войнах, без которых не бывает потерь.

…Отца, Всеволода Алексеевича, он не видел никогда: отец погиб в сорок третьем под Курском, за несколько месяцев до рождения младшего сына. И это горькое обстоятельство, и пример брата-суворовца оказались решающими при выборе судьбы. Саратовским мальчишкой будущий генерал бегал к суворовскому училищу и замирал от восторга под его окнами, в которых были видны мраморные колонны, старомодные хрустальные люстры. По субботам в суворовском устраивали танцы, играл оркестр.

Военное училище он закончил с тройкой по физике. Случилось это так: выучил назубок только один билет и приходил на экзамен раз пять, пока не выпала удача. Теперь улыбается, вспоминая об этом: мальчишество! За порогом училища началась жизнь, служба, и все встало на свои места. За год до окончания академии женился на девчонке из своего подъезда: «Решил этот вопрос положительно в течение летнего отпуска».

Академию имени Фрунзе Борис Громов окончил с отличием, Академию Генерального штаба — с золотой медалью.

Афганистан начался для него в январе 1980-го.

— Товарищ Громов! Приказом министра обороны СССР вы назначены начальником штаба Н-ской дивизии. Вопросы есть?

— Разрешите спросить: где дислоцируется дивизия?

— В Афганистане.

На военном аэродроме под Ташкентом народу — море. Все в полевой форме, только он оказался в парадной, в шинели с папахой. Пришлось отойти незаметно в сторону, убрать с глаз долой неуместную ту папаху. Еще помнит, что почему-то не было трапа, что поднимались по стремянке на борт самолета: «Чепуха, а запомнилось». Споткнулся на той стремянке, чуть не расшибся. Дальше — хуже. Кабул не принял их «борт», они сели в Баграме, а там стрельба, разговоры о потерях. Ночевали в самолете, на носилках («борт» был санитарным), до рассвета стучали зубами от холода, а утром откапывали шасси, заметенные за ночь снегом. Словом, плохо все начиналось, и тяжко было на душе. В конце января в его дивизии начались первые потери. На дороге Хайратон — Кабул расстреляли патрульную группу, погиб комбат.

Вскоре все это стало привычными горькими буднями. Во время тяжелых боев под Гератом артиллеристы, получив приказ Громова, который руководил операцией, не поверили своим ушам: комдив вызывал огонь на себя. «Огонь — на меня!» — прогремел он, когда корректировщик артиллерийского огня растерянно попросил уточнить координаты цели. Другой возможности остановить наступающего противника у Громова, уверяет он, не было.

Странными были все же те годы. Странными и горькими для них. Они вызывали на себя огонь, они умирали от ран на афганских скалах, они отправляли на родину цинковые гробы, а газеты писали об учебных боях, заключая в кавычки слово противник.

Странными были те годы. Еще в мае 1982 года на Громова начали готовить представление к званию Героя Советского Союза, но он узнал, что дело вовсе не в нем. В Кабул пришла, как бывало в те годы, разнарядка: представить достойного, одного из командиров дивизий. Он сам попросил отставить представление. Герой по разнарядке? Нет, это не для него.

Героем он стал только шесть лет спустя, весной 1988 года. Был представлен к званию по итогам тяжелой и с военной точки зрения отлично проведенной операции по снятию блокады голодающего, обескровленного Хоста. Операция начиналась так: перед высадкой личного состава в район боевых действий на огневые точки противника десантировалось подразделение. Оно погибло в считанные минуты. Крупнокалиберные пулеметы душманов расстреливали парашютистов в упор.

«Духи» не знали: десант был ложным. Мешки с песком, привязанные к парашютам. Вызвав на себя огонь, ложный «десант» раскрыл всю систему обороны противника, тотчас же подавленную нашей артиллерией. Десятки солдатских жизней были тогда спасены.

…Под Ивано-Франковском, куда он получил назначение после окончания Академии Генерального штаба, по утрам кричали горлинки — так же, как кричали они под Шиндандом. Этот птичий крик бередил, переворачивал душу. Почему люди, однажды побывав в Афганистане, снова стремились туда? За их спинами говорили, осуждая: за наградами, мол, за деньгами. Мало им, дескать?

Им было мало, это правда. Но, конечно, не денег, не званий и не наград. Чего же тогда?

— Здесь удивительные отношения между людьми, — говорил мне командующий. — Они намного добрее, человечнее, чище. Намного. Это однозначно. Потому что помнишь всегда: человека, с которым сегодня говоришь, завтра могут убить. И подсознательно, невольно бережешь его.

Самого Громова между тем судьба не берегла. Дома, не на войне, погибла в авиакатастрофе жена.

Он принял решение, которое казалось тогда единственным спасением: вернуться в Кабул. Точнее, было так: он никого ни о чем не просил, и его никто ни о чем не спрашивал. Был приказ, но этот приказ пришелся ему по душе. Сыновей, Максима и Андрея, пришлось отправить в Саратов, к родственникам. Я видел: фотография мальчишек лежала под стеклом на столе в кабульском кабинете командующего, рядом с телефонами начальства, памятками, боевыми распоряжениями и прочими необходимыми на войне документами. Осенью 1988 года, впервые за два года, генерал попросил неделю отпуска: ему хотелось самому отвести в школу сыновей.

…Когда в последние дни войны стало известно, что Громов назначен командующим Киевским военным округом, тамошние телефонистки ухитрялись дозвониться даже до Ташкургана, в котором располагался последний в Афганистане советский гарнизон. Замучили расспросами своих коллег-связисток. «Даже и не мечтайте о нем, девчонки, — уверенно отвечали те. — Громов — наш командующий!» Генерала любили в 40-й армии: делиться им ни с кем не хотелось.

* * *

Ко дню вывода войск мне, — что называется, «кровь из носа», — нужно было продиктовать в редакцию репортаж, который включал бы в себя интервью с командующим. Договорились с ним встретиться вечером.

Я лежал на железной кровати в опустевшей офицерской казарме в Ташкургане, размышляя обо всем происходящем, когда вошедший незнакомый майор уточнил:

— Извините, это вы — корреспондент «Комсомолки»? К вам гости.

На грязном полу армейского «уазика», который стоял перед входом в казарму, контрабандно провезенная на территорию дивизионного городка, но, судя по выражению лица, абсолютно счастливая, лежала американская подданная Джана Шнайдер.

— Слушай, договорись об интервью с Громовым, а? Скажи так: я обещаю ему целый год свободной любви, о которой он никогда не слышал! — зашептала она, не поднимая головы с пола.

Я, конечно, передал эту просьбу командующему в точности. Его короткий ответ, несмотря на соблазнительное предложение, был отрицательным, и дословно воспроизвести его я, к сожалению, никак не могу по цензурным соображениям.

Но, как бы там ни было, американская журналистка Джана Шнайдер была в те февральские дни единственным представителем западной прессы, кому удалось пробраться на ту сторону советско-афганской границы и оказаться в самой гуще измотанных долгим маршем, ошалевших от радости, уходящих домой войск. Легко представить, какие тексты произносили особисты, обнаруживая беспризорную американку то в одном, то в другом батальоне… И это ее глазами мир увидел последние дни той войны. Обложки всех главных журналов мира — американского «ЮС Ньюс энд Уорлд Рипорт», французского «Пари Матч», итальянского «Экспрессо», испанского «Камбио-16» и так далее — на следующий день вышли с ее фоторепортажами на обложках, и можете поверить: эти фотографии были великолепны.

P. S.

У Хемингуэя спросили однажды, что он думает о войне. Он ответил: никогда не любил войн, но у меня, по-видимому, есть к ним некоторые способности. Джана Шнайдер, конечно, — героиня его романа.

— Мне нравятся ситуации, которые требуют от меня невозможного. И я никогда не сдаюсь первой. Не вышло, я проиграла? Что ж, попробую еще раз. Это мое хобби.

Между прочим, раньше она играла на Бродвее.

— Заставить несколько сотен человек смеяться или плакать одновременно — это восхитительно. Это может только театр. Но Бродвей — галеры. Я работала там семь лет, и каждый день говорила себе: я должна быть лучшей. И однажды мне это наскучило.

Джана — фрилансер, репортер на вольных хлебах. Это означает, что в профессиональной среде она занимает одну из низших ступеней. Фрилансерам не дают интервью президенты, на них посматривают свысока коллеги, работающие в штате редакций. Хотя втайне завидуют им: фриланс — высшая степень свободы в профессии, связанной с добычей новостей. Фрилансер сам выбирает тему, сам решает, что и как он хочет писать. Иногда попадает «в десятку», обходит соперников, оказываясь в центре событий раньше всех. Тогда его репортажи идут нарасхват, и это окупает затраты на поездку, которые он несет сам.

— Фриланс дает возможность есть, что хочешь, а не то, что тебе положили на тарелку, — говорит Джана.

Начало ее карьеры не предвещало ничего необычного. Попыталась выйти замуж за коллегу-актера, но ничего хорошего из этого не вышло. Уехала путешествовать на оленях по Аляске. Потом — удирала от акул, снимая подводный мир на Гавайях. Пыталась — неудачно, правда, — забраться на Эверест. А потом началось.

В Намибии попала в ураган, сама себя откапывала из песка, выбиралась из-под обломков машины. На Филиппинах ее чуть было не расстреляли военные, когда она стала невольным свидетелем их расправы над жителями деревни. Прошла сотни километров по Анголе вместе с вооруженными отрядами оппозиции. В Ольстере, снимая демонстрацию, на секунду оторвалась от объектива, оглянулась, почуяв неладное. Если бы не оглянулась, пластиковая пуля попала бы ей точно в висок. А так — только содрала кожу над правой бровью.

— Мне нравится ощущение опасности. Процентов тридцать в нашем страхе — от отсутствия информации. Еще треть — от незнания того, способен ли ты преодолеть страх. А на самом деле бояться нужно только того, что нам действительно неподвластно.

Она искренне считала, что пишет хронику истории, щелкая затвором своего «Никона». Она снимала, как падала Берлинская стена. Потом — как падала великая империя. После вывода войск из Афганистана она осталась в России. Перелетала из Армении в Таджикистан, из Карабаха в Абхазию. После штурма телецентра в Вильнюсе рассталась и с «горбиманией», как она называла свою симпатию к Горбачеву, и вообще с последними иллюзиями относительно любой политики, о которой отзывалась в выражениях, для пересказа неподходящих.

Во время войны в Ираке Джана была там: снимала, как «Скад» перехватил американскую крылатую ракету прямо напротив ее отеля, была отброшена взрывной волной. И очень смешно рассказывала, как спряталась ночью в отеле, в номере какого-то высокопоставленного иракца, и всю ночь простояла, спрятавшись за занавеской.

— Всегда остается выбор: или ты говоришь правду, или делаешь вид, что не замечаешь ее. Кто-нибудь всегда выбирает правду. Кто-нибудь всегда берет на себя смелость напомнить власти о долге, а обществу — об идеалах. В этом смысл журналистики.

1991-й был для нее рекордным. Из Персидского залива перебралась в Белград, где уже бродили дрожжи войны. Затем — рискованная поездка в Курдистан. Потом вообще невероятное: ей удалось пробраться в закрытый для журналистов Судан. Потом Эфиопия — там случился очередной переворот. Оттуда — прямиком в Югославию, где уже не на шутку начиналась война.

— Я думаю, все это было важно. Я действительно верю в то, что мои афганские снимки, например, многим американцам помогли понять что-то важное про вас, русских. Я слышала, как люди говорили, рассматривая фотографии: «Гляди-ка, у них такие же лица, как у наших парней во Вьетнаме!» В тот момент они вас переставали бояться.

Война в Югославии стала для нее последней.

— На войну не надо ехать, если не знаешь, боишься ли ты умереть. Ты должен точно знать, что собираешься делать. И чем раньше ты научишься работать, не взваливая на себя миссию судьи, тем лучше. Иначе ты никогда не услышишь, что тебе говорят, и не будешь верить собственным глазам.

В Сараеве сербы расстреляли ее в упор из танкового пулемета, хотя она была в гражданском, в повязке на рукаве с надписью «Пресса». Ее товарищ-хорват погиб на месте, саму Джану подобрали и доставили в госпиталь те же самые сербы. Тяжелое ранение, кома, множественные осколочные поражения ног, эмоциональное потрясение — все это в конечном счете привело к душевному расстройству. Спустя несколько лет журнал «Тайм» опубликовал большую статью, в которой рассказывалось о Джане Шнайдер. В прошлом — театральной актрисе, номинированной на «Эмми», фоторепортере, прошедшей два десятка войн, а ныне — пациентке психиатрического госпиталя где-то в окрестностях Нью-Йорка.

* * *

На следующий день после вывода войск из Афганистана «Комсомолка» вышла с моим репортажем об этом, в котором было интервью с командующим 40-й армии Борисом Громовым:

— Борис Всеволодович, чему научили армию годы этой войны?

— Если коротко, они были для нас испытанием на состоятельность, на способность делать то, для чего армия и предназначена. К чему готовились десятилетиями. В Афганистане тысячи офицеров приобрели боевой опыт. Это главный итог.

— В этом была нужда?

— Покуда существует армия, она должна быть готова к защите Отечества.

— Но за этот опыт заплачена высокая цена.

— Нет войны без потерь. Кроме того, я офицер, командующий армией, а не политик, этот вопрос лучше задать им.

— Чем был Афганистан лично для Вас?

— Проверкой себя на излом. Не только для меня, для каждого из нас.

— Лучше или хуже делает людей война?

— Это зависит от самих людей. Кто-то умирает за идеалы, а кто-то их предает. К счастью, последних меньше.

— За девять лет войны через Афганистан прошли многие — около миллиона человек. Что бы Вы сказали им сегодня, будь у Вас такая возможность?

— Низко бы поклонился перед ними. И сказал бы им величайшее «спасибо» за то, что вынесли на своих плечах эту войну. За то, что остались чисты. В огромном своем большинстве.

— Не тревожно ли за их дальнейшую судьбу?

— Тревожно. Общество, отправив солдат на войну, теперь им же за это предъявляет счет. Солдат заслужил иного. Он честно и мужественно делал свое дело, и не с него спрос за наши общие ошибки.

— Я видел в Термезе людей, которые, получив похоронки, не поверили им, приехали встречать с войны своих не вернувшихся сыновей. Что Вы могли бы сказать им?

— Сам тысячу раз спрашивал об этом себя. Слова утешения? Сыновей они не заменят.

— Хотели бы Вы, чтобы сыновья повторили ваш путь?

— Наверное, нет. Конечно же, нет… Никогда.

P. S.

Теперь я могу признаться: этого интервью, можно сказать, не было.

Мы, как и договорились, встретились поздним вечером в его походном кабинете в Ташкургане. Пили чай. Я начал было задавать подготовленные вопросы, Громов ответил на некоторые, а потом остановил меня:

— Послушай, напиши, как считаешь нужным. Давай лучше просто поговорим.

Много лет спустя в каком-то телевизионном интервью он рассказал, что именно во время этого нашего ночного разговора вдруг понял: война закончена, точка. И осознание этого факта отчего-то склеилось в памяти командующего со мной.

Честное слово: не знаю, как объяснить это лестное для меня признание роли моей личности в истории. Разговор тот не был каким-то особенным. Скорее, сыграло то, что я оказался одним из немногих «пиджаков» в окружении генерала, и мои «гражданские» вопросы и рассуждения выбивались из общей колеи разговоров, которые в те часы ему приходилось вести. Как бы то ни было, но — приятно.

* * *

14 февраля 1989 года весь советский контингент покинул Афганистан — за исключением подразделения из западной группировки, которое возвращалось домой через Кушку, и мобильных отрядов пограничников, потому что на протяжении всей войны «рубежи Родины» были перенесены на несколько километров в глубь афганской территории.

Утром 15 февраля вместе с Громовым на афганском берегу оставались только разведывательный батальон 201-й дивизии и еще один батальон специального назначения. В 10.00 по московскому времени должны были вернуться домой и они.

Последняя колонна бэтээров с утра урчала моторами у самой границы перед мостом через Амударью, название которого — «Мост Дружбы» — в эти минуты казалось особенно нелепым. Все то и дело поглядывали на часы, на ту сторону реки, где толпились встречающие, целились в сторону Афганистана сотнями, если не тысячами объективов.

Корреспондент Гостелерадио Михаил Лещинский и его оператор Борис Романенко пешком пересекли границу и выставили камеру на середине моста, чтобы снять встречу Громова с сыном.

Собкор «Красной звезды» Александр Олийник забрался в громовский БТР и торжествующе выглядывал из люка.

Я присмотрел себе место на предпоследней машине.

Вместе с начальником разведки армии полковником Николаем Сивачевым мы стояли в эти минуты на обочине дороги, по которой уходила на мост через Амударью последняя боевая колонна. Провожали глазами каждый БТР, вглядывались, запоминали лица солдат с орденами и медалями на груди, расплывшиеся в улыбках счастливые мальчишеские лица.

Минута была торжественной и грустной. Могу ошибаться, конечно, но тогда отчетливо показалось, что в уставших, воспаленных от бессонницы глазах командующего стояли слезы. Должно быть, тому виной был холодный ветер, который раздувал пыль от колес уходивших на север последних машин контингента.

Фотографии

Вот таким я и был когда-то в Панджшере.

О Женевской конвенции, которая запрещает журналистам брать в руки оружие в зоне боевых действи, я узнал, когда соблюдать ее было уже поздно.

Мой товарищ Саша Соляников домой с войны не вернулся…

Справа — Виктор Витюк, старшина роты специального назначения, прапорщик и поэт.

Этот лозунг на трибуне, впервые появившийся в обращении ЦК КПСС к воинам-интернационалистам, — страшно признаться, сочинил я.

А это и есть «неправильный» Валерий Востротин.

Парадный снимок, по всей вероятности, предназначался для «Красной звезды»: фотограф попросил подполковника надеть каску и задумчиво посмотреть в небо. Задумчивым «кэпа» я видел. А вот в каске — честно говоря, ни разу.

Последние часы афганской войны.

Слева направо: Александр Захаров, Артем Боровик, Борис Громов, Михаил Кожухов, Николай Бурбыга.

На войне солдат сам себе мамка, прачка, швея и повар.

«Героическая личность» Оля Щербинина, которая вернулась на афганскую войну.

«Нам не хватало воздуха на горных перевалах.

Мечтали о воде мы в пустыне Регистан.

Кричали мы от боли на койках медсанбатов,

а все-таки по-доброму мы вспоминаем наш Афган…»

Лучше, чем написал в своей песне Игорь Морозов, и не скажешь.

«— Что там у тебя в батальоне творится?! Ты, говорят, пятерых солдат чуть перед строем не расстрелял?

— Шестерых, товарищ генерал, если быть точным…!»

Герой афганской войны комбат Сергей Ушаков.

Приглашенные правительством, по Кабулу разгуливали «духи» из окрестных банд.

Странная все же профессия: сначала рассказывать о том, как гибнут наши мальчики в афганских горах, а потом интервьюировать их убийц!

Руслан Аушев «сделан» из отборных материалов: кристально честен, абсолютно верен, отчаянно храбр. Он продолжал командовать боем, когда пуля со смещенным сердечником вошла в область ключицы и перепахала его всего: легкие, кишечник, печень… После его ранения женщины 180-го полка, скинувшись, купили чайный сервиз в качестве приза той, которой — хотя бы временно! — достанется сердце Героя.

Сервиз, увы, остался невостребованным…

Уезжая в Афганистан, многие из нас верили: мы едем помогать этой стране и этим людям сделать их жизнь лучше… День на третий от этой романтики, как правило, не оставалось и следа.

Иосиф Кобзон уже и сам точно не помнит, сколько раз он приезжал в Афганистан: десять? Одиннадцать раз?

«Вроде взрослый уже человек, а чувствую себя как в школе жизни, — говорил он. — Я здесь даже пою по-другому.»

У Джаны Шнайдер, фоторепортера из США, «бронебойная» улыбка. Это ее глазами мир увидел вывод советских войск из Афганистана.

У солдата на войне куда больше грязи, крови, холода и голода, чем шелеста знамен, звона медалей и торжественных маршей.

Последний солдат… Громова редко звали по имени-отчеству на этой войне. Или по фамилии, или просто: командующий.

Уже тогда, на выводе войск, в походной палатке у «полариса» — буржуйки, сделанной из гильзы артиллерийского снаряда, — было понятно: все мы будем вспоминать эти годы как лучшие в нашей жизни.

Примечания

1

По принятой у военных неофициальной терминологии, солдаты регулярной афганской армии.

2

Так в переговорах по рации называли «душманов». Кстати, само это слово ввели в оборот наши пропагандисты в первые годы войны, и существует оно, главным образом, на страницах газет. Армейские по созвучию быстро переделали «душманов» в «духов». Сами же афганцы называют бойца оппозиции «моджахедом» — борцом за веру, или «ашраром» — врагом.

3

Просторечное название местных денег — «афгани»

4

Крупнокалиберный пулемет Дегтярева — Шпагина.

5

Буквально: советский, от слова «шура» — совет (фарси).

6

Мальчик.

7

Уважаемая.

8

Демократическая организация молодежи Афганистана — аналог ВКЛСМ, который с помощью наших советников пытались создать в этой стране.

9

Советник (фарси).

10

Афганская служба государственной безопасности.

11

Свод обычаев у народов, исповедующих ислам.

12

Крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый.

13

Однажды Ада Петрова, коллега и по совместительству жена собкора Гостелерадио Михаила Лещинского, вернувшись домой, с гордостью сообщила, что ходила за покупками на Майванд. Это район Кабула, где советским появляться запрещено. «Лещ» пожал плечами и произнес гениальную фразу: «Тебе ума бы столько, сколько смелости». Это, в общем, и про меня тоже.

14

Принятое в переговорах по рации обозначение мирных жителей.

15

«Сорбоз» — солдат (фарси).

16

КЗС — костюм защитный сетчатый: пятнистая одежда из хлопковых ниток, продуваемая ветром. У КЗС один недостаток: нет карманов. Курящие поэтому подвешивают спички на веревки от капюшона, а сигареты прячут в каску.

17

Зенитная самоходная установка.

18

Тогда, в Афганистане, Востротин не назвал мне имя того капитана: не мог. Только спустя несколько лет признался: это был Виктор Федорович Карпухин, впоследствии — один из легендарных командиров и основателей «Альфы». К сожалению, его уже нет на свете.

19

Переносной зенитно-ракетный комплекс, например — «стингер».

20

Медицинский спирт, перемешанный с «фантой».

21

Царандой — афганская милиция.

22

«Наливниками» в Афганистане называли машины с цистернами, которые перевозят ГСМ — горюче-смазочные материалы.

23

Ну, тут я немножко вру, как же без этого? Очень жаль было оставлять накопленное почти за четыре года добро: кремневое ружье производства 1870 года (ровесник Ленина!), длиннющую кривую саблю, которую не запихнешь ни в один чемодан, отличную чешскую мелкокалиберную винтовку, а главное — подарок Востротина: великолепный револьвер «Беретта». Только потом стало понятно, что это можно было бы спокойно провести через границу с любой военной колонной и любоваться всем этим по сей день. Теперь этим, наверное, любуется кто-то другой — в Кабуле.

Content

Михаил Кожухов
НАД КАБУЛОМ ЧУЖИЕ ЗВЕЗДЫ

К читателю

«Живы мы, покуда…»

Из дневника

Ведомый

История первая

История вторая

История третья,

Из дневника

Солдаты в белых халатах

Кабул — Герат, и далее везде

Отряд особого назначения

Из дневника

В горах Бадахшана

Из дневника

«Мама, я вернусь!..»

Из дневника

Однажды в апреле

Из дневника

Третий семестр

Из дневника

Счастье на двоих

Из дневника

На безымянной высоте Рассказ о гвардии полковнике и 9-й роте

Из дневника

Наши в Панджшере

Из дневника

Спасающий будет спасен

Из дневника

Днем караваны не ходят

Из дневника

Возвращение на войну

Из дневника

Забытые исповеди

Из дневника

Последний солдат

Из дневника

Фотографии

Примечания