Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №04 за 1983 год

Площадка для взлета

Отшумел бешкунак, ураганной силы ветер, который без перерыва дул всю первую половину месяца. Плотные тучи пыли, серое, нависшее над пустыней небо и непрерывный завывающий гул угнетающе давили на психику, и что гораздо хуже — бешкунак не давал работать подъемным кранам, срывая тем самым и без того напряженный ход строительства. А времени до завершения стройки оставалось в обрез.

Правда, возведение монтажно-испытательного корпуса, старта и всего комплекса вспомогательных и обеспечивающих сооружений было завершено. Приступила к работе Государственная комиссия по приемке космодрома, однако дел по ликвидации «хвостов» и «хвостиков» оставалось еще много, и Шубников предпринял высокоорганизованный штурм. Строители и без того все эти два с лишним года работали не за страх, а за совесть, но этот последний месяц потребовал максимальной отдачи сил. Георгию Максимовичу по ночам не спалось, и память то и дело возвращала его в прошлое...

Шел январь 1955 года, когда Шубникова неожиданно вызвали в Москву, и его в тот же день принял член правительства. В просторном, строго обставленном кабинете находился еще один человек, который представился коротко:

— Сергей Павлович.

— Георгий Максимович,— ответил Шубников.

Когда все сели, член правительства начал без предисловий:

— Георгий Максимович, вы известны как опытный строитель, прекрасный организатор и волевой руководитель. К тому же у вас и ваших сотрудников есть опыт строительства в пустынях, а это крайне важно для успеха новой стройки, которую вам поручается возглавить.

— Какой стройки?..— настороженно спросил Шубников.

— Космодрома! — почти торжественно ответил член правительства. И, видя открытое недоумение на лице Шубникова, добавил: — Подробней вам об этом расскажет товарищ Королев,— кивок в сторону Сергея Павловича,— а я хочу обратить ваше внимание на особую, государственную важность этого задания...

Они говорили долго, очень долго, и Шубников все больше и больше понимал, какая тяжесть и ответственность взваливается на его плечи. Всегда уравновешенный и выдержанный, не теряющий самообладания в самых сложных ситуациях, он сейчас волновался, словно студент перед экзаменом. Необычность стройки радовала его и в то же время настораживала, жизненный опыт подсказывал, что сроки будут сжатые, условия строительства тяжелые, а проблем множество. Но полностью осознал полноту возложенной на него ответственности, когда о космодроме более подробно ему рассказывал главный инженер проекта Алексей Алексеевич Ниточкин.

Оказывается, на территории космодрома могли бы разместиться два-три небольших европейских государства. Состоит он из ряда самостоятельных комплексов, объединенных сетью автомобильных и железных дорог; стартовый комплекс предназначен для пусков ракет с космическими аппаратами; грандиозное стартовое сооружение в котловане объемом в миллион кубометров, подземный командный пункт, система заправки с хранилищем для горючего, компрессорная и ряд вспомогательных зданий; монтажно-испытательный корпус с комплексом вспомогательных сооружений — громадный сборочный цех машиностроительного завода; и наконец, город, в котором жить тем, кто будет работать на космодроме. Современный зеленый город в пустыне: с парками, бульварами, магазинами, гостиницами, театрами, лечебными учреждениями, школами, детсадами, столовыми, рестораном и многим, многим другим, без чего немыслим город...

И еще вспомнил он о заключительной беседе с членом правительства, когда тот сказал:

— Ну что же, Георгий Максимович! Теперь вы имеете полное представление о поставленной перед вами задаче. В ближайшие дни будут определены задачи министерств и организаций, участвующих в создании космодрома. И сроки, очень жесткие сроки! Так что прошу вас, как только прилетите домой, тут же начинайте готовиться к переезду. Что надо — звоните, поможем. Помните, на вас будет обращено особое внимание.

Это было в январе, а уже в мае того же года, вспомнил Георгий Максимович, над пустыней стояло плотное облако пыли. День и ночь не смолкал шум моторов, железный лязг и какой-то, не поддающийся расчленению, слитный гул от работы всей этой массы людей и машин.

На маленькую железнодорожную станцию ежедневно, ежечасно, один за другим, а то и одновременно прибывали поезда с материалами, машинами и оборудованием, необходимыми для строительства космодрома. Полным ходом строилась промбаза — комплекс цехов и полигонов, механизированных установок и автоматизированных бетонно-растворных узлов, для того чтобы обеспечить стройку бетоном и железобетоном, арматурой и раствором, окнами, дверями, половыми досками, опалубкой, перегородками, металлическими поковками, слесарными изделиями и многим другим. И все это оказывалось необходимым в первую очередь потому, что кругом на сотни километров распростерлась пустыня.

Еще стояли палатки. Многие жили в землянках, и хотя палила нестерпимая, выжигающая всю пустынную растительность жара, но через несколько месяцев должна прийти зима, с ледяными ветрами, голой, растрескавшейся от мороза землей; и ой как плохо придется тем, у кого не окажется теплого жилья. Этого допустить было нельзя, и Шубников повторял на каждом совещании:

— Если уж людям пришлось работать в пустыне, так надо создать для них максимум возможных условий для нормальной жизни.

Его ближайшими помощниками в этом деле был партийный вожак Константин Павлович Баландин и заместитель по материально-техническому обеспечению Андрей Александрович Ткаленко. Именно их трудами был пущен хлебозавод, организован пункт для убоя скота. Но все еще плохо шли дела с обеспечением водой. Водовозки не успевали подвозить по бездорожью воду с реки, а отсюда строго нормированное ее потребление. Надо ли говорить, как тяжело переносили жажду люди, которые все прибывали и прибывали на строительство космодрома.

Как-то глубокой ночью у Шубникова зазвонил телефон. Взяв трубку, он услышал голос Ткаленко:

— Беда, Георгий Максимович! Министр закрыл станцию!

— Кто закрыл? Чем закрыл? — спросонок ничего не поняв, переспросил Шубников.

— Министр путей сообщения закрыл нашу железнодорожную станцию, — почти кричал Ткаленко. — Это значит, что ни одна станция страны не принимает к отправке в наш адрес никаких грузов. Это вызвано тем, что наша станция забита невывезенными грузами и даже на соседних стоят поезда, потому что мы их не можем принять!

— Все ясно, — сказал Шубников, помолчав. — Давай решим так: к шести утра чтобы на станции были ведущие специалисты. Я приеду, будем решать.

Положив трубку, Шубников задумался. Задача была непростая. Такое положение на станции сложилось не потому, что руководство строительства не уделяло должного внимания разгрузке и вывозке грузов. Нет, дело обстояло гораздо хуже.

Хотя выгрузкой из вагонов и погрузкой на автомобили занимались круглосуточно, количество невывезенных грузов все возрастало — не успевал автотранспорт. Глинистая плотная корочка, покрывавшая поверхность пустыни, после нескольких проходов машин разрушалась так, что образовывались глубокие колеи, в которых грузовики садились «на брюхо». Во избежание такой «посадки» следующие машины прокладывали свою колею рядом. Образовалась полоса разбитой пустыни невероятной ширины — до двух-трех километров. И в этих условиях при страшной запыленности воздуха, когда зажженные фары автомобиля не были видны за 15—20 метров, скорость не превышала пяти, а то и четырех километров в час. От станции до площадки будущего стартового комплекса машина с трудом делала один рейс в сутки. И хотя по всем предварительным расчетам строительство было обеспечено автотранспортом с излишком, его катастрофически не хватало. А взять было негде.

Нужны были дороги. Но на постоянные не меньше года на постройку, а временные строить не из чего.

В шесть утра Шубников был на станции. Зрелище было ошеломляющим: по обе стороны железнодорожного полотна, от входной до выходной стрелки лежали штабеля стройматериала, бревна и балки, мешки с цементом и ящики со стеклом, кирпич и гравий, деревянные щиты для сборных домов, мел и известь, шифер и кровельное железо, покрышки для автомашин и бочки со смазкой, ящики и тюки неизвестного назначения...

После осмотра станции Шубников тут же, в здании вокзала, собрал небольшое совещание, на котором сказал:

— Круглосуточную и бесперебойную работу транспорта и погрузочных средств мы обеспечим. Но не это главное. Через три дня мы вывезем скопившийся груз, а через неделю будет то же самое. Так что решение вопроса не здесь. Кардинальное решение — уйти с разгрузкой вагонов со станции.

— Куда? — почти одновременно спросили присутствующие.

— На нашу материальную базу,— ответил Шубников.

Дело в том, что генеральным планом строительства была определена территория для хранения материальных ценностей для нужд строительства. Она намечалась в двух километрах от железнодорожной станции и соединялась с ней железнодорожной веткой.

— Но ведь базы нет, и ветки нет, — сказал Ткаленко.

— Верно, Андрей, — ответил Шубников. — Базы нет, но есть земля, а ветку нам Георгий Дмитриевич Дуров за три дня построит.

— Но у меня все люди и рельсы задействованы на расширении станции, — возразил Дуров, который в то время отвечал за строительство железной дороги.

— Верно, — сказал Шубников. — Вот их-то ты немедленно и перебросишь. Слышишь — немедленно! Собко,— обратился он к главному механику, — тебе двое суток на земляное полотно. Отсыпать скреперами, чтобы сразу же уплотнялось. А ты, — повернулся он опять к Дурову, — наступай им на пятки с верхним строением. Конечно, уплотнение полотна будет недостаточное, потеряем на балласте, зато выиграем время и разгрузим станцию. Овчинка выделки стоит.

— Георгий Максимович! — воскликнул Ткаленко. — Когда главк узнает, что вы остановили работы на площадках и на расширении станции, поднимется невероятный шум.

— Ничего, — ответил Шубников. — Пока разберутся, мы дело сделаем, да и не дураки там сидят, понимают, что я не дачу себе строю...

Прошел всего лишь год, как Шубникова вызывали в Москву. Лютые морозы, сильнейшие ветры и небывалые для этих мест снежные заносы создавали дополнительные трудности для строителей. Тем не менее одна из самых тяжелых, самых трудоемких работ — рытье котлована под стартовое сооружение — подходила уже к концу. Осталось углубиться еще на 5—6 метров, и котлован объемом миллион кубометров будет готов. Вот тогда-то можно будет начинать бетонировать основное стартовое сооружение — наиболее сложное во всем комплексе. А его готовность определяет готовность всего космодрома. И вдруг страшная, ошеломляющая новость: через 3—4 метра котлован врежется в водоносный горизонт. Мало того — вода находится под давлением около трех атмосфер. Если не принять немедленных мер, котлован будет затоплен, причем прорыв воды может произойти в любую минуту. А если это произойдет... О последствиях не хотелось даже думать.

Из Москвы прилетела представительная комиссия. Начали разбираться, откуда взялась угроза затопления. Ведь, по данным разведочного бурения во время предпроектных изысканий, водоносные горизонты были обнаружены значительно ниже дна котлована, притом безнапорные.

Но когда же проектировщики по ряду соображений решили пробурить еще две скважины в непосредственной близости от котлована, то одна из них неожиданно показала наличие напорного водоносного горизонта, выше проектного дна котлована, притом со значительным притоком воды.

Высказывались различные соображения: предлагалось рытье котлована прекратить до предварительной постройки системы устройств для перехвата и отвода воды; предлагались устройства для водопонижения, а один молодой прораб, желая блеснуть эрудицией, предложил сделать завесу из иглофильтровальных установок.

Шубников внимательно изучил документацию по всем разведочным скважинам и сказал:

— Водоносного горизонта нет! Есть небольшая линзочка песка, насыщенного водой, которая весной поступает с поверхности. Линза расположена наклонно, скважина попала в ее нижнюю часть, отсюда напор и все остальное. Ну, выльется из этой линзочки в котлован пара тысяч кубометров воды, так мы их выбросим насосами — нет вопроса! А вы, молодой человек, — обратился он к прорабу, — запомните, что в толще плотных глин, которые мы сейчас отрываем, иглофильтровальная установка работать не будет — слой водоносного песка слишком тонок. Эффективность установки окажется ничтожной. Это я вам говорю на будущее — может быть, пригодится.

Шубников оказался прав: когда в котловане срыли слой водоносного песка, вылилось небольшое количество воды. Ее скоро удалили экскаваторами вместе с грунтом — даже насосы не потребовались. А ведь полной гарантии, что все именно так и произойдет, не мог дать никто. И все же Шубников не стал прятаться за чужие спины, а смело пошел на риск, не побоявшись огромной ответственности.

Незаметно наступил август 1956 года. Второй год уже шло строительство космодрома. На месте голой пустыни вырастал город, появились асфальтовые тротуары. Был проложен водопровод, линии связи, подана электроэнергия. В пустыне взметнулись стены монтажно-испытательного корпуса. От железнодорожной станции к МИКу и дальше к старту пролегла железная дорога.

Однажды вечером Шубникову позвонил Королев, только что прилетевший из Москвы:

— Хочу завтра ознакомиться с состоянием строительства старта и МИКа. Не могли бы, Георгий Максимович, мне сопутствовать?

Шубников согласился, и на другой день они вдвоем осмотрели стартовый комплекс и МИК. После осмотра Королев сказал:

— У меня к вам две просьбы, Георгий Максимович. Первая... Нельзя ли получше отделать гостиницы, которые построены для моих сотрудников возле МИКа, создать им побольше удобств. Я понимаю, что это не так просто в здешних условиях, но если что-то можно, сделайте, пожалуйста. Уж больно люди у меня золотые.

— Хорошо, — ответил Шубников. — Я сам осмотрю, и все, что можно, будет сделано. А насчет людей, Сергей Павлович, так если у вас золотые, то у меня строители — наверняка стальные! — Оба засмеялись.

— И вторая просьба. Я знаю, что у вас принято после обхода стройки проводить так называемую «проработку». Разрешите поприсутствовать? Только не объявляйте, кто я.

Тут требуются некоторые пояснения. В то время Королев был известен довольно узкому кругу лиц, непосредственно с ним связанных по работе. В дальнейшем весь мир узнает его как Главного конструктора, и лишь после смерти всем станет известно его имя и фамилия.

...Шубников вошел в помещение, где должна была проводиться «проработка» по МИКу и стартовому комплексу, то есть подробный разбор хода стройки, сел на председательское место и оглядел присутствующих. Среди них были строители и монтажники, проектировщики, эксплуатационники, представители министерств и организаций, поставляющих оборудование, — одним словом, те, кто своей деятельностью обеспечивал успех строительства. Увидев скромно сидящего в уголке Сергея Павловича, Шубников поздоровался с ним кивком головы. «Проработка» началась.

Михаил Иванович Халабуденко, непосредственный руководитель строительства МИКа и стартового комплекса, стоя у висящего на стене графика, докладывал состояние работ на момент «проработки».

Было видно, что все присутствующие ответственно относятся к выполнению поставленной задачи, что люди работают четко, слаженно — одним словом, хороший оркестр с хорошим дирижером.

И вдруг спокойный ход «проработки» нарушился. Халабуденко, подойдя к одному из пунктов графика, где был записан монтаж двух позиций довольно простого, но громоздкого оборудования, сказал:

— Ничего доложить не могу, насосов нет, когда будут, неизвестно.

— Представитель организации, поставляющей насосы, здесь? — спросил Шубников.

— Здесь, — ответил, поднимаясь с места, представительный мужчина средних лет.

— Почему до сих пор нет насосов? Срок поставки на объект прошел десять дней назад.

— Потому что у вас не готово помещение под монтаж,— ответил мужчина.

— Неверно,— сказал Халабуденко.— Уже две недели как готовность помещения под монтаж оформлена актом с участием технадзора.

— А малярные работы? Когда покрасите помещение, тогда пришлем и насосы,— небрежным тоном ответил мужчина.

«Старая песня. Оборудование не готово, вот он и выкручивается»,— подумал Шубников, а вслух сказал:

— Вы не правы. Помещение готово под монтаж в соответствии с утвержденными техническими условиями. Зачем же делать малярные работы, если там при монтаже будут стены долбить и сварку вести? Вся малярка погибнет.

— Это нас не касается. Мы имеем свои технические условия. Пока не покрасите, насосов не будет,— последовал ответ.

— Зачем вам малярка? Ваше оборудование хоть под навесом от дождя поставь — ничего с ним не случится, — подал реплику с места Королев.

Мужчина резко обернулся, увидел скромно одетого, сидящего в углу Королева, бросил зло:

— А вы, товарищ, не суйтесь. Раз не понимаете ничего в оборудовании, так нечего языком болтать!

Королев вскочил, но, увидев спокойный, иронический взгляд Шубникова, вспомнил про свое инкогнито, мгновенно оценил комизм ситуации, когда его, Главного конструктора, обвинили в некомпетентности, и усмехнулся. Улыбнулся, глядя на него, и Шубников. И странное дело, их усмешки подействовали на мужчину сильнее, чем резкие возражения. Он сообразил, что сделал какой-то «ляп», допустил промах, но не мог понять какой.

— Ну что ж,— сказал Шубников,— раз мы не понимаем друг друга, придется позвонить вашему министру, сообщить о срыве сроков поставки насосов и заодно попросить заменить вас на космодроме человеком, понимающим поставленные задачи.

«Проработка» продолжалась. По окончании Шубников подошел к Королеву, и они вышли вместе.

— Я очень доволен, что присутствовал на вашей «проработке»,— сказал Королев.— Теперь у меня полная ясность о положении дел, и я уверен, что объект будет готов в срок.

...Прошли годы. 31 июля 1965 года Шубников умер. После его смерти в кармане у него нашли вырезанное из газеты стихотворение:

Сердце мне сказало:

я устало!

Я ответил — погоди,

посмотри, какие дали впереди,

а когда почувствуешь беду,

не проси меня остановиться,

можешь разорваться на ходу.

Любимое стихотворение Шубникова оказалось пророческим. Он умер «на ходу» — в разгар своей кипучей деятельности.

Шубников умер, но растет и развивается космодром Байконур. Здесь есть улица Шубникова, бульвар Шубникова, школа имени Шубникова. И живет память о нем — Главном строителе Байконура.

И. Гурович, генерал-майор-инженер в отставке, заслуженный строитель Казахской ССР Фото А. Пушкарева

Звонкий металл Мишкольца

Мы приехали в Венгрию всего на неделю, и поэтому каждое утро начиналось у нас очень рано. В тот день в программе была тема — экскурсия по местам, связанным с именем Ленина. От памятника Владимиру Ильичу перед зданием совета профсоюзов мы проехали по Ленин-кёруту — одной из центральных улиц венгерской столицы. А потом Эва Тамаш, наш экскурсовод, сказала:

— Сейчас едем в Мишкольц на один из старейших в стране металлургических комбинатов. Он тоже носит имя Ленина.

— В Мишкольц? — Мы уткнулись в карту. — Это же самый северо-восток страны.

— Всего несколько часов пути, — успокоила нас Эва.

Дорога долго стелилась по равнине. Мягкая венгерская зима только начиналась, и поля зеленели, горизонт скрывался в дымке. Набегал туман, но и в нем угадывались шапки деревьев и геометрия виноградников. Этот район Венгрии славится своими фруктами — именно отсюда идут в нашу страну ярко-красные яблоки «джометан».

Гёдёллё, Хатван, Дьёндьёш, Фюзе-шабонь — названия городков и сел звучали в ритме чардаша. Равнина всхолмилась отрогами гор Матра. А вот появились лесистые пологие горы Бюкк.

Расположился Мишкольц вместе с прильнувшим к нему Диошдьёром в узкой, тянущейся на многие километры долине речушки Синва. Центр этого второго по величине города Венгрии, зажатый отрогами, — не что иное, как одна многокилометровая улица. И только на востоке город разворачивает плечи. Здесь и разместилась его индустрия — машиностроительный и цементный заводы, текстильная фабрика, Диошдьёрский металлургический комбинат. И Мишкольский металлургический комбинат имени В. И. Ленина.

Еще в XVIII веке задымилась в Мишкольце первая печь. Поставил ее кузнечный мастер Фазол, рассчитывая на местные ресурсы. Здесь, у подножия гор Бюкк, росли густые леса, и недостатка в топливе — древесном угле — поначалу не было. С давних времен известны были здесь и небольшие месторождения железной руды, а в горах — залежи бурого угля. Производство Фазола разрасталось. Вот уже появились мастерские по обработке железа, а потом и первые металлургические мануфактуры. Сегодня каждый такой «комбинат» и сравнить нельзя с современным металлургическим заводом. Но именно с них начиналась черная металлургия в Мишкольце.

До конца прошлого века на одном и том же заводе и производили и обрабатывали металл. Но технический прогресс потребовал дифференциации производства — так в Мишкольце возникли новые предприятия по обработке чугуна и стали. Тогда же начал складываться индустриальный облик города. После 1944 года здесь расширили производственные цехи, обновили оборудование.

Несколько небольших цехов превратились теперь в крупнейший в Венгрии металлургический комбинат. Сейчас он дает около трети металла страны.

Вопросов к Эве у нас было более чем достаточно — хоть она и не металлург, но раз уж экскурсовод, должна все знать. На каком сырье работает комбинат? Что дают месторождения самой Венгрии, а что она получает из других стран? Как сотрудничает Венгрия с Советским Союзом?..

И Эва, кажется, знала все.

— Небольшому производству мастера Фазола, — продолжала она, — могло хватать местного угля и руды. Но Венгрия вообще-то небогата металлургическим сырьем. Сегодня нам приходится импортировать больше половины топлива, сырья и энергии. Руду почти полностью получаем из Советского Союза. Видите эту железнодорожную линию — это подъездные пути, по ним руда поступает на комбинат. Уголь мы получаем из СССР, Чехословакии и Польши. Но и мы в долгу не остаемся. Венгрия дает в обмен глинозем, алюминиевый и стальной прокат. В сотрудничестве с Советским Союзом строят у нас несколько промышленных объектов. Только за прошлую пятилетку с помощью СССР в Венгрии введено в эксплуатацию двадцать пять промышленных предприятий и цехов.

Здесь неподалеку, к югу от Мишкольца, есть город — один из новых центров нашей химической промышленности. Он соединен продуктопроводом с западноукраинским городом Калушем. В Калуш из Венгрии идет пропилен и этилен, там сырье превращается в синтетические изделия, и часть этих изделий возвращается в ВНР.

Город, о котором я рассказываю, молод, но у него большое будущее. Уже сейчас через него проходит нефтепровод «Дружба». Недавно построена линия газопровода «Братство». Город этот на берегу Тисы называется Ленинварош — город Ленина.

Будапешт — Мишкольц — Москва Л. Журова

У подножия Витоши

У села Бистрица, неподалеку от Софии, шли земляные работы. И вдруг ковш экскаватора наткнулся на необычно плотную массу. Выпрыгнул машинист из кабины, смотрит — вроде бы шлак. Вызванные на место происшествия археологи развернули раскопки по всем правилам науки. И докопались до примитивных плавильных печей, приспособлений для ковки металлов, старинных инструментов...

Этот центр средневековой индустрии обнаружен на западных склонах Витошского массива, неподалеку от гордости современной болгарской металлургии — комбината имени Ленина. С горы Витоша от хижины «Рудничар» открывается просторная картина: далеко внизу островки деревушек с бордовыми черепичными кровлями, поодаль — поблескивающий, словно осколок зеркала, язовир — водохранилище «Студена», а перед ним огромный, геометрически четкий прямоугольник заводских зданий.

Расстояние от Бистрицы до Перника по прямой невелико — километров тридцать. А в историческом смысле их разделяют эпохи. Переходы от одной к другой изобиловали зигзагами. Чтобы долго не говорить: в начале сороковых годов нынешнего века Болгария производила железа меньше, чем шесть столетий назад, когда Бистрица (и не одна она!) была центром средневековой индустрии.

Сказались и пять веков османского ига, которое отбросило экономику, культуру страны далеко назад. Годы капиталистического развития представляли собой, в сущности, топтание на месте...

Первое металлургическое предприятие появилось в Болгарии в 1934 году, когда один предприимчивый австриец завез в Перник две старенькие электропечи и несколько прокатных клетей. Технология была примитивной до смешного. На протяжении всего цикла прокатки металл перемещали вручную. Подшипники смазывали свиным салом. Тем не менее ч Болгарские железные заводы» (это пышное название присвоил предприятию владелец) давали хозяину изрядные барыши: ведь рабочая сила в Пернике — «царстве мрака, рабства и нищеты», как его назвал тогда Георгий Димитров, — была почти даровой. Продукция же была в высшей степени дефицитной, в капиталистической Болгарии железа не хватало. Перникского проката в 1944 году едва доставало на подковы да железные рамы для кроватей. В расчете на душу населения потребление черных металлов в тогдашней Болгарии было чуть больше полукилограмма в год...

Только за три десятилетия объемы производства в болгарской черной металлургии возросли более чем в тысячу раз. Все, что здесь выпускают, — разнообразные профили, марочные стали, прокат — расходится в десятки стран мира. Исходной точкой послужило создание комбината имени Ленина.

Задачу построения отечественной металлургической базы Георгий Димитров выдвинул в 1948 году, на V (первом же после освобождения страны от фашизма) съезде партии. Местом для него избрали именно Перник: уголь здесь есть, вода язовира «Студена», да и традиции в работе с металлом имелись.

Пока на обширном лугу на северной окраине города разворачивались земляные работы, в Днепродзержинске, Новокраматорске, Харькове, Алма-Ате и других советских городах стали готовить мартеновские печи, прокатные станы и прочее оборудование для будущего болгарского металлургического завода. Сотни молодых парней поехали в СССР приобретать специальность, в сущности, для Болгарии новую.

Это была важнейшая новостройка того времени. 25 апреля 1952 года, за полтора года до пуска завода, было принято постановление о присвоении предприятию имени Ленина.

Торжественное открытие завода состоялось 5 ноября 1953 года. Дата его пуска была провозглашена Днем болгарской металлургии. И именно в этот день спустя десять лет открылась и первая очередь нового, еще более крупного металлургического комбината Болгарии — Кремиковского.

В нынешнем году перникское предприятие отмечает свое тридцатилетие. Все эти годы «ленинцы», как часто называют в болгарской печати коллектив этого комбината, на месте не стояли: совершенствовалась технология, росли новые цехи. Здесь сейчас варится вдесятеро больше стали, чем предусматривалось первоначальными проектами, а вальцованных черных металлов выпускают в пятнадцать раз больше. И все это время комбинат сотрудничает с родственными советскими предприятиями: болгарские металлурги ездят в СССР, а советские приезжают в Перник.

Вырос новый корпус, самое большое в Болгарии крытое производственное здание, — электросталеплавильный цех. Одна за другой вступают в строй стотонные электропечи, оборудованные электротехникой, агрегаты непрерывной разливки стали.

Производительность труда возрастет в два с половиной раза. Но воздух над Перником останется чистым: начнут работать электрофильтры.

За тридцать лет комбинат прошел путь, равный эпохе, и это не громкие слова, а действительность. Действительность страны, металлургия которой началась с комбината имени Ленина.

Андрей Крушинский, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света»

Защитники революции

Прошу рассказать о том, как живет и борется молодежь Никарагуа.

Павел стадник, Винницкая область, село Великое.

П лакат с призывом «Никарагуанец, родине угрожает агрессия, защитим ее!» сразу бросается в глаза в аэропорту Манагуа. Так же, как и обращенные ввысь стволы зенитных пулеметов, расположившихся вдоль взлетно-посадочной полосы...

Человек с фотоаппаратом на улицах Манагуа всегда заметен. Туристы здесь большая редкость. Прохожие внимательно разглядывают «чужого». Солдаты патрульной службы не спускают глаз.

Военный патруль — характерная примета никарагуанских городов. Лозунг дня — «Оборона и производство».

В тенистом сквере на площади Революции передо мной выросла фигура паренька в форме солдата Сандинистского фронта национального освобождения.

— Буэнос, компаньеро! — приветствую его.

Представляюсь. Спрашиваю, можно ли его сфотографировать. Он обращается за разрешением к начальнику патруля, и только после этого я делаю снимок.

Прошло несколько дней. Я вошел в ритм жизни Манагуа. Как-то случай свел меня с Густаво Таблада Маринкином. История жизни этого юноши, похожая на судьбы тысяч его сверстников в Никарагуа» увлекла меня. Трижды я встречался с Густаво, и каждый раз его образный рассказ о прожитом складывался в самостоятельную новеллу о революции.

Первый рассказ Густаво

Вскоре после революции сандинистское правительство приняло решение послать молодежь во все концы страны, чтобы начать ликвидацию неграмотности. Многие юноши и девушки хотели стать «бригадистами» — так у нас стали называть добровольцев-учителей.

Я в то время уже три месяца лежал в больнице. В горах попал в автомобильную аварию и сломал ребра. Боялся ходить. Но мама рассказала мне историю про советского летчика Маресьева. А еще я читал про Павку Корчагина. Хромая, преодолевая боль, ходил за два километра от дома в учебный центр, где опытные педагоги инструктировали молодежь, как преподавать крестьянам грамоту.

Меня не хотели брать в бригадисты из-за увечья. Но я настоял на своем!

Мы знали, что целых полгода будем вдали от родителей. Что ближайший дом с другом-бригадистом будет не ближе, чем в часе езды на лошади. Что, если ночью нападут контрреволюционеры, нас всех перебьют.

Я ехал в местечко, которое называется Питаль. От города Рама, что на реке Рио-Эскондидо, туда нужно добираться на лошадях часов шесть — с горы на гору, все выше и выше. Поселился в доме крестьянина дона Клаудино, у которого было восемь детей.

Вслед за бригадистами в горы пришли студенты-медики, чтобы лечить крестьян от разных болезней. Крестьяне к такому не привыкли, и нам долго приходилось объяснять им, что лечить и учить детей сандинисты будут бесплатно.

Я привез в горы советские детские журналы, которые доставил в Никарагуа теплоход из СССР. Рассказывал про жизнь в первой стране социализма. Прибегали дети с других гор, они рассматривали журналы и слушали мои рассказы.

Постепенно нам удалось привить ребятам вкус к учебе. Приходили за десятки километров пешком, приезжали на лошадях.

Без мачете крестьяне по лесу не ходят: кругом много змей, и все ядовитые. Сначала я очень боялся. По углам в домах лежат пучки чеснока: его запах отпугивает гадов. Индюки, которых держал дон Клаудино, всегда начинали кричать, когда видели змею около дома. Интересное дело, домашние кошки очень лихо убивают небольших гадюк одним ударом лапы. Но есть еще дикие кошки, которые воруют кур, индюков.

Прямо к дому приходил олень с оленятами, по ночам кричали обезьяны, которых зовут «конго». Здесь много красивых попугаев и маленьких птичек по прозвищу «сержанты». Есть огромные белые горные орлы и певчая птица урупендула. А еще встречаются муравьи толщиной с палец. Семь раз укусит — и до свидания! Любой зверь умрет...

Цветы в джунглях лиловые, фиолетовые, желтые, белые. Вообще здесь все, как в цветном кино. Вот только жизнь у людей очень трудная.

Три раза в день мы ели фасоль, иногда кукурузную лепешку или просто толченую кукурузу — посоль, запивали водой из речки. В доме ни масла, ни сыра, конечно, не было...

Крестьяне обращаются друг к другу на «вы», даже родители к детям. Меня они называли «маэстро» или «профессор» — вполне серьезно, не в шутку. Если я куда шел, кто-нибудь из крестьян или их детей обязательно сопровождал меня. И всегда с мачете, чтобы защитить.

Когда было свободное время, я отправлялся с доном Клаудино на гору — выжигать лес, потом мы там сажали фасоль или кукурузу. Когда урожай созреет, надо вывезти его с горы к дороге — значит, требуется лошадь или осел. Но не у всех есть вьючные животные. Раньше, до революции, хитрые спекулянты из города, скупив у крестьян урожай задешево, сами увозили его на продажу и наживали на этом огромные деньги. Теперь на дорогах урожай покупают представители государства — и по справедливой цене.

У нас в Никарагуа земля в горах красная, плодородная. Можно собирать по три урожая в год! В горах есть кварц, мрамор, золото. Добывали золото американские компании, а когда владельцы убегали от революции, то забросали шахты минами. Но и шахты будут восстановлены!

Работать было трудно, но мы старались. Всего несколько человек из нашей бригады убежали в город, испугались бедности и болезней. Мы считаем их дезертирами революции!

Каждую субботу я ходил за две горы и две пропасти в дальнюю школу, чтобы встретиться со своей бригадой. У нас там проходили политические занятия. После занятий пели революционные песни, а потом учили им других. Теперь вся молодежь поет революционные песни, они очень красивые.

Полгода, пока я был бригадистом, пролетели быстро. Старшего сына дона Клаудино я привез в наш дом. Он способный, и я хочу, чтобы он учился в школе дальше...

Кажется, сам воздух в Манагуа напоен революцией. По всему городу — на стенах домов, на изгородях, столбах — лозунги победившего народа. Чаще всего встречается надпись «Вива, Сандино!». Национальный герой Никарагуа Аугусто Сесар Сандино почти шестьдесят лет назад возглавил борьбу народа против войск США, оккупировавших страну в 1912 году. Сандино не исполнилось и сорока, когда он был вероломно убит — уже после вывода американских войск. С 1936 года в Никарагуа воцарилась диктатура семейства Сомосы. Дело Аугусто Сандино — дело национального освобождения — продолжили десятки, сотни тысяч патриотов. Спустя полтора месяца после победы революции, 7 сентября 1979 года, в стране была создана Ассоциация юных сандинистов (АНС). В нее вошли мальчишки и девчонки — маленькие компаньеритос, которые в дни революционных боев помогали взрослым разбирать мостовые и строить баррикады, а многие из них брали в руки оружие и сражались на этих баррикадах. По предложению самих детей Ассоциации юных сандинистов было присвоено имя Луиса Альфонсо Веласкеса Флореса. Луис родился 31 июля 1969 года в одном из бедных, неприглядных районов Манагуа, который называется Колонна Максимо Херес. Сколько парней и мужчин ушло отсюда в партизанские отряды, никто не знал. Неизвестно было также и число тех, кто вел подпольную работу, помогал Сандинистскому фронту. Но маленький Луис знал, что все население Максимо Херес ненавидит режим Сомосы и, когда пробьет час, будет сражаться с гвардейцами диктатора. В восемь лет Луис стал подпольщиком. Он выступал на митингах, писал революционные лозунги, передавал донесения, прятал оружие партизан, распространял листовки, поднимал мальчишек на борьбу, кроил красно-черные галстуки, делал зажигательную смесь. Грильо — «Сверчок» — называли его старшие товарищи. ...21 февраля 1979 года. Студенты университета Манагуа устроили многотысячный митинг. В толпе появился мальчик, одетый в полосатые красные брюки и вылинявшую желтую рубашку. Он пробился к трибуне и заявил:

— Товарищи, я член сандинистского движения школьников, мне нужно выступить! Мальчику возразили, что программа митинга составлена заранее и его выступление не запланировано.

Но Луис был настойчив. — Товарищи, мне очень нужно, чтобы вы скорее дали мне слово,— говорил он с нетерпением.— Вдруг меня сегодня схватят «жабы» («Жабы» — «сапос» (исп.) — так сандинисты называли шпионов Сомосы.) и я не успею сказать то, о чем не могу молчать. Над удивленной толпой раздался звонкий и твердый голос Сверчка:

— Товарищи, мы должны сражаться. Нужно продолжать борьбу против военной диктатуры. Мы видим, что дети крестьян живут в нищете, спят на досках, едят только лепешки с солью. Мы живет как звереныши, в нечеловеческих условиях. Наши родители не в состоянии купить нам книги и тетради. Знания даются нам с великим трудом. Пришло время проснуться. Мы должны с корнем уничтожить эту систему. Призываю вас бороться за свободу родины!.. Прошло немногим более двух месяцев. 29 апреля 1979 года в Колонна Максимо Херес было неспокойно. С раннего утра по узким улочкам сновали армейские «джипы». У Луиса заболела рука, и мама отвела его к врачу в соседний район Эльдорадо, где работала служанкой. Но врача, который обычно помогал подпольщикам, не оказалось дома. Луис вернулся в Максимо Херес один. Армейский «джип» уже поджидал его за углом. Как только на дороге показалась фигура десятилетнего мальчика, раздались выстрелы. Две пули попали в голову Грильо. Он упал. Сверчок умер через четыре дня в восточном госпитале, где мальчика даже не стали лечить. Смерть товарища Луиса Альфонсо Веласкеса Флореса потрясла всю страну. Ему было всего десять лет. Менее чем через три месяца восстание, поднятое Сандинистским фронтом национального освобождения, привело к победе народа. Во второй раз я пришел в дом Густаво Таблада Маринкина утром, когда он был один: сын крестьянина дона Клаудино ушел в школу, а у самого Густаво занятий в тот день не было. Хозяин дома выглядел совсем юным. И только волевой голос, зрелые суждения указывали на то, что человек он крепкий и взрослый, настоящий сандинист.

Второй рассказ Густаво

...Никарагуа — страна тропическая. Есть очень жаркие зоны, где температура доходит до сорока пяти градусов. Одна такая зона лежит на побережье Тихого океана. Там растет хлопок высокого качества. Его отправляют за границу, продают, а на эти деньги потом строят больницы, школы, парки, детские сады... — то, чего никогда не делал диктатор Самоса.

Фронт сандинистов обратился к студентам двух университетов. Один университет частный — там учатся дети состоятельных людей и платят за обучение много денег, другой — государственный. Между этими университетами до сих пор были плохие отношения: богатым и бедным трудно понять друг друга. А на уборке хлопка им надо было работать вместе.

Студенты ехали на самую границу с Гондурасом. Это опасно. От Гондураса сейчас жди беды. Туда убежали многие недобитые гвардейцы Сомосы. Они делают вылазки на нашу территорию, нападают на деревни, убивают пограничников и мирных жителей. Поэтому на крышах вагонов, в которых ехали студенты, расположились сандинисты с автоматами. Это на случай засады.

Я тоже поехал со студентами университета, хотя и учился в шестом классе. Нас везли в громадную латифундию Робело, одного из крупнейших капиталистов страны. После революции здесь осталась частная собственность на землю.

Пока частная собственность существует, значит, существует эксплуатация человека человеком. Но государство контролирует эти отношения. Существуют комитеты защиты сандинизма, которые отстаивают интересы трудящихся.

Робело — миллионер. Ему принадлежат плантации земляного ореха, пляжи, фабрики по первичной обработке хлопка, фабрика по производству хлопкового масла, мыловаренный завод. У него есть собственные самолеты, чтобы сбрасывать химикаты на поля, и самолеты для прогулки. Все это до поры до времени, конечно... Раньше капиталисты сами вывозили свои продукты за границу и сами получали доходы. Теперь же они должны продавать урожай государству, а государство продает его за границу. Поэтому студенты ехали помогать не миллионеру, а народной власти: чтобы заработать больше валюты для благосостояния страны.

Вот мы и увидели, как живут крестьяне, которые батрачат на богатого человека.

Живут они в длинных бараках. Коридор. Десять каморок с одной стороны и десять с другой. В каждой каморке грубые трехэтажные нары. Дверей нет. Стола тоже нет. Спят в одежде. Здесь же стирают белье. Сток воды не предусмотрен, и грязная жижа остается тут же.

Столовые хуже не придумаешь! Одна ложка на всех, одна тарелка на всех, один стакан на всех! Здесь же гуляют голодные свиньи, бегают худые собаки, куры. Кругом грязь, пыль!

Крестьяне встают в три часа ночи и идут в поле, а возвращаются с заходом солнца. Тяжелый труд, безрадостная жизнь! Иногда крестьянам показывают фильмы на английском языке. Зачем они им, эти картины с красивыми домами и на непонятном языке?

В первый же вечер мы дали концерт для крестьян: пели революционные песни, читали стихи. Всем понравилось.

Нам пришлось работать как крестьянам, но без привычки было очень тяжело: беспощадно пекло солнце, всегда хотелось пить. Однако трудились дружно, и никто уже не вспоминал, из какого он университета. Здесь мы были едины: нас сплотил хлопок.

Студенты часто проводили дискуссии о политике, об экономике. Самые начитанные рассказывали другим о социализме в СССР. Сейчас в Никарагуа продают много книг и журналов о Советском Союзе.

Мы должны были работать две недели. Но когда нам предложили остаться работать еще на семь дней, почти все согласились: понравилось работать вместе. Решили: в каникулы — через полгода — поедем на уборку кофе.

Так постепенно рождаются новые отношения между людьми и новое отношение к работе. Судите сами: за две недели нам заплатили, а третья-то была бесплатная! Деньги, заработанные студентами сверх плана, пошли в фонд солидарности с борющимся народом Сальвадора.

Крестьяне после революции совсем не те, что были раньше. Растет их политическое сознание.

Один раз произошел такой случай: хозяин решил «подарить» всем студентам бесплатный суп. Мы смеялись: какой добренький капиталист — супчик дарит! А кто-то из крестьян сказал:

— Товарищи, не думайте, что это бесплатно! Все оплачено нашим потом! Когда мы взвешиваем мешки с хлопком, нас обсчитывают. Когда нам платят деньги за собранный хлопок, нас обворовывают. В здешнем магазине нас тоже обманывают. Так что нет никаких подарков! Хозяин скоро просто лопнет от денег. Но будет и на нашей улице праздник!

Так сказал крестьянин, простой человек, который раньше рта не смел раскрыть...

...Прямая стрела Панамериканского шоссе ведет из Манагуа на север, в департамент Матагальпа, где проживает четверть миллиона никарагуанцев. За окном автомобиля мелькают плантации. Вот вдоль дороги потянулась очередная ограда, непохожая на другие. Что ни столбик, то флажок: красно-черный, затем бело-голубой, снова красно-черный, опять бело-голубой... Один — символ Фронта национального освобождения имени Сандино, второй — национальный флаг республики.

— Как вы думаете, что это? — улыбается наша спутница Гладис Мендес. Мы пожимаем плечами.

— Это народный кооператив. Никарагуа — аграрная страна. На полях и плантациях трудится 70 процентов никарагуанцев. Для решения проблемы сельского хозяйства, обеспечения населения основными продуктами питания, увеличения урожайности главных экспортных культур — кофе, хлопка, сахарного тростника — революционное правительство осуществляет аграрную реформу. Одной из первых радикальных мер стал декрет № 3, в соответствии с которым была экспроприирована вся земельная собственность семейства Сомосы и его ближайшего окружения. На конфискованных землях, площадь которых превышает миллион гектаров, в первые два года после революции были созданы полторы тысячи госхозов, которые дают теперь 16 процентов внутреннего валового продукта. Аграрная реформа развивается. Ее новые положения предусматривают конфискацию крупных поместий. Министерство сельскохозяйственного развития и Институт аграрной реформы создают на них кооперативы или распределяют между безземельными крестьянами, батраками, издольщиками...

Третий рассказ Густаво

— Хотите посмотреть мою комнату? — предложил Густаво, когда я зашел к нему в воскресенье. До сих пор мы беседовали в гостиной, и я понял, что приглашение это неспроста. Видно, мальчик покажет что-то не совсем обычное. Топчан, письменный стол, книжные полки, окно, выходящее в небольшой палисадник.

— Посмотрите сюда,— Густаво показал на потолок, который явно требовал ремонта.— Знаете, что это такое? Следы от пуль. Хотите расскажу?

...Уже было невозможно жить. Сомоса зверствовал, очевидно чуя свои последние часы. Нашим постоянным спутником стала неуверенность: опасно ходить по улицам, опасно оставаться дома, опасно идти в магазин. Опасно быть молодым!

В нашем районе ночью погас свет. Мы услышали автоматные очереди. Было страшно.

В дверь постучали. Надо открыть... Что нас ждет?

Вошел парень лет двадцати пяти — с глазами орла, с пистолетом, с гранатами. Его окружали другие партизаны.

— Сохраняйте спокойствие! Фронт сандинистов начал последнюю атаку. Нам нужны люди, чтобы строить баррикады. Нужны инструменты, оружие, медикаменты, ветошь. Вы можете нам помочь?

Узнав, что эти парни — сандинисты, мы очень обрадовались. Чего только не сделали бы для них! Мы хотели, чтобы уже завтра они победили. Но борьба была трудной.

...Проходили длинные дни, ночи без сна. Кончались продукты. Тем немногим, что у нас было, мы делились с партизанами. Команданте Пако — тот самый, с глазами орла — казалось, никогда не уставал. Никто не знал, когда он ест, когда спит. На улицах каждую ночь слышался его голос:

— Свободная родина или смерть!

Сотни людей вторили ему. Голос команданте Пако помогал бороться со страхом, заставлял действовать, объединяться. Никогда не забуду этот голос — такой твердый, такой уверенный в победе.

Днем Пако был всюду, у него были тысячи глаз, тысячи ушей, тысячи рук. Его штаб находился в соседнем доме. Когда Пако узнал, что мой годовалый брат заболел, он отвел нас в госпиталь сандинистов. Пако же достал и молоко для ребенка. Он был очень человечный, но жестокий к сомосистам, к доносчикам, к шпикам — ко всем врагам.

Когда Пако приходил в наш дом выпить черного кофе или съесть «гайо пинто» («Гайо пинто» («крашеный петух») — блюдо из смеси риса и фасоли, популярная пища в бедных никарагуанских семьях.) — единственное, что у нас было, — мы разговаривали. Я спрашивал: почему сандинисты не идут в атаку на президентский дворец? Почему разрешают самолетам Сомосы фотографировать позиции партизан? А потом на нас бросают бомбы, стреляют из танков... На это Пако спокойно отвечал, что каждая война имеет свою тактику. Приказ главного штаба Сандинистского фронта — удерживать все стратегические точки в Манагуа, оперативными действиями выматывать силы гвардейцев Сомосы.

...Прошло двадцать дней. Уже не было воды... Уже забыли про еду... Почти все жители ушли из нашего района. Раньше я видел такое только в кино. Сомоса дошел в своей злобе до того, что приказал сбрасывать на Манагуа бочки с динамитом. Он терял власть. Другие города он уже сжег: Эстели, Леон лежали в руинах. Сомоса сам убивал свой народ.

Большинство сандинистов пешком ушли в Масаю — это город рядом с Манагуа, он был в руках партизан. Пако остался в засаде с группой из десяти человек. Он никогда не промахивался: стрелял точно в цель. Сандинисты знали наш, район как свою ладонь. Ни одной спокойной минуты не было у солдат Сомосы: за каждым деревом им мерещился сандинист, за каждым углом их ждала пуля.

Однажды на рассвете Пако постучал к нам в окно:

— Мы уходим в Масаю. До скорой встречи после победы!

— Желаем тебе всего хорошего! Береги себя, не рискуй понапрасну!

— Не отлита на земле еще такая пуля, которая смогла бы меня догнать.

Пако смертельно ранили неподалеку от Манагуа...

Мы никогда.не забудем этого парня — истинного сандиниста, чистого человека, увлеченного идеей освобождения родины. Для меня команданте Пако — символ настоящего мужчины, которому стоит подражать...

Красавица креолка Гладис Мендес — революционер со стажем. Она воевала в партизанском отряде, вела борьбу в подполье. Ныне народ доверил ей заботу о детях. Гладис — секретарь Ассоциации юных сандинистов. Ее главная забота — ликвидация неграмотности. За первые два года после революции число школ в стране достигло невиданной цифры — 2025. Особенно много их открылось в сельской местности. — Помню, как в 1981 году пришел корабль из Советского Союза с бесценным грузом — тетрадями, портфелями, линейками, пластилином, игрушками, — вспоминает Гладис. — Это были подарки советских пионеров детям Никарагуа. Настоящее богатство! Груза было много, но, к сожалению, на все школы все равно не хватило. Многие ребята до сих пор очень нуждаются в школьных принадлежностях. Впрочем, мы оптимисты. Разве в вашей стране не было после революции трудностей?! Машина петляла по узким улочкам древнего города Матагальпы. Раскачиваясь на рытвинах, мы медленно въехали в бедные кварталы. Остановились возле школы. Пошли по классам. Класс — это крыша на четырех столбах, укрытие от знойного солнца и тропического ливня. Самодельные скамейки. Доска. Кабинет директора — небольшой сарайчик. — Здесь у меня и кабинет, и учительская, и класс для подготовительной группы, — сказала директор школы Мануэле Эспиноса, молодая женщина с лучистыми добрыми глазами. — И еще — склад стройматериалов. В общем, хранилище всех наших ценностей. Что, скажете — бедно живем? Да, бедно. И все же школа — большая победа революции в этом уголке Матагальпы. Как ребята любят учиться!.. На ее столе я заметил голубоватую обложку ученической тетради. Слово «тетрадь» было написано по-грузински. Значит, и сюда дошли подарки советских ребят. За дверью послышалась мелодия знакомой песни. Юные сандинисты из местной организации АНС распевали пионерский гимн «Я говорю только — товарищ»... Мы вышли на улицу, и нас тут же окружили дети в красных галстуках. Первым подошел пятиклассник Оскар Гонсалес в головном уборе солдата-сандиниста. Над козырьком пришита свинцовая пуля — подарок брата, получившего ранение в боях с сомосистами в департаменте Эстели.

— Все ли ребята в Советском Союзе состоят в пионерской организации? — спросил он.

Мы ответили и, в свою очередь, спросили:

— Что вам дала революция? И услышали:

— Она дала нам радость и счастье. Мы будем помогать революции хорошей учебой и трудом. Мы готовимся защищать ее. Да, да, да! Защищать! Манагуа — Москва Анатолий Исаев Фото В. Шинкаренко

Переход через границу

Сани вдруг встали. Лошадь, сколько ни понукал ее возница, не хотела идти дальше. Унтер-офицер Капин всматривался вперед, но в темноте ничего не было видно; ветер мел по ближним сугробам поземкой, слепил снежной крошкой глаза.

Тяжело ступая по глубокому снегу, он обогнул спереди лошадь и вдруг явственно увидел, как всего в нескольких шагах от него из снега поднялась белая фигура и побежала. От неожиданности унтер-офицер оторопел. Потом рука его привычно потянулась к кобуре, и Капин, пугаясь собственного крика, заорал:

— Стой, стрелять буду!

Ответом ему было только завывание ветра. Капин выстрелил в темноту, потом вскочил в сани и закричал ездовому:

— Гони!..

Выбиваясь из сил, лошадь бежала по снегу, настигая нарушителя. А то, что это нарушитель границы, Капин уже не сомневался. Иначе зачем бы он стал убегать от пограничной стражи?

Сани поравнялись с беглецом. Тот был на лыжах и шел не оглядываясь. Капин бросился к нему:

— Стой, руки вверх!

Но человек в белом халате, будто не понимая, упрямо продолжал бег в сторону шведской границы.

— Удрать хочешь? Не выйдет! — крикнул Капин и, догнав нарушителя, ударил его рукояткой нагана по голове. Удар, видимо, смягчила меховая шапка. Нарушитель резко обернулся и вышиб наган из рук унтер-офицера... Туго пришлось бы Капину, если бы на помощь не подоспел ездовой Иванов. Вдвоем они с трудом связали яростно сопротивлявшегося нарушителя и бросили в сани.

По дороге в Торнео, неподалеку от места, где заартачилась лошадь, они наткнулись на санки. Капин слез, осмотрел их. Они были завязаны сверху простыней, и мимо них можно было пройти в двух метрах, не заметив. В санках лежали какие-то пакеты...

Аксель Меларт умел угощать. Второй год шла война, в окопах гибли миллионы солдат, население Финляндии жило впроголодь, а стол в доме у торнеоского полицмейстера буквально ломился от яств и напитков.

На почетном месте, рядом с хозяйкой, сидел худощавый офицер в голубом жандармском мундире, подполковник Нечогин, помощник начальника финляндского жандармского управления по Торнеоскому пограничному району. Он ведал контролем на этом участке границы между Финляндией и Швецией. Как и остальные гости, подполковник был навеселе.

Неожиданно к ним подошла прислуга Мелартов.

— Господина офицера вызывает русский солдат.

— Не вызывает, а просит, — поправила ее хозяйка. — Где он?

— В прихожей.

Нечогин проворчал недовольно:

— Что там еще? Даже в новогоднюю ночь не дадут отдохнуть...— Он поцеловал полицмейстерше руку и вышел в прихожую.

У двери стоял бородатый унтер-офицер в валенках и белой от снега шинели. Приложив руку к папахе, он вытянулся и доложил простуженным басом:

— Вашескородие, шпиена на границе поймали!

— Какого шпиона? Что ты мелешь, Капин? — возмущенно прикрикнул на унтера Нечогин.— Померещилось небось. Опять на посту водку пил?

— Никак нет, вашескородие, сегодня не употреблял. А шпиен настоящий. При пакетах. Хотел, видно, их из Хапаранды в Торнео перевезти, но мы его схватили. Вы же сами говорили, что шпиены через границу разные книжки пытаются перевозить, чтобы народ против войны и против самого царя возмутить.

— Хорошо, Капин, подожди. Я сейчас оденусь...

По дороге на пропускной пункт, слушая хруст шагов идущего позади унтер-офицера, Нечогин вспоминал грозные телеграммы и предписания начальника финляндского жандармского управления генерал-майора Еремина о незамедлительной поимке всех подозрительных лиц, которые могут попытаться проникнуть через границу.

Нечогин рванул примерзшую дверь. Дежурный офицер встал из-за стола и подробно доложил о ночном происшествии.

Слушая рапорт, Нечогин рассматривал задержанного, который сидел в углу и безразлично смотрел в окно. В голове Нечогина привычно укладывались приметы для протокола допроса: «Ниже среднего роста, блондин, лицо скуластое, глаза узкие, серые, волосы русые, длинные, до плеч, как у женщины, усы редкие, бороду бреет, сухощавый, но, как видно, узловат и мускулист. Под глазом синяк. Наверно, стражники, когда связывали, угостили»,— догадался подполковник.

Положив на стол бланк допроса, Нечогин закурил и, пустив в лицо задержанного струю дыма, спросил:

— Имя?

Нарушитель даже не повернул головы. Его взгляд по-прежнему был прикован к чему-то невидимому за окном.

— Я спрашиваю, как тебя зовут? — повысил голос подполковник.

Нарушитель по-прежнему молчал. Переводчик Нисканен подошел к столу, сказал:

— Вашескородие, он по-русски не понимает. Это Руонала. Его здесь хорошо знают.

— Скажи ему, пусть назовет имя и где родился,— приказал Нечогин.

Когда Нисканен заговорил по-фински, задержанный обернулся, начал отвечать на вопросы.

— Так, значит, Эрик-Юрье Руонала,— повторил Нечогин, записывая сведения в протокол.— Родился 8 декабря 1883 года. Значит, ему недавно исполнилось тридцать два,— подсчитал он.

— Выглядит, однако, старше своих лет.

— Где работает?

— В экспедиционной конторе «Ларе Крогиус» в Хапаранде,— перевел Нисканен.— Живет здесь у портного Гранлунда на Большой средней улице.

— Беспартийный?

— Член социал-демократической партии Финляндии.

— Так вот что это за птица! — вскричал Нечогин. — Что в пакетах?

— Он не знает.

— Как это — не знает? Врет. Капин, дай сюда пакет!

Унтер-офицер положил пакет на стол, шашкой разрезал бечевку. Из-под оберточной бумаги выглянула пачка брошюр. Нечогин схватил одну из них, прочитал:

— «В. Ленин. Социализм и война (Отношение РСДРП к войне)». Та-ак-с! А ну, что говорят социал-демократы о войне? «Теперешняя война есть империалистическая война». Гм-м. Капин! Нечего тут прислушиваться. Шагом марш на пост! Ишь, уши развесил. Нисканен, дайте другой пакет!

Нечогин раскрыл второй пакет. В нем оказалась толстая пачка номеров газеты «Социал-демократ».

— Посмотрим, что это за газета, — произнес подполковник, разворачивая лежавший сверху номер. — «Несколько тезисов». Гм-м. — Палец его следовал по строкам. — «Социальным содержанием ближайшей революции в России может быть только революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства. Революция не может победить в России, не свергнув монархию и крепостников-помещиков». Да за доставку такой газеты в Россию полагается смертная казнь или каторга! — окончательно протрезвев, воскликнул Нечогин и стукнул кулаком по столу. — Так кто тебе поручил везти это через границу?

— Он не знает,— перевел ответ задержанного Нисканен.

— Как это не знает? — вскочил Нечогин.

— Говорит, что его остановил в Хапаранде неизвестный человек, попросил отвезти в Торнео санки с продуктами для больной матери. Обещал хорошо заплатить.

— «Неизвестный человек»... Да что он, издевается над нами? А куда он должен был доставить санки?

— Он говорит, что должен был отвезти их к себе домой. За ними придет хозяин.

Нечогин приказал: немедленно пошлите людей на квартиру этого финна. Адрес: Большая средняя улица, дом Гранлунда. Пусть ждут человека, который спросит литературу.

Под утро задержанного увели в арестантский дом при полицейском управлении. Нечогин тут же сел писать телеграмму генералу Еремину в Гельсингфорс.

В письменном донесении Нечогин сообщил, что задержанный на границе в ночь на 1 января финляндский уроженец Эрик-Юрье Руонала сообщников назвать отказался. В пакетах оказалась запрещенная к внедрению в империю большевистская литература:

Брошюра «Социализм и война».

Сочинение В. Ленина. Издана в Женеве в 1915 году — 93 экземпляра.

Журнал «Коммунист» № 1—2, изданный РСДРП,— 47 экземпляров.

Газета «Социал-демократ» № 47 за 13 октября 1915 года — 278 экземпляров. «Социал-демократ» № 48 за 20 ноября 1915 года — 231 экземпляр.

По два экземпляра брошюр и газет Нечогин выслал в Гельсингфорс. Все остальное, включая литературу, санки и лыжи Руоналы, передал на хранение полицмейстеру Акселю Меларту.

— Ваше превосходительство, пришло донесение от Нечогина.— Подполковник Тунцельман, звякнув шпорами, положил папку с надписью «К докладу» на стол начальника финляндского жандармского управления.

Генерал Еремин быстро прочитал телеграмму, вскинул глаза на Тунцельмана.

— Повезло Нечогину, — сказал он.— Напал-таки на большевистский транспорт. Из Петрограда давно сообщают, что каким-то путем в столицу регулярно поступает ленинская литература. Об этом доносят агенты, да и при арестах обнаруживают свежие номера газеты «Социал-демократ». А откуда попадают они в Россию, было неизвестно. Теперь ясно: через Торнео. Наверняка все это время перевозили под самым носом у Нечогина, а этот шляпа ничего не замечал.

— «Коммунист» — новый журнал, ваше превосходительство,— нашел нужным вставить Тунцельман.— Тоже очень и очень вредного направления. Я просматривал его. В нем большая статья Ленина «Крах II Интернационала». Целиком направлена против ведения войны и самодержавного строя. Автор призывает рабочих к революционным выступлениям.

Подумав, Еремин распорядился:

— Подготовьте донесение за моей подписью в Петроград. Пусть этим финном займутся в столице. А Нечогину надо дать указание, чтобы продолжал расследование, выявил сообщников этого финна, связался с шведскими властями в Хапаранде. Пусть выяснит, кто поручил ему перевозку большевистской литературы через границу.

Финляндское жандармское управление сообщило всем сотрудникам о задержании в Торнео транспорта большевистской литературы. И вскоре на имя Нечогина пришла секретная шифровка из Таммерфорса от ротмистра Ивановского, в которой говорилось:

«По имеющимся сведениям, Эрик Руонала еще до войны являлся руководителем революционеров в Северной Финляндии».

Нечогин несколько раз вызывал Руоналу на допрос, но ничего от него не добился. Арестованный упорно отказывался назвать имена людей, которые поручили ему перевозить русскую подпольную литературу.

— Ну а явку, куда ты должен был сдать литературу, назовешь? Ведь на твоей квартире целую неделю сидели, а все впустую. Значит, обманул? — горячился жандармский подполковник.

Руонала молчал. И только по ночам в одиночке арестантского дома он позволял себе вспомнить, как все это началось.

...Однажды в середине августа Руоналу пригласил к себе известный в Хапаранде социал-демократ, хозяин обувного магазина Аксель Рённмарк. В его доме был еще один мужчина, который назвал себя Карлом Чилбумом. Он сказал, что приехал в Хапаранду из Стокгольма, чтобы организовать доставку в Россию издающейся за границей литературы большевиков — самой революционной из всех российских партий.

— Мы советовались с председателем социал-демократической организации в Торнео, кому бы можно было доверить это важное дело,— добавил Аксель Рённмарк.— Он рекомендовал тебя. Ты работаешь в Хапаранде, а живешь в Торнео, и к твоим ежедневным переходам через границу все уже привыкли, в том числе и пограничная стража.

...Узнав от Рённмарка о поступлении очередной партии русской литературы из Стокгольма, Руонала приходил к нему на квартиру. Вдвоем набивали газетами и брошюрами объемистый рюкзак, и Руонала шел к мосту через реку, которая разделяла шведскую и финскую стороны. Российские стражники, дежурившие у пропускного пункта, знали Руоналу.

Внешне он выглядел спокойным, улыбался стражникам, когда проходил по мосту, не торопясь вступал на финский берег, не спеша уходил. Но только он знал, чего стоило это спокойствие. Сердце каждый раз сжималось в комок. А вдруг кто-нибудь заинтересуется содержимым рюкзака или из пропускного пункта выйдет жандармский офицер и придерется к нему? Всякий раз судьба Руоналы висела на волоске, но он продолжал всю осень носить через границу литературу, переправив в Россию за это время тысячи экземпляров большевистских газет и журналов...

Руонала обрадовался зиме. Теперь можно миновать пропускной пункт — переходить границу по замерзшей реке. Для этого он наметил самый неожиданный для стражи маршрут: под мостом.

Рённмарк подходил к пропускному пункту и начинал разговор со стражниками, отвлекая их. А в это время Руонала пробирался с рюкзаком между сваями моста на финскую сторону. Он так осмелел, что начал переходить реку под мостом даже засветло. Пока чуть не попался. В тот раз он уже выходил на финской стороне неподалеку от пропускного пункта, как вдруг навстречу ему попалась группа военных. Офицер подозрительно посмотрел на Руоналу и что-то спросил идущего рядом переводчика. Нисканен, который знал Руоналу, начал его успокаивать, и Руоналу не тронули.

С того раза он решил изменить маршрут, держаться подальше от моста и пропускного пункта. Раздобыл в Хапаранде санки, купил две простыни: одной прикрывал груз, из другой сшил себе халат, который надевал на шубу. Помнится, первый раз пошел в начале декабря. Ночь была лунная, морозная. Благополучно перешел реку, вышел на финский берег, прилег, прислушался. Тихо было вокруг. Тогда он встал и пошел дальше.

Никого не встретив по дороге, Руонала благополучно добрался до явки в Торнео. Такой способ переправки был хорош еще и тем, что за один раз можно было перевозить на санках через границу вдвое-втрое больше литературы, чем он мог унести на себе.

Весь этот месяц поездки сходили благополучно. Да и в последний раз, в новогоднюю ночь, стражники проехали бы мимо, если бы не почуявшая его лошадь...

А в это время в Гельсингфорс на имя одного из руководителей финляндской социал-демократической партии, Карла Харальда Вийка, пришла открытка из Торнео, в которой его запоздало поздравляли с Новым годом. Однако, обратив внимание на подпись, Вийк опечалился. Условным знаком товарищи извещали его о провале транспорта очередной партии литературы. Вечером Вийк долго не мог заснуть, вспоминая свою летнюю поездку в Норвегию. Возле Христиании, в Хол-менколлене, он тогда встретился со своей хорошей знакомой Александрой Коллонтай, которая и передала ему письмо Ленина с просьбой наладить транспорт литературы и людей через Швецию. Вийк симпатизировал большевикам, был интернационалистом, дружил с левыми социал-демократами Швеции, Дании и Норвегии. Тогда-то он и написал Ленину ответное письмо с выражением согласия, сообщив в нем адрес человека в Стокгольме, на имя которого следовало посылать литературу из Женевы. Это был Карл Чилбум, левый шведский социал-демократ, старый друг Вийка. Он работал в стокгольмском издательстве «Фрам», и поступление на его имя пакетов не вызвало бы особых подозрений у шведской полиции. Чилбум согласился сотрудничать с Вийком и сразу поехал в Хапаранду, чтобы наладить переправку литературы через границу. Из Торнео местные товарищи посылали литературу в Гельсингфорс, в адрес правления социал-демократической партии. А отсюда Вийк переправлял ее в Териоки, откуда пакеты забирали питерские товарищи, приезжавшие в Териоки в выходные дни.

Теперь этот отлаженный путь провалился...

На другой день через социал-демократов, работавших в полиции, Вийк узнал, что арестован Эрик Руо-нала и ему грозит военно-полевой суд. Надо было спасать товарища и литературу.

...Губернатор милостиво разрешил Вийку поехать в пограничный район Торнео для ознакомления с работой социал-демократической организации. По приезде в Торнео Вийк встретился с социал-демократами и договорился о восстановлении транспортной линии, об устройстве побега Руоналы и об отправке реквизированной жандармерией литературы в Гельсингфорс.

Вернувшись домой, Вийк послал в Петроград открытку, в которой сообщал о провале на границе и восстановлении транспортной линии.

Шли дни. Подполковник Нечогин, чтобы сдвинуть с места следствие, попросил полицмейстера Меларта поговорить с Руоналой, и заключенного в который уже раз привели на допрос в полицейское управление.

Меларт убеждал арестованного:

— Ну что ты, финн, лезешь в российские дела? Назови имена русских, которые тебе поручили везти литературу, и ты легко отделаешься. А так тебе грозит виселица. Привезут в Петроград, посадят в «Кресты», а там все равно ты расскажешь. У них есть такие мастера, что начинают говорить и молчуны...

Меларт улыбнулся своим словам:

— Уговорят. Ха-ха! А потом повесят. И все. А какое тебе дело до этих русских брошюр?

Руонала молчал.

— По секрету могу сказать, твои документы уже посланы в Гельсингфорс, а оттуда их затребовали в Петроград. Так что времени у тебя осталось мало. Думай!

Пока гельсингфорсские и петроградские жандармы вели переписку, Руонала готовился к побегу. Ему передали теплое белье и шерстяные носки, а сам же он, чтобы ослабить бдительность стражников, начал разыгрывать из себя сумасшедшего.

...Часов около десяти вечера заключенный попросился на улицу.

Сторож Эмиль Хакцель выпустил его на двор. Руонала вышел в одном белье и войлочных тапочках. Огляделся. Ночь опускалась морозная и темная, но он все же заметил, что ворота арестантского дома не прикрыты. И тогда Руонала неожиданно бросился к воротам...

Подполковник Нечогин узнал о случившемся на другое утро. Немедленно сообщил о побеге Руоналы в Гельсингфорс телеграммой и тут же получил ответ генерала Бремина:

«Примите все меры розыску и выяснению соучастников тчк донести подробности тчк представьте розыскную ведомость».

Нечогин допросил сторожа Эмиля Хакцеля и его помощника Эркки Варнулу. У обоих был испуганный вид, так что соучастниками их признать Нечогин не решился.

— У тебя оружие есть, почему не стрелял? — спросил Нечогин Хакцеля.

Тот заморгал глазами:

— Есть браунинг. Только без патронов. Я десять лет прошу, чтобы мне выдали патроны, и все безрезультатно, вашескородие.

Нечогин потребовал письменное объяснение и у полицмейстера Меларта, который нес прямую ответственность за арестованного. По его настоянию Меларт поехал в Хапаранду, к начальнику шведской полиции, с которым был в приятельских отношениях. Тот обещал задержать Руоналу, если его обнаружат в Хапаранде. Но дни шли, а беглеца нигде не могли найти. В это время он был уже далеко от Хапаранды.

Торнео спал, когда в один из номеров гостиницы «Сосьете» постучали. Хозяин номера подошел к двери. Стук повторился. Два редких удара, три частых. Условный знак. Хозяин повернул ключ и открыл дверь.

— Не зажигайте огня! — шепотом предупредил вошедший.

— Хорошо! Где ты пропадал так долго?

— Задержался. Пришлось выручать пакеты из полиции.

— Как же ты сумел?

— А у нас там свои ребята. Вот тебе чемодан. Передашь его завтра в Гельсингфорсе, как обычно. Транспорт очень важный, в нем статьи Ленина! А теперь до свиданья, мне нужно идти. Явку и пароль ты знаешь.

Дверь скрипнула, и хозяин номера вновь остался один.

Через неделю Карл Вийк получил открытку из Петрограда, на которой было написано по-французски:

«Мы получили масло самого лучшего качества, за что сердечно благодарим».

Вийк улыбнулся. Питерские товарищи, видно, не знали, что вывоз масла из Финляндии в военное время был строго запрещен. Еще чего доброго привлекут к ответственности за спекуляцию. Но дни шли, никто к нему претензий не предъявлял — в цензуре, видимо, не обратили на открытку внимания.

Большевистская литература продолжала поступать через Финляндию в Петроград вплоть до апреля 1917 года, до возвращения Ленина в Россию.

Юрий Дашков, кандидат исторических наук

...От рабочих и дайхан

Как-то мне довелось быть в Ашхабаде. Долго бродил по широким жарким улицам и, устав, решил отдохнуть в густом сквере возле прохладных фонтанов. Сквер этот был разбит в самом центре города. Над зелеными кронами деревьев возвышалась бронзовая фигура Владимира Ильича Ленина.

Я присел на скамейку, так, чтобы хорошо видеть памятник: он показался мне необычным. Пожалуй, это был даже не памятник, а настоящий мемориал.

Он представлял собой здание кубической формы (внутри размещался музей В. И. Ленина). Из помещения музея, наверх, к трибунам, к подножию памятника вела лестница. Пьедестал памятника был сложен из пяти параллелепипедов и украшен майоликовыми плитками необычайно сочной красочной палитры. Майоликовой плиткой, словно коврами, были покрыты и стены здания, а двери обрамлены как бы ковровыми занавесями...

Рядом со мной на скамейке сидел пожилой туркмен. Заметив, как я внимательно разглядываю памятник, сказал:

— Ему уже больше полвека. Я состарился, а над ним время не властно... Даже когда весь город порушило землетрясением, его не тронуло. А как создавали его, знаете?

И старик рассказал о событиях давних лет, событиях своей молодости. Его рассказ дополнили мне потом работники музея В. И. Ленина.

...На другой день после кончины Владимира Ильича Ленина на траурном митинге ашхабадцы решили увековечить память вождя. В день похорон, 27 января 1924 года, состоялась закладка памятника. Комиссию по его сооружению возглавил председатель ЦИК республики Недирбай Айтаков. Люди добровольно отдавали часть своей заработной платы на сооружение памятника, многие работы выполняли на коммунистических субботниках и воскресниках.

В то время в Ашхабаде жил академик А. А. Карелин, большой знаток искусства и культуры туркменского народа. Он предложил украсить пьедестал ковровыми майоликовыми полотнищами. Но секрет изготовления цветной глазурованной плитки, украшавшей знаменитые минареты и мавзолеи Средней Азии, был утерян четыре века назад. Чтобы возродить производство цветной майолики, в помощь Карелину из Ленинграда был приглашен известный специалист по керамике химик-мозаист Н. И. Назаров. О его работе в 1929 году газета «Туркменская искра» писала: «...Много бессонных ночей пришлось провести Назарову у своих печей, в которых обжигалась майолика. Трудность увеличивалась невозможностью должным образом оборудовать производство — средств было недостаточно. И вот на задворках стеклянного завода были построены сначала три, потом еще две печурки, в которых и производился обжиг. Обработка сырья производилась частью во дворе, частью в одной комнате... которая носила громкое название «мозаичной мастерской»... Несмотря на вышеописанные обстоятельства, наша скромная керамико-мозаичная мастерская, руководимая Назаровым, не только разрешила задачу возрождения древнего искусства... но и упростила технику... производства, применив это частично при облицовке памятника».

Пока химики и художники овладевали древним искусством, скульптор Е. Р. Трипольская работала над фигурой вождя. (Ашхабадский памятник — это видоизмененная в деталях статуя, созданная в 1924 году ленинградским скульптором В. В. Козловым.) Когда была закончена глиняная модель, возник вопрос: где же отлить бронзовую статую? Специалистов не было. В дореволюционном Туркменистане имелось лишь два предприятия с числом рабочих не более ста. Остальные — мелкие кустарные и полукустарные пищевые заводики, небольшие паровые мельницы, соляные, рыбные и нефтяные промыслы на Каспии. Поэтому и отлить бронзовый памятник было по тем временам задачей почти невыполнимой. И тем не менее выход нашли: помог старый рабочий завода «Красный металлист» А. В. Двойников, который в былые времена работал в литейном производстве на железной дороге. Все пришлось делать вручную. Для отлива статуи требовалось около ста пудов бронзы. Ее тоже недоставало. Тогда в дело пошли бронзовые пушки, хранившиеся в бывшем царском имении Байрам-Али.

А тем временем на стекольном заводе уже вынимали из печи первые образцы цветной майолики...

7 ноября 1927 года состоялось торжественное открытие монумента. Под солнечными лучами ярко вспыхнули начертанные на ковровом постаменте слова: «Вождю от рабочих и дайхан Туркменистана».

Но лишь через некоторое время была закончена художественная отделка памятника, и 1 мая 1929 года он был окончательно открыт для всеобщего обозрения.

В. Антонов Фото автора

Журавлиный крик над Брыкиным бором

Еще вчера Пра лежала подо льдом. Лишь у берегов, словно сквозь тонкое стекло, чернела вода. И вдруг утром оглушительный треск прокатился по реке. Даже вздрогнули сосны на высоком берегу, у поселка Брыкин Бор. Запахло свежестью, лесом, талым снегом...

Река глухо заворочалась — и понеслись, закружились льдины на темной быстрой воде. Сверкая острыми краями, они наползают друг на друга, становятся поперек течения, ломают прибрежный кустарник. Со скрежетом проплывают под днищем нашей моторки. Лодка протискивается меж кружащих льдин, обходит одну, другую и застревает. С тяжелым хрустом наваливается на колышущееся ледяное поле... Наш рулевой то спрыгивает на лед, тащит моторку волоком, то снова перемахивает через борт и, стоя на носу, работает веслом: раздвигает, отталкивает льдины. И мы медленно, по метру, пробиваемся вперед, пока наконец не открывается чистый простор.

Теперь лишь солнце да сверкание воды. Черные дубы в водовороте пены, желтая грива трав над холодной синью, цветущие среди волн вербы. И небо — высокое, бездонное, живое...

Четким клином — точно на север — пролетели гуси, напоминая, что весенний перелет начался.

С половодьем, с весной, с перелетом наступила горячая пора для работников Окского государственного заповедника. На Липовой горе, куда торопимся мы, уже дежурят орнитологи.

Все последние перед ледоходом дни в поселке Брыкин Бор кричали журавли: курлыкали, скрипели, щелкали, трещали — их голоса, такие разные, словно пытались перекрыть шум сосен.

Брыкин Бор — это центральная усадьба Окского государственного заповедника. Поселок стоит на правом берегу Пры, притока Оки, среди соснового леса. Здесь живут работники заповедника с семьями; в новом двухэтажном здании находятся дирекция и научные отделы; есть и недавно построенная гостиница, где обычно останавливаются специалисты, и наши и зарубежные.

«Еще три года назад вы не услышали бы этого журавлиного разноголосья», — запомнились мне слова директора заповедника Святослава Георгиевича Приклонского. Беседа наша получилась короткой. Директор собирался вместе с Владимиром Сергеевичем Кудряшовым, специалистом по бобрам, на разлив Оки и Пры, чтобы посмотреть — большая ли вода в этом году, надо ли помогать животным и кому именно, где строят новые хатки бобры, какие птицы уже прилетели. Короче, оценить ситуацию на сегодняшний день.

Директор говорил мне о том, что заповедник занимается очень широким комплексом проблем, начиная с фенологических наблюдений, которые из года в год ложатся в «Летопись природы».

Любопытные факты приводил Приклонский. Окский государственный заповедник создан почти полвека назад. Цель — сохранить природный комплекс юга рязанской Мещеры: ее таежные леса, сосновые боры и пойменные дубравы, ее болота и озера, богатый животный мир. Почти 23 тысячи гектаров заповедных земель лежат на левом берегу Пры, притока Оки. Эти места — последние островки некогда густых лесов, покрывавших всю европейскую часть страны.

Предмет особых забот и исследований в заповеднике — птицы. Здесь их гнездится немало, есть даже такая редкая птица, как черный аист. Маршруты весенних перелетов многих пернатых тоже пролегают в небе Рязанщины. Более четверти века назад в заповеднике создали Центральную орнитологическую станцию. В 1979 году — питомник редких видов журавлей. И вот сейчас на окскую землю привезли из Киргизии балобанов, беркутов, бородачей, чтобы создать питомник по разведению редких хищных птиц.

— Я вас познакомлю с Панченко, — сказал Приклонский, надевая штормовку. — Владимир Григорьевич — руководитель Центральной орнитологической станции, заведующий журавлиным питомником и многое может рассказать...

Панченко находился в лаборатории, стоял возле инкубатора, рассматривал крупное серое яйцо, греющееся в лучах лампы.

— Канадский журавль... Хотите, покажу, как он выглядит в натуре?

Тропинка, пробитая в талом снегу, вывела нас к вольерам, огороженным сетками. Панченко открыл замок на калитке, предупредил, чтобы мы с фотокорреспондентом ступали за ним след в след, и прошел к круглому строению, разделенному на секции. То были зимние квартиры журавлей.

— Мы поддерживаем здесь постоянную температуру, до плюс шести. Если надо, обогреваем,— пояснил Панченко, показывая сухое, чистое и сейчас пустое помещение. На дворе ярко светило солнце, и все птицы были в вольерах.

Мы стояли в центре вольеров, и журавли спокойно расхаживали перед нами. Все они были разные: в питомнике — девять видов журавлей из 15, существующих в мире. Право, это было уникальное зрелище — не только потому, что мало кому, даже из орнитологов, доводилось видеть разом такое многообразие видов, но еще и потому, что птицы чувствовали: пришла весна, и радовались ей, выражая свою радость криком, танцем, позой. Один журавль шествовал из конца в конец вольера, важно переставляя голенастые ноги, и трехпалая крепкая ступня четко отпечатывалась на крупнозернистом блестящем снегу. Другой, раскинув крылья, выпрямил, вытянул вверх шею, раскрыл клюв — и вместе с морозным дыханием вырвались первые звуки песни. Песня была мелодичная, грустная и долгая. Но вот она оборвалась, ноги журавля словно подломились... И тут же подала голос сизо-серая пара: стоя напротив друг друга, журавли трещат и трещат, издавая короткие скрипучие крики разом, словно кричит одна птица...

— Это и есть канадский журавль. Населяет весь Северо-Американский континент, да и на Чукотке гнездится, — снова поясняет Панченко. — Эту пару привезли из Вашингтонского зоопарка, потому и назвали ее — Вашин, а его — Гтон. От них получили девять яиц, но только один их потомок жив. Впрочем, канадскому журавлю пока не грозит исчезновение, а вот...

Мы идем вдоль внешней ограды вольеров, и Владимир Григорьевич, останавливаясь возле каждой птицы, тихим голосом рассказывает ее биографию.

— Даурский журавль. По имени Йорк. Второго — Нью — отсадили, чтобы не убили друг друга. Даурских на всей земле осталось около трех тысяч... Японский журавль. Антон. Какой бело-черный красавец! Этот вид журавля находится под угрозой исчезновения.

Черный журавль. Представляете, его гнездо с кладкой яиц впервые нашел орнитолог Пукинский только в 1974 году. На Дальнем Востоке. Крайне малочисленная птица. А вот и стерх, стерх Джордж...

Джордж, заметив Панченко, удовлетворенно урчит, просовывает сквозь сетку серо-красный, твердый, словно деревянный, клюв. На ноге стерха — кольцо с цифрой 1.

— Да, он был первым в нашей коллекции стерхов, — говорит Панченко. — А теперь их 14! Вот, пожалуйста, последний — Юлий. Рыженький еще, молодой, и глаза голубые; подрастет — станет, как все, — белым, а глаза будут желто-зелеными, холодными, как якутская тундра. Привез Юлия, вернее яйцо, наш орнитолог Юра Котюков. Он сейчас дежурит на Липовой горе... Весной 81-го года вместе с зоологом Александром Сорокиным они облетели все низовье Оби, разыскивая гнезда стерхов...

Я разговаривала потом со многими работниками заповедника, виделась еще не раз и с Панченко, а однажды вечером, в гостинице, под шум сосен и треск поленьев в печи, прочитала книгу, которую мне дал Приклонский. Это была «Операция «Стерх», написанная Владимиром Евгеньевичем Флинтом, нашим известным орнитологом. И мне очевидным стал смысл создания журавлиного питомника, понятной стала и та гордость, с которой Панченко говорил, что сейчас в питомнике 34 разных журавля, а начинали с двух, серых...

Операция «Стерх», как известно, — это работы по изучению и спасению белого журавля — стерха. Учеными установлены только два места в мире, где гнездится эта птица: тундры северной Якутии и низовье Оби. Численность той и другой популяции катастрофически мала — около 250—300 птиц. Но и состояние других видов журавлей вызывает тревогу: многие из них включены в Красную книгу Международного союза охраны природы и природных ресурсов и Красную книгу СССР. Причин сложившегося положения немало, но главная, пожалуй, изменение ландшафта. Все больше и больше земли на всех континентах отводится под сельскохозяйственные угодья, а это связано с осушением болот, зарегулированием рек, то есть изменением водно-болотных угодий — среды обитания журавлей. И изменение это происходит как в местах гнездования птиц, так и в районах зимовок.

Ученые считают, что спасение журавлей надо начинать с охраны мест их обитания. Но это далеко не все. Вот что пишет В. Е. Флинт, один из активных участников операции «Стерх», координатор — представитель нашей страны в международном научном сотрудничестве по спасению редких видов журавлей: «Одно из самых срочных дел в общей системе спасения редких видов журавлей — это создание размножающихся в неволе групп, иными словами, создание генетического банка. Когда естественная популяция измеряется сотнями, а в некоторых случаях даже десятками особей, существование ее становится проблематичным. А биологический вид — это, пожалуй, единственное, что не может быть восстановлено никакими усилиями человека».

Да, но почему журавлиный «банк» создают именно в Окском заповеднике?

Здесь, как уже говорилось, находится Центральная орнитологическая станция, здесь работают опытные орнитологи — тот же Приклонский, он четверть века в заповеднике... Когда готовилась операция «Стерх», была выдвинута, казалось бы, простая, но очень заманчивая идея: создать популяцию стерхов в Окском заповеднике, используя в качестве приемных родителей серых журавлей, которые гнездятся именно здесь, на Рязанщине. Серые журавли — самый распространенный у нас вид, с ним можно свободно экспериментировать — кольцевать, метить, отлавливать. Стерх и серый спариваться не могут, гибриды исключены, это тоже очень важно.

Мировая практика орнитологии знакома с методом «приемных родителей». Но прежде чем этим методом воспользоваться, надо решить множество вопросов, в том числе обстоятельно изучить серого журавля: сколько гнезд его на землях заповедника? Как растит птенцов? Где зимует?

...Юрия Маркина упоминал Приклонский во время нашей короткой беседы. «Это полевой орнитолог, он занимается нашим серым журавлем,— сказал тогда Святослав Георгиевич. — Обязательно отыщите его». Но когда бы я ни подходила к домику Маркина, хозяина не заставала.

Наконец в один из вечеров окно в доме Маркина засветилось. Я постучала. Хозяин крикнул: «Входите, открыто!» — и сам вышел нам навстречу, светлоглазый рослый парень в грубом свитере. «Сидеть, Туруйа!» — строго сказал Юра, придерживая рукой рослую лайку, и пригласил нас в комнату. Быстро расчистил от журналов и книг низкий столик, поставил чашки с крепким чаем, пепельницу...

— Сейчас, во время прилета журавлей, и в разгар лета, когда птенцы вот-вот встанут на крыло,— самая работа,— начал разговор Юра.

Маркин недавно кончил Воронежский университет, но, будучи студентом, каждый год приезжал в заповедник работать. Вообще-то он мечтал обнаружить гнездо черного журавля, но, когда гнездо его нашли, переключился на серого.

Юра рассказывал, как они работали методом пеленгации. Журавли прилетают, занимают территорию и по утрам, на зорях, издают унисональные крики — он и она вместе, предупреждая, что этот клочок земли занят. Так вот, учетчики, человека три, с рассвета и до семи часов утра из разных близких к друг другу пунктов прослушивают болото — берут азимут по компасу в сторону крика. Все фиксируется: момент крика и его продолжительность, предполагаемое расстояние до кричащей пары, характер крика — полетный, сторожевой, брачный, охранный. Полученные азимуты наносились на карту, в большинстве случаев линии пересекались и давали точное местонахождение кричавшей пары. Раньше считалось, что в заповеднике гнездится лишь около 20 пар, орнитологи установили — не менее 80...

Журавли, рассказывал Юра, скрытные, осторожные птицы. Услышав или увидев наблюдателя, птица уйдет от гнезда, и обнаружить его можно, лишь подойдя вплотную. Построено оно из тростника или осоки. Ищут орнитологи гнезда и с высоты, с борта Ан-2, и просто так, бродя по болотам. «Вот думаю натаскать Туруйю, — говорил Юра. — Пусть помогает. Кстати, Туруйа — по-якутски это журавль...»

Юра вышел нас проводить. В поселке во многих окнах еще горел свет. Сильнее, чем днем, шумели сосны. И все-таки было тихо, очень тихо: не хватало криков журавлей. Вдруг слух уловил какой-то легкий шорох. Я спросила, что бы это могло быть.

— Это наши хищники,— ответил Юра.— Их привез Альбинас Шална. Растет наш генетический банк...

С Альбинасом мы познакомились утром. Он шел по главной улице поселка нам навстречу: высокий, в темном пальто, застегнутом на все пуговицы, в руках держал огромное черно-белое перо.

— Беркут! Линяет. — Протянул он перо, и мы разговорились. Альбинас все время улыбался в черную густую бороду, и светлые глаза его тоже улыбались.

Он забежал домой переодеться: сменил пальто на телогрейку, взял перчатки и повел нас в питомник. По дороге рассказывал:

— Я родом из Литвы, жил около заповедника Жувинтас. Отсюда, наверное, и любовь к птицам... И жена моя, Эмилия, тоже из Литвы. Сейчас кончаю в Вильнюсе педагогический институт, заочно учусь на биофаке. Мы с женой работали в Киргизии, в питомнике Семиз-Бель, занимались хищными птицами. А потом решено было перевезти их сюда — и перевезли. 21 птицу...

Птицы пока содержались в клетках, вольеры только начинали строить.

— Знакомьтесь, — улыбнулся Альбинас, показав на небольшого серенького сокола. — Балобан, занесен в Красную книгу СССР, не исключено, что гнездится и в Рязанской области. А это бородач, занесен в Международную красную книгу...

Бородач смотрел на нас злым красноватым глазом и свистел. Загнутый клюв, черно-белая борода, бело-желтые штаны — создала же природа такого! Гриф в соседней клетке сидел нахохлившись, косил черным глазом и казался воплощением меланхолии. Альбинас отворил клетку с беркутом, надел перчатки, подержал птицу на правой руке, посадил на плечо. Беркут застонал, распахнул крылья, закрыл плечи и голову Альбинаса. «С птицей надо каждый день возиться, — сказал Шална, возвращая беркута в клетку.— Иначе дичает...»

Накормив птиц, Альбинас присел на пригретое солнцем смолистое бревно и, поглядывая на своих питомцев, рассказал, как он их вез.

...Сначала километров триста из Семиз-Беля в Кара-Чингильское охотничье хозяйство. Там к Альбинасу подъехал на помощь Юра Котюков из Окского заповедника. (Опять Котюков! Похоже, моя дорога лежит теперь прямо на Липовую гору...) Юра — молодой орнитолог, но опыт перевозки птиц у него есть: вывозил журавлей из Чебоксар, из Москвы, из Центрального лесного заповедника... Вдвоем с Юрой сделали 11 клеток, небольших: надо ограничить свободу передвижения, это известно. Для бородачей и грифа — одиночки. Сверху клетки затянули льняной тканью, чтобы свет был рассеянным.

До Алма-Аты везли клетки на уазике «Скорой помощи». Всю дорогу Юра сидел среди настороженно молчащих хищных птиц... Потом самолет, багажное отделение. Птиц прекратили кормить за день до полета. Долетели нормально. И дорогу от Москвы на ГAЗ-66 птицы тоже перенесли спокойно. Когда приехали, выпустили, они сразу запрыгали, чиститься начали. Кормили на следующий день после прилета. Первым к еде подошел гриф, как самый старый и сильный...

Так начиналась новая страница в биографии Окского заповедника. Открыв ее, ученые смотрят далеко вперед: они предполагают, что со временем их питомники перерастут в Центр по разведению редких птиц, которых трудно восстановить в естественных условиях. Исследователи помнят простую истину: потеря вида безвозвратна.

Лодка ткнулась в пологий берег Липовой горы. Собственно, никакой горы видно не было, был клочок суши, со всех сторон окруженный водой. Просто такие земли, которые в половодье становятся островом, здесь называют «горами». Горьковатый дым стлался над землей: на кордоне жгли палые листья.

Жена лесника провела нас в свой дом, в комнату, где сейчас жили орнитологи: три кровати, стол, книги. Юры Котюкова не было, он ушел осматривать ловушки.

Мы затопили печь, вскипятили чай, когда наконец пришел Юра, темноглазый, смуглый парень. Скупо поздоровался, не удивился гостям, скинул армейский бушлат и сел к столу, поставив рядом садок. Достал из садка птичку, зажал ее голову между средним и указательным вальцами, быстро измерил крыло, дунул на оперение три раза, что-то внимательно рассматривая, записал несколько строк и тут же опустил птицу в садок.

— Дятел, местный,— сказал Юра и вытащил новую птицу. Это был зяблик. С ним он проделал то же, что и с дятлом, только еще ловко надел на лапку кольцо.

— Не возврат. Летит из Средиземноморья или наших южных районов...

Следующим оказался вьюрок. Обмерив и осмотрев его, Юра пояснил:

— Родился в прошлом году: не все верхние кроющие перья сменились. Самец. Еще не размножался. Состояние хорошее: в жировых депо много жира.

— А где жировые депо? — спросила я.

— Под перьями. — Юра для наглядности дунул еще раз.

Потом быстро закрыл садок и вышел, чтобы выпустить птиц. Вернувшись, сказал:

— Птиц нельзя долго держать в неволе. Перенервничают. Опытному орнитологу достаточно 30 секунд, чтобы узнать о птице все. Или почти все.

Через два часа Юре надо было снова осматривать ловушки, а пока был короткий отдых — горячий чай, банка консервов, сигарета. И время для разговоров.

Юра тоже оказался выпускником Воронежского университета. А родом он был из Тулы. Любит работать на Липовой горе во время весенних перелетов, потому что все в эти дни в природе движется, и надо только не жалеть себя, работать, чтобы ухватить это движение, это массовое перемещение птиц, а уж потом из фактов, добываемых из года в год (они ложатся в «Летопись природы»), возникнет целостная картина жизни птичьего мира. Но — увы!— не зная, откуда прилетел тот же зяблик или как перенес зиму местный дятел, не зная этих мелких фактов, не увидишь и целого...

— Есть интересная цифра, — сказал Юра. — Каждая восьмая птица в Советском Союзе окольцована в нашем заповеднике. Это о чем-то говорит, не правда ли? Только кольцевание дает ответ на вопрос, как мигрируют птицы. Так, к примеру, было установлено, что гусь-белолобик, пролетая над Окским заповедником, уходит гнездиться на север Архангельской области (одна ветвь) и на среднюю Обь (другая ветвь). Возвращаются же обе ветви, собираясь воедино, через Карелию в Бельгию...

Вечером, после последнего обхода ловушек, Котюков сказал:

— Завтра подъем в пять ноль-ноль. Птицы утром живут, с восходом солнца...

Было еще темно, когда мы с Юрой вышли из дому. Путь наш лежал на Агееву гору. На Юре все тот же бушлат и бахилы, меховая шапка. На шее — бинокль. Мне же холодно под тулупом — таким льдом и снегом тянет от воды...

На востоке чуть алеет тонкая размытая полоска. Вода серебристо мерцает. И на ее фоне отчетливо чернеют фантастические очертания дубов, затопленных до нижних ветвей. Юра осторожно выгребает веслами, лавирует меж деревьев, чтобы вывести лодку на простор. Полоса на востоке становится все шире, она уже охватывает треть неба. Вода розовеет. На границе темного и светлого неба показался клин гусей. Клин все время меняет конфигурацию, сосчитать птиц трудно. Юра смотрит в бинокль, делает быструю запись в дневнике.

В 6.30 из-за паутины ветвей затопленной дубравы выкатился краешек солнца, краешек все рос — и вот уже огненный шар повис на ветвях. По серой воде побежала алая дорожка...

Уже полчаса как мы стоим у двух сосен с сухими вершинками, на узкой полоске земли, продуваемой всеми ветрами. Зато обзор! Видно все небо — над водой, над землей, до самого горизонта... Юра почти не отнимает бинокль от глаз, разве лишь для того, чтобы замерзшими пальцами вывести в дневнике несколько цифр и слов. Тишину вспарывают все новые звуки...

— Слышите? — спрашивает Юра. — Это кричит озерная чайка. А это дрозд-рябинник чавкает. Запел жаворонок... Глухарь булькает, словно камешки перекатывает... Курлычет журавль, только что-то голос у него охрип. А вот свиязь летит... Раз, два, три — 28 пар. Слышите свист? Пик-пик, пик-пик...

Небо не пустует ни минуты. Две серые цапли, ровно и сильно взмахивая крыльями, прошли над водой. Закружилась беспорядочная, похожая на воробьиную, стайка грачей. И снова гуси, гуси — четкие клинья на перламутрово-голубом небе. «Полетели, милые, полетели»,— сказал Юра ласково.

На кордоне я посмотрела записи Котюкова в «Дневнике наблюдений» за этот день — там было отмечено количество птиц в каждой стае, вид, время, направление и высота полета. И я словно заново увидела утреннее распахнутое небо, перечеркнутое птичьими трассами.

Окский государственный заповедник Л. Чешкова, наш спец. корр. Фото И. Константинова

Фото наших читателей

Ранним летом, едва трещины в ледовой броне океана начинают превращаться в разводья, и осенью, когда на пути моряков снова вырастают торосы и океан затягивается ледовым панцирем, и во вьюжные полярные ночи — круглый год идут по Северному морскому пути суда с грузами в Дудинку. До устья Енисея суда сопровождают линейные атомные и дизельные ледоколы. А дальше, до Дудинки, — такие ледоколы как «Капитан Сорокин», «Капитан Воронин».

Круглогодичная навигация на юго-западе Карского моря позволила бесперебойно снабжать Норильский горно-металлургический комбинат всем необходимым и вывозить на материк продукцию комбината. Но не только это. Геологи, оленеводы, зимовщики полярных станций — обитатели той части советской земли, что далека, не должны чувствовать недостатка в необходимом для жизни и работы.

Фото А. Смирнова

Тревожная гавань

Ни один датчанин не представляет себе Копенгаген без скромного памятника на берегу залива у входа в морской порт — памятника, который стал не только символом столицы, но и как бы вторым гербом Дании.

Помните? «Все шесть принцесс были прехорошенькими русалочками, но лучше всех была самая младшая, нежная и прозрачная, как лепесток розы, с синими, как море, глазами. Но у нее, как и у других русалок, не было ножек, а только рыбий хвост...»

Бронзовая Русалочка, с веточками водорослей в руке сидящая на камне, создана в начале века известным датским скульптором Эдвардом Эриксеном. Позировала скульптору выдающаяся датская балерина, солистка Королевского театра Элен Прис.

Кажется, в стране нет такого места, где не встретишь Русалочку,— она восседает на пепельницах и чернильницах, ее изображения — на платках, обложках календарей и путеводителей, на бесчисленных открытках. Воспроизведенная в красках, бронзе, фарфоре, она грустными глазами смотрит из каждой нитрилы или киоска. Неудивительно, что любой человек, кто хотя бы на день попадает в датскую столицу, непременно отправляется на набережную Ланге-линье, чтобы навестить Русалочку...

Очередь в 12 лет

«Солдат достал свое огниво, ударил по кремню раз, два, три — и перед ним предстали все три собаки: собака с глазами, как чайные чашки, собака с глазами, как мельничные колеса, и собака с глазами, как Круглая башня...» Сказку «Огниво» Ханса Кристиана Андерсена все знают так же хорошо, как и «Русалочку». Но далеко не все знают Круглую башню, построенную в центре Копенгагена в XVI веке астрономом Тихо Браге. Она и сейчас выглядит великаном, возвышающимся над приземистыми кирпичными строениями Старого города. На смотровую площадку, где когда-то находилась обсерватория, ведет не обычная лестница, а широкий спиральный коридор. В 1675 году астроном Оле Рёмер, наблюдая с вершины Круглой башни спутники Юпитера, впервые определил скорость света.

Сейчас со смотровой площадки башни туристы чаще всего смотрят на землю, на один из древнейших городов Западной Европы. Конечно, от массивов современных зданий, напоминающих огромные пластины из стекла и бетона, никуда не денешься, но тем не менее в силуэте города многое сохранилось от романтичной старины — шпили соборов и колоколен с изящными флюгерами, высокие печные трубы, черепичные крыши...

Весной в неярких лучах солнца седые камни готических церквей и замков не кажутся хмурыми и неприветливыми. В парках и скверах распускаются первоцветы, в гул города с полуторамиллионным населением вплетается пронзительный крик чаек, лебедей и диких уток, которые начинают обживать озера и каналы, рассекающие датскую столицу на несколько островков.

В Копенгагене повсюду чувствуешь близость моря. О нем напоминают протяжные гудки теплоходов, капризы изменчивой погоды, неожиданные порывы сырого студеного ветра. Порой он достигает такой силы, что вздрагивают фонарные столбы, гудят провода, гнутся к земле вершины деревьев. Извилистые линии причалов, лес мачт у пирсов, ажурные стрелы кранов говорят о том, что название города, означающее в переводе — «купеческая гавань», — не только дань истории. И ныне Копенгаген — важнейший морской порт Северной Европы...

Как-то, проходя мимо Круглой башни, я обратил внимание на огромную толпу у ее подножия. У входа было вывешено объявление об открывшейся вакансии смотрителя башни. Заявления подали сразу несколько сот человек. Такой повышенный интерес к месту хранителя музейных реликвий объясняется просто: счастливчику вручается ключ от небольшой квартиры, расположённой под крышей старинного здания.

Копенгаген терзает острый жилищный кризис. Каждый пятый горожанин живет в доме без элементарных бытовых удобств или находящемся в аварийном состоянии. В списки тех, кто нуждается в срочном улучшении жилищных условий, занесено около ста тысяч копенгагенцев. Даже попав в очередь на получение квартиры, надо ждать результата до 12 лет.

Жилья не хватает, и... в то же время множество квартир пустует. Причина проста: слишком уж высока квартплата, которая «съедает» около трети бюджета средней датской семьи.

Пример молодой семьи Петера и Кирстен Хайдингов — один из многих. Получив уведомление об увольнении, Петер с женой и двумя детьми был вынужден съехать с квартиры.

— Только через несколько месяцев, когда мы уже отчаялись получить жилье, коммунальные власти выделили нам маленькую комнатку в здании, которое давно не знало ремонта, — рассказывает Кирстен. — Спим на полу, кровати в этой клетушке просто не помещаются. Я уже не говорю о том, что в доме полностью отсутствуют бытовые удобства. Очень горько, когда тебя выбрасывают на свалку общества. Но главное — нас лишили надежды на будущее. И я серьезно беспокоюсь за судьбу моей семьи, моих детей...

Парадокс — «негде жить, а жилье пустует» — этим не кончается: постоянно растет число безработных строителей. Опустевшие строительные площадки, неподвижные стрелы башенных кранов, бездействующие механизмы — картина весьма характерная и для Копенгагена, и для Оденсе — родины сказочника Андерсена, и для старинного Орхуса... Жилищное строительство — когда-то одна из важных отраслей экономики Дании — переживает затяжной спад, вызванный глубоким кризисом, который охватил промышленность этой небольшой скандинавской страны. По данным официальной статистики, только за последние пять лет число ежегодно сдаваемых в эксплуатацию квартир в Дании сократилось в два раза. В 1982 году объем строительных работ уменьшился еще на 25—30 процентов. Прямой результат такой тенденции — неуклонное падение занятости. Сегодня каждый второй каменщик и монтажник в Дании — безработный, на пороге увольнения находятся еще несколько десятков тысяч строительных рабочих.

Недавно ареной серьезных столкновений между полицией и горожанами, требующими улучшения жилищных условий, стал один из центральных районов столицы — Норребро.

Началось с того, что несколько молодых семей самовольно заняли в этом районе один из пустующих домов, предназначенных на слом. Наряды полиции, вооруженные резиновыми дубинками и гранатами со слезоточивым газом, попытались выбросить их на улицу. В ответ на полицейских обрушился град камней. К месту столкновения подоспели жители района. Они возвели баррикады и вступили в бой с блюстителями порядка. Только через несколько дней полиции, которую поддержали армейские бронетранспортеры, удалось подавить выступление горожан, лишенных крова.

— На требование предоставить нам жилье власти ответили грубым насилием и произволом,— говорит 24-летний житель Норребро Оле Мортенс Нюгорд, участвовавший в выступлениях.— Многие из нашего района доставлены в больницы с тяжелыми ранениями от ударов полицейских дубинок. Десятки человек арестованы и брошены за решетку. Им грозит тюремное заключение сроком на несколько месяцев. Единственное «преступление» этих людей состоит в том, что они лишены крова и решились открыто заявить о своих бедах. И что получилось? Полиция торжествует, а проблема-то не решена. Выселенным семьям — в большинстве многодетным — все равно негде жить. Но властям, как видно, нет до этого никакого дела. Для них интересы домовладельцев — прежде всего...

Грабители «Без места»

Известный датский художник-карикатурист Херлуф Бидструп как-то в шутку сказал: «Дания — это маленькая страна, густо населенная велосипедами». Действительно, трудно представить датчанина без двухколесного «стального конька». Велосипед используется не только для прогулок. Он — в трехколесном варианте — служит для перевозки мелких грузов, товаров , для доставки почты.

С наступлением энергетического кризиса в капиталистическом мире, при стремительном росте цен на горючее велосипед в Дании переживает новый пик популярности. На улицах Копенгагена и других городов редеет поток частных легковых автомобилей и увеличивается число велосипедистов, для которых отведены специальные полосы движения с соответствующей разметкой и светофорами. На городских улицах появились дорожные знаки с предостерегающими надписями — «Берегись велосипеда!».

Недавно в Дании был создан Союз велосипедистов, в котором уже насчитывается несколько десятков тысяч членов. Ежегодно отмечается «день велосипедиста», и тогда в Копенгагене, например, тысячи жителей столицы, оседлав велосипеды, заполняют центральные улицы города, парализуя движение всех других видов транспорта.

Быстро растет спрос на двухколесные машины — столь же стремительно увеличивается число их краж. В 1980 году, например, было угнано около 80 тысяч велосипедов. Страховые компании отказываются выплачивать пострадавшим страховку, если украденный велосипед не был оборудован специальным замком. Полицейские сбились с ног, разыскивая похитителей. Однако большинство велосипедных краж остается нераскрытыми.

Да что там велосипеды! Копенгаген по масштабам преступности занимает одно из первых мест среди западноевропейских столиц. Датчане уже привыкли к громким судебным процессам, связанным с крупными вооруженными ограблениями банков, подпольной торговлей наркотиками, скандалами в игорных домах. Число уголовных правонарушений, совершаемых в городе, каждый год увеличивается более чем на десять процентов. Особую тревогу населения вызывает стремительный рост насилия в общественном транспорте — в частности, в копенгагенской подземке. В вечерние и ночные часы в метро и пригородных поездах участились случаи хулиганских нападений на пассажиров, ограбления, акты вандализма. Многие поезда теперь сопровождают переодетые сотрудники полиции, имеющие при себе огнестрельное оружие.

Как отмечают городские газеты, уголовников в Копенгагене развелось столько, что их в буквальном смысле слова некуда девать. Дело в том, что новых тюрем в Дании из-за недостатка государственных средств не строят. И в результате правонарушители, осужденные на малые сроки, неделями, а то и месяцами ждут, пока для них освободится место в камере. Доходит до того, что наказания сроком до шести месяцев отбываются «по месту жительства». По улицам городов свободно разгуливают грабители, наркоманы, дебоширы и взломщики, оставшиеся «без места».

— В настоящее время мы не в состоянии эффективно применять на практике уголовный кодекс,— рассказывал председатель одного из районных судов Копенгагена Йорген Хеннинг.— Нередко возникают нелепые ситуации. Например, обвиняемому выносится приговор, но из-за «перенаселенности» тюрем его отпускают домой. Проходят месяцы, осужденный входит в русло нормальной жизни и вновь вступать в конфликт с законом не собирается. Тут-то его и настигает карающий меч Фемиды — приходит извещение, что в одной из камер освободилась койка, и он может ее занять.

Известен случай, когда осужденные пытались подкупить администрацию тюрьмы, чтобы отсидеть положенный срок вне очереди. Это были хусмены — крестьяне. Суд приговорил их зимой к двум месяцам заключения, и они опасались, что очередь на отсидку придет весной или в дни уборки урожая, когда, как известно, день год кормит...

Лишние...

— Каждый раз, когда идешь на поиски работы, ощущаешь свое бессилие и беспомощность. Заполняешь специальную анкету, сдаешь ее чиновнику, ведающему вопросами трудоустройства, а затем слышишь стереотипный ответ: «Ждите. Пока ничем не можем помочь». Процедура стала настолько привычной за три года, что я сильно удивлюсь, если в ней произойдут какие-то изменения.

Эти слова принадлежат Нильсу Олину, жителю Копенгагена, 22 лет. Я познакомился с ним на одной из центральных площадей города. Меня привлекло, мягко скажем, не совсем обычное одеяние Нильса: рогатый шлем викинга, кольчуга, широкий кожаный пояс... В одной руке молодой человек держал длинный двуручный меч, а в другой — плакат, призывавший прохожих посетить находящийся по соседству универсальный магазин. Дело в том, что Нильс Олин — «человек-реклама», каких часто можно встретить в Копенгагене.

— Эта работа не может нравиться,— говорит Нильс.— Но никакой другой нет. Мне еще повезло — все же многие и этим не могут похвастаться.

Судьба Нильса типична для многих тысяч молодых датчан. Окончив школу или высшее учебное заведение, молодые люди осознают горькую истину: они — лишние в этом мире. Их руки, ум, знания не нужны обществу, которое не способно обеспечить человеку право на труд.

Длинные очереди у бирж труда — обычное явление в датских городах. Только по официальным данным, в настоящее время в Дании около 300 тысяч полностью безработных. Треть из них — молодежь в возрасте до 25 лет. Ежегодно эту армию «лишних людей» пополняют 15—20 тысяч выпускников средних школ.

В стране не прекращается рост дороговизны, свирепствует инфляция. Не проходит и дня без того, чтобы в печати не появились сообщения о закрытии предприятий, которые сопровождаются массовыми увольнениями рабочих и служащих. Многие подростки, учась в школе, еще и работают — рассыльными, почтальонами, сиделками, продавцами. Тринадцати-четырнадцатилетние дети вынуждены ночами по шесть-семь часов трудиться в порту на разделке рыбы, чтобы хоть немного помочь своим родителям сводить концы с концами.

«Спасите университеты!»

«Наш университет должен жить!» «Нет — политике правительства в области образования!» Сырой ветер безжалостно трепал транспаранты с лозунгами, вывешенные у входа в здание университета города Орхуса — крупнейшего научного и учебного центра Дании. Студенты проводили массовый митинг, протестуя против решения властей резко сократить ассигнования высшим учебным заведениям.

Манифестация в Орхусе вызвала активные выступления молодежи по всей стране против политики правительства в области просвещения.

Первыми жертвами «экономии» стали вузы Орхуса, Оденсе, Роскилле. Почти на 25 миллионов крон решено урезать бюджет Копенгагенского университета — одного из старейших высших учебных заведений Западной Европы. По словам его ректора Эрика Скинхоя, на практике это приведет к тому, что придется в два раза сократить прием новых студентов, уволить многих преподавателей, свернуть научно-исследовательские работы, уменьшить стипендии. А ведь и раньше студентам приходилось думать не столько об учебе, сколько о поисках заработка: скудные стипендии не могут покрыть расходы на оплату общежития и на питание. Тысячи студентов вынуждены бросать учебу и занимать очереди на биржах труда: кошельки их родителей не выдерживают расхфюв на высшее образование. Однако даже те, кому посчастливилось получить диплом, не всегда могут рассчитывать на работу по специальности.

О бедственном положении молодежи говорили делегаты XXXIV съезда Коммунистического союза молодежи Дании, который состоялся в Копенгагене в 1982 году. Ораторы отмечали, что безработица среди молодежи приобрела в настоящее время характер эпидемии, с которой правительство справиться не в состоянии. Урезая одной рукой ассигнования на социальные нужды, в том числе на жилье и образование, власти щедро субсидируют монополии для покрытия издержек производства и обеспечения высоких доходов владельцев акций. И все новые и новые денежные средства — колоссальные суммы! — направляются невоенные цели...

Его оружие — плакат

Грибовидное облако атомного взрыва, крест-накрест перечеркнутое голубыми полосами, и крупная надпись: «Нет — еще одной Хиросиме!» Этот плакат, который распространяет Датский комитет сотрудничества за мир и безопасность, можно встретить сегодня в стране повсюду — на стенах домов и автомашинах, на арках мостов и афишных тумбах. Плакат выполнен по рисунку известного художника, активного участника движения датских сторонников мира Финна Хаугора.

...Мы встретились с Финном Хаугором в его мастерской в небольшом деревянном домике на берегу озера в пригороде Копенгагена Люнгбю. Вдоль стен мастерской, от пола до потолка оклеенных плакатами,— широкие стеллажи с красками, кистями, карандашами, эскизами. Много книг. Среди них — произведения русских и советских авторов, переведенные на датский язык.

— К сожалению, на нашей планете немало мест, где рвутся снаряды, гремят взрывы бомб, гибнут люди,— говорит художник.— Кое-кто на Западе пока не отказался от мысли навязывать народам силой свой образ жизни, диктовать свои условия. Вот почему я считаю, что сегодня долг художника, его главная задача — всеми средствами искусства, в полную силу таланта бороться за мир. Нужно активно выступать против безрассудных планов натовских стратегов, которые стремятся и дальше вооружаться, «довооружаться», «перевооружаться», пытаются предать забвению политику разрядки...

Финну Хаугору немногим более сорока. Он высок, крепко сложен, темноволос. Родился в рабочей семье. Трудовую жизнь начал рано. Чтобы помочь родителям, служил рассыльным, библиотекарем. В свободное время — рисовал. Одаренного юношу приняли в школу прикладного искусства, а затем в художественную академию.

Хаугор создал сотни работ. Сегодня он известен всей Дании — главным образом своими политическими плакатами. Только за последние несколько лет Датский комитет сотрудничества за мир и безопасность издал массовым тиражом более пятидесяти антивоенных плакатов Хаугора. Его рисунки послужили прообразом для эмблем и значков сторонников мира не только в Дании, но и в ФРГ, Нидерландах, Бельгии и других западноевропейских странах.

— Я убежден, — говорит Финн Хаугор, — что политический плакат — боевое оружие в борьбе за мир, международную безопасность, против социальной несправедливости. В ближайшее время я намерен выступить с серией новых рисунков и плакатов, разоблачающих опасные замыслы натовских милитаристов, которые стремятся превратить страны Западной Европы в стартовую площадку для новых американских ядерных ракет. И я очень рад, что мои работы действенны: все больше людей включаются в движение протеста против нагнетания военного психоза, активизации гонки вооружений, попыток вернуть народы Европы к мрачным временам «холодной войны»...

Копенгаген — Москва И. Завалов, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света»

На пути к причалу

Солнце, не касаясь горизонта, колесит по небу круглые сутки, и когда день сменяется ночью — понять трудно. Даже по склянкам, отбиваемым рындой, не разобрать, утро это или вечер. Конец июля, и, хотя лето в разгаре, прохладный ветерок заставляет пассажиров прятаться за надстройкой теплохода. Мы только отошли от пирса Баренцбурга, расположенного на самом большом острове архипелага Шпицберген. Идем на юг, в Мурманск. Я смотрю в бинокль на уходящий берег. Горы то медленно сползают к кромке воды, то, будто отсеченные гигантским мечом, обрываются в океан. С белых вершин с темными прожилками скал текут ледяные реки. Нависая с высоких береговых стен, они обрушиваются в воду, гулом и тучами брызг оповещая о рождении нового айсберга.

Навстречу нам за углем спешит советский сухогруз. По морскому обычаю мы обоюдно приспускаем флаги и, приветствуя друг друга гудками, расходимся. Советские угольные рудники Баренцбург и Пирамида связаны оживленными морскими путями с Мурманском и Архангельском, куда доставляют уголь, добываемый нашими горняками по договору с норвежским правительством.

Океан после вчерашнего шторма еще не может успокоиться. Он медленно, глубоко вздыхает мертвой зыбью. Над судном парят чайки, ожидая, пока кок или кто-нибудь из пассажиров бросит за борт что-то съестное. Мои спутники ушли, а я продолжаю смотреть на полоску снежных вершин, похожих на оледеневшие волны, постепенно исчезающие в белесой дымке, и прошлое все больше захватывает меня, возвращает в теперь уже далекие тридцатые годы. Тогда мы только начинали добывать уголь на Шпицбергене, и грузовой пароход «Байкал» шел к нашим горнякам.

19 ноября 1939 года. Я сижу за столом в радиорубке старого парохода «Байкал». Судно слегка раскачивается, и тусклый свет керосиновой лампы ползает по стенам.

Идут пятнадцатые сутки с того дня, когда сухогруз, сбившись с курса, наскочил на подводные скалы у юго-западной оконечности Шпицбергена. В рубке — минус пятнадцать. Негнущимися от холода пальцами я принимаю штормовое предупреждение: «В районе северной части Баренцева моря ожидается быстрое усиление северо-западного ветра до ураганного».

«Скоро начнется, нужно доложить капитану», — думаю я.

С начала аварии хлынувшая в пробоины вода затопила кочегарку и машинное отделение. С тех пор мы без электрического света и отопления. Некоторое время я без результата толкаю примерзшую дверь рубки и, только поддев ее большой отверткой, выбираюсь на палубу. Около двенадцати часов. Где-то далеко за горизонтом светит солнце. Но его лучи не могут рассеять полярную ночь и создают лишь видимость призрачного рассвета. Плотный семибалльный норд-вест при двадцатиградусном морозе насквозь продувает не только легкое пальто, но, кажется, и все тело. Этот рейс в Арктику для меня оказался совершенно неожиданным: в Мурманске ночью меня сняли с «Аргуни», уходившей в Англию, и послали на «Байкал» заменить заболевшего радиста. «Хорошо еще, что эпроновцы (ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения; в 1941 году на базе ЭПРОНа создана Аварийно-спасательная служба СССР.) дали обшитые кожей валенки», — думаю я.

1 Спардек, спасательные шлюпки, радиорубка и надстройки покрылись толстым слоем льда от долетавших сюда брызг. Полузатонувшее судно раскачивается с креном на правый борт, и, чтобы не свалиться в воду, я передвигаюсь, хватаясь за все, что может удержать меня на скользкой палубе. Тяжелая арктическая волна, накатываясь, слегка приподнимает судно, а затем, перемахнув через фальшборт и задраенные люки трюмов, с шипением уходит в море. Теплая ветвь Гольфстрима, достигающая этих мест, еще борется с леденящей стужей, и вода парит, но на ее поверхности уже появилось множество тонких прозрачных льдинок, которые слабо шуршат, гонимые волнами и ветром. Из снежной пелены в полумиле от судна проглядывает что-то огромное, непрерывно меняющее свои очертания. Это низко бегущие облака, попадая в ловушку между ниспадающим ледником и изломом гористого берега, завихряются в молчаливом хороводе. Под ледником видна высокая черная каменная стена. Кажется, она тянется без начала и конца. В разрывах снежных зарядов у береговой черты открываются острые скалы. Вокруг них серыми бурунами кипит вода. Мрачная стена подавляет все вокруг и вместе с нависшим над ней ледником устрашающе громоздится над судном. Мористее изредка мерцают слабые огни спасательных кораблей. Две гряды скал, около которых пенится вода, не позволяют им подойти к нашему судну ближе трех миль. Луч прожектора освещает в серо-зеленой толще воды фигуру водолаза, который пытается найти новое повреждение в днище. Его светлый скафандр то появляется на фоне темной, поросшей шевелящимся мхом подводной скалы, на которой сидит судно, то исчезает, когда приходит новая волна.

Команда, потеряв счет дням, непрерывно скалывает с палубы лед. Эту, кажется, бесконечную и бессмысленную работу нельзя остановить ни на минуту. И без того отяжелевшее от воды судно за несколько часов может превратиться в глыбу льда и затонуть.

Капитан с мешками под глазами от бессонных ночей смотрит на «штормовое предупреждение» и молча передает его командиру спасательного отряда ЭПРОНа — плотному крепышу с темно-коричневым обветренным лицом и большими красными руками. Тот внимательно читает радиограмму.

— А, черт, опоздали на день. Завтра вывели бы судно на чистую воду. Пойду поднимать водолазов.— И с этими словами выходит из каюты.

Эпроновцы из Мурманска прибыли на четвертый день после аварии. Спущенные со спасателя «Память Руслана» шлюпки благополучно прошли через гряды скал и подошли к «Байкалу». Рослые краснофлотцы, одетые в полушубки, вместе с командой судна, несмотря на сильное волнение, в считанные минуты выгрузили тяжелое спасательное имущество. Не прошло и часа, как помпы эпроновцев уже откачивали воду из трюмов. Водолазы при свете прожектора спустились в стылую воду, а часть спасательного отряда вместе с командой «Байкала» заделывала пробоины в трюмах и кочегарке. Краснофлотцы и моряки работали споро, как умеет в трудный час работать русский человек, не обращая внимания ни на колючий ветер, ни на мрачную черную стену с нависшим над ней ледником.

Я совсем закоченел и иду погреться на камбуз, единственное теплое место на судне. Небольшое помещение до отказа набито отдыхающей сменой моряков и эпроновцев. Тусклый свет керосиновой лампы освещает обожженные морозным ветром усталые лица, покрытые жесткой щетиной. Увидев меня, моряки теснятся, уступив уголок у печки:

— Вы что, лучшего места не нашли, где можно было бы приткнуться к берегу? — улыбаясь, обращается старшина водолазов к боцману.

— Да мы ничего, — отвечает вместо него рулевой. — Когда шторм начал прижимать нас к берегу, капитан на всякий случай взял мористее на десять градусов, но и этого, как видно, оказалось мало. Вот мы и очутились здесь.

Поднимаясь в свою рубку, замечаю: свист ветра как-то изменился. На волнах появилась мелкая рябь, на глазах превращающаяся в пенящиеся гребешки, за которыми стремительно надвигается серая стена шквала. Под его ударом судно скрипит, еще больше заваливается на правый борт, но все же удерживается на месте. Мчащаяся за шквалом гигантская волна поднимает пароход и с силой бьет о скалу. Шлюпка левого борта, сорвавшись с кормовых талей под тяжестью намерзшего льда, начинает метаться по палубе, круша все вокруг. Едва я вскакиваю в рубку, как шлюпка грохает по двери. От стремительной бортовой качки и резких ударов судна о скалы даже в радиорубке трудно устоять на ногах. Среди воя ветра и шума волн слышится резкая пулеметная дробь рвущихся заклепок на стальных листах обшивки корпуса парохода.

Пятнадцать часов — время выхода в эфир. Включаю приемник и тут же слышу характерные сигналы передатчика ледореза «Литке» со своими позывными: «Байкал», «Байкал», вас потеряли, дайте радиопеленг». Пытаюсь, запустить аварийный передатчик, но аккумуляторная батарея не действует, пляшущий свет керосиновой лампы высвечивает стрелку вольтметра, стоящую на нуле.

Привязав к поясу пальто нож, плоскогубцы, большую отвертку, два зачищенных куска провода и два крепких конца линя, прикрепляю к спине шерстяной матрац, с которым в последнее время нес вахту — так теплее. Лампу решаю с собой не брать: ее скорее всего загасит ураган, и, возвратясь в рубку, я окажусь в темноте.

Шлюпка, казалось, утихомирилась и больше не грохочет.

Поддеваю отверткой дверь и выбираюсь на палубу.

Короткий арктический дневной полусумрак окончился. Ураган ярится по-прежнему. Он перемешал воздух с морем, снегом и льдом и с силой вгоняет плотную колючую массу в мои легкие. Невольно сжимаюсь, стараясь уменьшиться в размерах, верчу головой, пытаюсь найти такое направление, где можно вдохнуть полной грудью. Я боюсь потеряться в воющем мраке и не выпускаю ручку двери. Судно по-прежнему раскачивается с борта на борт и содрогается от ударов о скалы. Задыхаясь от жгучего морозного ветра, нащупываю стальную оттяжку дымовой трубы у аккумуляторного ящика и привязываюсь к нему. Затем открываю тяжелую крышку ящика и прикрепляю ее к нижней части оттяжки. Сняв рукавицы, в темноте ощупываю соединения элементов батареи, пока не обнаруживаю разрыв цепи. Стенка ящика проломлена, очевидно ударом шлюпки, и одна аккумуляторная банка разбилась. Вылившаяся из нее серная кислота, перемешанная с водой, плещется внутри ящика, грозя вывести из строя всю батарею. Зачистив ножом электроды, я на ощупь, минуя разбитую банку, соединяю их проводом. Закончив ремонт, пытаюсь подняться, но обнаруживаю, что не могу даже сдвинуться с места.

Оказывается, пока я работал, присев на корточки, низ матраца примерз к палубе, а лямки и линь, которыми я обвязался, превратились в сосульки. Обколов лед, перерезаю одну лямку матраца, когда что-то большое и серое наваливается на меня, и я на какое-то время лишаюсь сознания. Оказывается, шлюпка снова сорвалась с места и, разворачиваясь, ударила меня в бок, а затем, протащив по палубе, забросила за аккумуляторный ящик. С трудом соображая, где нахожусь, долго прихожу в себя. Нет желания не только встать, но даже пошевелить рукой. Вода, пробравшаяся к окоченевшему телу, уже не обжигает леденящим холодом. Ни с того ни с сего вспоминаю щенка, которого подобрал на пирсе в Мурманске. Мне даже мерещится, что щенок за пазухой и согревает меня.

Рев урагана удаляется, я начинаю засыпать, и тут же передо мной появляются обмороженные и вымотанные до предела лица товарищей. «Поднимайся, поднимайся, ты уже примерз к палубе. Еще немного, и ты не встанешь», — ругаю себя за слабость.

С тупым отчаянием начинаю ворочаться, разламывая на своей одежде лед. Затем подтаскиваю привязанный к поясу нож и, лежа, скрюченными от мороза руками пытаюсь перерезать лямку матраца. Нож все время вываливается из рук, но движение и работа согревают меня и придают уверенность. В конце концов я перерезаю и лямку, и страховочный линь, которыми привязан к оттяжке трубы, и вылезаю из примерзшего к матрацу пальто. Став на колени и зажав зубами отрезанный конец линя, отдираю пальто от матраца и натягиваю на себя. Потом снова обвязываюсь свободным концом линя и закрываю аккумуляторный ящик. Руки совсем не слушаются, а погреть негде — рукавицы смерзлись. В довершение ко всему отвертка, привязанная к поясу, куда-то исчезла, и я не могу открыть заледеневшую дверь рубки. Чуть не плача от боли и бессилия, я подпрыгиваю, пытаясь согреться.

— Ты что делаешь? — неожиданно слышу голос невесть откуда появившегося штурмана Простакова, одетого в новый полушубок. Другой такой же полушубок привязан к его спине.

У меня хватает сил улыбнуться…

Разглядев мою перегнувшуюся почти пополам фигуру в несуразно длинном ледяном пальто, Простаков качает головой и, стараясь заглушить грохот урагана, кричит:

— Пойдем в рубку, нужно передать срочную радиограмму спасателям.

С трудом он открывает примерзшую дверь рубки, стаскивает с меня пальто и напяливает полушубок.

— Это подарок от эпроновцев. Раньше не могли — спускали спасательные шлюпки с правого борта. Да все напрасно — шлюпки затонули. Четырех человек вытащили из воды.

Простаков по-прежнему кричит, хотя мы уже в рубке.

— До тебя еле добрался. Трапы оледенели по самые поручни, посередине спардека — горы льда. Так что ты теперь у нас как отрезанный ломоть. К нам не ходи: с такими руками свалишься за борт. А без рации нас не найдут.

«Передатчик работать будет», — решаю я, взглянув на стрелку вольтметра. Слушая Простакова, я, не переставая, растираю руки и колочу ими по полушубку. Часы показывают пятнадцать двадцать пять. Включаю приемник и слышу слабые сигналы Морзе далеких, радиостанций.

Где-то играет музыка, кто-то рассказывает веселые истории, слышится смех. Эфир живет своей жизнью.

Переключив рубильник на аварийный передатчик, я нажимаю на ключ — передатчик работает.

«Литке», «Память Руслана», «Кузнец Лесов», «Правда», я — «Байкал». Как слышите? Имею срочное сообщение»,— сбиваясь на каждом слове, медленно выстукиваю на ключе.

Тишина в наушниках взрывается ревом радиопередатчиков спасательных судов:

— «Байкал», тебя слышим.

Невидимая ниточка радиоволн через мрак ночи и рев урагана снова протягивается от терпящего бедствие судна к спасателям.

Я повторяю позывные всех пришедших на помощь судов и передаю радиограмму, которую принес Простаков: «Оба днища пробиты, кормовая палуба в воде, спасательные средства вышли из строя, ураган тащит судно со скалы на глубину. Капитан «Байкала».

Получив подтверждение о приеме радиограммы, даю свой радиопеленг — несколько повторяющихся длинных сигналов, а затем добавляю: «Аккумуляторы на исходе. В эфир буду выходить для срочных сообщений и пеленга». Радисты спасателей, в свою очередь, извещают, что их суда ушли из опасной трехмильной зоны и с трудом дрейфуют в открытом море. Закончив передачу, зажав карандаш в кулак, большими буквами коряво записываю в вахтенный журнал: «...Связь восстановлена».

Простаков молча следит за моей работой и неожиданно спрашивает:

— А где твой щенок?

— О-отдал бу-буфетчице в первую шлюпку, когда отправляли пассажиров на «Литке». При-придем в Мурманск — за-заберу.

Меня бьет лихорадочная дрожь, и я не могу нормально говорить.

— Знаешь, когда ты ночью появился на судне — высокий, важный, в модном английском пальто, с чемоданчиком в одной руке и щенком за пазухой, то я, грешным делом, подумал: «Ну и хватим мы с этим артистом горя», — а вот получается... — И, не закончив фразу, Простаков выбирается из рубки.

Ночью несколько раз даю радиопеленг, а в перерывах снимаю стоявший внизу умформер аварийного передатчика и закрепляю его на стене, подальше от воды, появившейся на палубе рубки. Затем поднимаю аккумуляторы радиоприемника, снимаю соединительные провода приемника и передатчика и подвешиваю их к потолку над столом. С рассветом, привязавшись к оттяжке, вновь принимаюсь за аккумуляторы.

Несколько раз шквалистый ветер сбивает меня с ног. Полушубок и валенки обледенели, и я, с трудом подтягивая страховочный линь, поднимаюсь на ноги. В конце концов вычерпал из ящика кислоту, перемешанную с водой, и плотно завинчиваю пробки банок. Крен достиг критических размеров, и кислота просачивалась через прокладки пробок. После этого толстым слоем технического вазелина покрываю все электроды аккумуляторов и выход кабеля. «Если аккумуляторы окажутся в воде, они не сразу разрядятся, и передатчик еще некоторое время будет действовать»,— решаю я. Работа продвигается медленно. От мороза и кислоты руки распухли.

Неожиданно страшный треск заглушает рев шторма, а с вант сыплются куски льда. С изумлением и ужасом вижу, как заливаемое волнами судно вначале медленно, а потом все быстрее разламывается надвое. Носовая часть «Байкала», еще державшаяся на плаву, отделяется от засевшей на скале кормы и разворачивается по ветру. С пронзительным скрежетом лопаются тросы такелажа. Их оборванные концы вместе с кусками льда летят за борт и падают на палубу. Оторвавшийся нос тащит за собой часть канатов, которые, в свою очередь, захлестывают метавшуюся спасательную шлюпку, и она, проскользнув в полуметре от аккумуляторного ящика, сваливается за борт.

Затаив дыхание, я смотрю на оледеневшую серую громаду носовой части, поднявшуюся на волне над затонувшей кормой. Кажется, еще мгновение, и она рухнет на корму. Но ветер и волны теснят ее, и, переваливаясь, она несется к черной стене. Вслед за ней среди бочек с нефтью мелькают спины свиней, которых к Новому году живыми везли шахтерам в Баренцбург. Взглянув на болтавшийся на входном изоляторе обрывок антенны, я про себя отмечаю: «Антенного канатика больше нет...»

Забираюсь в рубку и при свете керосиновой лампы перерываю ящики со старым имуществом в надежде найти антенный канатик или хотя бы подходящий кусок провода. Дверь перестала закрываться, и на полу рубки набралось воды и льда по самый порог. Стараюсь не упасть. Вспоминаю, что катушка индуктивности мощного длинноволнового передатчика обмотана медным многожильным проводом. С трудом вытаскиваю и разматываю ее, получается метров десять — маловато. Торопясь, начинаю расплетать провод на пряди, когда в рубку буквально вваливается матрос Хромов.

— Капитан приказал срочно давать SOS. Вот радиограмма. — Отдав радиограмму, Хромов продолжает: — Сейчас тащим из воды шлюпки. Они болтаются за бортом и превратились в глыбы льда. Тали тоже обмерзли, и шлюпки тащим вручную. Пока ничего не получается. Половина команды вымокла и сидит под брезентом. Капитан и команда говорят, что теперь от тебя зависит, найдут нас спасатели до того, как судно уйдет под воду, или нет.

— Найдут, — не очень уверенно отвечаю я. — Только помоги расплести провод.

Вдвоем мы расплетаем провод, соединяем пряди в один конец, а затем заделываем в изоляторы. После этого, привязавшись друг к другу, выбираемся на палубу и начинаем подвешивать антенну. Шквалистый ветер с мелкими льдинками от замерзших на лету брызг воды и колючий снег слепят глаза, отчего и без того темная ночь кажется непроглядной. Первая попытка оканчивается неудачей. Хромов добрался по обледеневшему металлическому трапу почти до половины дымовой трубы, но поскользнулся и, едва не свалившись, выпустил антенну. Два изолятора разбились, и нам пришлось возвращаться в рубку. Сняв с переборки настенные изоляторы главного передатчика, мы монтируем их в антенну. Теперь уже оба залезаем на трубу и, помогая друг другу, прикрепляем конец антенны к верхней части трубы.

Вернувшись в рубку, включаю передатчик и нажимаю на ключ. Стрелка антенного амперметра дергается и ползет вверх. Пальцы не действуют, стучу всей рукой. Три точки — три тире — три точки, а затем трижды: «Я — «Байкал». Судно переломилось, держимся на кормовых надстройках. Капитан «Байкала».

Спасатели отвечают не сразу. Искровой радиопередатчик «Байкала» прослушивается теперь как слабый шорох и к тому же в стороне от волны бедствия. Я несколько раз подстраиваю передатчик и повторяю сигналы SOS, прежде чем меня услышали. Готовый каждую минуту угаснуть, передатчик снова связывает «Байкал» со спасательными судами...

Сигнал бедствия даю первый раз в жизни, получается просто и буднично. Я понимаю, что капитан, решив дать SOS, теперь уже больше ни на что не рассчитывает. Спасательные суда сами с трудом удерживаются против ураганного ветра. Идти к «Байкалу» в темноте, через гряды скал — верный шанс погубить корабли и людей. Спустить шлюпки им тоже нельзя — ураган погонит их к берегу. И если их не зальет водой и не разобьет о скалы, то гибели у черной стены им не миновать. Даже если они чудом добрались бы до «Байкала», обратно против ураганного ветра и волны им все равно не выгрести, и к экипажу «Байкала» прибавились бы моряки спасательных шлюпок.

Казалось, вторая ночь урагана никогда не кончится. Спардек уже залило, и вода, проходя через полуоткрытую дверь, вместе с битым льдом плещется в рубке, все ближе подбираясь к столу. Мокрый и окоченевший, сижу на столе среди подвешенных проводов, продолжая давать радиопеленг, пока в море не появляются огни спасательных судов. К утру, когда шторм начал стихать, кормовая часть судна, достигнув пологого склона, под ударами волн начала быстро сползать со скалы и уходить в воду. Моряки прикрепили к вантам бочку с нефтью и подожгли ее.

Красные отблески пламени освещают ледяной хаос разрушенного судна. Рация еще работает, и я принимаю последнюю радиограмму: «Байкал», у вас видим огонь, спускаем шлюпки — приготовьтесь к эвакуации».

Шторм быстро угасает, и в просветах мчащихся облаков проглядывают звезды. Наступает утро. Тучи уходят за горизонт, открывая нежное бледно-голубое небо, которое можно увидеть только в высоких широтах Арктики. На его фоне черная стена теперь кажется скорее величественной, чем ужасающей. Оледеневшая от волн снизу, сверху она разукрашена зелеными пятнами мха. Даже на самой вершине, где начинается толща ледника, проглядывает живая зеленая полоска. Ни ураганный ветер, ни мороз не могли уничтожить эти, казалось, такие слабые признаки жизни.

Океан отдыхает, и на его пологой волне к «Байкалу» спешат шлюпки спасательных судов...

В. Сидоренко, капитан 2 ранга в отставке

Мастера Бихара

Весть о происшествии разлетелась по цеху мгновенно. Всему виной был «козел» — так сталевары называют аварийное застывание металла на дне конвертера. «Козел» — термин русский, а дело происходило на Бокаринском металлургическом комбинате.

Фома Васильевич вбежал в цех. Прямо над головой, в двух шагах от распахнутого жерла остывающего конвертера, замерли в черном ковше сто тонн расплавленного чугуна. На крюках мостового крана повис громадный совок с металлоломом. Это можно было назвать немой сценой, если бы не могучий рев вырывавшихся откуда-то сверху газа и пара.

Фома Васильевич ринулся спасать чугун, пока он не остыл и не превратился в еще одного «козла». Повинуясь его командам, задвигались люди, с тройной нагрузкой заработало ожившее оборудование. Даже уставшие чернорабочие — «кхаласи» взялись за кувалды и ломы, видя, как сам инженер в каске, пиджаке и при галстуке — другой формы одежды Фома Васильевич здесь не признавал — руководит аварийными работами.

— Эх, да кто ж так делает! — кричал он мастеру, перекрывая рев пара. За эту способность коллеги-индийцы дружески прозвали его «большим голосом».— Нежней надо, вот так! — Он схватил пудовую длинную ложку для отбора проб и, ловко орудуя ею, выхватил из яркого пламени красную раскаленную массу.

Не надо замерять, я и так вижу температуру, — торопил он. — Теперь покачай «горшок» и сливай — готова, родимая!

Через минуту под восхищенный ропот собравшихся мастер объявил, что измеренная приборами температура металла лишь немного отличается от той, которую на глазок определил Фома Васильевич.

На разборе аварии говорили и шумели разом. Начальник цеха мистер Пандей разводил руками, всем своим видом свидетельствуя, что «козел» случился по его недосмотру.

Возвращались домой на машине. Шофер Вишвакарман после долгого молчания неожиданно заметил:

— Завтра праздник, а вы опять домой поздно возвращаетесь!

— Какой еще праздник? — не сразу понял Фома Васильевич.

— Мой праздник, ваш праздник. Торжество в честь бога Вишвакармана — покровителя труда и ремесла.

Сам Вишвакарман давно жил ожиданием этого дня. Во-первых, он — шофер и имеет непосредственное отношение к технике, а профессия эта в Индии уважаема. Во-вторых, они с богом как-никак тезки, и этот праздник он воспринимал как свой личный.

...Приехав в Индию недавно, великолепный специалист своего дела, убежденный «технарь», готовый часами терпеливо раскрывать индийским коллегам металлургические премудрости и секреты, инженер Николаенко скоро обнаружил, что знакомый и привычный заводской механизм здесь имеет некоторые особенности. Перед пуском нового агрегата все ждут, пока появится неторопливый жрец и, прочитав подобающие мантры, разобьет кокосовые орехи о панель управления. Или в один прекрасный день мальчики-машинистки в конторе прекращают работу и украшают свои «ремингтоны» жасминовыми гирляндами и сандаловыми палочками...

Вот почему слова водителя не очень-то обрадовали инженера.

Наутро персонал заводского конструкторского бюро в благоговейном молчании слушал сухонького старичка. Тот что-то шептал в сложенные ладони, время от времени сыпал кусочки сандалового дерева в потрескивающий огонь, разложенный у ног ярко раскрашенного глиняного бога, восседающего на письменном столе.

Фома Васильевич едва не затряс головой, отгоняя наваждение. Чья-то рука легла ему на плечо.

— У нас сегодня праздник,— радостно пояснил завбюро мистер Джха. На лбу его, как и у всех подчиненных, красовался «тилак» — яркое пятно свежей охры. Он, почтительно склонившись, первым подошел к жрецу, протянул свою тарелочку. За ним потянулось все бюро, строго соблюдая иерархию чинов. В другие дни никто из них не здоровался со стариком-рассыльным, но сегодня только он — единственный брахман в бюро — имел право общаться с богом. Это был его день. И потому сам начальник почтительно склонял голову перед ним, признавая вековые привилегии касты «дваждырожденных».

Мистер Джха, ведущий конструктор, был большим поклонником индийской старины.

— В Дели железную колонну видели? Чудо света — пятнадцать веков не ржавеет. Вот это металлургия! — говаривал он.

Дело свое он очень любил и гордился им. Нарушив старинный индуистский запрет не приближаться к большому огню, Джха стал сталеваром, а затем перешел в конструкторское бюро завода. Родом из Бихара, он часами мог рассказывать об истории своего штата и его древних традициях. Именно он и уговорил Фому Васильевича совершить небольшое путешествие и на выходные дни постараться забыть производственные проблемы.

Гончары

В самом центре провинциального городка с лаконичным названием Час ветер трепал неровные концы видавшего виды брезентового тента, натянутого на бамбуковый каркас. В тени сооружения, увенчанного вывеской «Знаменитый скульптор Шанкар», сушились боги. Большие и маленькие, они восседали на слонах, львах и даже крысах. Увидев нас, вымазанный глиной мальчишка крикнул, что «господин мастер сейчас будут», и куда-то скрылся.

— А, старый знакомый.— Николаенко потрогал фигуру Вишвакармана. В проеме деревянной пристройки появился мастер в полосатой юбке-лунги и с кольцом-амулетом на среднем пальце правой руки. Шанкар Пал объяснил, что делает богов с детства, к ним с братом это дело перешло от отца. Каждый год с подмастерьями он готовит десятки скульптур, которые ему заказывают богатые люди или целые деревни вскладчину.

Говорят, когда-то из глины бог слепил человека; теперь Шанкар Пал лепит богов целыми десятками. В последний день праздника фигуру погрузят на машину, отвезут к воде и утопят. Необожженная масса размокнет, и от кумира ничего не останется. Через год мастер Шанкар снова замесит тесто из глины...

По соседству с изготовителем богов на площадке раскинулась огромная мастерская. Из красной бихарской глины мастера готовили черепицу, кирпичи и высокие сосуды для воды. Часть заготовок сохла на солнце, другая в земляных печах претерпевала обжиг. Из остывших ям извлекали и аккуратно складывали продукцию в высокие штабеля подростки-ученики — для продажи.

Мы подошли к первому, заготовительному цеху. Работа кипела. На двух больших гончарных кругах, которые мастера раскручивали руками, в считанные минуты вырастали глиняные трубки. Движение ножа — трубки распадались вдоль пополам и превращались в черепицу. Нас с Фомой Васильевичем буквально заворожил мастер средних лет, который немного отрешенно, одну за другой, снимал со своего круга трубки, как две капли воды похожие друг на друга.

— Как он чувствует глину! Какая точность! — Фома Васильевич, присев возле мастера, глядел на его сухие руки с длинными узловатыми пальцами. Поразительная простота технологии и вместе с тем отменное качество изделий вызвали у него неподдельное восхищение. Он очень ценил мастерство в любом деле и уважал настоящую работу, а тут вплотную столкнулся с отработанным до тонкостей производственным процессом, за многие века ставшим искусством.

— Древние ремесла у нас отлично сохранились,— мистер Джха поднял палец.— Теперь вам непременно нужно проехать по Бихару. Наш штат богаче других полезными ископаемыми — углем, железной и медной рудой, ураном, бокситами. В Бихаре добывается почти весь коксующийся уголь страны и восемьдесят процентов слюды. Большая часть ее экспортируется в Советский Союз. У Бихара — прекрасная база для роста рабочего класса, причем квалифицированного — видели наших мастеров? Но Бихар пока остается одним из наименее развитых районов Индии. Здесь еще очень сильны влияния прошлого. Земля Бихара хранит немало осколков нашей истории. Давайте организую вам поездку. Не пожалеете! И не забывайте: в Бихаре вам открыта любая дверь. Вы ведь с Бокаро, а это наша гордость.

И вправду, нет недели, чтобы индийские газеты не писали о флагмане государственного сектора металлургии — Бокаро, о выполнении планов, об успехах, о помощи Советского Союза. Стоило сказать даже незнакомым «Бокаро», и лица собеседников освещались улыбками.

Вернувшись на завод, Николаенко сделал два дела. Взял в библиотеке книгу Джавахарлала Неру «Открытие Индии» и записался в поездку. А с ним и я.

— Поедем, ты — индолог, будешь обо всем рассказывать,— обрадовался он.— Мне здесь еще разбираться и разбираться...

Положительно, Фома Васильевич стал признавать востоковедение специальностью — как металлургию.

...Красный автобус выбирался на большую дорогу. Петляя между глинобитными хижинами бесконечных деревень, одноколейный бихарский проселок «качча» выводил нас на шоссе № 2. До самого горизонта тянулась выжженная каменистая красно-коричневая земля.

Мы ехали сквозь индийскую историю. Здесь возникали и исчезали государства, оставившие яркий след в жизни страны, происходили события, эхо которых доносилось до самых дальних уголков Азии. На глазах узкая лента дороги превращалась в волшебную нить, связывающую сегодняшнюю Индию с ее великим прошлым.

Все чаще стали попадаться невысокие, покрытые каменистыми осыпями, поросшие редким лесом холмы. Деревень и поселков стало меньше. Теперь преобладал серо-стальной цвет скал с желто-зелеными пятнами кустарника, обступавшего черную ленту асфальта. Удаляясь к северу от тропика Рака, едем по «хайвею» — двухполосной дороге, соединяющей Дели с Калькуттой и проходящей по самому сердцу Бихара — гнейсовому плато Чхотанаг-пур. Каждый холм, каждая долина описаны в многочисленных буддийских сочинениях, разнесших славу этих мест по всему континенту. Ведь именно здесь родился буддизм. Земля паломничества буддистов всего мира, построивших множество монастырей — «вихаров», которые и дали штату его современное название Бихар.

Барабаны мира

Лицо администратора туристского бунгало выражало крайнюю степень удивления. Он не мог понять, почему мы не хотим остановиться тут на ночлег. Бунгало с холодным равнодушием взирало на нас тремя рядами неосвещенных окон. Мы приехали в древний Раджгир, а в древности ни горячей воды, ни тем более электрического света не полагалось.

Знаменитый Раджгир — «Царская обитель» — открыт археологами именно там, где его помещали легенды — у подножия Гридхракуты, Горы коршунов. Вокруг него много горячих радоновых источников. И о них тоже писали в древних рукописях на пальмовых листьях. Эти тексты сослужили. хорошую службу ученым, использовавшим их в качестве ориентиров при проведении раскопок.

...Лучи раннего солнца прорвались в комнату сквозь пыльную москитную сетку, зайчиками запрыгали по стенам. Густой утренний туман начал рассеиваться, открывая неясные очертания окрестных холмов. Издалека донесся странный звук, затем еще. Медленно и печально бил большой барабан. Срываясь с освещенной солнцем вершины, тягучие звуки медленно гасли в клубах тумана, еще кутавшего спящую долину.

Можно было начинать подъем на Гридхракуту по подвесной канатной дороге.

Через двадцать минут мы были на вершине холма возле ослепительно белого мраморного купола «Вишва шанти ступа», или «Ступы мира во всем мире». Десятки таких ступ построил японский монах, девяностовосьмилетний Ничидацу Фудзи, во многих странах мира, как напоминание об атомной опасности, нависшей над планетой.

Еще молодым Ничидацу Фудзи встречался с Махатмой Ганди, у которого перенял многие идеи. Во времена второй мировой войны он пытался обращаться к совести самого императора, но лишь навлек на себя августейшую опалу. После Хиросимы и Нагасаки договорился с Джавахарлалом Неру о строительстве ступы на индийской земле, в священном для буддистов Раджгире. Первый камень в ее основание положил вице-президент Индии доктор Радхакришнан, а в 1969 году президент Гири торжественно объявил о ее открытии.

Сегодня отсюда несется призыв к миру. Демонстрации за сохранение мира, митинги протеста против гонки вооружений, ядерных ракет и американских баз — этим занимается организация Фудзи, члены которой участвуют во всех маршах мира. В 1976 году Фудзи вел по городам США 270-дневный «континентальный марш за разоружение и социальную справедливость», закончившийся у стен здания ООН. Через год приехал в Москву для участия во всемирной конференции религиозных деятелей, борющихся за мир.

Ничидацу Фудзи по-своему напоминает людям, что жизнь человечества требует защиты и бдительности. Поэтому днем и ночью не переставая гремят лежащие на боку двухметровые барабаны возле Ступы мира.

Бритоголовый монах в оранжевой тоге со всей силой бьет колотушкой по туго натянутой коже. Увидев девочку, он улыбается и протягивает горсть сладких рисовых хлопьев из стоящей рядом лаковой шкатулки. Просторный рукав соскользнул с его плеча, открыв следы страшного ожога. Может быть, это один из тех, кого в Японии называют «хибакуся»? Кто на всю жизнь отмечен страшной печатью атомного пламени?..

Низенький алтарь украшен цветами, статуэтками и лаковыми шкатулками, причудливо изогнуты деревца во дворе, посыпанном белой кварцевой крошкой. Внизу, над зеленой долиной, парят коршуны, совсем рядом проплывают редкие облака, тень от которых перебегает со скалы на скалу. Ровный тягучий гул громадных барабанов напоминает о незащищенности этой красоты. О том, что атомная смерть угрожает жизни на всей планете. Говорят, что в тихие безветренные дни гул барабанов слышен за десятки километров от Раджгира. Он напоминает людям, что мир достается непросто, что надо защищать его.

...На площади шумел многолюдный митинг. В кольце стягов и транспарантов ораторы призывали собравшихся поставить свои подписи под воззванием о запрещении ядерного оружия.

Слава Наланды

После очередного подъема автобус выбился из сил. Но, к великой радости нашего шофера Музаффара, мы как раз въезжали на шумную, заполненную яркой толпой улочку придорожного поселка. Был базарный день. Слева на больших медных весах взвешивали охапки хвороста. В безлесных районах дерево дорого, и на весы здесь отправляют каждый прутик. Справа тянулся ряд глубоких котлов, в которых кипело кокосовое масло.

— Акаш! — в таком виде мое имя явно казалось Музаффару более благозвучным. — Это же Силао! Я сейчас вернусь! — на ходу крикнул он, хлопая дверцей.

И вот бежит обратно, нагруженный пакетами с ярко-желтыми хрустящими сладостями «кхаджа». Он уговорил всех попробовать, приговаривая, что только здесь, в Силао, знают секрет их приготовления.

— В других местах кхаджа не кхаджа, — объяснил он, заботливо заворачивая сладкий подарок для жены и детей.

В каких-нибудь десяти километрах отсюда лежат руины древнего университета Наланда, имя которого славилось в VI—XI веках нашей эры. Индийские ученые открыли миру остатки грандиозных сооружений древнего вуза, в котором тысяч десять студентов изучали философию, логику, математику, грамматику санскрита, медицину.

...Каменные мостовые, бесчисленные лестницы и переходы, длинные коридоры, в которых гулко отдаются шаги. Замшелые зеленые стены учебных аудиторий и общежитий.

Здесь веками накапливалась мудрость, которую по всему свету несли воспитанники университета. По отрывочным упоминаниям древних хроник, этот громадный учебный и научный центр был одним из величайших не только в Индии, но и во всей Азии. В нем обучали студентов из многих стран Востока. Четырнадцать веков назад конкурс для поступления в Наланду был не меньше, чем сейчас в МГУ.

Ученые, преподаватели и студенты жили рядом с аудиториями. Сохранились фундаменты и стены общежитий. Они находятся теперь под охраной государства. Раскопки занимают здесь территорию в четырнадцать гектаров, но это только часть того, что некогда было древним «академгородком». Его нужды обслуживали почти сто окрестных деревень. Занятия начинались в пять утра и длились до темноты. Уникальные творения искусства из бронзы и камня подарила миру Наланда. С упадком буддизма в Индии захирела и Наланда. Очередной поворот колеса истории погрузил университет в восьмивековое забвение.

Фома Васильевич с особым интересом слушал о трудах древних исследователей в области естественных наук.

— А что? — улыбнулся он.— Колонна-то в Дели с каких пор стоит и не ржавеет!

Настоящие мастера

...Заднее колесо автобуса спустило метрах в двухстах от ярко освещенного придорожного автоцентра, состоявшего из бензоколонки, харчевни и маленькой ремонтной мастерской. Похоже, что хозяева этого форпоста автосервиса, чудом занесенного в такую даль от оживленного шоссе, знали какой-то секрет. Иначе как объяснить столь странное совпадение — прокол камеры и радостную встречу у дверей мастерской, где лица владельца и его подручных выражали чуть ли не упрек: «Что же вы так задержались?»

Автобус устало ткнулся радиатором в полоску света на темной дороге и затих. Залатать камеру обещали через полчаса. При мастерской работала небольшая кузница. Фома Васильевич заговорил с улыбчивым парнем, отбивавшим молотом раскаленную пластинку. Не знаю, как они объяснялись, но оживленный диалог, состоявший из жестикуляции и непрерывного «ачча... ачча...» — «да... хорошо», завершился тем, что Фома Васильевич взялся за молоток сам. Но неказистая полоска явно не желала слушаться того, через чьи руки прошел не один миллион тонн стали. Парень забрал молоток и несколькими ударами придал ей нужную форму. И улыбнулся еще шире своему коллеге — он сразу признал в нашем инженере своего собрата.

— Вот это руки! — с уважением сказал Фома Васильевич.

Я заметил, что, когда он встречал человека с золотыми руками и хорошей головой («Голова что надо!»), мог быстро договориться с ним, даже не зная языка. Фома Васильевич уважительно пожал руку индийскому кузнецу.

Обратный путь пролегал через ночь. В деревнях нет электричества, и крестьяне рано укладываются спать. Яркий свет фар выхватывает из темноты глинобитные хижины, хозяева которых, спасаясь от духоты, спят у порога на «чарпаи» — плетеных кроватях с бамбуковыми ножками. В дверном проеме приземистого дома слабо мерцает свет. Согнувшись перед колеблющимся огоньком масляной коптилки, читает мальчик. Днем помогал родителям в поле, бегал за водой, искал корову, и только ночью появилось время для книги.

Скоротав остаток ночи в придорожной гостинице, мы рассчитывали к полудню вернуться в Бокаро. На выезде из маленького городка на перекрестке, там, где полагается стоять регулировщику, лежал белый пробковый полицейский шлем.

Полицейский участок располагался за углом. Снаружи, перед входом, за столом сидел бравый хавильдар — сержант дорожной полиции — в крагах и форменных шортах. Это и был хозяин белого шлема. Пока Музаффар улаживал дело о разрешении на проезд, я читал висевший на стене выбеленный солнцем и ветром указ. Толстая рисовая бумага его хранила следы недавнего дождя. Это было прошлогоднее решение правительства штата, запрещавшее ношение и использование охотничьих луков и стрел на территории Бихара. В этих местах живет много племен — санталов, мунда, ораонов, которые недавно стали приобщаться к современности. Правительство приравняло лук и стрелы к огнестрельному оружию, и теперь владение ими без лицензии незаконно. Для улучшения условий существования племен предусматривается выплата компенсации за землю, выделение крупных денежных средств для оплаты труда на полях и лесоразработках. На этих землях планируется массовая посадка фруктовых деревьев.

Со многими проблемами сталкивается сегодняшний Бихар. Стремительно развиваясь и шагая вперед, он старается при этом бережно сохранять лучшее из своего прошлого...

— Ну как? — встретил нас по возвращении мистер Джха.

— Много интересного даже после небольшой поездки, — отвечал Фома Васильевич.— А среди рабочих такие есть, чуть подучиться — и готовые мастера. Прирожденные металлисты!

В устах Фомы Васильевича — это самая высокая похвала.

Бокаро — Раджгир — Москва Аркадий Орлов

Шанс на выигрыш. Часть I

Я перешел улицу и уставился на знакомый фасад дома. Сколько лет подряд возвращался я из конторы сюда, к этому обшарпанному зданию на Мекленбургской площади, сколько долгих и пустых лет... Но сегодня все было как во сне. Наверное, еще не прошел шок от последних слов врача.

Интересно, что скажут на службе? А может, не стоит никому ничего сообщать? Я снова подумал о прожитых годах. Бесцельное и бессмысленное существование. Дом, нелюбимая работа, дом... И одиночество...

Нет, в конторе я буду помалкивать. Просто возьму отпуск и тихонько исчезну.

В темноте парадного послышались шаги.

— Это вы, мистер Вэтерел?

— Да, миссис Бэйрд.

— К вам тут какой-то законник приходил, — сказала консьержка. — Я ему велела заглянуть еще разок после шести. Привести его к вам, когда явится?

— Да, пожалуйста, — ответил я и пошел к своей квартире.

Я немного пошагал из угла в угол, гадая, что мог позабыть у меня юрист, потом прилег на диван. Перед мысленным взором вереницей лет тянулась трудно прожитая жизнь. До смешного пустые годы. Тридцать шесть лет, и ничего, ровным счетом ничего не сделано.

Наверное, прошло довольно много времени, потому что в передней раздался звонок. Да, это был типичный юрист: синий костюм, белоснежный воротничок, внешняя сухость и какая-то запыленность — все выдавало в нем слугу закона.

— Меня зовут Фозергил, — фамилию свою он выговаривал аккуратно и бережно, словно боясь вымазать ее слюной. — Я представляю фирму «Энсти, Фозергил и Энсти». Прежде чем изложить суть дела, я должен задать вам несколько вопросов, необходимых для точного установления личности. Ваше имя при крещении, мистер Вэтерел?

— Брюс Кэмпбел.

— Как звали вашего отца?

— Джон Генри.

— Мать?

— Элеонор Ребекка, девичья фамилия Кэмпбел.

— Вы знали кого-либо из родных по материнской линии?

— Видел как-то раз своего деда.

— Когда именно?

— Мы встречали его из тюрьмы после того, как он отсидел пять лет. Когда его освободили, мне было лет десять. Мы с матерью прямо из тюрьмы доставили деда на такси в порт и посадили на корабль, но куда он отправился, я не знаю. Однако зачем вам все это?

— Мистер Вэтерел! Теперь я убежден, что вы тот самый человек, которого мне поручили разыскать.

— Вы меня и разыскали. Интересно только зачем?

— Мы работаем по заданию фирмы «Дональд Макгрей и Эчисон» из Калгари. Эти джентльмены являются душеприказчиками вашего деда. Поскольку вы виделись с ним лишь однажды, вас, наверное, не слишком расстроит известие о его смерти. Однако вы — единственный наследник. — Адвокат разложил на столе какие-то документы. — Вот копия завещания и личное письмо покойного, адресованное вам. Оригинал завещания хранится в Калгари вместе со всеми бумагами «Нефтеразведочной компании Кэмпбела». Фирма почти зачахла, но ей принадлежит земельный надел в Скалистых горах. Макгрей и Эчисон советуют вам избавиться от этого участка и ликвидировать компанию. Я принес купчую на продажу земли. Покупатели...

— Значит, мой дед вернулся в Канаду? — перебил я.

— Да, разумеется. В 1926 году он основал там новую нефтеразведочную компанию.

Я вспомнил, что это был год его освобождения из тюрьмы.

— Скажите,— спросил я,— не было ли вместе с дедом некоего Пола Мортона?

Я вспомнил, что так звали компаньона деда, который вышел сухим из воды, а большая часть фондов фирмы исчезла.

— Нет. Совет директоров состоял из Роджера Фергюса и вашего деда. Фергюс был крупным землевладельцем в Тернер-Вэлли. Капитал компании состоял из тех средств, что Фергюс дал под залог.

— Как умер мой дед? — спросил я.

— Как? — Юрист порылся в бумагах.— Тут написано, что он замерз. Стюарт Кэмпбел жил один высоко в горах. Но вернемся к компании. Поскольку коммерчески она явно...

— Он, наверное, был глубоким стариком?

— Семьдесят девять лет. Так вот, участок по-прежнему принадлежит компании. Вашим представителям в Калгари посчастливилось найти покупателя. К ним поступило предложение... Но вы совсем не слушаете меня, мистер Вэтерел.

— Извините,— сказал я.— Просто подумал об одиноком и старом человеке, живущем где-то в горах.

— Да, да, я понимаю вас. Но, видимо, с годами старик выжил из ума. Его вера в возможность найти нефть в горах превратилась в настоящую манию. С тридцатого года он жил отшельником в бревенчатой хижине и почти не спускался в город. В хижине его и нашли охотники. Это случилось двадцать второго ноября прошлого года.

Он положил передо мной бумаги.

— Это я оставляю вам. Здесь также вырезка из местной газеты. Теперь об участке. Есть план строительства дамбы в долине. Вода понадобится для электростанции. Одна компания, владеющая рудниками...

Я отвернулся и прикрыл глаза. Дед вернулся в Канаду. Значит, он действительно верил в свою нефть?

— Мистер Вэтерел, я вынужден просить внимания. Нужна подпись вот под этим документом. После уплаты всех долгов и ликвидации компании вы сможете получить девять или десять тысяч долларов.

— А сколько на все это уйдет времени?

Законник сложил губы бантиком.

— Думаю, за полгода мы успеем утвердить завещание.

— Полгода? — Я засмеялся.— Нет, мистер Фрзергил, это слишком долго.

— Долго? Что значит долго? Уверяю вас, мы сделаем все возможное...

— Конечно, конечно, но полгода...

Я опять смежил веки и попытался обдумать услышанное. Деньги были мне ни к чему. Даже оставить их в наследство не мог, поскольку не имел родных.

— Можно мне взглянуть на эту газетную вырезку? — почти неосознанно проговорил я.

Юрист с удивленной миной подал мне листок. Статья в «Калгари трибьюн» от 4 декабря гласила:

«Стюарт Кэмпбел, один из пионеров Тернер-Вэлли, человек, который был готов отлить в бронзе слова «Скалистые горы — природное нефтехранилище», был найден мертвым на полу собственной хижины на высоте 7000 футов над уровнем моря. Тело обнаружила группа альпинистов под предводительством промысловика Джонни Карстерса.

Его вера в то, что Скалистые горы представляют собой кладовую «черного золота», вызывала уважение к нему даже в среде тех, кто лишился своего капитала, вложив его в печальной памяти «Нефтеразведочную компанию Скалистых гор».

По свидетельству Карстерса и Джин Люкас, молодой англичанки, которая в летние месяцы вела хозяйство Стюарта Кэмпбела, его единственной целью было восстановление своего доброго имени и возмещение потерь тем лицам, которые вложили деньги в неудавшееся предприятие».

— Похоже, он искренне верил в нефть,— сказал я Фозергилу. Тот сухо улыбнулся в ответ.

— Мистер Эчисон не без оснований считает, что покойный заблуждался. Вот купчая. Если вы подпишете оба экземпляра...

— Нет, наверное, придется воздержаться от продажи,— сказал я. Дед теперь виделся совсем иначе, чем раньше, и мне хотелось все хорошенько обмозговать.

— Но строительная фирма не станет ждать вечно. Мистер Эчисон давит на нас. Каждый день задержки...

— Терпели же они эти четыре месяца. Еще несколько дней погоды не сделают. Я дам вам знать, когда что-то решу.— С этими словами я подвел Фозергила к двери и выставил в коридор.

Мне не терпелось побыстрее прочесть письмо деда, и я поспешил в свою комнату. В конверте оказался всего один листок.

«Дорогой Брюс! — писал старик. — Возможно, необычайность обстоятельств нашей единственной встречи поможет тебе вспомнить ее. С кончиной твоей матери тонкая нить между нами прервалась, но до меня все же дошли вести о том, как доблестно ты сражался на фронтах последней войны. Убежден, что ты — настоящий Кэмпбел, и поэтому считаю возможным завещать тебе мои надежды. Я свято верю в свою правоту и клянусь тебе, что все усилия и труды, потраченные мной на развитие «Нефтеразведочной компании Скалистых гор», имели в основе своей эту безграничную веру, подкрепленную знаниями и опытом человека, который прожил здесь четверть века.

После освобождения я вернулся в Канаду, чтобы доказать свою правоту на деле. С помощью добрых и верных друзей мне удалось основать «Нефтеразведочную компанию Кэмпбела». Всю принадлежащую мне в этой новой компании долю я завещаю тебе вместе с землей, в которой будут покоиться мои останки. Если ты действительно тот человек, каким я тебя считаю, ты примешь вызов и реабилитируешь своего старого деда, достигнув цели, которая оказалась ему не по плечу. Да поможет тебе бог! Твой Стюарт Кэмпбел. P. S. Дневник, который я вел все это время, ты найдешь там же, где лежит сейчас моя Библия. С. К.».

От простоты и правдивости письма веяло свежестью горного ветра. Я почувствовал себя виноватым оттого, что так легко и быстро согласился в душе с вердиктом присяжных, осудивших моего деда, и даже не потрудился потом выяснить, что случилось со стариком после его выхода из тюрьмы.

Если б я только мог начать с того места, на котором он был вынужден остановиться! Хотя нет, это вздор. Мне такое дело не по зубам. Денег нет, да и в нефти я ни черта не смыслю.

Значит, подписать купчую? Десяти тысяч с лихвой хватит, чтобы обеспечить своей персоне пышные похороны. Нет, и это тоже не для меня. Мне совсем не улыбалась перспектива остаться в Лондоне в качестве конторской крысы, тихо и покорно доживающей свой век, в то время как далеко за океаном, в высоких горах, меня, возможно, ждет удача. Мгновение спустя обрывки купчей полетели на пол. Решение было принято. Я поеду в Канаду и попытаю счастья...

В Калгари поезд пришел в половине девятого утра. Я наскоро позавтракал в вокзальном буфете и сразу же отправился в контору стряпчих. Владения Макгрея и Эчисона размещались на третьем этаже древнего кирпичного дома и были со всех сторон окружены нефтяными компаниями. Дверь слева от конторы стряпчих привлекла мое внимание. На ней было написано: «Нефтеразведочная компания Роджера Фергюса». Это был тот самый джентльмен, который поддержал когда-то моего деда. Дальше виднелась дверь с надписью: «Льюис Винник, консультант по вопросам нефтеразведки», а напротив еще одна, на которой значилось: «Генри Фергюс, биржевой маклер». Чуть ниже свежей краской было выведено: «Компания Ларсена. Работы по подготовке месторождений и эксплуатация рудников».

Завершив инспекцию, я испытывал странное чувство. Казалось, воздух в этом здании пропитан запахом денег.

Эчисон оказался здоровенным краснолицым детиной. Его гладкие щеки поблескивали так, будто их специально отшлифовали пемзой.

— Мистер Вэтерел? — Он приподнялся и протянул мне рыхлую пухлую ладонь. — Рад видеть вас. Хотите сигару?

Я покачал головой и сел на предложенный стул.

— Очень жаль, что вы не написали мне перед отъездом, — заявил Эчисон. — Я мог бы избавить вас от этого зряшного путешествия. Но раз уж вы здесь, попробую объяснить вам, что к чему. Фозергил пишет, что вы по каким-то причинам отказываетесь продавать участок.

— Именно так, — подтвердил я. — По крайней мере до тех пор, пока не увижу его своими глазами.

— Мечтаете о нефти? Пустое занятие. Слушайте, мистер Вэтерел. Прошлым летом Бой Блейден по заявке Роджера Фергюса поднял в «Королевство Кэмпбела» геофизическое оборудование. Льюис Винник провел необходимые исследования, и его отчет полностью опроверг предположения вашего деда. Вот копия этого отчета,— он вытащил из папки пачку листов и бросил ее на стол.— К тому же вы лишь владеете территорией. Когда Роджер Фергюс давал наличные на развитие этого предприятия, он потребовал прав на все, что находится под землей. Впрочем, сделал он это скорее для проформы. Права ничего не стоят, поскольку их невозможно реализовать за отсутствием каких бы то ни было полезных ископаемых. Роджер Фергюс прекрасно это знал, но он любил старого Кэмпбела и фактически подал ему милостыню, хоть мы и представили дело так, чтобы ваш дед об этом не догадался.

— Могу ли хоть взглянуть на участок? — пробормотал я.

Эчисон медленно затянулся сигарой.

— Боюсь, что сейчас это невозможно. В горах еще зима, дороги засыпаны снегом. А между тем компания, которая хотела бы приобрести участок, должна приступить к строительству как можно быстрее. Вот.— Он подтолкнул ко мне бумажку.— От вас требуется только подпись, остальное моя забота. Как видите, вам предлагают уже пятьдесят тысяч чистыми, гораздо больше, чем стоит этот никчемный участок. У строителей же есть разрешение парламента провинции на затопление участка независимо от вашего согласия, но при условии, что вам возместят материальный и моральный ущерб.

— Я вижу, вы не вписали сюда название фирмы-покупателя.

— Для осуществления проекта будет создан специальный филиал, тогда и впишем. Все формальности беру на себя.

— Похоже, вы прямо одержимы идеей заставить меня продать землю.

— Это в ваших интересах. — Эчисон вытащил изо рта сигару и подался вперед. — Кроме того, я не забываю и о Роджере Фергюсе. Он лишился сорока тысяч долларов с помощью вашего деда, и с нравственной точки зрения вы просто обязаны возместить ему убытки. Возвращайтесь к себе в отель и подумайте. — Он поднялся. — Захватите этот отчет. Жду вас с ответом в семнадцать ноль-ноль.

Я вышел из кабинета и направился к лестнице, но тут взгляд мой упал на табличку: «Нефтеразведочная компания Роджера Фергюса». Повинуясь какому-то импульсу, я распахнул дверь.

— Мне нужен мистер Фергюс,— сообщил я секретарше.

— Мистер Роджер Фергюс болен и уже давно не заглядывает сюда,— ответила девушка. Я смутился.— У вас какое-то срочное дело? Его сын, мистер Генри Фергюс...

— Нет-нет,— сказал я.— Это скорее визит вежливости. Роджер Фергюс был большим другом моего деда, Стюарта Кэмпбела.

Я заметил, как сверкнули ее глаза.

— Замечательный был старикан,— сказала девушка с улыбкой.— Я могла бы позвонить мистеру Фергюсу домой. Уверена, что он согласится встретиться с вами, если, конечно, ему не стало хуже. Он перенес инсульт, и одна сторона тела сейчас полностью парализована.

Роджер Фергюс согласился меня принять, а секретарша объяснила, как добраться. Поблагодарив ее, я вышел на улицу, отыскал такси и отправился в дом старика.

Меня провели в огромный зал, битком набитый охотничьими трофеями и призами с выставок скота и лошадей. Минуту спустя сиделка вкатила кресло на колесах, и я увидел крупного мужчину с широкими плечами, тяжелыми грубыми руками и огромной копной седых волос.

— Так вот он каков, внучек, — старик говорил с трудом, потому что двигались лишь мышцы левой стороны его лица.— Садись, садись. Стюарт частенько тебя вспоминал, малыш.

— Пять минут, — заявила сиделка и удалилась.

— Может, опрокинем по рюмочке? — предложил старик и протянул левую руку к ящику письменного стола. — Мне вообще-то не разрешают, но Генри приносит тайком. Это мой сын. Он надеется, что от виски я скорее того... Твое здоровье, — добавил Роджер Фергюс, наполнив две рюмки неразбавленным шотландским.

— И ваше, сэр, — ответил я.

— У меня этого добра больше не водится. Так, и что же тебя, сынок, заставило покинуть старушку Англию? Собираешься бурить разведочную скважину, да?

— Похоже, шансы мои близки к нулю, — грустно сказал я. — Эчисон только что дал мне посмотреть ответ Винника.

— Да, печальная история... А Блейден так надеялся на удачу. Хороший он парень, этот Блейден. Наполовину индеец... Хотя разведчик из него, похоже, неважнецкий. — Голос старика стал быстро затихать и превратился в шепот, но спустя минуту Роджер Фергюс взял себя в руки. — Так чем я могу быть тебе полезен?

— Вы были другом деда, — проговорил я. — Вот я и решил, что должен повидать вас.

— Молодец! А какие-нибудь деловые предложения у тебя есть?

— Нет, — ответил я. — Да мне и в голову прийти не могло...

— Это хорошо. — Он пристально посмотрел на меня. — Когда стареешь и богатеешь, становишься подозрительным по части мотивов, которые движут ближними. Расскажи-ка о себе.

Я коротко поведал ему о визите Фозергила, о своем решении эмигрировать из Англии, а потом, сам не знаю почему, рассказал о приговоре, который вынесли мне врачи. Когда я умолк, старик изучающе посмотрел на меня.

— А мы с тобой составим неплохую парочку! — сказал он с невеселой усмешкой. — Значит, теперь они хотят затопить «Королевство»? Что ж, возможно, это и к лучшему. Стюарту его земля принесла одни только беды.

— Я видел Эчисона, — поспешно сказал я. — Он говорит, что те деньги, которые вы вложили в компанию, будут возвращены.

— Ты же сказал, что пришел просто так! — гаркнул старик. — К черту деньги! Ничего ты мне не должен, ясно? Если хочешь пустить козе под хвост еще больше, чем пустил твой дед, можешь бурить скважину, это твое право. Я засмеялся.

— Нет, мистер Фергюс, это ваше право, а не мое. Все, что под землей, принадлежит вам, и никому другому.

— Да, я забыл. — Он взял у меня стакан и спрятал его обратно в стол.— Верно, полезные ископаемые — моя собственность. Интересно, почему Блейден так же горячо верил в успех, как и Стюарт? Винник парень честный, он не стал бы водить меня за нос... Вот что, парень, отправляйся-ка ты лучше назад в Англию. Если уж собрался помирать, то делай это в кругу друзей.

Вошла сиделка, и я поднялся. Старик протянул мне левую руку.

— Всего доброго, — сказал он. — Молодец, что зашел. Если твой врач не ошибся, нам недолго ждать следующей встречи. А тогда уж у нас с тобой будет целая вечность для разговоров.

Лицо старика оставалось неподвижным, но в глазах вспыхнули озорные огоньки.

Я вышел, сел в такси и поехал в гостиницу. Здесь я прочел отчет Винника, затолкал бумаги в портфель и отправился перекусить. Внизу у конторки стоял невысокий кряжистый мужчина в пилотской куртке. Он освобождал номер, и я случайно услышал его слова, обращенные к портье:

— Если меня будет искать Джек Харбин, скажи ему, что я вернулся в Джаспер.

— Ладно, Джеф, — пообещал портье. — Обязательно передам.

Джаспер! Это местечко находилось по пути к «Королевству»!

— Прошу прощения, вы едете на машине? — вопрос вырвался раньше, чем я успел подумать о приличиях.

— Ага, — человек смерил меня взглядом и дружелюбно улыбнулся.— Хотите прокатиться?

— А место у вас найдется?

— Чего ж не найтись. Вы, я вижу, из Англии,— он протянул руку.— Джеф Харт.

— Вэтерел,— представился я.— Брюс Вэтерел.

— Ну вот и славненько. Собирайтесь поскорее. Надеюсь, мы с вами не соскучимся в дороге.

Все было решено в долю секунды. Я не успел даже подумать об Эчисоне, да и не хотел о нем думать. Главное, я подбирался все ближе и ближе к «Королевству», а остальное не имело значения.

— Вы знаете некоего Джонни Карстерса? — спросил я Джефа Харта, когда мы миновали перевал и перед нашими глазами раскинулся вечерний Джаспер.

— Заготовителя? Кто ж его не знает.

— Где его можно найти?

— Да где угодно в радиусе десяти миль. У него тут табун лошадей, а летом он снабжает харчами туристов. Но лучше малость обождать. Часов в семь он заглянет в какую-нибудь пивнушку. Джеф Харт высадил меня у гостиницы и пообещал заехать в семь часов, чтобы вместе поискать Карстерса. Я не мог без содрогания смотреть на пищу, а потому прошел прямиком в свой номер. Задыхаясь, я лег на кровать и принялся гадать, смогу ли вообще добраться до «Королевства Кэмпбела». Наверное, я впал в забытье, потому что, открыв глаза, увидел склонившегося надо мной Джефа.

— Уф! — выдохнул он. — Ну и натерпелся я страху. Думал, вам конец. Все в порядке?

— Угу, — пробормотал я и с трудом спустил ноги на пол. С минуту сидел, тяжело и хрипло дыша. — Ничего, все хорошо.

— Что-то непохоже. Вы на себя в зеркало посмотрите. Краше в гроб кладут. Давайте я позвоню доктору.

— Нет. — Я встал. — Медицина тут бессильна.

— Но вы больны, приятель.

— Знаю. — Я подошел к окну. — У меня что-то с кровью.

— Ложитесь-ка вы обратно в постель.

— Нет-нет, все будет нормально. Подождите, пока я умоюсь, а потом двинем в бар.

Мы спустились вниз, миновав в холле компанию оживленных туристов, и вошли в бар.

— Я просил передать Джонни, чтобы он пришел сюда, — сказал Джеф Харт, глядя на часы. — Он будет с минуты на минуту. Четыре пива, — бросил он бармену. — Нет, шесть. Вон он, ваш Джонни Карстерс, легок на помине. Знакомьтесь.

Я посмотрел на худощавого человека в каракулевой безрукавке-душегрейке и потрепанной шляпе. У него было доброе загорелое и обветренное лицо и мечтательный взгляд. Мы обменялись рукопожатием.

— Вы меня искали, не так ли? — с улыбкой спросил он и сел на стул лицом к спинке. — Чем могу служить? Вас интересуют лошади?

— Я приехал сюда не по делам, — ответил я. — Просто хотел повидать вас.

— Очень мило с вашей стороны.— Он снова улыбнулся.

— Вы знали Стюарта Кэмпбела?

— Еще бы не знать! Только он ведь того, помер.

— Расскажите мне, как вы нашли его тело.

Джонни нахмурился и оглядел меня.

— Газетчик?

— Боже упаси. Я его внук.

— Внук?! Господи, внук старого Кэмпбела. — Он схватил меня за руку, а сидевший сбоку Джеф Харт обрушил на мое плечо тяжеленную ладонь.

— Что ж ты сразу не сказал? — воскликнул он. — Да знай я, кто ты такой, нипочем не дал бы тебе остановиться в этой вонючей ночлежке!

— Зачем ты приехал? — перебил Джефа Карстерс. — Наследство?

Я кивнул, и он опять одарил меня улыбкой.

— Может, ты все-таки расскажешь, как нашел тело?

— Странная это была история,— проговорил Джонни, задумчиво отхлебнув пива.— Понимаешь, Брюс, я нанялся проводником к двум янки. Они работали в каком-то журнале и готовили материалы о Скалистых горах. Ну, снимки там, статьи и прочую чушь. Так вот, поводил я их недели полторы, а потом им понадобилось попасть в селение-призрак. Это где все индейцы поумирали да так и сидят, замерзшие, уже лет сто в своих вигвамах. Ну я их и повел. Но им и этого мало оказалось. Потребовали, чтоб я их познакомил с «королем» Кэмпбелом, обещали статью про него написать. Я согласился, и мы полезли вверх. Старик был жив-здоров, дал себя сфотографировать и полночи рассказывал за рюмкой джина про свои идеи. А наутро журналистам взбрело в голову забраться на пик Джилли. Ну, мы и отправились. На обратном пути нас задержал ураган, и вернулись мы только дней через пять. Я сразу почуял неладное, когда не увидел дымка над хижиной и следов на снегу. Когда мы вошли в дом, то увидели, что старик лежит ничком на голом полу, прямо у двери. Наверное, хотел принести поленьев со двора, да сил не хватило.

— Что могло послужить причиной смерти?

Джонни пожал плечами.

— Должно быть, старость. А может, у него случился удар. Надеюсь, мне будет так же легко, когда настанет моя очередь. Ни болезней тебе, ни ненужной суеты... Он ведь до последнего вздоха верил, что нефть есть. — Джонни потряс головой. — Великий был человек.

— Как бы мне добраться до «Королевства»? — спросил я.

— Ишь, чего захотел! — Джонни пожал плечами. — Нет, пока снег не растает, об этом и думать забудь. Еще месяца полтора можешь спать спокойно.

— Это слишком долго.

— А ты что, спешишь куда?

— Да, очень.

— Ну, коли так, Макс Треведьен, наверное, возьмется переправить тебя туда из Каним-Лейка. Он тут промышляет и подрабатывает проводником. Но путешествие будет не из приятных. Подожди, пока стает снег.

Я вытащил из кармана карту и разложил ее на столе.

— Покажи, как добраться до Каним-Лейка.

Джонни пожал плечами.

— Что ж, вольному воля. Садись на континентальный экспресс и шуруй до Ашкрофта. Если дорога между Ашкрофтом и Клинтоном открыта, считай, что тебе повезло. Сможешь доехать до самой гостиницы на стопятидесятой миле, а оттуда легче всего попасть в Каним-Лейк.

Я поблагодарил его и спрятал карту. Джонни положил ладонь мне на локоть.

— Ты нездоров, Брюс. Послушай опытного человека, подожди месяц. Сейчас еще рано лазить по горам.

— Я не могу с этим тянуть, — пробормотал я. — Надо подняться туда как можно скорее.

— Есть же такие упрямцы, которые не угомонятся, пока не свернут себе шею,— сердито сказал Джеф.

— Не в том дело, — быстро сказал я.

— А в чем? Чего ты суетишься?

— Это вас не касается... — Я секунду поколебался, потом решился. — Мне осталось всего несколько месяцев жизни, ребята.

Они вытаращили на меня глаза. Джонни несколько минут пристально разглядывал мое лицо, потом смущенно отвернулся и, достав кисет, занялся своей самокруткой.

— Прости, Брюс, — сказал он так ласково, будто я был ребенок.

— Слушай, да откуда тебе это известно? — воскликнул не отличавшийся особой деликатностью Джеф. — Человек не может знать таких вещей.

— Стало быть, может,— хрипло ответил я.— Лучший лондонский врач дал мне всего полгода.

В Ашкрофт поезд пришел незадолго до полуночи. В гостинице я узнал, что последние два дня дорога на Клинтон была открыта, и это сообщение очень обрадовало меня. На следующее утро я отправился обходить местные гаражи. Мне повезло: на заправочной станции я нашел замызганный фургон, хозяин которого отправлялся в Клинтон на лесозаготовки. Он подвез меня до гостиницы на стопятидесятой миле. Здесь я переночевал, а утром выяснил, что из Каним-Лейка приехал заготовитель, который собирался после обеда вернуться туда. По моей просьбе мне показали огромного, похожего на быка верзилу, грузившего в кузов армейской машины на гусеничном ходу разную бакалею.

В начале третьего мы покинули гостиницу, и я наконец разглядел своего попутчика. Он был одет в громадного размера медвежью шубу и меховую ушанку с козырьком. У него был широкий приплюснутый нос и крохотные глазки. Машину он вел умело, но так яростно сжимал ладонями баранку, что казалось, будто именно он, а не мотор толкает грузовик вперед, отвоевывая у дороги ярд за ярдом. Мне пришло в голову, что он-то и может оказаться тем самым заготовителем, о котором говорил Джонни Карстерс.

— Вы случайно не Макс Треведьен? — спросил я.

— Он самый,— медленно повернувшись ко мне, ответил верзила.

«Значит, это он повезет меня в «Королевство»,— подумал я и спросил, сделает ли он это.

— Зачем? Туристский сезон тут еще не начался. Вы что, нефтяник?

— Почему вы так решили?

— В горах жил один помешанный, который утверждал, будто под полом его хибары залегает пласт. Но старик оказался мошенником. Спросите моего брата Питера, он вам такого порасскажет!

Каним-Лейк, куда мы приехали с наступлением сумерек, притулился на берегу узкого и длинного озера. Городок тонул в снегу, вжавшись стенами маленьких хижин в голые обледенелые горные склоны. Мы остановились перед низким строением из некрашеных сосновых досок. На двери красовалась вывеска: «Транспортная контора Треведьена. Правление».

Как только мы подъехали, на улице появился толстенный китаец. Он приблизился к Треведьену, и они начали разгрузку. Через минуту китаец бросил на снег мои чемоданы.

— Вы ведь остаетесь здесь? — спросил он.

— Это гостиница?

— Нет, тут у нас барак для парней, что работают выше по Громовому ручью. А постоялый двор Мака там, дальше по улице, с правой стороны. «Золотой телец» называется.

Поблагодарив, я заковылял по сугробам в глубь Каним-Лейка. Городок состоял из одной-единственной улицы, застроенной деревянными домами. У доброй половины зданий уже провалились крыши, окна были выбиты, а двери кое-где болтались на ржавых петлях. Я впервые в жизни видел наполовину опустевший город, город-призрак.

«Золотой телец» оказался здесь самым большим строением. Прямо за дверью размещался огромный салун. Вдоль одной стены тянулась длинная стойка, а позади нее виднелись пустые полки, украшенные грязными побитыми зеркалами. В зале было тепло, но неуютно из-за барачной пустоты, которую эти жалкие тусклые следы былой роскоши только подчеркивали.

Я опустил на пол свои скромные пожитки и пододвинул стул поближе к печке. Устал я как собака.

Вскоре открылась дверь, и в комнату вошел сурового вида мужчина. Он оглядел меня с равнодушием человека, повидавшего на своем веку немало бродяг и разучившегося чему бы то ни было изумляться.

— Вы и есть мистер Мак? — спросил я.

Он задумался на мгновение, потом почесался и ответил:

— Моя фамилия Макклеллан, а Мак — это для краткости. Тут все меня так зовут. Вам нужна комната?

— Угадали. Я только что приехал из Англии. Брюс Вэтерел.

— У нас еще не сезон, мистер Вэтерел. Ничего, если вам придется столоваться на кухне вместе с моими домочадцами?

— О чем разговор?

Ели в этой ночлежке по часам, и не успел я умыться и переодеться в своей комнатушке, как меня позвали к чаю. Вместе с хозяином за столом сидели его сестра Флоренс и сын Джеймс с женой и двумя детьми. Жену Джеймса звали Полин, и она была наполовину француженкой, что я определил по ее мелодичному акценту.

Кроме Макклелланов, в комнате находился еще один человек. Это был мужчина лет сорока, с грубыми чертами лица и мощным торсом. Мне представили его как Бена Кризи, инженера, который руководил строительством дороги в ущелье Громового ручья.

За все время трапезы никто не проронил ни слова. Еда здесь считалась делом серьезным. Покончив с чаем, мужчины закурили, а женщины принялись за мытье посуды.

— Что привело вас в Каним-Лейк, мистер Вэтерел? — спросил вдруг хозяин, и я вздрогнул от неожиданности.

— Вы когда-нибудь слыхали о «Королевстве Кэмпбела»?

— Конечно.

— Как мне туда добраться?

— Об этом вы лучше Бена спросите, — он кивнул в сторону Кризи. — Скажи-ка нам, инженер, снег в верховьях очень глубокий?

— Да, навалило изрядно. Надо расчищать, иначе перевал не пройти.

— А что вы забыли в «Королевстве»? — поинтересовался Джеймс Макклеллан.

— Я внук Кэмпбела, — ответил я. Все удивленно уставились на меня.

— Внук, говорите? — недоверчиво переспросил хозяин и подался вперед.

— Именно.

— Так зачем вам понадобилось в «Королевство»? — повторил свой вопрос Джеймс, и в голосе его неожиданно зазвучали злобные нотки.

— Зачем? Да затем, что оно мое.

— Ваше? Но ведь участок продан компании Ларсена!

Компании Ларсена? Я вспомнил, что это название было написано свежей краской на двери кабинета Генри Фергюса. Теперь все стало на свои места, и Эчисон, и его стремление заставить меня подписать купчую.

— Мне действительно предложили сделку, — сказал я, — но я отказался.

— Отказались?! — Джеймс вскочил, опрокинув стул. — Но ведь... — Он осекся и посмотрел на Кризи. — Нам надо поговорить с Питером. Пошли!

Кризи кивнул и поднялся. Через минуту мы с хозяином остались вдвоем. Мак зажег трубку и посмотрел на меня сквозь пламя спички.

— Каковы же ваши планы?

— Думаю поселиться там, в горах. Дед ведь жил, и ничего.

— Не дури, приятель. «Королевство» не для тебя. А если ты ищешь нефть, то ее там нет, в чем многие из нас уже убедились, да еще за свои кровные. Бой Блейден доказал это раз и навсегда своими исследованиями. Мой тебе совет: продавай и сматывайся откуда пришел.

Я молча встал и отправился в свою комнату.

Когда наутро я спустился вниз, все остальные уже позавтракали. Мак принес мне яичницу и кофе. Поев, я оделся и отправился изучать Каним-Лейк. Снегопад кончился. Я зашагал по сугробам к бараку, возле которого стоял огромный трейлер с бульдозером на платформе. Контора Треведьена была заперта, и мне оставалось лишь вернуться в гостиницу. В салуне несколько пожилых мужчин потягивали пиво.

— Где я могу найти человека по имени Питер Треведьен? — спросил я одного из них.

— В Сода-Крике, — был ответ. — Он уехал туда ни свет ни заря вместе с Джеймсом Макклелланом.

Через час входная дверь распахнулась, и в салун ворвался черноволосый коротышка с гладкой кожей цвета меди.

— Привет, Мак, — проговорил он и, бодро улыбаясь, подошел к стойке.

— Рад тебя видеть, Бой, — ответил Мак. — Джин только вчера говорила, что пора бы тебе возвращаться за грузовиками.

— Дорога уже дошла до подъемника? — спросил новый посетитель.

— Пока нет, но уже недолго осталось. Кризи пробивается через лавинное место. Как перезимовал, Бой?

— Терпимо. Бурил наугад с компанией головорезов в верховьях Литл-Смоки. У тебя тут найдется местечко? Я собираюсь дождаться, пока заработает канатная дорога. Надо же спустить вниз свои манатки, верно?

— Понятное дело. Комнату найдем, а пока что прошу к столу.

— Спасибо, Мак, но я, пожалуй, перехвачу чего-нибудь у Джин.

Когда гость ушел, я спросил о нем Мака.

— Это Бой Блейден, — ответил мне хозяин. — Тот самый парень, который исследовал «Королевство» прошлым летом.

«Блейден так же верил в успех, как и Стюарт», — вспомнил я слова Роджера Фергюса. Похоже, само провидение послало мне этого человека, и теперь я смогу установить истину.

— Ему пришлось бросить там, наверху, все оборудование, — продолжал Мак, — Лавина пошла как раз в тот день, когда Бой собрался спускаться. Не повезло парню: весь его капитал так и остался зимовать в горах.

— А что вам известно о его исследованиях? — спросил я.— Мой дед знал результаты разведки?

— Нет. Он умер, когда адресованное ему письмо лежало у меня в конторе.

В начале пятого я услышал, как Джеймс Макклеллан зовет отца. Раз молодой человек вернулся в Каним-Лейк, стало быть, и Питер Треведьен тоже здесь, решил я и поднялся с кровати. Одевшись, я спустился вниз и побрел по плотному насту в сторону барака. Дверь транспортной конторы была распахнута настежь, и наружу долетал гул голосов. Я остановился на пороге.

— Ты должен был подумать об этом, прежде чем поднимать туда свои грузовики, — донесся до меня веселый мужской голос. — А теперь будешь делать то, что я тебе скажу, иначе не видать тебе машин как своих ушей.

— Чтоб тебе сдохнуть! — услышал я второй голос. Потом дверь с треском распахнулась, и на улицу выскочил разъяренный Блейден. Не обратив на меня внимания, он двинулся вверх по склону холма.

Я постучался и вошел в кабинет. На усыпанном пеплом столе стоял старинный телефонный аппарат, а на стуле за ним сидел хозяин — плотный мужчина лет сорока пяти.

— Мистер Питер Треведьен?

— Точно. А вы, должно быть, Брюс Вэтерел? Присаживайтесь. Если я правильно понял, вы наследник старого Кэмпбела?

Я кивнул.

— Догадываюсь, почему вы пришли ко мне. Буду откровенен, мистер Вэтерел. Ваш отказ продать «Королевство» поставил меня в незавидное положение. Доля в компании Ларсена помогла мне получить контракт на поставку всех материалов, необходимых для завершения плотины. Но в контракте оговорено, что дамба должна быть готова этим летом, из-за чего мне и пришлось строить дорогу, не дожидаясь согласия старого Фергюса.— Он откинулся в кресле.— Теперь о вас, мистер Вэтерел. Чего вы хотите? Еще денег?

— Нет, — ответил я, — не в сумме дело.

— Тогда в чем? Мак говорит, что вы собираетесь жить там, наверху.

— Если это было под силу моему деду...

— Кэмпбел жил там не потому, что это ему нравилось, а потому, что не мог иначе. У него не хватило смелости оставаться здесь, среди одураченных им людей. Если вы продадите «Королевство», Генри Фергюс построит электростанцию на дешевой энергии Громового ручья.

— Завещание деда накладывает на меня ряд обязательств, — начал я.

— Обязательства! — презрительно прошипел Треведьен. — Слушайте, давайте сделаем так: вы сейчас пойдете и все обдумаете. — Треведьен положил руку мне на плечо. — Договорились?

Я сказал, что подумаю, и мы простились.

Когда я пришел в гостиницу, там накрывали к чаю. Несколько минут спустя появился Бой Блейден.

— Можно вас на пару слов? — обратился я к нему.

— Пожалуйста, — поколебавшись, неохотно ответил он, и мы отодвинули наши стулья подальше. — Ну, в чем дело? «Королевство» вам покоя не дает?

— Кажется, прошлым летом вы вели там исследования?

— Да, сейсмографическую разведку.

— И, по вашему мнению, результаты свидетельствуют об отсутствии каких-либо следов нефти?

— Все изложено в отчете.

— Плевать мне на отчет. Я хочу знать ваше собственное мнение.

— Я вижу, вы не представляете себе, о чем идет речь. Мое оборудование работает по принципу эхолота. Я взрываю динамит и фиксирую при помощи детектора режим отражения ударной волны различными породами. Цифры обрабатывает компьютер, я тут ни при чем. На основании введенных в нее цифр ЭВМ выдает информацию о структуре земных недр.

— Задам вам всего один простой вопрос, — сказал я. — Вы согласны с отчетом?

Блейден снова заколебался.

— Да, — сказал наконец он и быстрым шагом направился к двери. Я удивленно посмотрел ему вслед. Интересно, почему он повернул на сто восемьдесят градусов? Ведь старый Фергюс утверждал, что поначалу Бой верил в успех так же искренне, как и мой дед.

Я оглядел опустевшую комнату и увидел склонившуюся над кухонной раковиной Полин.

— Скажите, — спросил я, подойдя к ней, — живет ли тут девушка по имени Джин Люкас?

— О, конечно. В доме сестер Гаррет. Если хотите, я отведу вас туда, когда моя Китти уснет.

Я с радостью согласился и, поблагодарив Полин, стал ждать.

Примерно в половине восьмого мы вышли в кромешную уличную тьму, и Полин повела меня по неровному тротуару, освещая путь фонариком.

— Вот мы и пришли,— вскоре сказала она.— Вон их дом. Эти сестры Гаррет ужасно старомодны и любят посплетничать, но все равно они мне нравятся.

— А как выглядит Джин Люкас?

— О, она прелесть, сами увидите. Мы с ней лучшие подруги. Обожаю разговаривать с ней по-французски.

— Чем же она занимается в Каним-Лейке? У нее тут родные?

— Нет. Джин говорит, что любит одиночество, но мне кажется, она просто не смогла найти свое счастье. В войну она была во Франции. Наверное, там и поломала себе жизнь.

Полин постучала в дверь бревенчатого дома и крикнула:

— Мисс Гаррет! Это я, Полин. Можно войти?

Дверь открылась, и я увидел освещенный керосиновой лампой холл.

— Конечно, входи, — послышался ласковый голос. — О, да ты и мистера Вэтерела привела! Молодец, девочка.

— Вы меня знаете? — спросил я маленькую хрупкую старушку, похожую на фарфоровую статуэтку.

— Разумеется. — Она повернулась. — Сара, к нам мистер Вэтерел! Сестра немного туговата на ухо, — объяснила мне мисс Гаррет. — Снимайте пальто, проходите и рассказывайте, как дела.

— Собственно, я хотел повидать мисс Люкас.

— Успеете. — Она улыбнулась. — У Каним-Лейка есть одно бесспорное достоинство: здесь на все хватает времени. Сейчас Джин, наверное, читает у себя в комнате. Сара! — опять закричала она. — Мистер Вэтерел пришел повидать Джин!

Вторая старуха быстро оглядела меня и поднялась со стула.

— Сейчас я ее приведу, Руфь.

— Хорошо, спасибо. Мистер Вэтерел, стало быть, вы и есть внук мистера Кэмпбела?

— Да, мэм.

— Вы неважно выглядите. Наверное, были больны?

— Да, но сейчас пошло на поправку.

— И врач рекомендовал горный воздух?

В холле послышалась легкая поступь, и в комнату вошла Джин Люкас.

— Мистер Вэтерел? — Она протянула мне руку.— Я уже давно поджидаю вас.

Ее рукопожатие было твердым, манеры начисто лишены жеманства. Чувствовалось, что она уверена в себе. Я удивленно смотрел на нее и думал, что здесь, в забытом богом Каним-Лейке, этой женщине совсем не место.

— Вы знали, что я приду?

Она кивнула.

— Прошу вас ко мне.

— Это мой отец,— показывая на фотографию, сказала девушка, когда мы очутились в небольшой, битком набитой книгами комнате.— А это Мозес,— она кивнула на огромного колли, который лежал на ковре и смотрел на меня, помахивая роскошным хвостом.— Он принадлежал еще вашему деду. Ну, как вам понравились мои старушенции?

— Это ваши родственницы?

— Нет, что вы.

— Тогда почему вы решили поселиться здесь?

— Ну, это мое личное дело. В коробке рядом с вами сигареты. Дайте мне одну, если не трудно.

Мы закурили.

— Я знаю, вам кажется странным то, что летом я жила в доме вашего деда.

— Теперь, когда я увидел вас, это действительно вызывает у меня недоумение.

— Тут в городе есть люди, которые считают меня внебрачной дочерью Стюарта, — сказала она, глядя на огонь.

Мы немного помолчали. Нам было легко друг с другом. Наконец она спросила:

— Чем вы занимались после войны? Вас ведь уволили в отставку после ранения?

— Наверное, вы очень хорошо относились к деду? — произнес я, оставив ее вопрос без ответа.

— Да. Кстати говоря, вы очень напоминаете его голосом и манерой держаться, хотя внешне совсем непохожи. Почему вы ни разу не навестили его и даже не писали? Вам было стыдно общаться с человеком, сидевшим в тюрьме?

— Нет, просто я как-то не думал о нем, — ответил я. — Мы и виделись-то всего один раз, когда мне было лет десять.

— И поэтому предпочли забыть о своем деде. А вам никогда не приходило в голову, что его, возможно, осудили по ошибке?

— Нет, никогда... Джин коротко вздохнула.

— Это выше моего понимания, — сказала она. — Стюарт любил вас. Вы же были его единственным родственником. Мистер Кэмпбел очень сдал в последнее время.

— Почему же он сам не написал мне?

— А вы бы приехали после его письма?

— Я... я не знаю.

— Однако вы явились сюда, когда услыхали о его смерти. Зачем? Вы думали, тут есть нефть?

— Если вас так интересует цель моего приезда, — раздраженно сказал я, — то знайте, что я намерен поселиться в «Королевстве»!

— Поселиться? — Она не поверила своим ушам. — С чего бы это?

— На то есть свои причины. Вы ведь не сказали мне, почему живете в этой дыре.

— Сдаюсь,— тихо произнесла Джин и посмотрела на огонь. — Вы знаете, у меня тут есть кое-какие вещи, которые теперь принадлежат вам. Вот они.

Она порылась в шкафу и достала картонную коробку.

— Я не смогла унести оттуда всего, но здесь как раз те веши, которые Стюарт очень хотел передать вам.

Я поблагодарил Джин и спросил:

— А вы верите в правоту моего деда?

— Да, — ответила она. — Во время войны мне доводилось встречать многих прекрасных людей, но ваш дед — особый случай. Это был совершенно замечательный человек, и я хочу, чтобы его надежды когда-нибудь оправдались.

— А что вы думаете о последней разведке? Как я понимаю, отсутствие нефтяного месторождения было доказано?

— Произошло то, чего и следовало ожидать. Разве Генри Фергюс продолжал бы строительство дамбы, если б не был уверен, что в отчете будут указаны выгодные для него данные? Прежде чем вы начнете действовать, поговорите с Боем Блейденом.

— Но я уже говорил с ним, — удивленно произнес я. — Блейден согласен с официальной оценкой положения.

— Это неправда, — глаза Джин расширились. — Бой поверил в нефть, как только увидел первые цифры.

— Но он сам сказал мне, что в отчете все правильно. Это было два часа назад.

— Я с ним поговорю, — пообещала Джин. — За всем этим что-то кроется. Как только мы переговорим, я отправлю его к вам. А пока посмотрите, что я принесла из «Королевства».

Я поставил коробку на колени и снял крышку. Внутри оказались фотографии моей матери и деда, его медали времен первой мировой войны, диплом горного инженера, маленькая шкатулка с локонами и папка с газетными вырезками.

— Вы ходили туда после его смерти? — спросил я.

— Да.

— И поднимались по канатной дороге?

— Нет, тогда она еще не работала. В «Королевство» ведет старая тропа индейцев: всего сутки пути.

— Здесь случайно нет дедовской Библии?

— Я ее захватила, но зачем она вам?

— В ней должны быть кое-какие бумаги.

Я основательно перетряхнул книгу, но обнаружил всего один листок. Гадая, куда мог подеваться дневник деда, я развернул бумажку и прочел:

«Милый Брюс! Когда ты получишь это письмо, «Королевство» уже будет твоим. Зиму мне не пережить. Я уже не могу бороться за достижение своей цели, ибо у меня нет на это ни сил, ни желания. Сегодня я получил отчет о работе Блейдена и заключение консультанта...»

Я в растерянности перечитал последние строки и посмотрел на Джин.

— Дед знал о результатах разведки.

— Чепуха! Джонни Карстерс был последним, кто видел старика. Когда он написал это?

— Двадцатого ноября. А Джонни нашел тело двадцать второго.

Я передал листок Джин, и она принялась изучать его, не веря своим глазам.

— Господи, какая жестокость! — воскликнула она наконец. — Какой жуткий способ убийства! Разделаться с человеком, лишив его единственной надежды... Читайте дальше вы, Брюс. У меня не хватит духу.

«Наконец мне приходится признать, что все мои труды пропали даром, — продолжал я. — Но прошу тебя не забывать о том, что вся моя сознательная жизнь была посвящена изучению скальных пород, и поэтому я наотрез отказываюсь верить, что их структура в «Королевстве» однородна, как указывается в отчете. Чтобы убедиться в моей правоте, достаточно одного взгляда на разлом в устье Громового ручья. Кроме того, хоть я и не могу более утверждать, что здесь есть нефть, но знаю, что в 1911 году, когда случился большой оползень, она была.

Я прошу тебя раздобыть денег и пробурить скважину. Это единственный способ установить истину. Постарайся сделать это прежде, чем будет закончено строительство плотины и «Королевство» скроется под водой. С любовью и надеждой, твой Стюарт Кэмпбел».

Я уронил руки на колени и произнес одними губами:

— Джин, если я узнаю, кто отвез деду отчет, я задушу этого мерзавца. Кто из здешних мог так ненавидеть старика?

— Многие. Джордж Райли, оба Треведьена, Макклелланы, Дэниел Смит, Эд Шифер, словом, все, кто понес убытки. Слушайте, Брюс, теперь вы просто обязаны доказать, что Стюарт прав: ведь он так верил в вас!

— Так-то оно так, — задумчиво проговорил я. — Но ведь это значит, что придется бурить, а у меня нет ни времени, ни денег. Впрочем, я еще выслушаю Блейдена.

Джин кивнула и поднялась.

— Вам пора, Брюс. Бой придет с минуты на минуту, а я не хочу, чтобы вы встретились раньше, чем я с ним поговорю. Буду рада, если вы с ним подружитесь. Он очень хороший человек, хотя подчас с ним бывает трудно. Идите, а то Полин уже заждалась. Всего вам доброго, Брюс.

Продолжение следует

Хэммонд Иннес, английский писатель Рисунки Г. Филипповского Перевел с английского А. Шаров

Ветер над Батной

Я сошел с трехвагонного дизельного поезда на перрон железнодорожного вокзала города Батны и вышел на привокзальную площадь. Города не было видно. Прямо перед вокзалом поднимался холм, мимо проходило шоссе, по которому изредка проскакивали автомобили. Проехала запряженная осликом двухколесная тележка, прошло небольшое стадо рыжих и белых коз.

После окончания Института стран Азии и Африки мои впечатления об Алжире ограничивались, по существу, столичным городом, а он — при всей его яркости и многолюдности — все же не дает полной картины жизни страны. В Батне представлялась возможность познакомиться с жизнью провинции, собрать социологические данные, встретиться и поговорить со многими людьми.

Батна расположена в восточной части Алжира. Если посмотреть на мелкомасштабную карту, то может показаться, что она обосновалась чуть ли не на берегу Средиземного моря. Но путь от Батны до Скикды, ближайшего к ней средиземноморского порта, занимает четыре часа на автобусе. Удалена Батна и от Сахары — она находится на перепутье между алжирским Сахелем и пустыней. Прямо за окраиной начинается широкая равнина, уходящая в сторону Туниса. Вдали высятся покрытые снегом вершины, где-то за ними самая высокая в Алжире гора Джебель-Шелия.

Население Батны уже давно перевалило за 100 тысяч. По алжирским масштабам это весьма крупный город, хотя, конечно, уступающий и Орану, и Константине, и Аннабе, не говоря уже о столице — Алжире. Живут в нем арабы и шавия — одна из берберских народностей, сохраняющая свой язык, культуру. Сегодня шавия разговаривают на двух языках — арабский для них стал практически родным.

Одним словом, Батна не такой уж маленький городок, каким он может представиться, если посмотреть на карту. Осталось посмотреть его самому. У вокзала стояло такси. Я назвал адрес.

На узких улицах города оказалось много машин — в основном французских «пежо». В центре промелькнули три новых многоэтажных дома. Здания небольшого университетского городка немного походили на крепости. Потом уже я обнаружил, что есть в Батне высокие дома — этажей в пять-шесть, но они ловко прятались в узких переулках и не бросались в глаза. Вся эта бывшая «европейская» часть города застроена еще в колониальные времена.

Мы проехали пустырь и попали в арабскую часть — Змайля. Она напоминала большую деревню на окраине города. Когда я два года спустя уезжал из Батны, разница стала постепенно стираться. Многие обитатели Змайли перебрались поближе к центру. Для них воздвигли комфортабельные дома.

Город оказался крохотным, этаким «городком в табакерке», окрашенным в оранжевые цвета. Особенно ярки были черепичные крыши домов. Над ними кое-где поднимались минареты мечетей.

...Алжирцы говорят, что от того, в каком настроении выпьешь первую чашечку кофе, зависит, как пройдет день. В этих словах — большая доля истины. За первой чашечкой можно не спеша обдумать свои дневные дела. Всего десять минут проведено в кофейне, но когда выходишь, то выясняется, что Батна изменилась. Кончилось утро. Наступил день. Первым на работу вышло солнце. Оно уже не ласкает, но со всей своей африканской добросовестностью накаливает и улицу, и стены, и крыши. Ветерок пропал. Вместе с ним исчез и аромат деревьев. Пройдет еще три часа, жара прогонит с улицы прохожих, и хозяйки закроют ставни, чтобы сохранить в домах остатки прохлады.

Часов в одиннадцать-двенадцать город постепенно замирает. На улицах пусто, как ночью. Редкие автомобили лениво ползут по раскаленной улице.

Но люди работают, правда, только в помещениях. Государственные учреждения на время жары не закрываются.

Человека в строительной каске на курчавой голове, в рабочем голубом комбинезоне можно встретить в любом городе Алжира. Много их было и в Батне, потому что тут немало строили. На северной окраине города вырос поселок из аккуратных одноэтажных домиков с красными крышами. В южной части соорудили уютный микрорайон, каждый дом которого по своей конфигурации напоминал крепость, отгороженную от внешнего мира белой высокой стеной. В таких домах прохладно летом.

Увы, прохладно в них было и зимой. Проблема надежного отопления в африканском градостроительстве пока не решена. В зимние холода пол устилают овечьими шкурами или толстыми верблюжьими одеялами.

В Батне почти не осталось того, что можно было бы назвать лачугой.

...Спустя два года в центре города «построили» еще одну новую улицу. Вдоль дороги из Батны в Константину появился завод сельскохозяйственных машин, на окраине Батны — фабрика. В прошлом месяце еще только вырос фундамент, и вот уже появилась белая коробка, наконец, она постепенно превратилась в фабрику. Километрах в восемнадцати от дороги появилась деревня нового типа — аль-Куашия. Батнинцы ею гордились, и в кофейне об этом я слышал разговоры каждый день. По плану развития в Алжире предполагалось создать тысячу таких деревень. Две сотни уже существуют. Строят новые чистенькие домики, такие белые, словно они вобрали в себя белое солнце, строят пекарню-булочную, баню, школу — в аль-Куашии она одноэтажная — и мечеть. Когда поселок готов, в него переселяются жители окрестных деревень. Иные едут неохотно: старое хоть и плохо, зато привычно.

Когда я посетил аль-Куашию на следующий год, оказалось, что урожай там собрали весьма неплохой. Государство дало технику, помогло удобрениями. В общем, сделало все, чтобы алжирские крестьяне поверили в свое будущее.

Жители аль-Куашии приезжают в Батну, чтобы продать овощи и фрукты. И уезжают довольные — и выручку получили, и в городе побывали.

— Сейчас очень важно, чтобы каждый алжирец почувствовал, что он участвует в революции, — доказывал мне Мухсен, инженер-нефтяник из Аннабы, приехавший к отцу в отпуск. — Теперь наш джихад — это борьба за развитие, за социализм!

Он познакомил меня со своим братом Махлюфом. Тот строит текстильную фабрику в Батне. Парень постоянно подчеркивал в разговоре, что он занят, очень занят на стройке. Он много читает, хочет стать инженером, как старший брат. Кофейню он не любил, считал, что люди теряют там время.

— Лучше научиться читать чертежи, чем каждый вечер вливать в себя по ведру кофе. Мы построим фабрику, мы расшевелим Батну. Хватит спать! В Батне ничего не происходит?! Город меняется, вы сами убедитесь.

Да, у Батны постепенно вырастает не только рабочая окраина, в ней растет новый тип алжирского труженика.

Арабская кофейня

Все-таки Махлюф был не совсем прав, осуждая кофейни. Сказывался юношеский максимализм. Привычка встречаться в кофейне, обсуждать разные — в том числе и самые серьезные — дела родилась давно. Вечером, когда наступает свободное время, все мужчины города устремляются туда.

К семи часам вечера кофейни переполнены. Народ толпится снаружи. Часть стульев перекочевала на улицу. В кофейне подают не только кофе — черный кофе с сахаром зовется «мадбут», но и мятный чай, и приторный, слегка разбавленный горячим молоком кофе — «хлиб», прекрасно утоляющий жажду и аппетит. Подают их или в маленьких стеклянных стаканчиках, или в зеленых (почти во всех кофейнях) чашечках.

Гарсон скользит между столиками с одной, двумя, пятью чашками, ловко ставит их на стол и мгновенно исчезает. Он спешит, но угодить сразу всем трудно. Чей поднятый палец увидит гарсон раньше или чей голос он раньше услышит, тому первому и принесет он зеленую чашечку.

Арабская кофейня! Гомон, в котором не различить отдельные слова. Спорят, обсуждают. Здесь все равны. Одни подъезжают сюда на машинах, другие входят босыми. Чашечка кофе стоила всего один динар.

В кофейне забываются заботы прошедшего дня. Здесь ты один и сразу со всеми. Придя с компанией, можно оставить ее и перейти к другому столику. Не забудь только захватить свой стул. Здесь говорят о футболе и о политике, об общем и о личном.

— Салям алейкум, йа шейх.— Привет, уважаемый. Что-то давно тебя не видно.

— Дела, Слими, дела.

— Ну какие там дела в твоей деревне?

— Разные. На той неделе привезли трактор...

— Уж не стал ли ты на старости лет трактористом?

Старик замолчал, глотнул из чашки кофе. Но, видно, ему очень хотелось поговорить.

— Я не стал. Сын стал.

— Твой сын тракторист?

— Да, Слими. Раньше я сюда в баню приезжал, а теперь у меня в доме свой душ есть. В город и за хлебом ездили, а сейчас у нас такую пекарню построили... Там мой старший сын заправляет. Я теперь почетный человек. Каких детей вырастил! Внуки в школу ходят.

— А, у вас и школа...

— Конечно, теперь у нас все есть. В кофейне всегда весело, шумно.

Но если хочется побыть в одиночестве, то достаточно просто опустить глаза, и вот ты уже наедине со своими мыслями.

Не помню случая, чтобы кого-нибудь обсчитали, не помню и того, чтобы посетитель ушел, не заплатив.

Кофейни работают часов до девяти. Допоздна никто не засиживается. Утром рано вставать.

«Тихий Дон» в Батне

В городе нет публичных библиотек. Они существуют только при учебных заведениях. Поэтому об интересе батнинцев к литературе можно судить по книжным магазинам, по тому, какие книги раскупают сразу, а какие залеживаются. Подавляющая часть продаваемой в Батне, как и в целом Алжире, художественной литературы поставляется французскими издательствами. Много русской классической литературы: Толстой, Гоголь, Чехов, Достоевский. Книги наших писателей раскупают охотно.

Однажды, зайдя в магазин, я застал его хозяина за чтением сборника чеховских рассказов. Поговорили о русской литературе, в которой мой собеседник неплохо разбирался. Больше всего ему нравился Лев Толстой. Желая показать свою начитанность, он обстоятельно пересказал несколько эпизодов из «Войны и мира». Потом заговорили о Шолохове. «Тихий Дон» совсем недавно разошелся с прилавков книжных магазинов.

— Вот только жаль,— сказал мой новый знакомый, — что мало переводят ваших современных писателей. Увы, знаю только их фамилии.

— У меня дома есть несколько привезенных из Советского Союза книг.

— Но я не знаю русского. Будь у нас в городе курсы русского языка, с удовольствием записался бы.

Почти все школы в Батне построены после революции. По утрам малыши, одетые в голубую форму, с яркими цветными портфелями бегут в школу. Некоторых родители подвозят на машинах. Перед занятиями — торжественные линейки.

Самый крупный лицей Батны назван именем Бен Булаида — одного из руководителей алжирской революции, павшего от руки французов.

Студенты — а в их число входят в Алжире и те, кого бы мы назвали старшеклассниками,— принимали участие в аграрной революции, создавали ударные строительные отряды добровольцев. Они едва ли не первыми приняли на себя удар реакционеров, выступавших под религиозными лозунгами, утверждавших, что аграрная реформа противоречит исламу.

Я обратил внимание на то, что экономическую и политическую литературу в Батне раскупала именно молодежь. Однажды в магазине «Фетх» — «Открытие» я услышал любопытный диалог.

Двое молодых людей у полки с трудами Маркса, Энгельса и Ленина обсуждали, чем им заняться после окончания медицинского факультета. Один с гордостью сообщил, что его родственник, давно обосновавшийся во Франции, почти нашел ему место ординатора в больнице Марселя.

Второй сказал, что вернется домой — в городок Сетиф, к северо-востоку от Батны.

— Сетиф? Ты бы еще в деревню поехал. Сетиф! Ты с ума сошел! Лопнешь от работы. Посмотри вон, как работают русские врачи в Батне. Мне их стоматолог сказала, Лена ее зовут, что у нее по семьдесят пациентов в день бывает. А остальные... С утра до ночи. Да еще к ним и после работы люди бегают.

— Да, они еще и нас учат. Конечно, спасибо за все то, что они делают. Но я сам хочу лечить и буду лечить. Даже в деревне. Если не я, то кто же?

— Ну давай! — Собеседник покачал головой. — Но что ты находишь в этом хорошего? Пойти некуда, работы — много, зарплата — с той, что платят во Франции, не сравнить...

— Но ведь я же буду лечить своих, понимаешь, алжирец лечит алжирцев.

— И всю жизнь мокнуть под этими дождями...

Характеристика Сетифа, городка, находящегося рядом с Сахарой, казалось бы, звучала странно. Но непогода в этих краях начинается в конце октября и тянется до середины апреля. Это время составляет осень и зиму вместе.

Батна лежит в котловине, ветер в которой дует сразу с четырех сторон, и со всех сторон хлещет с утра до вечера холодный мелкий дождь. Пауза в ливне — чаще всего предвестник ураганного ветра.

...— Да, мокнуть под этими дождями и жариться под этим солнцем. Ведь это наша страна! А иначе — зачем мы учились?

Нет, Батна менялась на глазах. Ведь еще совсем недавно специалист с дипломом искал себе место — любое, только чтобы не оставаться в этом захолустье.

Муджахиды Батны

Строили фабрику рядом с Батной, преобразовывали деревни в окрестностях, жарко спорили студенты в книжном магазине, а на улицах — на первый взгляд — ничего не менялось...

Как-то я зашел в маленькую лавку. Хозяин, человек лет шестидесяти, молился. Оторвавшись от своего занятия, он повернулся ко мне, и, не вставая с коврика, попросил немного подождать. Закончив молитву, хозяин занялся мною. Он оказался знатоком старинных книг, и мы проговорили около часа.

— Батна всегда тихая была, — сказал хозяин. — А революция все же началась здесь. Тут тогда такое было!.. Французы здорово перепугались. Поначалу странно казалось. Французы — сила, культура, а мы что?.. А потом, бог ты мой, как все раскачалось!

Хозяин говорил не спеша, внимательно следя за выражением моего лица. Он знал, что я из Советского Союза, знал, что наша страна поддержала алжирскую революцию.

— Вокруг Батны действовало много отрядов муджахидов. Они блокировали дороги, нападали на французские отряды. Французы тогда стали сжигать на горах лес, нагонять газ в пещеры, где, как они думали, скрывались муджахиды. Много тогда погибло женщин, детей, которые ушли вместе с партизанами.

...Много раз, проходя мимо старых домов «колониального типа», с гнутыми решетками на больших окнах, видневшихся из-за заборов, я думал, что Батна напоминает южные французские, итальянские городишки, что-то вроде Тараскона из грустной книги Альфонса Доде. На этих улицах все осталось по-старому. Только живут там другие люди.

Муджахидов Батны я увидел на ноябрьской демонстрации в честь годовщины алжирской революции. Надо сказать, что их участие в подобных шествиях остается символом продолжения дела революции. Государство проявляет заботу о ветеранах революции, особенно пожилых. В стране существует ведомство ветеранов, охраняющее их интересы. Большинство муджахидов продолжают работать, занимаются общественной деятельностью. Тот, кто уже в возрасте, выбирает себе дело попроще и спокойнее.

Демонстрация лилась по главной улице. Шла колонна рабочих в новеньких голубых касках. За ними — школьники, несмотря на дождь, голосистые, нарядные. Прошли студенты — они били в маленькие глиняные барабаны и скандировали лозунги. Потом наступила очередь военных. И вот на улице появились муджахиды — знаменитые алжирские партизаны. Они шли с достоинством, всего несколько десятков человек, уцелевших в кровавой войне. Они шли, одетые так, как будто только спустились в Батну с гор, покинув глубоко спрятанные от врага убежища.

Они были вооружены — тем оружием, с которым сражались против колонизаторов. У некоторых за поясом торчали пистолеты, висели за спиной винтовки. Моложавый плотный человек в темных очках, в покрытой камуфляжными пятнами форме французского парашютиста, нес базуку. Мальчик вел слепого, закутанного в светлый бурнус старика. Шла седая женщина с высоко поднятой головой, за плечами — старинная винтовка. Я всматривался в их лица и с удивлением узнавал многих людей, которых часто встречал на улицах Батны. Тихой Батны.

В первом ряду муджахидов я увидел своего нового знакомого, с которым говорил о начале революции. Его бурнус был перетянут широким ремнем, на котором висела пистолетная кобура. Слева на боку — в черных потертых ножнах с голубым шариком на конце — изогнутый кинжал. Он держал руку на кобуре, словно проверяя, есть ли в ней оружие. Наверно, он вспоминал, как два десятка лет тому назад он ходил в окрестности Батны на боевое задание.

Революция, о которой я читал, которую изучал, шла по главной улице. Революция, начавшаяся на улицах маленькой, мало кому известной Батны...

Батна — Москва Алексей Малашенко, кандидат исторических наук Фото автора и Т. Гороховской

Охота на львов

Хотите поохотиться на львов? Тогда собирайтесь на прогулку по городу с... фотоаппаратом.

Во Львове — львы повсюду. Из камня и металла, большие и малые, добро душно-лукавые и злобные, рычащие, спящие и даже улыбающиеся. Чаще всего они попарно украшают подъезды, старинные особняки, дворцы. И у каждого из них своя история.

С Замковой горы, увенчанной ажурными переплетениями телевизионной башни, открывается панорама семивекового Львова, и кажется, что простирается он до горизонта. Вдруг где-то вдали блеснул на маковке церкви солнечный луч, отразился от черепичных крыш башен и утонул в глубине аллей... «Данило созда его и церкви постави и украси их разными красотами» — так в Галицко-Волынской летописи отмечен факт создания города древнерусским князем Даниилом Галицким. А назвал князь новый город в честь сына своего и наследника — Льва. С тех пор изображение зверя становится гербом города, символом его мужества, отваги и воинской доблести.

...Из небольшого грота на горе выглядывает голова хищника, словно он подкрадывается к смотровой площадке. Этот лев — патриарх. Какой грозный вид имеет его оскаленная пасть! Присмотревшись повнимательнее, можно прочесть на цоколе полустертую латынь: «Leo semper cigilat» — «лев всегда бдителен».

Многие события проходили перед этим львом: когда-то он стоял на площади, в административном и торговом центре города. А история Львова помнит турецких и шведских завоевателей, отважных запорожских казаков Богдана Хмельницкого, революционную демонстрацию безработных 1936 года, мужество советских солдат в годы Великой Отечественной войны...

Спускаясь с горы, как бы ныряем в глубину веков. Бродя узкими извилистыми улочками, где соседствуют высокомерная готика и изящный ренессанс, кудрявое барокко и лапидарный конструктивизм, выходим к Рынковой площади. Здесь на консолях балкона одного из домов нас встречают увенчанные лавровыми венками добродушные усачи с львиными торсами. А над порталом другого здания, на той же площади, вот уже почти четыре века бодрствует крылатый лев евангелиста Марка — старинный герб Венеции. Под его лапой раскрытая книга и дата: 1600. Как сообщают документы, дом принадлежал венецианскому консулу Антонио ди Массари. Рядом на консолях — львы улыбающиеся...

Словно задумались о чем-то громадные гранитные звери у пороховой башни. Их тяжелые, в крупных завитках густой гривы головы мирно улеглись на передние лапы. Они не сторожат, а, словно позевывая, отдыхают, равнодушные ко всему окружающему.

Целое львиное семейство охотно позирует перед объективами на древней Русской улице...

Мы останавливаемся у двух геральдических изваяний львов, расположившихся у здания горсовета. Эти ловкие и сильные звери появились уже в наши дни. Они смотрят на прохожих мирно и дружелюбно...

Здесь мы и заканчиваем свою охоту. И если она заняла у нас лишь один день, то исследователям требуются многие годы, чтобы выявить, изучить и описать драгоценные приметы разных столетий. Эту кропотливую работу ведут вместе с государственным историко-архитектурным заповедником инспекция по охране памятников истории и культуры, многочисленные музеи города, энтузиасты-краеведы. Постановлением исполкома горсовета определены меры по сохранению художественного убранства зданий. Капитальному ремонту теперь обязательно предшествует работа комиссии, в которую входят искусствоведы, архитекторы и историки. На каждый дом заведен научный паспорт, в котором учтены все мелочи интерьера и экстерьера памятника архитектуры.

Сегодня Львов — место всесоюзного и международного туризма. И фотоохота на старину не прекращается здесь круглый год.

г. Львов Г. Некрасова Фото В. Бордюка и В. Ковринского

Дело о тайне Кара-Обы

Все последующее вряд ли можно назвать рассказом. Скорее это конспект того «следственного дела», которое я вел, знакомясь с историей раскопок одного из крупнейших курганов нашего Причерноморья. Сюда легли и собственные впечатления, и выписки из документов более чем столетней давности, переписка и разговоры с археологами — все, что так или иначе могло пролить свет на загадку, и поныне остающуюся таковой. История эта интересна. Вот почему я снова раскрываю старую папку и на первой странице читаю рапорт от 1859 года, 12 мая, председателю Императорской археологической комиссии графу Сергею Григорьевичу Строганову от директора Керченского музея древностей А. Е. Люценко:

«Владелец хутора, находящегося в пяти верстах от Керчи, керченский житель Абазали, предлагает мне раскопать один огромный курган, лежащий на его земле и известный под названием Кара-Оба, — за умеренное вознаграждение от казны в случае открытия в нем нетронутой гробницы. Осмотрев этот величественный курган, я нашел его заслуживающим в высшей степени расследования. Он находится на скалистом кряже, во второй цепи холмов, замыкающих Керченское градоначальство с западной стороны, и имеет в окружности от 80 до 100 сажен при отвесной высоте, простирающейся до 6 сажен. Утверждают, что большая партия греков раскапывала его в течение трех лет посредством колодца сверху; причем, издержав значительные деньги, не могла достигнуть середины его, заваленной огромными камнями, которыми он оказался выложенным вокруг...»

...Автобус остановился у поворота шоссе.

— Вон на Кара-Обе копают что-то, — показала кондукторша. — Видите, камни там белеют?

Приезжая в Ленинград, в Институт археологии, я часто слышал это название — Кара-Оба. Одни ученые восхищались, предвкушая грядущие открытия. Другие сомневались, что под этой грудой земли и камней могло скрываться что-то удивительное.

И вот я стою возле кургана — перед одной из самых больших (в прямом и переносном смысле) загадок современной археологии.

Кара-Оба — это внушительных размеров земляная насыпь. Чтобы она не оползла, ее подпирает и сдерживает каменное кольцо — крепида. Внутри кольца виден ход...

Очень непрост оказался этот курган. Насыпь скрывала под собой... известняковый утес высотой почти десять метров. И эта деталь сразу же породила множество самых разнообразных вопросов, среди которых один — самый важный: что скрывало в себе гигантское сооружение древности?

Я увидел Кара-Обу уже без курганной насыпи. Ее успели полностью снять, и теперь кругом, словно гигантские крепостные стены, возвышались крепиды — две стены, сложенные из огромных неотесанных глыб известняка; в некоторых местах те поднимались до четырех метров в высоту. Почему же они такие огромные? Что по этому поводу думали первооткрыватели? Обратимся к дневнику А. Е. Люценко.

1859 год, 9 октября: «...Открыли целую гряду скал с глубокими впадинами, заваленными крупными... камнями и наносною землею. Впрочем, по очистке сих впадин от насыпи, не оказалось в них никаких следов гробничной постройки».

Так, значит, в прошлом веке искали гробницу!

Люценко немало изучал древности Керченского полуострова. Он прославился раскопками многих интересных курганов, открыл редчайшие произведения древнего искусства, фрески, украшения... Кара-Обу он раскапывал три года — с 1859-го по 1861-й. Через 103 года работу возобновил один из крупнейших исследователей древнего Боспорского царства В. Ф. Гайдукевич. Он снял большую часть земляной насыпи, еще оставшейся после работ Люценко, обнажил в некоторых местах крепиды, и убедился, что не было видно никаких признаков хода вглубь и никто из древних грабителей не смог проникнуть внутрь скалы. Однако довести раскопки до конца Гайдукевич не смог: осенью 1966 года он скончался. Продолжали работу археологи П. Н. Шульц и А. Н. Мелентьев. Ему предстояло расчистить скалу и исследовать «полы» кургана — насыпь с внешней стороны крепид.

А. Н. Мелентьев: «Передо мной стояло три вопроса... Как возводились крепиды — одновременно или порознь? Что воздвигли сначала — крепиды или насыпь или же работы велись параллельно? Были ли крепиды в древности закрыты насыпью или их «фасад» был открыт зрителям».

И, само собой, в ходе раскопок надо было попытаться найти возможный ход в погребальную камеру, коль она существовала.

Геолог Л. В. Фирсов заведующий лабораторией геохронологии Сибирского отделения Академии наук, приезжавший для консультации на Кара-Обу, подсчитал объем камней, из которых сложены эти крепиды: около 200 кубометров. Вес — 2600 тонн! Внушительное сооружение! Неужели его «спрятали»?

Мелентьеву скоро стало ясно, что строительство кургана было, так сказать, одновременным «актом». Строились крепиды, и насыпалась в пространство внутри их земля. Затем землей засыпали и крепиды, образовав огромную полусферу. Доказательства? Слои насыпи и прослойки земли между камнями крепид совпадают...

Но во имя чего возводилось это гигантское сооружение? Мнения ученых разделились. Некоторые полагали, что Кара-Оба кенотаф — фиктивная могила властителя, убитого где-то в походе. Другие утверждали — это курган с царской гробницей. Было и третье мнение: Кара-Оба трофей — мемориальное сооружение, воздвигнутое в честь какой-то победы во II веке до нашей эры...

И тем не менее...

1861 год, 20 октября. Из дневника А. Е. Люценко: «Расследование кургана Кара-Оба минными галереями привело к открытию под насыпью его, на скалистой поверхности холма, в шести саженях от центра, земляной гробницы. Прислоненная к обрыву скалы, гробница эта была окружена стенкой из неправильных камней дикарной породы и наполнена человеческими костями, как бы изрубленными на части. Кости были смешаны с плотным черноземом, щебнем и черепками от простых глиняных амфор. Поверх лежал скелет без головы, с руками и ногами, протянутый к западу. Между костями найдено: несколько черепов в разбросанных кусках, три обломка от челюстей с уцелевшими зубами, один проржавленный кусок от железного ножа или меча и один медный наконечник стрелы. Гробница казалась не разоренною, ибо слои лежащей над ней насыпи были не тронуты».

Второе, женское погребение нашел в кургане в сезон 1968 года начальник археологической экспедиции П. Н. Шульц. В головах у женщины стоял грубый лепной горшок, скифский. И — ничего больше. Даже ограды не было...

До Люценко Кара-Обу копали греки. До греков еще кто-то... Мелентьев нашел упиравшиеся в скалу ходы значительно более древние, чем «мины» прошлого века. Издавна курган будил воображение и вселял надежды. До раскопок это был самый огромный из всех известных курганов юга — 30— 35 метров высоты!

Затратить столько труда, возвести такую громаду только для того, чтобы не в центре, а сбоку похоронить два скелета и кучу изрубленных костей, безо всяких вещей, без приношений? Невероятно!

...Попробуем же рассуждать логично. В центре кургана — скала. Ее окружает двойное кольцо крепид. Никаких следов входа сверху в скалу нет. Твердость породы такова, что отскакивает двухпудовый лом, которым пытались бить скалу археологи. Но не пустую же скалу окружают эти стены? Для чего тогда весь курган? Где здравый смысл?

А может быть, именно «здравый смысл» здесь и помеха? Может быть, именно на «здравый смысл» потенциальных грабителей и был рассчитан весь замысел постройки?

А. Н. Мелентьев: «Уже в начале работ мне стало ясно, что нет смысла искать вход внутри крепид — там скала. Люценко применял и метод широких раскопок, и радиальные траншеи, и подземные галереи — «мины», но входа не нашел. Нам оставалось только идти с внешней стороны крепид широкой кольцевой траншеей, чтобы исследовать насыпь и материк вокруг этих каменных стен. Будь под скалой вход в погребальную камеру, мы сразу бы на него наткнулись. Увы, такого входа нет! Больше того, нет следов выработки. А ведь камень из склепа и хода к нему куда-то надо было сваливать. По отвалам мы обычно и находим вход...»

П. Н. Шульц: «Самый серьезный аргумент в пользу того, что Кара-Оба — погребальное сооружение, был нами получен в 1969 году. В юго-восточной части насыпи мы нашли в скале арку около двух метров высотой. От нее идет ход к центру кургана. К сожалению, пройдя вглубь пять с половиной метров, древние строители наткнулись на очень крепкий известняк, и работы были оставлены. Ход остался незаконченным. Но это не значит, что его не устроили в другом месте!..»

1861 год. 17—23 июля. Из дневника А. Е. Люценко: «Приступили... к проложению второй «мины» в скальном основании кургана Кара-Оба, направив ее к центру холма... К сожалению, «мина» эта, пройдя не более двух сажен, встретила чрезвычайно крепкую скалу, которую невозможно было пробить, почему она и оставлена. Затем обратились снова к разработке в скале первой «мины», проложенной на три сажени в направлении к центру холма, которую рабочим удалось продолбить еще на две сажени...»

Так что же найдено в 1969 году? Неудавшийся древним строителям ход или одна из «мин» Люценко? Насыпь, в которой тот пробивал ход к скале, уже снесена, восстановить картину трудно. Следующим летом еще в одном месте, казалось, был найден вход. Он вел под крепиду, и, радуясь открытию, археологи в этом месте ее разобрали. Напрасно! Черная полоса земли, по которой искали ход, оборвалась в тот день, когда хотели торжествовать победу. И все-таки...

А. Н. Мелентьев: «С северной стороны кургана мы взрезали траншеей огромное скопление желтой глины. Первое впечатление: вот земля, выброшенная из хода при строительстве погребальной камеры!

Однако выброшенная земля, как правило, должна лежать на древней почве. И, естественно, ее закрывает насыпь. Здесь же эта глина оказывается частью насыпи и нигде не соприкасается с погребенной древней почвой! Правда, возможно допустить, что камера сооружалась не до возведения земляной насыпи, а одновременно с ней. Но тогда логичнее было бы равномерно распределять вынутый грунт по всей насыпи, а не оставлять эту кучу, которая способна только указывать вход. Поэтому тогда я не стал продолжать здесь раскопок. Но не поручусь категорически, что мои рассуждения были правильны».

Одна гипотеза уничтожается другой. Предположения следуют за предположениями. Теперь уже все согласны: почти невероятно, чтобы вход в погребальную камеру Кара-Обы был внутри кольца крепид. Может быть, есть какая-то узкая шахта, идущая наклонно или почти вертикально вниз? Под скалой, через которую не смогли пробиться ни археологи, ни древние грабители, лежат слои более мягких пород: рухляки, пески, глины. Что, если строители подошли под скалу снизу? Вход — со стороны, может быть, даже издалека, а склеп — под скалой?

Древние строители и грабители располагали лишь киркой, лопатой и смекалкой. У археологов, кроме бульдозеров и лопат, есть в запасе еще и другое.

1968 год, 14 сентября. «Настоящий акт составлен в том, что за период 8—11 сентября 1968 года старшим инженером управления геофизических работ Министерства геологии СССР тов. Баженовым А. С. был поставлен эксперимент по опробованию биофизического метода на кургане Кара-Оба с целью поиска там возможного древнего захоронения... По мнению тов. Баженова А. С., полученная аномальная область должна быть вызвана наличием на глубине (предполагаемая минимальная глубина от верхней поверхности кургана пять-семь метров) большой подземной полости типа пещеры...» А склеп под скалой, если он есть, — это та же пещера.

На плане — вытянутый овал длиной около двадцати, шириной около одиннадцати метров. Ну и что? Что дальше делать с этой фигурой? Входа-то под скалу все равно нет!

...Не скрою, встречи с геофизиком Константином Константиновичем Шиликом я ждал с большим интересом. Знаком с ним я был давно и хорошо знал его работы. В этой новой области, где электронная техника вторгалась в археологию, Шилику удалось сделать много интересных открытий. При раскопках загородной греческой виллы на Тарханкуте он сумел при помощи электроразведки составить детальный план дома, полностью подтвердившийся во время раскопок. Точность оказалась феноменальной: погрешности не превышали десяти-пятнадцати сантиметров. Столь же успешно, при помощи магнитометра, он находил под землей древние обжигательные печи и определял их конструкцию с поверхности.

Здесь все получилось иначе.

К. К. Шилик: «Мне показалось, что на Кара-Обе могут быть эффектными три метода: сейсморазведка, гравиразведка и магнитный метод. Электроразведку применить здесь нельзя. В известняке множество трещин, мелких пустот, так что даже не заземлишь электроды. Выяснилось, что и сейсморазведка малоперспективна. Ударная волна будет дробиться в трещинах, отражаться от стен крепид, и, кроме того, мы не знаем формы нижней поверхности скалы, от которой тоже получится хаос отражения. Итак, будут одни помехи.

С обычным магнитометром тут делать нечего: у него слишком мала чувствительность. Поэтому пришлось на Кара-Обе заняться самым обыкновенным бурением...»

Осматривая остатки кургана, я видел скважины. Бурили по центральной оси «аномалии Баженова». В акте была указана глубина — пять-семь метров. Бурили до одиннадцати. Скала не кончалась.

К. К. Шилик: «Когда я был на Кара-Обе, приехал еще один геофизик из Киева, Г. Ф. Загний. У него был немецкий магнитометр, так называемые «весы Фанзелау». С этим прибором мы прошли через центр «аномалии Баженова» и в одном месте тоже обнаружили аномалию. Но это явно была не пустота. Судя по всему, где-то недалеко от поверхности лежал небольшой металлический предмет. Это могла быть лопата, топор, снаряд, мина... Проверять не стали — опасно. Можно было наткнуться на мину или неразорвавшийся снаряд. В войну на Кара-Обе находился немецкий наблюдательный пункт, здесь уже встречались и мины, и снаряды.

Итак, полная неудача? Где же истина, к которой пытаются пробиться ученые?

Грандиозность и необычность Кара-Обы мешают понять, что это сооружение собой представляет.

Какими должны быть курганы, знают все археологи. А Кара-Оба непохож на классические курганы. Беспримерно мощны крепиды. И пропорции необычны. Как правило, диаметр кургана раз в десять больше, чем высота. У Кара-Обы только втрое (девяносто метров против тридцати — тридцати пяти).

Так выходит по расчетам А. Н. Мелентьева, считающего, что Кара-Оба имела форму полусферы. П. Н. Шульц полагал, что сооружение было уступчатым. Диаметр останется почти прежним, а высота вырастает.

Так что же тогда представляет собой Кара-Оба? Надгробный курган? Или же кенотаф?..

А при чем тогда гробница с перемешанными костями, которую более ста лет назад нашел А. Е. Люценко? Тоже загадка, еще больше усложняющая тайну Кара-Обы! Люценко писал, что «слои лежащей над нею (гробницей.— Авт.) насыпи были не тронуты». Значит, гробницу соорудили во время возведения кургана. Что же это? Тайная могила рабочих, которые выбивали ход к возможной погребальной камере? Или сюда бросили тела провинившихся строителей, не сумевших рассчитать твердость скалы?

Вопрос перед исследователями ставит и женское погребение. Откуда здесь женщина? Может быть, жертва?

И даже относительно того, как вести исследования дальше, нет единодушия. А. Н. Мелентьев, археолог, считает, что нужны широкие геофизические исследования. В первую очередь — сейсморазведка. К. К. Шилик, геофизик, полагает, что никакой нужды в его науке нет. Вопрос, мол, разрешат... хороший бульдозерист и опытный археолог.

Баженов советует бурить до тридцати метров. П. Н. Шульц, последний по счету начальник археологической экспедиции, исследовавшей Кара-Обу, считает, что надо сделать все: поставить буровые работы, привлечь геофизику, расчистить скопление глины и обязательно вызвать геологов, чтобы они ответили на вопросы — могут ли быть под скалой Кара-Обы, древним морским рифом, какие-либо естественные пещеры? Ведь строители могли их использовать, чтобы спрятать среди них ход к погребальной камере...

Кто здесь прав? При многих расхождениях все исследователи единодушны в одном: дело тем или иным путем надо бы довести до конца. Только тогда Кара-Оба, уже столько лет дразнящая человеческое воображение, будет разгадана и объяснена.

Так станет ли Кара-Оба «открытием века»?

Андрей Никитин Фото автора

Исследовать, не разрушая...

Увлекательный очерк Андрея Никитина настраивает на дальнейший научный поиск, дает массу сведений по истории вопроса изучения интереснейшего памятника Европы.

Но мне как археологу, в течение двадцати пяти лет исследовавшему античные памятники Керченского полуострова, хотелось бы вновь остановиться на истории раскопок этого памятника и высказать свое отношение к дальнейшему их продолжению.

Председатель Императорской археологической комиссии граф Сергей Строганов в отчете действий этой комиссии за 1859 год писал: «...необходимо добавить, что во многих курганах, значительно уже разрытых, гробниц еще открыто не было. В числе этих курганов находится Кара-Оба, составляющая громадной величины каменистую насыпь, значительная часть которой снята, но открытий пока никаких не сделано.

Подробности разысканий сохранились в отчетливом (так написано в оригинале.— Примеч. ред.) журнале директора Керченского музея древностей Люценко, под ведением которого производились все раскопки, журнал дополняют планы и рисунки».

В отчете за 1860 год граф С. Строганов пишет: «В числе начатых работ остается еще не окончательно раскопанным громаднейший курган Кара-Оба, к расследованию приступили в 1859 году; хотя вся верхняя часть его уже расчищена, но ни гробницы, ни даже следов ее до сих пор еще не обнаружено».

А в отчете за 1861 год он сообщает: «На земле керченского жителя Абазали, к западу от города, расследован почти окончательно громадный курган Кара-Оба, в котором близ центра оказалась земляная гробница, наполненная человеческими костями, между ними найдено множество черепков от обыкновенных амфор, медный наконечник от стрелы и короткий обломок от железного меча, покрытый ржавчиной. Других гробниц внутри этого кургана не оказалось. Впрочем, подошва его не могла быть исследована на всем протяжении, по чрезвычайной ее обширности».

Дальнейшие перипетии исследования курганной насыпи Кара-Обы изложены в очерке А. Никитина. В настоящее время курганная насыпь снята до скалы, вскрыты две стены крепиды, сложенные из огромных рваных глыб известняка высотой до четырех метров.

По существующей в нашей археологии методике курган для полного научного изучения должен быть раскопан до основания. Конечно, Кара-Обу можно исследовать далее, разобрав его крепиду. Но, как указывалось выше, земляная гробница в кургане была открыта и исследована еще в XIX веке. А если, разобрав крепиду, мы ничего не обнаружим и в то же время навсегда уничтожим уникальный в Европе памятник?

Известно, что большинство раскопок, начатых в XIX веке, ставили основной своей целью добычу прекрасных произведений искусства из курганов любой ценой. Часто это были малонаучные исследования, попросту уничтожавшие уникальные сооружения. Правда, нам известны факты, когда в это же время были выделены средства и проведена реставрация насыпей и сооружений Царского кургана в Керчи и других.

Тысячи невидимых нитей связывают русскую культуру, а следовательно и нас, с прошлым. Курган Кара-Оба величественный архитектурно-строительный, исторический, культурный и археологический памятник, который прожил тысячелетия, и, надо надеяться, переживет и нас. Его следует сохранить, как сохраняем мы бережно и любовно на керченской земле древние валы, городища, Золотой и Царский курганы... А исследование, конечно же, следует продолжить, когда появятся новые методы археологического поиска, не разрушающие подобные памятники.

Б. Петерс, старший научный сотрудник Института археологии АН СССР, кандидат исторических наук

Дюгони, которых дает море

Торресов пролив называют иной раз в географических книгах «морскими задворками Австралии». Он и вправду омывает малонаселенное северное побережье. И хотя пролив буквально усеян маленькими островами и островками, люди живут только на семнадцати из них. Тысячи три человек — больше половины всего населения — проживают на острове Четверга.

Островитяне — темнокожие бородатые люди — морские охотники. Лодка и гарпун — орудия их труда. Теперь на многих лодках стоят моторы, а на гарпунах укреплены стальные наконечники, которые покупают на острове Четверга. Там же находится и отделение департамента по делам аборигенов штата Квинсленд, которому подчинены острова Торресова пролива. Здесь, купив все необходимое, островитяне решают споры об угодьях, узнают цены на рыбу и мясо и — самое главное — получают разрешение на морскую охоту. Квинслендское законодательство разрешает охоту только коренному населению. Аборигены, правда, охотились веками, ни у кого позволения не спрашивая. Торресов пролив — одно из немногих мест на земном шаре, где еще водятся сирены. Да, именно те сирены, которые породили множество легенд о морских девах с рыбьим хвостом. Волшебными звуками песен они якобы зачаровывали кормчих, завлекали корабли на подводные скалы, губили мореходов в глубинах.

С мифическими девами настоящие сирены схожи мало. Толстокожие и неповоротливые, до трех метров в длину, целыми стадами они вяло передвигаются с одного подводного пастбища на другое. Чем не коровы на лужайке?

В Торресовом проливе местный вид сирен, дюгони, совсем недавно водились в огромных количествах. И охотились на них все, кому не лень. Моряки с проходящих судов ловили их сетями, вырезали самые лучшие куски мяса (на вкус — почти телятина), а тушу выбрасывали за борт акулам. Много лет назад дюгоней занесли в Красную книгу Международного союза охраны природы и охотиться на них с сетями строго запретили. Но островитянам без морской охоты не прожить: другого промысла здесь нет. Надо сказать, что мясо дюгоней едва ли не единственный источник белка для островных жителей.

Даже очень опытный охотник, выходя в море, не уверен, вернется ли он с добычей. Все зависит от удачи, а удачу, считают здесь, надо готовить на берегу. Не ловится дюгонь, значит, кто-то плохо говорил об охотнике на берегу. Островитяне не забудут осыпать солью гарпун, поклониться могилам предков, попросить их помочь загарпунить большого и жирного дюгоня, килограммов на триста. Из такого великана можно вытопить до пятидесяти литров сала. Пригодятся и слезы дюгоня — жировая смазка, стекающая в углы глаз, когда пойманного дюгоня вытащат на берег. Островитяне считают эти слезы лучшим лекарством чуть ли не от всех болезней. Лучшие куски обязательно отдадут «ауди» — дяде со стороны матери в залог успеха будущих охот...

Удачливый охотник окружен всеобщим почетом: нет большей чести, чем накормить мясом всю деревню. Его почтительно называют «буаи гарка», что приблизительно означает «голова». Буаи гарка — почетный титул, и добывают его тяжким трудом.

Опытный охотник выслеживает добычу по едва заметным признакам. Зашевелятся заросли морской травы, значит, где-то среди них пасется дюгонь. Плавают в воде клочки водорослей с песком, значит, дюгонь вырывает траву на дне. Сирены очень прожорливы: за день они поедают килограммов по сорок морской травы. Застыв в лодке, охотники ждут, пока на поверхности воды не появятся воронки и пузыри: дюгонь всплывает подышать. Это происходит через каждые десять-пятнадцать минут. Вот над водой поднимается округлая морда с раздутыми ноздрями, приоткрываются и захлопываются клапаны ноздрей: вдох-выдох, вдох-выдох... Секунда промедления — и животное уйдет в прохладную глубину. Тут буаи гарка и мечет гарпун. Даже ночью нужно уметь отличать темный силуэт всплывающего животного от скалы или кормящейся черепахи. Бить надо наверняка — промахнись охотник, и раненое животное закричит, распугает остальных.

Учить охотника начинают с детства. Мальчишки-островитяне поначалу лишь помогают взрослым грести и втаскивать убитых дюгоней в лодку. Год за годом учат их бросать гарпун — сначала на берегу. Занимается этим лично ауди.

Лучшие охотничьи угодья (раньше из-за них воевали) располагаются между островами Мабуаг, Моа и Баду. Здесь море мельче, а коралловые рифы и песчаные отмели богаты морской травой и водорослями. На передвижения животных влияют приливы и отливы, замутненность воды, сила ветра, его направление. Во время высокого прилива дюгони предпочитают прибрежные пастбища и места, закрытые от ветра верхушками рифов. При низкой воде уходят в открытые глубокие воды. Привередливы дюгони и к чистоте воды, но все же предпочитают именно мутную воду в быстрых течениях — в ней они чувствуют себя увереннее, безопаснее.

Подводный мир вокруг островов знаком островитянам будто поле, лес, пустыня — жителям суши. Они называют буквально по именам большие и малые рифы, песчаные отмели и узенькие проливы между рифами, морские пастбища и подводные течения.

«Все движется вместе с течением — рыба, черепахи, дюгони. Все. Не знаешь течения — не быть тебе охотником»,— говорят на островах. Знать нужно почти восемьдесят течений и потоков. Ведь дюгони-то умело пользуются ими.

С дневным северо-западным течением «кукиау ги иабагар» дюгони переплывают с пастбища на пастбище, а с сильным, чистой воды течением «муги батайнга ура», проходящим мимо островов с запада на восток ранним утром, возвращаются обратно. В водах мутного сильного послеполуденного течения «кутай узалай» они любят отдыхать перед вечерней кормежкой. Все течения островитяне делят на хорошие и плохие для охоты. Как бы ни нуждались охотники в мясе, они не выходят на ловлю дюгоней при совпадении плохих примет и течений.

Прежде чем быть допущенным к промыслу, мальчишки запомнят двадцать семь названий животных различного возраста, цвета и размеров: «пупу» — самка-детеныш, «мупу» — самка-подросток, «ну або» — взрослая самка-одиночка, «мулла або» — кормящая самка...

Не обойтись и без знания голосов дюгоней, поднимающихся на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Звуки эти, если верить мифам, могли зачаровать мореходов. Но они скорее похожи на отрывистый пронзительный писк. И новички путают крики дюгоней с криками дельфинов или всплывающих черепах. Но долго еще все дюгони — на слух начинающего — кричат одинаково. Лишь после долгих тренировок молодые охотники различают крики дюгоня-самца, дюгоня-самки и дюгоня-детеныша.

Опытный охотник и в самой мутной воде безошибочно определит размеры, пол, возраст дюгоня по его движениям и по месту в стаде. Начинающему же добытчику пока не по силам, особенно ночью, различить, где голова, а где хвост животного, направление его движения, всплывает оно или уходит в глубину.

...Возвращения охотников с моря ждет вся деревня. Пока туши вытаскивают из лодок и раскладывают на песке, люди громко обсуждают размеры животных и качество их мяса. Разделывать тушу берутся четверо: гарпунщик, которому посчастливилось добыть дюгоня, двое его помощников и обязательно его ауди. Распределение мяса происходит также при народе.

Лучшие куски отдают всегда гарпунщику и его ауди. Потом тем, кто участвовал в охоте. Остальными кусками оделяют по порядку все семьи в деревне. Если же мяса маловато, гарпунщик, посоветовавшись с ауди, решает, кому отдать оставшееся мясо. В первую очередь его получают те, кому не досталось в прошлую охоту.

Казалось бы, жизнь на островах идет, как шла испокон веку: и дюгони целы, и островитяне сыты... Но в том-то и дело, что не зря дюгони занесены в Красную книгу, да и жители островов не так уж сыты.

Далекие предки аборигенов Торресова пролива не ведали, что такое деньги. Нынешним без них не обойтись. Чтобы выйти в море, нужен лодочный мотор. Ведь угодья, где сохранились дюгони, находятся в километрах друг от друга. И у того, кто быстрее их объедет и найдет стадо кормящихся животных, больше шансов на добычу.

Охота требует денег, а где их взять? То единственное, что охотник добывает своим трудом, мясо дюгоня, он обязан отдать односельчанам бесплатно... Таков обычай — это продукт не привозной, его дает море. Другое дело — соль, спички, бензин. За всем этим нужно плыть на остров Четверга. Подрабатывают островитяне по-разному, но скудно: устраиваются матросами, подторговывают сувенирами. Сама же морская охота — дело не прибыльное, но по-прежнему самое почетное на островах. И потом: за какие деньги приобретешь титул «буаи гарка»? Не приносящее дохода почетное звание, которым так гордятся охотники и даже самые отдаленные их потомки...

Л. Олегова

В глубинах каменного дома...

Два гватемальских крестьянина год назад случайно открыли в северном районе своей страны, около городка Петен, несколько пещер. На их известковых стенах обнаружилось множество рисунков и надписей, оставленных древними майя, чье государство процветало здесь, на полуострове Юкатан, между 250 и 900 годами.

Как только весть о новом открытии достигла археолога Джорджа Э. Стюарта из Национального географического общества США, он добился разрешения посетить пещеры, которые уже получили имя Нах Тунич. На языке местных индейцев, прямых потомков майя, эти слова означают Каменный дом. Однако ученый опоздал: грабители успели побывать там раньше его. При входе в пещеру они оставили горку ярко раскрашенных глиняных черепков, а внутри ее оказались вскрытыми прямоугольные ниши, которые, возможно, служили гробницами.

К счастью, в глубины Каменного дома грабители не проникли. А здесь Дж. Э. Стюарт и его коллеги нашли настоящую «картинную галерею». Рукой неведомых древних мастеров на стенах и сводах были изображены ритуальные и бытовые сцены, фигуры музыкантов, карликов... Все сопровождалось довольно длинными иероглифическими текстами, которые еще предстоит расшифровать. Однако одна надпись уже прочтена: она содержит дату по майяскому календарю, которая соответствует нашему 18 декабря 733 года! Время расцвета классической культуры майя. Кстати, анализ керамических обломков, лежавших у входа в пещеру, показал, что они относятся к тому же периоду.

Через два месяца после возвращения экспедиции домой стало известно, что Нах Тунич снова осквернен. Современные вандалы пытались вырезать из стены фигуру коленопреклоненного игрока в мяч, на барабане одного из музыкантов появились грязные пятна, повреждена колонна со сценой танцующих людей.

Теперь Каменный дом взят под охрану.

Солдатский сын Академии

Они простились как добрые старые друзья, и когда повозка, увозившая его верного спутника студента Кирьяка, стала едва различимой, Василий Зуев загрустил. Вот и опять он практически один. А за спиной тысячи верст и сотни дней трудного пути. Уже больше года, не давая себе ни дня отдыха, колесит он по бескрайним просторам Малороссии. Да где там колесит! На волах тащился почти месяц, а то и пешком. Да и академики над ним словно издеваются, денег почти не присылают. Кто больше всего печется о благе своего народа, служит императрице и Отечеству, тот меньше всего благодарности получает. Ну, да бог с ними, с наградами. Но как же карты чертить, чучела делать, минералы пересылать? Ведь на все денег надо!

Вон стрелок Денисов хоть дряхловат и нерадив, да и птиц не знал, а платы не требовал; умер от простуды. Лекарства ему не смог купить. Все нехитрое имущество его продал и послал двадцать пять рублей ассигнациями в Петербург для выдачи вдове покойного или «кто из родни если есть вживе».

Строитель и начальник Херсона Иван Абрамович Ганнибал даже крякнул, когда узнал, что Зуев отослал эти деньги в Петербург, сам не имея ни гроша. А ведь Зуеву нужны были деньги, много денег для описания слабо заселенного, а кое-где и совсем дикого края, который только после заключения Кучук-Кайнарджийского мира стал оживать. Уже в 1775 году открыли первые таможенные пункты на Черном море. А в 1776 году русские торговые суда с товарами пересекли море с севера на юг. Россия не имела права по Кучук-Кайнарджийскому миру строить крупнотоннажные суда, и поэтому перевоз товаров осуществлялся на судах турецких подданных — христиан. Зависеть от недружелюбной Порты было невыносимо. Стало ясно, что нужно строить большой флот. Вот так в 1778 году был основан Херсон, и шел поиск новых бухт и стоянок для флота.

На территорию Новороссии толпами потянулись рекруты из центра России. Хлынули искатели приключений, иностранные колонисты, бегущие от турецкого ига подневольные греки, болгары, сербы, армяне. Однако Европа все же смутно представляла себе этот край, да и Петербург нуждался в объективной информации. Потому Херсон сразу привлек особое внимание. От Петербургской академии наук сюда был послан путешественник Василий Зуев, который на тот день, может быть, больше, чем кто-либо другой, исколесил землю российскую.

...Еще в 1768 году попал он в знаменитую экспедицию академика Палласа, планы которого были обширны и захватывающи. Правда, столь же велики были и трудности. Только великий энтузиазм и преданность долгу ученого помогли участникам пройти за несколько лет от Петербурга до Байкала и китайской границы, собрать ценнейший материал для науки, промышленности, торговли. Тут, в экспедиции Палласа, и обратил на себя внимание пятнадцатилетний солдатский сын Василий Зуев. Еще в детстве заметили его необычайные способности, и потому он, «хотя простого звания», был принят в академическую гимназию, по окончании которой премирован «книгой во французском переплете за доброе поведение и прилежание». И вот подросток взят в путешествие.

Паллас оценил бесстрашие, блестящую память, организаторскую хватку юного Зуева и несмотря на то, что в экспедиции были более опытные люди, послал Василия в самостоятельный северный поход по Оби и Карской губе.

Василий прошел Тобольск, добрался до глухого Березова с его 150 дворами, где вперемежку жили русские, татары и остяки (ханты), промышлявшие охотой. По реке Сосьве добрался до Обдорска (Салехарда), где в пяти дворах зимовало двадцать пять казаков. «Суровый край,— отметил Василий. — Только репа да редька и вызревали тут». Далее с караваном в сто оленей отправился к Карскому морю. Стояло лето. Сани еще тащились по мхам и камням. Олени падали от тяжести нарт, и экспедиция, преодолевая в день не более двадцати верст, медленно продвигалась вперед к Студеному морю. Зуев был одним из первых путешественников, которые пересекли Полярный Урал и добрались со стороны Сибири до Карского моря.

Нелегко давалась ему дорога по таежной России, но трофеи Зуева превзошли все ожидания. Живой белый медвежонок, десятки чучел птиц, кости и скелеты рыб и зверей, словарь народов Севера, 100 страниц описания быта и нравов остяков, вогулов (манси), самоедов (ненцев) вызвали восторг у академика Палласа. И уже в 1772 году он посылает Зуева из Красноярска в Мангазею, которой тот хотя и не достиг, но, пройдя почти весь Енисей, привез новые невиданные экспонаты. Затем Иркутск, китайская граница и долгое, почти трехлетнее, возвращение в Петербург.

Двадцать тысяч верст под руководством Палласа проехал Василий. Экспедиция стала для него университетом, здесь он родился как ученый и исследователь, а доля эта нелегка. Кроме того, что приходится бороться с недостатками, невежеством, засильем иностранцев, тебя почти на каждом шагу подстерегают и смертельные опасности. Ведь стоит только вспомнить: Ловиц умер в плену у казаков яицких, Гмелин скончался в застенках у лезгинского Али-Бей Хана, Гильденштадт попался было горским татарам. «Но все сие по большей части вне государства, среди диких и непросвещенных народов и людей случилось, а я, — горько писал Зуев, — был схвачен внутри моего отечества, в Харькове, захвачен и обесчещен!»

Это было во время путешествия по Малороссии. Зуев вспомнил, как с великой яростью вскочил из-за стола наместник губернаторства, крича: «Под караул его, на гауптвахту!» — а все только за то, что Зуев с достоинством просил лошадей у секунд-майора и не хотел платить самопроизвольный налог, придуманный то ли губернатором, то ли самим майором. «Отсидев на гауптвахте,— вспоминал впоследствии Василий Зуев,— я снова предстал перед наместником, и оный распекал меня, заставил перед ним вытянуться и снова кричал: «Ты, братец, неучтив. Конечно, вас вежливости в академии никогда не учат, так я много уже вашу братию учил и теперь тебя учить стану». Поставил тогда меня у порога, положил одну руку в пазуху, другую вытянул, после велел смотреть на себя. И так-то вот надобно нагибаться, и так-то вот надобно говорить: «Знай, что я генерал-губернатор!» В доказательство же своей глупости и пустых привязок читал передо мной всякие артикулы об управлении. Мне же наперед от офицера сказано было, чтобы я ни малейше не прекословил, иначе сила его, говорит, велика и власть страшна, и для того должен я во всем повиноваться. Я сие и сделал и сто двадцать верст скакал до Полтавы, не выходя из кареты и совершенно остолбенев. Господи, как это по-русски! Правда, тут же себя успокоил и говорил: «Терпи, брат, за науку. Никто за тебя ее не сделает, хоть ты на самого бога обидишься».

В письме же в академию Василий гневно просил отозвать экспедицию.

«Не защищения от Вас требую, мои высокопочтенные господа... а только знать дать своим приключением, сколько спокойно, сколь безопасно можно путешествовать в России, в России — моем Отечестве, где и от чужих, и от своих, и от подданных, и от начальствующих должно опасаться насильствия».

Академики же, как ему известно стало, «не захотели даже слушать его письма, по-русски написанного, и приказали перевести его на немецкий язык для полной осведомленности тех господ академиков, которые не понимают ничего в этом языке».

...Путешествуя со своей немногочисленной командой по югу Малороссии, Зуев видел: все здесь пришло в движение. По дорогам одна за другой мчались кареты, неслись возки, двигались отряды конных всадников. Из северных губерний двигались караваны переселенцев. Да какие это переселенцы! Новый помещик, заполучив имение на богатых землях запорожцев или же просто в дикой степи, перегонял туда закупленных крепостных.

Проезжая по землям запорожцев, он видел, как из боевых казаков, кто не подался за Дунай и в охранную службу, делали селян. Как на ныне пустующие земли приволокли жителей с Полтавщины, Черниговщины, Брянщины. Поселенцев везли из-под Курска, Смоленска и даже Новгорода. Возвращали беглых из Польши. Каждый лично свободный мог получить в Новороссии, на Херсонщине землю. Таких было пока немного, и чаще это были бывшие запорожцы, знавшие здешний край и поселившиеся в долинах.

«...У них видел же,— писал Зуев,— преизрядный способ, как беречь хлеб. К сему избирают они высокое и сухое место, в котором выкапывают круглую яму. Отверстие всегда стараются сделать не широкое, а только чтобы человеку или двум в оное пролезть было можно. Выкопав таким образом подземный погреб, вымазывают стены, пол и потолок глиною, чтобы было гладко, дают просохнуть, а после... протапливают жарко. Когда скоро простынет, то и сваливают туда рожь или пшеницу, закладывают отверстие досками и заваливают землею. Так, что снаружи не видно. Сим образом сохраняется хлеб через множество лет без всякой порчи... Когда сие понадобится открывать подземные магазейны, то имеют сию предосторожность, чтобы, открывши доски, близко не подходить, иначе спершимся в хлебе духом на том же месте ушибет до смерти. По отворении оставляют ее открытою на целую неделю, а потом уже хлеб выбирают»...

Перед Херсоном степь выровнялась. Курганы остались севернее, и только на горизонте вставали плавни и вырисовывались верхушки домов. Но земля была голая, какая-то серая, без пашни и трав. «Неужели ничто здесь не родит? Но, проехав несколько верст, причину сего узнали. Под ногами лежали миллионы телец саранчи, побитой ранним морозом, и все уничтожившей до горизонта».

И вот наконец Херсон. Город был почти весь в землянках, дороги разбиты, повсюду груды строительного мусора. Однако генеральский дом был виден со всех сторон. Туда и проследовал Зуев. Его превосходительство генерал-цехмейстер и кавалер Иван Абрамович Ганнибал принял путешественника быстро и, водрузив на нос очки, громко прочитал послание академии:

«Милостивый государь Иван Абрамович! Представляющий с сим Академии наук адъюнкт Василий Федорович Зуев отправлен от Академии для приращения сведений в натуральной истории, кого сим честь имею перепоручить в покровительство Вашего превосходительства, покорнейше прося еб оказании ему в случаях нужной помощи. К споспешествованию возложенной на него комиссии, чем Академия чувствительно Вашему превосходительству обязана будет».

Смуглое лицо Ганнибала осветилось улыбкой, и он, встав из-за стола, радушно распростер руки:

— Добро пожаловать, милостивый государь, в будущую столицу сего края! Наукой у нас тут еще мало кто занимается. Больше по военной части, да строительной, да коммерсанты начинают резво. Этому же краю без науки не обойтись: милости прошу!

...Год промелькнул в трудах и заботах, в стремительной поездке в Константинополь, возвращении через Болгарию, Валахию и те же степи. Проехал Крым, еле спасся от мятежников-татар и собрался возвращаться в Петербург. Почти месяц ушел на сборы, рассортировку коллекций, упаковку. Попросил в провожатые кого-нибудь, кто знает Прибужье и дорогу на Кременчуг. Ганнибал выделил запорожца Щербаня, из особого отряда охраны, что расположился выше Херсона и вел наблюдение за турками и татарами.

Коллекция Зуева уже несколько раз пропадала, хотя и был при ней академический солдат Иуда Дуев «для препровождения и охранения при оной казенных вещей». Тетради, записи, карты и рисунки Василий берег пуще себя, ока не спускал с кожаного мешка. И поэтому чуть разума не лишился, когда после возвращения в Херсон его новый стрелок, прихватив лучшее ружье и кожаный мешок, думая, что там деньги, скрылся. Так те записи из Царьграда, Болгарии, Валахии и пропали. Хорошо хоть другие остались. Часть их он и отослал в академию.

Но академики продолжали обходиться с Василием сурово. Денег академия не присылала, и если б не добрая душа Иван Абрамович Ганнибал, давно бы погиб в этих жарких степях солдатский сын Василий Зуев. А ведь вначале к экспедиции в академии со вниманием отнеслись, инструкцию на семьдесят пунктиков составили и «Наставление по силе которого поступать надлежит...». В оном все, казалось, перечислено было: и об описании городов, местности, укреплений, откуда сало получают, и состояние торговли, мануфактур и фабрик, о рыбной ловле и охоте, о строевом лесе, рудниках, плотинах, водоемах, количестве продукции и ее качестве на заводах, транспорте, запасе руды. Да всего столько, что не упомнишь, когда описывать начинаешь. А Паллас да Лепехин тогда еще добавили о качестве земель и вод, о пустых местах, годных для земледелия, и местных болезнях.

Многое сделал Зуев в соответствии с «Наставлением», но еще больше наметил для себя, отправляясь в обратный путь. Скорее туда, в Петербург, чтобы все показать, рассказать, доказать...

Уже пятьдесят верст отмахал он от Херсона и остановился у слияния Буга и Ингула. Разливист и широк здесь Буг. Правая сторона вся в густых камышах, тайной покрыта для левобережника. Там — турецкая граница.

Пораженный увиденным, он залюбовался раздольем, на котором в мощном борцовском объятии как бы зацепенели, притопывая, два крепких богатыря. Кажется, один одолел другого, и светло-голубая волна Ингула плещется сверху, загоняя вглубь темную воду Буга. Но вот за песчаной Стрелкой повернул могучим смуглым плечом Буг, и навсегда растворился в его глубинах голубоглазый Ингул. «Хорошо бы построить здесь красивый белый город,— подумал Василий.— Отсюда ведь путь водный на север, в Новоросскую губернию тянется, на запад по Бугу в Польшу, а на юг через Лиман в Днепр, на Очаков в Черное море и Турцию... А места ведь пустынные, необжитые, никто здесь не был».

— Козаки здесь много раз основывались, — как будто поняв, о чем он думает, сказал Щербань. — Были тут и походные таборы, и посты наблюдения. А выше знаменитый Бугский гард, где ловилась рыба аж на всю Сичь и на продажу.

...Как ни пытался Василий ускорить ход своего небольшого воловьего каравана, сделать это не удавалось.

— Та вы, пан-господин, не надрывайтесь. Вы же не по козацкой справе, не ворога вам преследовать. А коли так — то у степу можно ихать не швыдко, но точно. Та и волы у скок не ходят, — урезонивал его приземистый Щербань, двухколесная котыга которого вторые сутки сопровождала от Херсона небольшой отряд Зуева. — Здесь недалеко знаменитый гард, где мне не раз доводилось добывать рыбу. Без войны козак — табунщик, скотарь, но особенно рыбак.

Но до славных рыбальских мест волы тащились целых двое суток.

Дорога отодвинулась от Буга в степь, и, обдаваемые полынным ветром, путники размеренно продвигались вперед. К вечеру послышался какой-то тревожный шум на безоблачном горизонте, встала дуга радуги.

— Что за чудо? — спросил казака Зуев.

— А то не чудо, там недалеко наша Бугогардовская паланка розташувалась. Возле тех порогов, што шумят, Буг разливается, и здесь запорожцы делают гард, то есть городят его. Он дивись-то урощище загатили, весной они большими и малыми коменьями и дальше через всю ричку, останавливая ее со всех сторон, городили, перегораживали, опуская на дно тыны, плетни по-вашему. И каждый год, если не було войны, приезжали сюда выбранные из низового товариста господари, а также главные рыбаки — гардовничие. Собирались таких три-четыре односума, нанимали себе тафу, или пятнадцать-двадцать человек из бродячих, бездомных и безженных людей, и с ранней весны до поздней осени занимались рыбальством.

Ныне на берегу стоял полуразрушенный рыбацкий курень и несколько запущенных шалашей.

— Война всех разогнала, мабуть... Та ни, ось там люды!

Действительно, на середину заплывала лодка, и сидящие на первой скамье люди начинали выбирать невод; следующие за ними делали почему-то то же самое.

— То они другую, более мелкую сеть выбирают,— пояснил Щербань.

Через час на берегу билось живое самоцветное море рыбы. Артельщики, по-местному табунщики, споро разбрасывали ее по сортам. В бочки попадала белуга, севрюга, чечуга, пистрюга и красавец осетр. Двух сомов добили довбнями и оттащили отдельно. Леща, тарань, чехонь, спицу и рыбец загребали трезубцем в одну большую кучу, щуку отбрасывали в сторону, а леща и судака выбирали поштучно.

Казаки работали споро. Красную рыбу потрошили. Жир бросали в одну бочку, икру в другую, тушу тащили в воду — мочить, другие же распластывали, делали надрезы, насыпали соль и несли на пригорок «на солнце и на росу». Жир из красной рыбы вырезали кусками, куски солили.

Самые опытные выбирали белужью и осетровую икру, очищали ее от перепонок и, протирая сквозь решето, слоями складывали в бочку, на которую клали гнет.

— Потом еще повялят и повезут продавать в Очаков или во Львов. Икру нашу любят в Царьграде, Египте, Греции. Италийские, алжирские и армянские купцы увозят ее отсюда.

Через несколько часов потроха были сгребены и выброшены в речку, доски, где разделывали рыбу, обмыли горячей водой из чана, и гардовничий дал команду: «Трохи видпочить!», то есть отдых.

Под вечер, когда казаки отужинали, Зуев встал из-за стола и спустился к спокойно несущему свои волны Бугу, наслаждаясь его величавой тишиной и раздольем. Неожиданно из камышей тихо вынырнула лодка и остановилась посреди реки. В лодке, в длинной белой рубахе, стоял человек и, слегка табаня веслом, всматривался в глубину. Вдруг из-под его рубашки черной стремительной тенью что-то выскочило и нырнуло в воду. Василий даже не успел удивиться этой чертовщине, как на борт лодки из воды вскочила та же самая тень, держа в зубах большую бьющуюся рыбину.

— О господи, да что же это такое?! — невольно воскликнул он и обернулся, ища ответа. Как бы ожидая этого вопроса, к нему подошел здоровый казак и, остановившись, опираясь на весло, медленно сказал:

— Це Петро Непийпиво з своею кицею рыбу ловит.

А кошка или что там за диковина, ныряла и ныряла в воду, вытаскивая одну за одной большие серебристые рыбы. Так Зуев увидел то, о чем ему не раз говорили. Казаки имеют прирученных выдр, которые ловят своим хозяевам самую крупную рыбу...

С гарда выехали поздно, решив ехать ночью строго на север, чтобы попасть на Кривой Рог . Южное небо всегда удивляло северянина Зуева. При свете его мерцающих звезд все казалось таинственным и необъяснимым. Неожиданно из темноты вынырнул курган с тремя вершинами, одна из которых была как бы срезана. Сейчас, возвращаясь из Херсона и пересев в котыгу Щербаня, он еще раз хотел осмотреть, описать и зарисовать курганы и бабы, на них стоящие.

«Оные здесь по ровности горизонта взмывали, как будто бы они стояли в воздухе и делали в красный день единое глазом украшение»,— запишет он потом.

Часть курганов, и один самый большой — Чертомлыцкий, Зуев описал полностью и вместе с рисунками «болванов», на них расположенных, отослал это описание в академию. «Что касается курганов...— писал он в донесении,— то степи Азова и Новороссии усеяны ими. Я видел курганы различных типов: большие, малые, конусообразные, невысокие, плоские, окруженные камышами, поставленные стоймя, как мы видели у Абакана».

Все время помнил Василий двадцать пятый пункт «Наставления», где предписывалось:

«Собрать сведения о развалинах и старых городишках, могилах, курганах, других древностях... Надо собирать сведения о древних могилах и находимых в них костях, орудиях и других предметах. Следует записывать предания».

Обернулся к дремавшему рядом казаку, спросил:

— Кто тут копался?

— Да тут один пан из Петербурга приехал, по-нашему не очень говорит.

— И что, много накопал?

— Да почти пятьдесят кошелок выкопал, навалил на волов и посунул в губернию. Кожа на волах трещит, а он сунет и сунет. И как думаете, он сам ищет? Ни, достает якусь стрелочку и на нее смотрит, а она уж ему показывает, где клады лежат, а где что другое. Она так и типается у него в руках. Он говорит: здесь клад. А она показует: нет, вот тут.

— А что, правда — тут богатство зарыто?

— Так у нас вси об этом говорят. Вначале сорока сороке, ворона — вороне, а потом нам.

— Да кто же зарывал их?

— Ну, то все знают. Куцые черти дя чубатые запорожцы.

— Как так?

— А вы не знаете разве того, как старых людей переделывали в молодых? Ну, так послухайте, как оно было. — И Щербань рассказал историю о казаке и черте, как они старых в молодых переделывали, а заработанные деньги в курган прятали. И вот с тех пор запорожцы пословицу сложили: «Бога не забывай, да и черта не обижай».

Дальше ехали молча, но скоро казак снова прервал думу Зуева:

— ...Когда-то в очень давнюю давнину тут у нас, в Запорожье, жил неимущий безродный козак-сирота. Только и богатства у него было — конь, кресало да люлька. И такой он был бесстрашный человек, что везде, бывало, бродит: то по степи, то по балкам, то по лесу. День или ночь — ему все равно. Вот как-то в зимнее время выехал он из Запорожья в Гетманыцину на городы. Выехал, погода была хорошая, а потом была такая хуртовына, что боже сохрани! И света божьего не видно. А козак все едет. Ехал-ехал, наконец сбился с пути: сюды-туды! Сюды-туды, нет дороги; пришлось так, хоть богу душу отдавать.

Ну что же теперь делать? Пущу, думает, коня, пусть он сам едет куды знает. Пустил. Конь едет-едет, вдруг тыць и стал. Что такое? Смотрит козак — ограда, а за оградой церковь. «А слава богу! Видно, тут же где-то и слобода». Привязал коня до ограды, а сам пошел искать слободы. Искал-искал, нет слободы да и только! Хотел было вернуться обратно, но и тут беда: след потерял. Что же теперь-то делать? «А дай позову коня»,— думает. Позвал коня, тот заржал где-то. Козак пошел на голос и наконец-то добрался до него: «Нет, теперь я вот что сделаю: коня заведу под колокольню, сам сяду под дверь церкви, закурю люльку и буду сидеть до утра».

Так он и сделал. Сидит себе и сидит, из люлечки попыхивает. Вдруг слышит, как будто что-то сорвалось со стены и шарахнулось об пол: так по всей церкви и раздался гул. Послушал-послушал козак и подумал: «Это, видать, мне вздремнулось, да в дремоте и пригрезилось». Поправил он на голове шапку, пощупал чупрынку, наложил табачка, придавил его пальцем, накрыл крышечкой и опять сидит, люлечку попыхивает. Но вдруг чудится ему, что кто-то ходит по церкви. Ша-шам... Что же это такое? Нет, это не во сне... Козак вскочил с места и стал осматривать церковную дверь. Видит, что в двери ключ торчит. «Эге, тут что-то неладно!» Тотчас выкресал огню. Зажег трут, вошел в церковь, нащупал там свечу, зажег и стал осматривать церковь. Видит, среди церкви стоит гроб, а около гроба на полу лежит крышка. Козак подошел ко гробу, заглянул в него: лежит мертвец, лежит так, как и следует ему лежать. «Значит, это не он стучит, кто бы это мог?» Пошел козак по церкви, заглянул во все углы, никого нет. На клиросе нет, пошел на алтарь, заглянул под жертвенник — никого нет; поднял одеяние на престоле, а там под престолом женщина.

— Чего ты сюда забралась? А вылазь да скажи, кто ты такая и чего ты вобралась ночью в церковь? — спрашивает он.

А женщина бух в ноги козаку.

— Не губи меня, все расскажу. Пришла сюда, чтобы вырвать кутний зуб, бо такими зубами можно отмыкать замки, доставать из земли клады, привертать девчат. Так вот я украла у попа ключ и наладилась вырвать зуб, а тут ты... Теперь, если хочешь, я достану для тебя зуб, и будешь ты богачом на весь мир; чего хочешь — того и попросишь.

— Бог с тобой и с твоим зубом. Был я сиротой-голяком и умру таким же, а ты выходи, я тебе покажу, как заниматься таким ремеслом! — Тут козак выволок женщину из церкви, изрубил ее на мелкие куски, бросил куски в снег, запер церкву, сам сел на коня и, так как было к свету, скоро нашел слободу, где и рассказал эту историю людям, от которых мы знаем...

— Да, попугал ты меня, — промолвил Василий. — Курганы, конечно, надо беречь, но и знать, что в них зарыто, надо тоже.

«Страшная и мудрая сказка», — думал Зуев, глядя на дорогу, уже освещенную месяцем.

Дорога, дорога! Тысячами километров ложишься ты под колеса путешественника. То тянешься ровной накатанной гладью, то взбугришься и запетляешь, станешь волнистой и неровной. А то вдруг затеряешься и почти исчезнешь в разнотравье степи, разлившись тропками по оврагам и буеракам.

Сколько прошел ты, российский путешественник Василий Зуев, сколько зла видел и горя?! Но не отчаивался, не падал духом. «Мир на добрых людях держится», — говорил замуштрованный, изувеченный и израненный отец твой. Действительно, вот рядом едет твой провожатый, мудрый, тихий и смелый запорожский казак Щербань, потерявший дочь, жену и сына, но сохранивший доброту, интерес к жизни и светлый разум. А сколько талантливого и ученого люда видел ты на Руси, в Сибири, на Украине, в Новых землях!

В Харькове Василий Зуев видел Захаржевского, сумевшего изготовить астрономические телескопы с крупными стеклами и пневматические машины. А в Курске полуопальный губернатор Свистунов составил карту по всей губернии, записав болезни и года рождения умерших. Другую запись о рождении, браках и смертях всех поселян составил он по уездам, где отметил, что число смертей от пятилетия к пятилетию возрастает. Это же целая система действий! Свистунов собрал коллекции, делал записи и все это готов был отдать академии или Медицинской коллегии. Но те в столичной своей гордыне интереса не проявили, а Зуев хотел вызвать к этому интерес. Во время посещения Ненасытецкого порога он видел, как местный предприниматель Фалеев при помощи пороха первым стал расчищать Днепровские пороги.

«Труднейшая работа бурить камни под водою, и потому не без ужасу смотреть должно, как солдаты и работники по два человека на плотике, зацепясь за камень, посреди той сильной быстрицы и шума держатся, сидят как чайки и долбят в оной». Тот же Фалеев организовал рытье обводного канала, где было занято 300 человек. Все это открывало широкие горизонты Отечеству.

Сколько же увидел он, Василий Зуев, солдатский сын, посланец академии, сколько узнал, сколько может рассказать! Какую сослужит службу российской науке!

Но и трудности, лишения на его долю свалились немалые. Возблагодарят ли? Поймут ли? Займет ли он достойное место в академии?

Василий не мог на все это ответить с уверенностью, да, откровенно говоря, и не думал об этом. А его ведь уже здесь, в Херсоне, приглашали служить во французскую фирму, просили продать материалы. Деньги, наверное, немалые бы заплатили.

Нет, он будет работать не покладая рук, днем и ночью, но свою задачу выполнит. Он откроет для России, для Отечества эти южные земли, опишет их, расскажет об их богатствах.

И когда заколосятся тут хлеба, станут заводы, пойдут корабли — не раз люди вспомнят зоркий глаз Василия Зуева, преодолевшего на своем пути великие трудности, важное приметившего, описавшего земли Новоросские и полнокровно утвердившего на карте российской науки сей край.

Валерий Ганичев, доктор исторических наук, лауреат премии Ленинского комсомола

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №04 за 1983 год

Площадка для взлета

Звонкий металл Мишкольца

У подножия Витоши

Защитники революции

Переход через границу

...От рабочих и дайхан

Журавлиный крик над Брыкиным бором

Фото наших читателей

Тревожная гавань

На пути к причалу

Мастера Бихара

Шанс на выигрыш. Часть I

Ветер над Батной

Охота на львов

Дело о тайне Кара-Обы

Дюгони, которых дает море

В глубинах каменного дома...

Солдатский сын Академии