Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №05 за 1983 год

Эшелон мира

З а окном летела бесконечная ночь. Казалось, это она, а не наш поезд жестко и глухо стучит колесами. Ночь покачивалась, вздрагивала, ее рассекали всполохи близких фонарей, а в черной глубине блуждали далекие огоньки поселков и городков. Этот ночной мир то замедлял движение, то стремительно проносился мимо чуть запотевшего окна нашего купе...

...Только вчера я среди многих людей встречал этот поезд на Курском вокзале столицы. Помнил, как диктор, обыденным голосом объявлявший о передвижении составов, произнес вдруг отчетливо и медленно: «Внимание! На первую платформу прибывает агитпоезд ЦК ВЛКСМ, выполняющий специальный рейс, посвященный «Маршу мира советской молодежи». И люди, что находились в ту минуту на вокзале: встречающие и пассажиры, деловито спешащие со своими поклажами, мороженщицы и даже носильщики, народ невозмутимый и сосредоточенный, оторвали взгляды от чемоданов и посмотрели в сторону платформы, видной сквозь стеклянную стенку вокзала. Туда неторопливо вползал локомотив, а за ним — красные вагоны с надписями «Комсомольская правда» на борту и эмблемой «Марша мира».

Локомотив чиркнул тормозами, вздрогнул, напрягся и будто перевел дыхание: «У-ф-ф...» В небо вдруг сорвалась целая стая голубей и рассыпалась стремительно и громко, треснув упругостью крыльев...

Все это было день назад. Сейчас Москва осталась позади, поезд шел в Смоленск, а я сидел в купе этого поезда и разговаривал с Лешей Чесноковым. Леша из Иркутска, работает там в молодежной газете. В агитпоезде находится с первого дня его движения. Рассказывал, что, когда началась подготовка к рейсу, он соглашался, если понадобится, спать стоя, только бы проехать с поездом с первого до последнего дня...

— Комсомольск-на-Амуре, Экибастуз, КамАЗ — словом, интереснейшие города, большие стройки — и все это как-то разом, одной сильной яркой картиной. Такое, наверное, раз в жизни выпадает...— говорил Леша. — И знаешь, что интересно? — У его глаз часто собираются морщинки, и лицо от этого кажется улыбчивым. — Наш поезд постоянно убегает от зимы. Она, говорят, в этом году запаздывает и догнала нас только в Павлодаре. Там было морозно и снежно. Ты вот что, найди Сашу Пономарева, заместителя руководителя поезда, поговори с ним. Только его поймать надо. Неуловимый. А я поработаю, утром хочу отправить материал в редакцию. Ждут там.— И Леша, плеснув из банки в стакан черного чая, начал раскладывать на столике бумагу, фотографии.

Я шел по вагонам. Через грохот тамбуров. Заглядывал в раскрытые купе. Спали, похоже, только те, кого дорога укачивает, другие, кого она будоражит, вселяет беспокойное чувство обновления,— эти люди уснуть не могли, и они говорили, спорили, вспоминали. А Пономарева нигде не было. «Только что забегал»,— сказал мне киномеханик Женя, который разматывал кинопленку в вагоне-клубе. «Вышел минуту назад»,— обнадежил меня усатый парень в штабном вагоне, подняв голову от карты с маршрутом нашего поезда. «Недавно заходил»,— сказала с верхней полки девушка в черном свитере с гитарой в руках и снова начала перебирать струны, глядя в нотные листы, разложенные на подушке. Наконец, уже отчаявшись, в третий или четвертый раз проходя мимо купе Пономарева, безнадежно постучал в дверь и вдруг услышал: «Смелее!»

Саша сидел один, и на коленях у него лежала стопка постельного белья, которую он, коротко вздохнув при моем появлении, отложил в сторону. «Мне бы...» — начал было я, но он тут же перебил: «Садись. Все ясно. Но только условимся, рассказываю самую суть».

Наши взгляды встретились, и в Сашиных глазах я прочел смертельную усталость. Но в то же мгновение он пружинисто откинулся к стенке купе, вытянул ноги в начищенных до блеска ботинках и заговорил. Я почувствовал, что Саша из тех людей, которые в трудные минуты жизни стараются улыбаться.

— Цель нашего рейса — пропаганда «Марша мира советской молодежи», — говорил Саша. — Специальный рейс агитпоезда — это 20 тысяч километров, 7 часовых поясов, 39 городов, это ударные комсомольские стройки — БАМ, КАТЭК, «Атоммаш» и так далее... Стартовали мы 24 октября 1982 года в Советской Гавани, с наших дальневосточных берегов. В день открытия Недели действий за разоружение, объявленной Организацией Объединенных Наций... Символично,— сказал Саша,— что именно наш, трудовой, бамовский поезд несет сегодня эстафету мира по стране.

— А почему «бамовский»? — спросил я. И он рассказал, что первый рейс агитпоезда начался семь лет назад, когда он ушел к строителям Байкало-Амурской железнодорожной магистрали. Семь лет курсирует поезд по дорогам Сибири и Дальнего Востока, и бамовцы называют его «красным эшелоном».

— В ходе рейса уже собрано более 10 миллионов подписей под обращением в штаб-квартиру ООН и под письмом протеста в адрес вашингтонской администрации, руководителей НАТО, — продолжал Саша. Рассказывая, он оживился, вспоминая подробности, эпизоды поездки, восхищался тем единодушием, с которым молодые жители городов, где останавливался поезд, присоединялись к движению за мир и разрядку. Потом Саша встал, взглянул в зеркало, поправил галстук, повел плечами и шагнул к двери купе:

— Пошли. Чтобы ты полнее представил, что такое «Марш мира».

Вновь прямизна вагонов, лязг тамбуров и дрожащий под ногами пол...

Наконец мы оказались в вагоне-клубе, и Саша подвел меня к стене, на которой висел листочек из альбома по рисованию. На нем детской рукой была нарисована черная бомба, перечеркнутая крест-накрест двумя линиями. А под рисунком большими буквами написано: «Я предлагаю переплавить все бомбы и сделать карусели. Пусть все дети катаются и никто не плачет».

— В Барнауле к поезду прибежал мальчишка и принес этот рисунок,— пояснил Саша. Помолчал. И вдруг неожиданно добавил: — У меня недавно дочка родилась...

А потом мне еще рассказывали, как в Шарыпово к поезду собрались десятки мальчишек и девчонок, которые принесли свои любимые игрушки. Они отдавали их участникам агитрейса и просили передать детям палестинских беженцев.

Сейчас игрушки ехали вместе с нами.

Еще я успел познакомиться с Таней Андриенко, девушкой из Усть-Кута, и она рассказала, что работает в бригаде строителей, они возводят дома на самом берегу Лены. И что еще в школе она решила попасть именно на БАМ и никуда не собирается оттуда уезжать. Говорила о своем муже, который водит в дальние рейсы тяжелые грузовики, и как бы поздно он ни возвращался, Таня всегда его ждет и потому счастлива. «Ведь счастье,— говорила Таня,— это когда ждешь и волнуешься, а потом встречаешься» — так и сказала. А когда я спросил ее об отце, Таня осеклась и долго молчала. Как-то очень по-взрослому, по-мужски сморщила лоб и молчала, глядя в черный квадрат окошка.

— Отец у меня умер. Умер 9 мая. От ран, которые получил во время войны,— говорила она, так и глядя в черное окошко поезда. — Его контузило в боях на Одере. Он никогда не рассказывал нам с мамой о войне... Но однажды, я этого никогда не забуду, разговорился вдруг с нашим соседом, который тоже воевал, и они сидели допоздна и все вспоминали, вспоминали... А потом отец кричал во сне. Страшно кричал. Слова атак. Команды. Проклятия. Нам с мамой было очень страшно.

Я подумал тогда, что пройдет еще много времени, по Байкало-Амурской магистрали будут идти поезда с хорошей скоростью, и уже начнутся другие стройки, и на них будут работать дети, быть может, внуки сегодняшних бамовцев, но и тогда слово «война» будет бить по душам и, вспоминая ее, люди будут сжимать от волнения пальцы, как это делала Таня Андриенко, девушка из Усть-Кута.

Гасли разговоры в глубине нашего вагона. Все меньше оставалось приоткрытых дверей купе. Я возвращался к себе, как вдруг, дойдя до середины вагона, услышал чей-то голос: «Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели...» Кто-то вспоминал фронтового поэта, ушедшего из жизни на самом острие своего возраста и таланта... И голос, и строки прозвучали так неожиданно, что я остановился и слушал, боясь вспугнуть эту минуту. Но вот строки оборвались тишиной, я почувствовал, что поезд замедляет ход, колеса забухали глуше, спокойнее, и тот же голос произнес: «Вязьма, война...» И опять все стихло. Поезд стоял у пустого перрона, облитого зеленоватым светом редких фонарей. Над станционным зданием с надписью «Вязьма» кружил редкий, крупный снег...

В ту ночь мне снился юный солдат в зеленой выцветшей гимнастерке. Он бежал по снегу, потом вдруг падал, пропахав подбородком этот белый снег, и снова вставал...

Я раскрыл глаза от резкого толчка. Поезд тормозил. Потянулся к окну, отодвинул шторку и вместе с ней будто оттолкнул последние сумерки. В глаза ударил свежий яркий день, стремительный в движении. Город накатывался пригородными постройками, приближался разнополосицей рельсов — подъездных путей...

Смоленск.

Помню, как протиснулся через огромную толпу людей, собравшихся на вокзале. Начался митинг. Какая-то девочка школьница говорила с трибуны. Я искал человека, о встрече с которым договорился еще из Москвы по телефону. Знал о нем немного: что воевал он на смоленской земле, что сейчас, в свои шестьдесят шесть, руководит городской типографией. Тогда по телефону он сказал: «Я приду к поезду. Конечно, приду, как же!» И в конце еще сказал: «Невысокого роста я. Седой совсем. В черном пальто буду. Узнаете». И в его далеком голосе уже тогда прозвучала удивительная убедительность. Я совершенно не сомневался — сразу узнаю.

Он стоял у колонны, у входа в вокзал.

— Вы Шараев? Николай Семенович?

— Здравствуйте.

Шараев вел меня по городу. И рассказывал о себе. Вспоминал день начала войны.

— Я был на стадионе. Даже цвет неба помню: бирюзовое было небо, не синее, а бирюзовое. А день — солнечный и жаркий. На трибунах кричали, свистели, хлопали. И было много детей. А ровно в двенадцать из черного репродуктора над трибунами раздался голос... Тысячи глаз в одной черной точке сошлись. Все стали вдруг спокойными и суровыми...

А еще запомнил, как при выходе со стадиона девчушка одна повернулась к отцу и обиженно так, громко сказала: «Папка, а праздник? Бегунов обещал, папка!» Он взял ее на руки, поднял и прямо в глаза ей говорит: «Война, дочка, война. Все, дочка. Тише». И так он это сказал, что у меня спину холодом окатило...

Гудел моторами машин город. Открывались и закрывались двери магазинов. Зелено-красным глазели светофоры. Мы свернули в переулок и вышли к саду имени Глинки, обнесенному каменной оградой.

— На третью ночь на Смоленск упала первая фашистская бомба, — рассказывал Шараев. — А здесь, — мы остановились у трехэтажного дома с окнами на сад, — я видел первый массированный налет немецкой авиации.

Шараев шагнул вдруг прямо в сугроб, провалился по колено и, пройдя несколько шагов, остановился:

— Вот тут,— показал себе под ноги, оглянувшись на меня, — тут и была щель, а в ней я в ту самую ночь... В самом начале войны я был секретарем горкома комсомола. Горком в этом трехэтажном здании и располагался. Двадцать пять мне стукнуло. В ту ночь впервые за неделю после начала войны собрался домой забежать. Жена ведь там одна... — он сказал это таким тоном, будто извинялся за что-то. — Зашел к дежурному Грише Трегубову предупредить, и тут пошли самолеты. Небо, знаешь, загудело, как заорало, будто к земле поползло небо. — Шараев вскинул руки и резко бросил их вниз. — Мы с Трегубовым из здания выскочили и в щель эту. В ней уже было полно людей. Плечом к плечу. Они зажигательными бомбили. Впервые мы тогда зажигательные бомбы увидели. Это уже потом к ним привыкли — схватишь ее щипцами и с крыши долой. Дома через час запылали. Я, поверишь, никогда не думал, что кирпичи так гореть могут. Они как гранаты рвались, и осколки — в разные стороны. А ночь звездная была. Настоящая летняя ночь...

Он вышел из снега, тщательно отряхнул брюки, выпрямился, потопал ногами.

— Удивишься, но в ту ночь у меня только одно желание было. До безумия хотелось увидеть рассвет. Восход солнца...

Он помолчал, оглянулся на дом, посмотрел на снег, где остались вмятины от его ног, и снова сказал:

— Пошли, что ли?..

Полчаса мы шли, и он не проронил ни слова. Шли по саду имени Глинки, между сонных темных деревьев. Потом я услышал от него, как тушили пожар в городе, как радовались люди, когда восстановили радио и услышали голос Москвы. Вздохнули одним вздохом: «Живы, значит...»

Затем он сражался за Москву, на Можайском направлении...

А в мае 1942 года Шараев попал в Дорогобужский партизанский край в полк имени Сергея Лазо, где и стал комиссаром партизанского отряда, с которым прошел на юг Смоленской области в район Рославльского железнодорожного узла.

По мраморному квадратику сползала капля. Сползала медленно, оставляя влажный живой след. Он пролегал рядом со строками «Герой Советского Союза партизан Куриленко Владимир Тимофеевич», дальше выбиты даты: 1924—1942. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет жизни. Шараев скользил глазами по мраморным квадратикам, идущим длинной строкой по стене из темно-красного кирпича. У Вечного огня застыли в белых армейских полушубках фигурки мальчишек с автоматами в руках — почетный караул. Мы находились в Сквере памяти павших в годы Великой Отечественной войны. Шараев зябко повел плечами и тихо, как бы самому себе сказал:

— А в черточках-то этих, между датами, вся жизнь человеческая. Короткая, черт возьми, очень короткая. Но жизнь-то нужная. Нам. Всем. Будущим.

Упруго пронесся ветер, пламя заколебалось, но вскоре выпрямилось и поднялось вновь.

— Слушай, Про одну операцию расскажу,— заговорил Шараев.— Ох и дали мы им тогда жару на Пригорье! 15 октября 1942 года наш отряд был переименован в партизанскую бригаду. Главная задача — взрывы мостов, эшелонов, чтобы не мог враг беспрепятственно подбрасывать силы к фронту. В сентябре фашисты больше трех недель по ночам прекращали движение — боялись нас. Весь лес повырубали у полотна. Гарнизонов везде понаставили. А мы им все равно подарок приготовили — решили в ночь с 4-го на 5 ноября, как раз к празднику, напасть на станцию Пригорье. Потом эта операция была расценена как одна из крупнейших, совершенных партизанами в годы войны.

Станцию оккупанты считали неуязвимой. Рядом Рославль — там их крупные силы. В другую сторону — большой аэродром, сильный гарнизон его охранял. В семидесяти километрах от станции еще линия фронта проходила. Ну никак они нас не ждали, никак... Лагерь наш в ста километрах от станции находился. Прошли, помню, прямо по болоту, деревни огибали и вышли к станции. Ночь глухая, темная, ненастная. Хорошая была ночь. Остановился я вместе с начштаба Коротченковым за углом какого-то дома. Слышим далекий говор немецких часовых. «Поговорите,— думаю,— поговорите...» Сигнала ждем. У меня на пределе не только нервы, все внутренности, кажется. А у Коротченкова, вижу, хоть и спокойное лицо, а трубка в зубах так и прыгает — его волнение всегда по трубке определяли, по частоте затяжек.. И вот ровно в двадцать три бой закипел. Ближний бой, стремительный. Сразу в нескольких местах ребята пошли. Взлетели в воздух два моста. Я Коротченкова под руку толкаю — пора, мол, Тимофей Михайлович, и нам срываться. А он в ответ: «Не время еще, Шараев, не торопи. Слушай огонь, огонь понимать надо. Тут ты на балалайке не проедешь...»

— Какой балалайке? — не понял я. Шараев широко улыбнулся:

— А с балалайкой у меня в жизни случай был забавный. Я Коротченкову про него рассказывал. Однажды мы с приятелем, еще совсем молодыми были, без билетов на поезд сели, и, когда кондуктор поймал нас и выгонять начал, я ему давай на балалайке наяривать, а он заслушался и не ссадил нас с поезда. Вот и вспомнил мне эту историю начштаба...

Немцы сопротивлялись отчаянно, зло, до последнего. На путях эшелон с самолетами оказался, а там экипажи — отборные эсэсовские войска. Но и их подавили довольно быстро. Хорошо наши ребята работали, уверенно... Мы с Коротченковым ворвались наконец в самую гущу боя. Пригнулся я и побежал. Оглянулся и вижу: Коротченков идет в полный рост, да так спокойно, уверенно, что мне стыдно стало. «Ну, комиссар,— говорю себе,— страшно тебе? К земле потянулся?» Словом, подождал я Коротченкова, выпрямился и, как он, в полный рост пошел. Захватили мы станцию и удерживали ее часа четыре. Уничтожили тогда 370 гитлеровцев, сожгли все эшелоны с бронетранспортерами, самолетами, грузами, что на путях готовые к отправке стояли. Двенадцать дней после этого немцы станцию восстанавливали, двенадцать дней поезда к Брянску через нее не ходили...

Мы стояли у мраморных плит, и я видел, что мальчишки, застывшие в почетном карауле, четыре пары детских глаз скосились на моего попутчика, пожилого седого человека, сейчас замкнутого и сурового. Он нагнулся и расчистил пятно налетевшего на мрамор снега, затем долго стоял, думая о чем-то своем, может быть, опять вспоминая то, о чем даже не рассказывают?..

Ветхое серое небо линяло и темнело на глазах, набирая густой, темный цвет. Упал снег, закружил, собираясь плотными стаями под шапками желтых фонарей.

Мы шли в колонне людей — участников факельного шествия, посвященного «Маршу мира». Красноватые отсветы факелов носились и ломались на снегу, на лицах, на знаменах, а люди шли и шли бесконечным потоком. Шли к кургану Бессмертия.

— Курган этот руками насыпали, — сказал мне тогда Шараев. — Был я на его закладке. Тысячи участников войны несли землю: в кульках, в узелках, в горстях. А стоит курган на том месте, где фашисты массовые расстрелы смолян устраивали...

Вскоре мы подошли к стеле. На основании ее слова: «Люди, покуда сердца стучатся, — помните, какою ценой завоевано счастье, — пожалуйста, помните!»

Уже поздно ночью мы с Шараевым снова были на вокзале. Провожали агитпоезд. Он уходил дальше, на Брест.

Москва — Смоленск A. Кучеров, Фото B. Орлов

Судьба фотопортрета

И стория сохранила всего четырнадцать фотопортретов Карла Маркса, которые донесли до нас облик гениального мыслителя во всем его величии и в то же время во всей его простоте и человечности.

В этом году, когда во всем мире отмечается 165-летие со дня рождения и 100-летие со дня смерти Карла Маркса, мы публикуем титульную страницу журнала «Вокруг света», вышедшего 26 июля 1906 года. На ней представлен портрет основоположника научного коммунизма.

Произведения Маркса и его портреты могли увидеть свет в царской России только 4 с дозволения цензуры». На гребне революционных событий 1905—1907 годов явочным порядком стали выходить в свет многие произведения Маркса и Энгельса, которые ранее не были допущены к изданию. Именно в это время и появился один из портретов Карла Маркса, который теперь хорошо известен. Редакция журнала в том далеком 1906 году, несомненно, учитывала то обстоятельство, что у читателя возрос интерес не только к произведениям К. Маркса, но и к его личности.

Эта фотография относится к 1875 году, к тому периоду жизни К. Маркса, когда его имя уже было хорошо известно пролетариату. Позади было участие в важнейших революционных событиях: руководство Союзом Коммунистов, участие в революции 1848—1849 годов, деятельность в Первом Интернационале; были написаны классические труды, среди которых «Манифест Коммунистической партии» и «Капитал». Выдающийся вождь пролетариата соединял в себе лучшие качества ученого, борца и человека, пользовался громадным уважением и любовью трудящихся.

Этот портрет был сделан лондонским фотографом Джоном Мейоллом в августе 1875 года в четырех вариантах. Характеризуя один из этих снимков, Фридрих Энгельс вскоре после смерти Маркса писал: «Это — последний, самый лучший снимок, на котором...» Маркс «... изображен во всем своем олимпийском спокойствии и со свойственными ему жизнерадостностью и уверенностью в победе».

Полагают, что такие фотографии Маркс дарил некоторым парижским коммунарам, возвращавшимся из эмиграции во Францию. Позднее под портретом, на лицевой его стороне, фотографическим способом была впечатана подпись Маркса, сделанная на обороте одного из оригиналов: «Salut et fraternite. Karl Marx. London. 27 juni 1880».— «Привет и братство. Карл Маркс. Лондон. 27 июня 1880».

Фотография 1875 года была распространена среди социалистов многих стран. После кончины Маркса Фридрих Энгельс заказал у Джона Мейолла 1200 экземпляров этого портрета, чтобы разослать — выполняя многочисленные просьбы соратников по борьбе — в страны Европы и Америки.

Такая фотография в конце прошлого века оказалась у Владимира Ильича Ленина. Она долгое время хранилась в семье Ульяновых, а в 1927 году была передана Н. К. Крупской в Институт марксизма-ленинизма. На обороте этого экземпляра фотографии рукой В. И. Ленина записаны даты жизни К. Маркса.

Недавно стало известно, что такой же фотопортрет, принадлежавший В. Г. Короленко, хранится в полтавском музее писателя.

В Центральном партархиве ИМЛ при ЦК КПСС хранится еще один экземпляр фотографии, на обороте которой старая участница революционного движения А. Левандовская записала: «Фотография приобретена мной в 1889 г. в Париже во время заседания II Интернационала».

Необыкновенна судьба фотографии Маркса, принадлежавшей В. И. Ленину. 12 октября 1964 года, в дни празднования 100-летия I Интернационала, эта фотография была поднята в космос вместе с бантом со знамени последней баррикады Парижской коммуны.

На одном из витков космического корабля вокруг Земли космонавты рядом с ленинской надписью сделали свою: «Б. Егоров, В. Комаров, К. Феоктистов. 13.10.64, 9 час. 15 мин. Борт корабля «Восход».

Обо всем этом напомнила титульная страница журнала «Вокруг света».

Б. М. Рудяк, кандидат исторических наук

Стальные магистрали дружбы

У въезда в локомотивное депо Улан-Батора стоит блестящий черный паровоз. Ехать ему некуда — рельсы обрываются и сзади и спереди. Ослепительно начищенная медяшка, яркие красные с белым ободья огромных колес... Чем отличился этот паровоз?

...Я знаю немало локомотивов, стоящих на пьедесталах у нас в стране. Вот паровоз У127, замерший в павильоне у Павелецкого вокзала в Москве. Его почетным машинистом был В. И. Ленин (паровоз восстановили после гражданской войны на коммунистических субботниках). В 1924 году этот же паровоз вел ленинский траурный поезд.

На Финляндском вокзале в Ленинграде навечно поставлен другой паровоз, связанный с именем вождя революции, — Н sub 2 /sub 293. Ильич, ехавший на нем под видом кочегара, бросал уголь в топку.

В Уссурийске сохранен паровоз Ел629, на котором погиб легендарный Сергей Лазо. В Петрокрепости и Воркуте стоят на пьедесталах паровозы серии Э. Они водили первые поезда по Турксибу, перевозили строителей Магнитки, первопроходцев целины, тянули эшелоны с первым воркутинским углем.

На первом коммунистическом субботнике в депо Москва-Сортировочная был восстановлен паровоз Ов7024 — славная «овечка», с которой навсегда связано движение за коммунистическое отношение к труду. Она на вечной стоянке в этом депо.

Паровоз-воин СО17-1613 привел первый поезд в поверженный Берлин. Ныне он установлен на постаменте в Днепропетровске.

Есть паровозы-памятники в Новосибирске и Алма-Ате, в Севастополе и Вязьме, в Свердловске и Харькове. Они хранят память о далеком и недавнем прошлом наших железных дорог...

Но что же символизирует паровоз, застывший у стен депо Улан-Батора?

— Это наш последний паровоз, — сказал мне машинист Дамдинсурэн. — Он позже остальных вышел на пенсию. В наших безводных степях так трудно было поить этих железных верблюдов и кормить их первосортным каменным углем...

Дамдинсурэн подошел к зеленой громаде тепловоза с маркой Харьковского локомотивостроительного завода:

— Вот на таких конях теперь у нас ездят!

...Перенесемся в Варшаву, в большое светлое здание на улице Хожа. Здесь разместилась ОСЖД — Организация сотрудничества железных дорог стран — членов СЭВ. Я беседую с С. Лувсаном — членом Комитета ОСЖД от Министерства транспорта Монгольской Народной Республики. Монгольские железнодорожники решают в Комитете ОСЖД проблемы международных пассажирских и грузовых перевозок, разрабатывают международные тарифы, обсуждают, как улучшить эксплуатацию вагонов, железнодорожного пути, связи.

— Арат знал только коня, быка и верблюда, — рассказывает С. Лувсан, приглаживая непослушный серебристый ежик на голове. — При наших просторах любая поездка отнимала уйму времени. Грузы перевозились с черепашьей скоростью. Лишь после 1921 года, когда произошла народная революция, люди узнали, что есть и другие виды транспорта...

Хронология событий такова.

1925 год: с помощью Советского

Союза создана первая транспортная организация «Монголтранспорт», приступившая к автомобильным перевозкам.

1926 год: начало развития гражданской авиации в МНР — открылась первая авиалиния, связавшая страну с СССР. В том же году по рекам Селенга и Орхон пошли первые пароходы.

1938 год: построена первая узкоколейная железная дорога длиной 43 километра между Улан-Батором и крупной угольной шахтой «Налайха». В следующем году сдана в эксплуатацию железнодорожная линия Баян-Тумэн — Эрэнцав протяженностью 237 километров.

— Сегодня наша сеть путей сообщения, — продолжает С. Лувсан, — включает 1590 километров стальных магистралей, 47 тысяч километров автодорог, свыше 30 тысяч километров воздушных линий и около 400 километров водных путей. Конечно, все эти трассы возникли не по мановению волшебной палочки, в них — труд и пот наших аратов, ставших рабочими, в них воплощена братская помощь Советского Союза.

С. Лувсан подходит к карте Монголии и, водя авторучкой по пересекающим ее вдоль и поперек разноцветным линиям, объясняет:

— Вот, смотрите, это Трансмонгольская магистраль. Она пересекает страну с севера на юго-восток и кратчайшим путем соединяет Сибирь с Юго-Восточной Азией. Дорогу построили в тесном содружестве с Советским Союзом. От нее отходят три большие ветви — к Баганурскому и Шарынголскому угольным разрезам и горно-обогатительному комбинату «Эрдэнэт». Вы уже видели в Улан-Баторе музейный экспонат — последний паровоз? Этих дымящих и парящих монстров у нас больше нет — их заменили советские тепловозы. Грузовые вагоны — новые, четырехосные, большой грузоподъемности — мы тоже получаем из СССР, а комфортабельные цельнометаллические пассажирские вагоны нам поставляет Германская Демократическая Республика. С помощью стран — членов СЭВ на железнодорожном транспорте у нас успешно внедряются диспетчерская централизация, блокировка, современные средства автоматики, телемеханики и связи.

— Кто же обслуживает столь современную технику? — спрашиваю я.

— Вы, конечно, понимаете, что железная дорога — это не просто рельсовый путь. Это еще и школа воспитания наших людей, учебный полигон, на котором готовятся национальные кадры специалистов. Ведь наши железные дороги — совместное монголо-советское транспортное предприятие. Советские инженеры и техники передают свое умение, знания, опыт монгольским товарищам...

...Пятикурсник Жилинского института транспорта и связи Ярослав Коцан, спрыгнув с подножки вагона поезда Братислава — Киев на перрон Киевского вокзала, попал в распростертые объятия советских сверстников.

— Ребята, времени в обрез! Мы же не на экскурсию приехали!

Действительно, студенты из Чехословакии прибыли в СССР знакомиться с работой нашего железнодорожного транспорта. И вот они уже в Гомеле, на белорусской земле.

Между институтом в Жилине и Белорусским институтом железнодорожного транспорта — давняя дружба. В каждом из них более шести тысяч студентов. Жилинские ребята учатся по учебнику, один из авторов которого — доцент БИИЖТа Виталий Петрович Бугаев. Если он читает лекцию — в аудитории яблоку упасть негде.

Будущий инженер-вагонник Миклош Ковач специализируется по тормозам. Что ни лекция — заполняется очередная записная книжка. Миклош с большой пользой поработал на кафедре «Вагоны и вагонное хозяйство», потом знакомился с организацией производства в Минском мотор-вагонном депо, собирал нужные ему материалы в центре научно-технической информации Белорусской железной дороги.

Программа практики насыщена — впереди Москва, крупнейшее рефрижераторное депо, научно-исследовательский институт информации.

Преподаватель жилинского института Мария Фролова рассказывала, что чехословацкие студенты соревнуются за право поехать на преддипломную практику в Советский Союз, стремятся проявить себя в учебе, общественной работе, спорте. В СССР посылают лучших из лучших. А в Жилину приезжают студенты из БИИЖТа. Недавно они знакомились с вагоностроительным заводом в городе Студенка, где выпускают грузовые и пассажирские вагоны, дизель-поезда в рамках сотрудничества стран — членов СЭВ.

...Николай Алексенко поступил на первый курс Московского института инженеров железнодорожного транспорта, а окончил... Высшую транспортную школу в Дрездене по ранее выбранной специальности «Автоматика, телемеханика и связь». В ГДР его и еще нескольких ребят направили в порядке обмена студентами транспортных вузов. В МИИТ же приехали одолевать путейскую науку немецкие студенты.

Николай учился уже на четвертом курсе, когда мы встретились с ним на перегоне недалеко от Наумбурга. Мощный советский путеразборщик вырывал там из утрамбованного тысячами поездов щебня многотонные звенья железнодорожного пути и подавал их на платформы, двигающиеся вместе с ним. Вслед за разборщиком катился такой же кран-путеукладчик, выполняющий обратную операцию. На очищенный щебень звено за звеном ложилась новая, сверкающая заводской голубизной рельсовая колея.

Николая, прекрасно изучившего немецкий язык, прикрепили к нам переводчиком.

Я заметил, как четко работали наши УК. Мне часто доводилось бывать на ремонте путей у нас в стране, и я знал, как трудно наладить работу кранов так, чтобы они двигались в одном производственном ритме, чтобы вся цепочка технологически связанных машин действовала бесперебойно.

— Платов-кран ист зер гут, — сказал стоявший рядом мужчина в железнодорожной форме.

— Немцы не признают наших сокращений,— пояснил Николай.— Для них это не путеукладчик номер такой-то или такой-то, а просто «Платов-кран».

Да, путеукладчик изобрел советский инженер Платов. Аналогов по замыслу и производительности этому крану в мировой железнодорожной практике нет. Мы поставляем «Платов-кран» во многие страны СЭВ.

Человек в железнодорожной форме назвался: Карл Лауке, мастер путеукладки.

— Мы уже более полутора десятилетий обслуживаем «Платов-кран», — начал Карл свой рассказ. — За это время отремонтировали почти три тысячи километров дорог. Советская техника намного облегчает работу путейцев. Наш коллектив состоит из двенадцати человек: я, мастер, возглавляю бригаду с 1966 года, два бригадира — Хельмут Хофман и Эдвин Климмт — и девять монтеров пути. Все члены бригады настолько освоили машину, что уверены в ее безотказности в любых ситуациях. Нам приходилось трудиться во всех районах ГДР. В Тюрингии, на магистрали Лейпциг — Эрфурт, мы столкнулись с затяжными подъемами и очень крутыми кривыми участками. Но особенно запомнилось строительство путей в трехкилометровом тоннеле. Там было много переломов профиля, и это затрудняло использование техники. Однако советский путеукладчик выдержал испытание...

— Что это у вас за значок, Карл? — спросил я мастера.

— Это почетный Золотой значок Общества германо-советской дружбы. Весь наш коллектив носит звание «Бригады имени германо-советской дружбы» и постоянно его подтверждает...

«Окно» — то есть время, выделенное для ремонта пути, период, в течение которого движение поездов закрывается,— заканчивалось. Карл Лауке, извинившись, быстро зашагал к путеукладочному крану...

...На линии, ответвляющейся от магистрали, вспыхивает яркий огонь электросварки. Этот путь ведет к далеким черным заводским трубам, прячущим верхушки в низких облаках.

Приглядевшись, я различаю знакомый силуэт контактной рельсосварочной машины.

— По-моему, тоже наша техника. Вроде бы патоновское детище? — спрашиваю у Алексенко.

— Да, это машина ПРСМ со сварочными головками института Патона,— подтвердил он.— Хороший агрегат! Недаром его и американцы купили, и западные немцы, и австрийцы...

...Мощные захваты намертво стискивают концы двух соседних рельсов и с огромной силой прижимают торец к торцу. Нажата кнопка — и снопы золотистых искр вылетают из сварочной головки машины, где высокое напряжение плавит металл, заставляя рельсы навсегда соединиться друг с другом. Машина уверенно передвигается от стыка к стыку, сращивая рельсы в бесконечную плеть...

Американская фирма «Холланд» приобрела первую подвесную рельсосварочную головку института Патона еще в 1972 году. Она стала основой передвижного рельсосварочного комплекса. С тех пор область применения советских сварочных машин в США все время расширяется. Их устанавливают и на железнодорожные самоходные платформы, и на автомобильные шасси. Машина самоходом прибывает в назначенное место и сразу начинает вести сварку...

...На стальных магистралях Венгрии тоже часто можно видеть, как трудяги «Платов-краны» укладывают звенья пути с железобетонными шпалами, как фейерверки электросварки полыхают над советскими рельсосварочными машинами ПРСМ.

— Длина всех железнодорожных путей в Венгрии около 13 тысяч километров, — рассказывает Иштван Куммер, начальник главного управления пути Министерства транспорта ВНР. — Грузонапряженность дорог не такая высокая, как в СССР, но по европейским меркам она довольно велика. За год венгерские железные дороги перевозят больше грузов, чем итальянские и югославские, вместе взятые, обеспечивая почти две трети всех грузовых перевозок страны.

Иштван Куммер говорит о давнем содружестве венгерских и советских железнодорожников:

— После войны железнодорожный транспорт в Венгрии бездействовал. Мосты и тоннели были взорваны, насыпи перерыты траншеями и блиндажами, в тупиках стояли бездыханные паровозы. Благодаря помощи Советского Союза уже в 1946 году все основные линии были восстановлены. Почти вся торговля между нашими странами ведется с помощью железной дороги. Грузы идут через крупные перевалочные станции Чоп и Захонь. Чтобы ускорить обработку грузов на этих узлах, а также на чехословацкой станции Чьерна, советские, венгерские и чехословацкие железнодорожники разрабатывают автоматизированную систему управления эксплуатацией. Советские и венгерские ученые-путейцы вместе исследуют устойчивость «бархатного» пути. Сообща разрабатывают они и централизованную систему управления эскалаторами в метрополитенах.

...Блестящие рельсовые нити тянутся от Москвы до порта Ильичевск, расположенного неподалеку от Одессы. Тянутся они вплоть до причала, где обрываются у самых синих вод Черного моря. Обрываются... но ведут дальше — в Болгарию. Мощные паромы берут здесь на свои палубы по два железнодорожных состава и везут их морем прямехонько в болгарский порт Варна. Переправа эта уникальна, по своим масштабам она не имеет равных в мире.

Паром позволил усовершенствовать организацию перевозок фруктов и овощей из Болгарии. Специальные кольцевые маршруты загружаются там и через переправу прибывают в СССР. Вагоны без перегрузки на границе следуют в Москву, Ленинград, другие промышленные центры. Доставка этой «деликатной» продукции ускоряется на двое-трое суток, что для скоропортящегося груза весьма существенно...

...От корейской станции Хверён до станции Комусан всего несколько десятков километров. Но сколько же на этом маленьком участке крутых кривых, затяжных подъемов и спусков! Для того чтобы одолеть перевал через горный хребет, состав раньше тащили два паровоза. А теперь поезд легко ведет один электровоз.

Откуда же появился ток на этой нелегкой трассе?

Инженер Ли Сан Тхэ рассказал, как сооружали трансформаторные подстанции, устанавливали железобетонные опоры контактной сети, раздвигали под новый вид тяги своды тоннелей. Сейчас строители уже трудятся на линии, связывающей Хверён с морским портом Наджин. Скоро будет создана электрифицированная кольцевая линия, которая соединит богатый углем и рудой северный район страны с промышленными центрами и морскими портами восточного побережья. Развивать железные дороги страны помогали советские инженеры. И Ли Сан Тхэ очень благодарен им за это. Он работает главным инженером Пхеньянского завода электровозов, помнит августовский день 1961 года, когда из ворот завода вышел первый корейский электровоз «Пульгынпель», что означает «Красная звезда».

Железные дороги КНДР (социалистическая Корея участвует в работе СЭВ в качестве наблюдателя) — равноправные члены ОСЖД...

...Железные дороги Вьетнама были построены в 1881—1908 годах французскими колонизаторами ради чисто потребительских целей, без учета развития страны в будущем. Географически эти дороги размещены неравномерно. Основные магистрали расходятся от Ханоя в четырех направлениях: Ханой — Лаокай, Ханой — Хайфон, Ханой — Лангшон и Ханой — Хошимин.

Во время войны против французских, а потом американских захватчиков около 80 процентов дорог и почти все мосты были разрушены. Но сейчас эксплуатационная длина дорог составляет уже 2600 километров.

Колея во Вьетнаме, как правило, узкая — шириной 1000 миллиметров. Вьетнамцы намечали к 2000 году с помощью стран — членов ОСЖД перевести на широкую колею 650 километров пути и построить 2900 километров новых стальных трасс.

...Недавно семейство братских железных дорог пополнилось: в ОСЖД вошли магистрали Республики Куба...

...Каждый, кто ездил когда-нибудь по скоростной линии Москва — Ленинград, знает, что поезда там развивают скорость 160 километров в час.

Любознательный пассажир обратит внимание, что вагон, в комфортабельном купе которого он уютно устроился, изготовлен в ГДР, а ярко-красный электровоз, мчащийся в голове состава, сработан на заводах «Шкода» в Чехословакии. Немецких пассажирских вагонов и чехословацких электровозов немало и на других наших дорогах.

В конце прошлого года в депо Ильича Московской железной дороги состоялось торжественное собрание: генеральный директор народного предприятия «Шкода» имени Ленина М. Шуляк передал советским железнодорожникам ярко-оранжевый локомотив ЧС-4Т с надписью на борту: «2000-й электровоз — результат многогранного сотрудничества между СССР и ЧССР». Именно в этом депо 25 лет назад началась опытная эксплуатация первых электровозов серии ЧС, изготовленных в Чехословакии.

Вагоностроительные заводы в ГДР — в Аммендорфе, Гёрлице и Дессау — поставляют нам не только пассажирские вагоны. Как записано в Продовольственной программе, до 1990 года железнодорожный транспорт СССР получит 29—30 тысяч рефрижераторных и изотермических вагонов для перевозки мясо-молочных продуктов, мороженой и охлажденной рыбы, овощей и фруктов. Часть этих вагонов поставят нам заводы ГДР.

Польский завод в Зелена-Гура тоже не останется в стороне. Он и сейчас делает грузовые вагоны для нашей страны, в том числе специальные минераловозы. На наших пригородных линиях курсируют изготовленные в Венгрии дизель-поезда, маневры на станциях выполняют тепловозы из Чехословакии и Венгрии. В свою очередь, на железных дорогах Венгрии, Болгарии, ГДР, Монголии и Чехословакии поезда ведут магистральные тепловозы с маркой «Сделано в СССР». Румыния поставляет тепловозы в Польшу и Болгарию.

«Транспорт» — так называется одна из пяти целевых программ, определяющих развитие стран — членов СЭВ до 2000 года. Более трех пятых внешнеторгового и примерно три четверти внутреннего грузооборота приходится на долю их железных дорог. Программа «Транспорт» предусматривает электрификацию основных международных магистралей: Москва — Брест — Варшава — Берлин, Бендеры — Кишинев ^- Унгены — Бухарест — София, Росток — Берлин — Прага — Будапешт и других. Их четырнадцать, этих трасс, протянувшихся с востока на запад и с севера на юг, хотя, конечно, железных дорог, входящих в ОСЖД, намного больше — в ОСЖД, которой в прошлом году исполнилось четверть века.

И черный паровоз, навечно застывший у ворот депо Улан-Батора, — не только страница истории железнодорожного транспорта Монголии, но и одна из вех этих двадцати пяти лет.

Л. Троицкий, инженер-путеец

Ночной десант

Д есантники один за другим поднимались и исчезали в черном провале люка.

Зацепив карабин вытяжного фала парашюта за трос над собой, Виктор Турин двигался вслед за товарищами.

Вот и его очередь. Тут он увидел, что самолет осветили прожектора. Стало светло как днем.

— Пошел! — стукнул его по плечу ротный. У ног Турина, исполосованная светом прожекторов, простиралась черная бездна. Мгновение — и лучи прожекторов почему-то исчезли, перед глазами поплыли оранжевые круги — глаза привыкли к темноте. Знакомое чувство стремительного падения в неизвестность, потом толчок, возвестивший о раскрытии парашюта.

Небо прочерчивали разноцветные пунктиры пушечных и пулеметных трасс. Постепенно глаза стали различать свет луны и какие-то круги внизу... Сначала Турин принял их за черные воронки от бомбежки по аэродрому врага, но потом догадался: парашюты товарищей, покинувших самолет раньше его, уже были у самой земли.

Огненные трассы иногда пролетали совсем рядом, и по еле уловимому содроганию строп Виктор ощущал, как пули пронзали купол его парашюта.

Внезапно по глазам ударила бело-голубая вспышка. «Проклятый прожектор»,— пронеслось в голове Турина. Развернувшись при помощи строп, он прижал поудобнее к плечу автомат и, стараясь не мигать, нажал на спуск. Свет в прицеле исчез. Отлично! Снова в глазах поплыли оранжевые круги... Спружинившись, Виктор Турин опустился прямо посреди стоянки «мессершмиттов». Быстро освободившись от парашюта, перебросил ранец со снаряжением на спину и, лежа на земле, стал осматриваться. Судя по автоматным очередям, во многих местах аэродрома шла ожесточенная схватка. Казалось, что на помощь парашютистам пришел еще кто-то. Неподалеку от Виктора с земли поднялась фигура десантника.

— Ты кто?

— Я Муравьев!

Прожектора перестали шарить по небу и опустили лучи на аэродромное поле. В белом свете замелькали силуэты десантников. Гитлеровцы не переставая освещали аэродром, но стрельбу прекратили: очевидно, боялись повредить самолеты.

Увидев справа от себя группу фашистов, Турин выпустил длинную очередь. Потом подбежал к ближайшему «мессеру», пробил десантным топориком в районе бензобака отверстие и сунул туда термитную бомбочку. Такие бомбочки десантники изготавливали сами из зажигательных бомб ЗАБ-1, введя в ее конструкцию специальный замедлитель собственного изобретения. Сорвав предохранительную чеку, Виктор отбежал в сторону. Через несколько секунд над «мессером» поднялся столб пламени — грохнул взрыв. Боковым зрением Виктор видел, что такие же столбы поднялись со всех сторон. «Молодцы парни!» — с удовлетворением отметил Виктор и тут же пожалел, что бомбочка всего одна. Виктор был в группе прикрытия, которой бомбочки не полагались. Взял на свою душу грех — приберег одну накануне операции.

Рядом с Гуриным неожиданно возник Яков Фрумин:

— Витя! Давай туда! — Он показал в сторону ремонтных мастерских.

Пробегая мимо самолета, Виктор на мгновение задержался и сыпанул короткими очередями по бензобакам. В воздухе сильно запахло бензином, и по земле побежали синие огоньки пламени.

Десантники залегли: открыл огонь немецкий пулеметчик. На их счастье, под ногами оказалась канава. Немного подождав, Виктор вытащил гранату и метнул в сторону пулеметчика. И тут же, словно на пружинах, десантники вскочили на ноги; метрах в тридцати от них задрал вверх свой хобот пулемет.

Гитлеровцы понемногу осмелели и стали вести огонь по аэродромному полю из минометов.

Десантники стали отходить в сторону мастерских. Тут к ним присоединился Василий Муравьев, который уверенно ориентировался на территории аэродрома. К этому времени гитлеровцы, по-видимому, окончательно пришли в себя: огонь пулеметов, автоматов и минометов стал кольцевым, все плотнее сжимаясь вокруг десантников.

До мастерских оставалось с полсотни метров, когда к маленькой группе десантников присоединился Василий Перепелица: комбинезон расстегнут, на голове бескозырка.

— Жаль, «термички» кончились, — не успел проговорить он, как из-за приземистого сарая высунулась длинная фигура часового:

— Хальт! Хенде хох!

Резко развернувшись, Василий Перепелица короткой очередью срезал гитлеровца. Тот кулем свалился на землю. Десантники зашли за мастерские и обнаружили, что выбрались из зоны обстрела. Обойдя одноэтажные здания, парашютисты подошли к двухъярусному проволочному заграждению. Турин вынул было из кармана комбинезона излюбленную «феньку», но его руку задержал Перепелица:

— Погоди, Виктор. Нам сейчас шум ни к чему. Подождите меня здесь.

Перепелица скрылся в темноте и вскоре появился снова. В его руках были две лопаты.

— По пути присмотрел.

Десантники приподняли лопатами колючую проволоку и пролезли под ней. По одному перебежали через дорогу, проходившую рядом с границей аэродрома. Вдруг дорогу осветили длинные лучи фар. Десантники было залегли, но Перепелица, сориентировавшись в обстановке, крикнул:

— Идите в сторону предгорья! Если что — я прикрою.

На дороге показались тяжелые грузовики, натужно гудевшие моторами. Виктор насчитал полтора десятка машин. Парашютисты короткими перебежками уходили от дороги и остановились только тогда, когда шум машин отдалился.

— Давайте чуток передохнем,— предложил Муравьев,— и заодно подождем Перепелицу.

Турин и Фрумин согласились с ним, и все сразу распластались на земле. Разгоряченные азартом боя и бегом, они с удовольствием втягивали напоенный ночной прохладой воздух.

— Свет не должен застать нас здесь, — сказал вскоре Турин. — А Перепелица малый шустрый — догонит.

Целых три часа десантники шли без передышки, пока не добрались до глубокого яра, миновав который стали подниматься на предгорье. Сзади на аэродроме вспыхивали в небе ракеты и кружились длинные белые лучи прожекторов.

Уже стало светать, когда парашютисты наткнулись на небольшую, поросшую кустарником площадку, от которой отходила тропа.

— Отдых! — выдохнул из себя Виктор и повалился на землю.

Минут через двадцать парашютисты собрались с силами и приступили к завтраку, состоявшему из галет и шоколада. Но усталость все равно давала о себе знать. Виктор Турин прекрасно понимал, что им нужно отдохнуть хотя бы часа два:

— Я подежурю. Решайте, кто из вас меня через час подменит.

Виктор сел на ранец и оперся спиной о скалу.

Тихо в горах. Только изредка поблизости гортанно вскрикивала какая-то птица.

Невольно память возвращалась к только что пережитому. Перед взором вставали товарищи-парашютисты. Где они сейчас? Кто жив, а кто остался на аэродромном поле? Что с Перепелицей?

...В этот день, ставший для десантников памятным — 23 октября 1942 года,— их построили по боевой тревоге. Командующий авиацией Черноморского флота генерал-майор В. В. Ермаченков, одетый по обыкновению в синий рабочий китель, прихваченный флотским ремнем с кобурой, подошел к строю. Многих десантников он знал еще по Севастополю. Парашютно-десантная рота была создана еще при генерале Н. А. Острякове, который сам в прошлом был парашютистом. Эта рота выполняла особые операции, когда не требовалось шума или, наоборот, требовалось пошуметь посильнее. Генерал по очереди подходил к каждому из десантников и тихо говорил о том, что задание предстоит не из простых и что, пока не поздно, от него можно отказаться. Причем отказ не считается трусостью.

Генерал поравнялся со старшиной первой статьи Гуриным:

— Железнодорожник! И ты здесь.

— Так точно, товарищ командующий!

— Значит, отремонтировали тебя медики?..

Три месяца назад Турин во время тренировочного прыжка не справился с парашютом и приземлился на груду железнодорожных рельсов. Тогда-то и нарекли его Железнодорожником.

— На этот раз надо будет прыгать куда следует, — ласково пожурил командующий. — Успеха тебе, старшина!

После беседы десантники приняли клятву. Так уж повелось во время войны, когда требовалось идти на особо сложное задание.

А потом, сложив снаряжение на землю, десантники прошли в зеленый домик. Там, в кабинете, возле карты и схемы оперативной обстановки на аэродромном узле состоялся разговор с генералом.

— В операции принимают участие следующие силы,— говорил генерал,— парашютно-десантный отряд в составе тридцати восьми человек и два самолета для их выброски. Ваш отряд делится на две группы: прикрытия и диверсионную. Группа прикрытия идет на ПС-84, диверсионная на ТБ-3. Каждому из вас известны свои обязанности. После окончания операции будете выходить в свой тыл... По последним сведениям, на аэродроме находится около пятидесяти самолетов противника. Гитлеровцы участили удары с воздуха на Туапсинском направлении...

В подробности операции командующий ввел десантников только за четыре часа до ее начала...

Выспавшись, десантники стали решать, как быть дальше. Карты у них не было. В горных условиях компас бесполезен. Решили идти ночью, а днем отсыпаться. Так и сделали, но оказалось, что ночью в горах много не пройдешь. На вторые сутки уже шли днем, а ночью отсыпались. К тому же днем, как ни странно, помогали ориентироваться немецкие «юнкерсы», направляющиеся к линии фронта в строю, как на параде, а возвращавшиеся врассыпную.

На третий день пути положение десантников осложнилось тем, что пошел сильный дождь. Кончились и запасы продовольствия.

В полдень на дороге показалась крестьянская подвода. Управлял лошадью старик, одетый в длинное темное пальто, рядом с ним, развалившись, сидел, косо поглядывая на десантников, молодой человек в клеенчатом плаще.

Старик, по всей видимости, смекнул, с кем имеет дело. Оно и немудрено: у всех троих под комбинезонами виднелись тельняшки.

— Отец, далеко ли отсюда ближайшее селение и как до него добраться? — спросил Турин.

Старик дал обстоятельный ответ. Виктор обратил внимание, что парень сидел молча, держался как-то напряженно. Виктор задал очередной вопрос:

— А вы, папаша, откуда будете?

— Да вот из этой самой станицы, куда вы держите путь. И он тоже оттуда, — старик показал на парня.

Подождав, пока телега скрылась из глаз, десантники пошли к селению. Дождь лил не переставая.

Неподалеку (от селения наткнулись на четыре небольших стога сена. Распределив время по сменам, Турин и его товарищи залезли в один из стогов. Первым дежурить взялся Виктор. Заделав за собой лаз, проделанный в сене, он стал наблюдать за дорогой. Вскоре услышал скрип тележных колес. По дороге двигались две подводы с вооруженными людьми. Когда подводы подошли ближе, Виктор разобрал, что это немцы вместе с полицаями. На передней подводе за возницу сидел тот самый парень, который был на дороге со стариком.

Вскоре телеги исчезли за поворотом. И снова стало тихо. Только шумел дождь — монотонный, надоевший. Муравьев и Фрумин продолжали спать.

Через час снова раздался скрип телег. На этот раз Виктор разбудил товарищей. Судя по обрывкам разговора, немцы и полицейские были пьяные. Увязая по ступицы колес в грязи, подводы проползли мимо стогов.

Как только стало темно, Виктор принял решение:

— Я пойду в селение. Вы меня подстраховывайте.

Десантники растворились в темноте ночи. Аккуратно раздвигая заросли, Виктор подошел к крайнему домику, постучался. Держа автомат перед собой, шагнул в тепло дома.

— Немцы есть?

— Были. Но ушли в другую станицу.

Перед Виктором стояла пожилая женщина с зажженной пятилинейной лампой.

— У вас не найдется чего-нибудь поесть?

— Найдется. Проходите в дом, а то ненароком свет увидят.

— Я не один, хозяйка. Нас много. Наш отряд стоит неподалеку.

На всякий случай Турин свою маленькую группу возвел в ранг отряда.

Турин вышел из домика и гукнул филином. Вскоре парашютисты сидели за накрытым столом. В самый разгар трапезы раздался тихий стук в окно.

— Не бойтесь. Это мой мужик пришел.

Каково же было изумление парашютистов, когда на пороге они увидели знакомого старика.

— Целы и невредимы. А я-то ведь за вас побоялся. Думал, что вас сцапают. Ведь рядом со мной Федька-полицай сидел.

— Отец! А что, если мы сейчас к Федьке в гости прогуляемся? — предложил неожиданно Турин.

— В самом деле, оно не грех, — отозвался хозяин.

Он обрядил Виктора в старую одежду, выскользнули в ночную тьму. В лицо сразу ударили крупные капли дождя. Минут через десять они подошли к большому дому, обнесенному высоким забором. Старик постучал в ворота. Сразу за забором остервенело залаял пес.

— Кто здесь?

— Федор, это я. Хочу тебе кое-что по секрету сказать.

— Подожди. Сейчас выйду.

Собака замолчала. Заскрипела тяжелая калитка, и, посвечивая себе под ноги фонариком, на улицу вышел мужчина.

Встав за кустом, Виктор следил за ним.

— Ты знаешь, где они? Хошь сведу? — говорил старик.

— Куда?

— В стоге они, у дороги.

— Подожди, я сейчас в дом зайду.

Полицай повернулся к дому, и тут перед ним встал старшина Турин.

— Погоди. Далеко ходить не надо. Мы здесь.— Под сердце предателю жестко ткнулся ствол парабеллума. И в ту же секунду раздался глухой выстрел.

— Все. Больше никого не предаст.

Утром с первыми петухами десантники отправились в дальнейший путь...

Хлеб, сало и картошка, которыми их снабдили гостеприимные хозяева, были прикончены через сутки. У сырости и усталости появился еще один союзник: голод. В пищу пошли грибы, ягоды и дикие яблоки.

Судьба еще миловала моряков от встречи с фашистскими патрулями. В день вылета на операцию один из офицеров разведки флота предупредил десантников о том, что гитлеровцы хорошо знают горные тропы и перевалы. В горах действует 49-й горнострелковый корпус, укомплектованный альпинистами и горнолыжниками, имевшими опыт «горной войны» в Норвегии, Франции, Греции и Югославии. Особенно хорошо подготовленной считалась 1-я горнострелковая дивизия «Эдельвейс» генерал-лейтенанта Ленца. Отличительным знаком этой дивизии было изображение горного цветка эдельвейса на знамени и головных уборах личного состава. Некоторые из офицеров этой дивизии в тридцатых годах как альпинисты и туристы бывали на Кавказе, поднимались на его вершины, перевалы и могли свободно ориентироваться на местности.

Соблюдая доступные меры предосторожности, парашютисты шли к своим долинами горных хребтов.

К вечеру 28 октября, когда десантники стали устраиваться на отдых, Муравьев почувствовал запах дыма. Решили выяснить, кто там палит костер и зачем. Поднялись потихоньку на склон, и перед ними открылась поляна. Посреди поляны весело полыхал костер, неподалеку от него стоял привязанный к корявому деревцу мерин, навьюченный поклажей. Чуть в стороне от костра устроилась пятерка горных егерей. Они о чем-то громко говорили между собой.

Турин призадумался: как быть? Патруль перекрыл единственную тропу. Конечно, ее можно обойти, но сил у десантников оставалось немного.

— Давайте поступим так: вы отойдите друг от друга метров на тридцать и возьмите егерей на прицел, — сказал Турин товарищам. — Как только я подам сигнал, открывайте огонь. Мой сигнал — свист. Понятно?

Осторожно пробираясь через колючие заросли, Турин зашел с другой стороны поляны. Устроившись за обломком скалы, Виктор поудобнее приладил автомат, вложил пальцы правой руки в рот, и лихой свист пронесся над поляной.

Словно подброшенные взрывом, горные стрелки схватились за «шмайсеры». Не успели гитлеровцы понять, в чем дело, как три короткие автоматные очереди свалили егерей на землю.

Десантники собрали у убитых документы, оттащили трупы к расщелине и замаскировали ветками кустарника. Потом занялись трофеями. Во вьюках на мерине оказались продукты и боеприпасы.

Подкрепившись, десантники без промедления отправились в путь, уничтожив следы своего пребывания. Первым по тропе шел Виктор, за ним Фрумин и последним Муравьев, ведя мерина на поводу. Мерин был скотиной покладистой и сразу признал новых хозяев. Его доброе отношение было учтено: на каждом привале он получал свою порцию трофейного сахара.

Располагаясь на ночлег, десантники услышали далекие орудийные залпы. Вывод был один: наши близко. И хотя к телу липла мокрая одежда — дождь снова шел не переставая, — в обуви хлюпала вода, костра на сей раз решили не разводить: чем ближе к линии фронта, тем фашисты бдительней.

На следующее утро десантникам повезло: небо прояснилось, и даже появилось солнце.

Часа в два дня, когда деревья и кусты стали подсыхать, над вершиной горы, у подножия которой шли парашютисты, появился небольшой одномоторный самолетик.

— Ребята, бегом под деревья! — Турин схватил за повод мерина и потянул под ближайшее дерево. Стоя в укрытии, парашютисты наблюдали, как маленький самолетик, противно гудя мотором, кружил над горами. Муравьев поднял над собой автомат, пытаясь взять «Физелер-Шторх» на мушку.

— На твою очередь все немцы сбегутся. — Рука старшины первой статьи Турина легла на ложу автомата Муравьева.

Немного покрутившись над горами, вражеский разведчик улетел.

Перед последним рывком десантники решили отдохнуть и набраться сил. Благо продукты позволяли это. Над ними почти беспрерывно пролетали самолеты: было видно, как они шли к линии фронта.

Следующие два дня двигались только днем. Каждый километр давался с трудом, размокшая дорога не позволяла идти быстро. И все-таки наступил час, когда орудийные залпы стали раздаваться совсем рядом. С высоты уже можно было различить на дороге крытые автомашины, цепочки солдат.

Линию фронта десантники решили пересечь в районе села Хамышки, на которое вышли на рассвете. Потом свернули к лесу и несколько часов пробирались сквозь заросли, пока их не остановил властный голос:

— Кто идет?

— Свои.

— Пароль! — Щелкнул затвор винтовки.

Виктор Турин чуть выглянул из-за дерева и увидел красноармейца с винтовкой.

Через несколько минут выяснилось, что парашютисты вышли ко второй линии нашей обороны, которую держали пехотинцы стрелкового полка.

Вернувшись на свой аэродром, десантники узнали, что к своим вышли двадцать четыре человека. Пробрался и Перепелица. И каждый из них был награжден орденом Красного Знамени.

В газете, в вечернем сообщении Советского информбюро от 11 ноября 1942 года, они прочли: «Летчики Черноморского флота совершили налет на вражеский аэродром. Советские бомбардировщики сделали по пять-шесть заходов на цель. Затем появились штурмовики, которые обрушили свои удары на прожекторные и зенитные установки противника. Вслед за этим наши транспортные самолеты сбросили с небольшой высоты парашютистов. Приземлившись, наши десантники подожгли находившиеся на аэродроме самолеты и скрылись. Всего в результате этой операции сожжено 13 и серьезно повреждено 10 немецких самолетов. Наши десантники пробились через линию фронта и вышли в расположение советских войск».

Уже прошел месяц после выполнения этого необычного боевого задания, когда Фрумин обратился с вопросом к Турину:

— Виктор, скажи, зачем ты свистел, когда с егерями встретились?

— Не мог стрелять в спину. Как-то неприятно себя чувствовал.— Старшина Турин застенчиво улыбнулся.

А. Григорьев, капитан 2-го ранга

Всегда свежий кокос

Е сть много способов утолить жажду в знойный день — от газированной воды до кислого молока. Но в тех странах, где растет кокосовая пальма, ничто не может конкурировать с ее молоком. Именно так называют мутноватую жидкость, которой полон незрелый орех.

Можно спорить о вкусе кокосового молока — большинству оно нравится, но есть люди, которые находят его похожим на мыльную воду, — нельзя не согласиться в одном: оно всегда прохладно. Если, конечно, орех только что вскрыт, ибо природа создала ему такую теплоизоляцию, что о кожуру на солнце можно руку обжечь, а внутри невысокая температура.

На Юкатане в Мексике на любом базаре, у дороги, на площади стоят торговки кокосовым молоком — точь-в-точь, как у нас газировщицы. Только нет ни льда, ни приспособлений, чтобы мыть стаканы, так как и стаканов, естественно, не имеется. Да и зачем они, если пить можно прямо из ореха?

Единственное оборудование здесь — мачете. Подошел покупатель, выбрал орех, и мелкая предпринимательница двумя-тремя точными ударами вскрывает его.

Дело вроде бы несложное, но когда улица раскалена, в горле пересохло, полмира отдашь за глоток прохладного питья — покупателей хватает. И работает продавщица не хуже лесоруба. Не меньше. И не легче.

Фото Ф. Зинько

Бамбуковая крепость

С утра во дворе перед домом старейшины собралась большая толпа. Расставлены длинные столы с угощениями. В передней комнате в старинной бронзовой курильнице с изваяниями драконов и мифических львов, больше похожих на собак, курились ароматные палочки, и сизый сладковатый дымок наполнял помещение. По обе стороны от курильницы в бронзовых подсвечниках, которые изображали стоявших на черепахах журавлей с цветками лотоса в клювах, горели свечи. Вошли несколько старушек, отвесили семь поклонов, сложив ладони перед лицом, и вышли. Все члены рода Хоанг собрались сегодня помянуть предка — первого из Хоангов, поселившихся в общине Нгуенса уезда Тиенхынг.

Хоанги живут в разных деревнях. Несколько человек обосновались в Тхайбине и даже в Ханое. Из Тхайбиня приезжают всегда, а вот ханойские родственники — нечастые гости. Все-таки дорога неблизкая. Но, не имея возможности приехать, они присылают с оказией или по почте подарки.

День памяти предка Хоангов справляется в 16-й день первого месяца по лунному календарю — между серединой февраля и серединой марта. В этот день с утра собираются все члены большого фамильного клана. Незамужние девушки могут не приходить. Все равно, выйдя замуж, они перейдут в другой клан.

До этого мы подвезли голосовавшего на дороге человека. Он оказался служащим из Тхайбиня и спешил в общину Нгуенса на семейный праздник. Я и раньше знал, что во Вьетнаме в трудовых договорах, кроме очередного отпуска, рабочему или служащему полагаются еще три свободных дня в год с сохранением содержания. И пользоваться ими он может когда пожелает.

Я сначала не понимал этого тем более что в самом трудовом договоре отделения ТАСС с вьетнамскими сотрудниками обозначен туманный довод: «по семейной надобности». И только когда секретарь-переводчик отделения Нгуен Хыу Хынг, взяв эти три дня, поехал из Ханоя за двести километров в свою деревню, он объяснил: «Сбор семьи для поминания предка».

Наш попутчик носил фамилию Хоанг. И теперь мне довелось побывать на таком «сборе семьи» его однофамильцев, а следовательно, по вьетнамским понятиям, родственников. По крайней мере, родственниками считаются люди, носящие одну фамилию и живущие в одной общине.

Во Вьетнаме чаще говорят «община», а не просто «деревня». Дело в том, что с далеких времен эти два обозначения существуют параллельно. Иногда они синонимы, но по большей части нет. Деревня во Вьетнаме, как и всюду в мире, это большая группа крестьянских жилищ, стоящих рядом друг с другом.

Община Нгуенса, куда мы приехали, состоит из пяти деревень, или, как их называют в Северном Вьетнаме, «тхонов». Три тхона у канала «Единство» обосновались так близко друг к другу, что слились в одну деревню. К двум другим ведут грунтовые дороги через рисовые поля.

Община — социальное и административное понятие, и она может включать в себя несколько близлежащих деревень. Именно община веками была самостоятельной и замкнутой от внешнего мира ячейкой вьетнамского общества. Перед властями она выступала как единое целое, и феодальное государство не вмешивалось в ее внутренние дела. «Императорские законы уступают обычаям деревни», — утверждала старая поговорка.

Примерно до XVI века у всех крестьян общины была общая земля. Постепенно появлялись, однако, богатые и бедные.

После Августовской революции 1945 года Северный Вьетнам прошел через две жестоких войны Сопротивления, аграрную реформу, коллективизацию. Но народная власть никогда не нарушала границы общины. И сейчас община остается базовой административной и экономической единицей, кооперативы и производственные бригады создаются в рамках общины и ее исторически сложившихся составных частей.

В доме народного комитета общины, куда нас привезли, секретарь партийной организации Нгуен Ван Тиен начал знакомить нас с тем, что такое родословная Нгуенса.

Из первых элементов вьетнамских имен или, условно, фамилий, самый распространенный — Нгуен. Это вовсе не значит, что все Нгуены и другие однофамильцы во всей стране — родственники. Другое дело в общине. В Нгуенса живут люди с тридцатью разными фамилиями. Самая многочисленная — Хюи, затем — Нгуен, за ней — Хоанг.

Старейшина рода Хоангов достал из сундука завернутую в шелк книгу и бережно стал листать желтоватые страницы. То была «зиа фа», генеалогическая книга, где записаны имена предков, даты их рождения и смерти, род занятий, имена жен и детей.

Конечно, председатель сельскохозяйственного кооператива Нгуенса Хоанг Зи Хай всех своих предков не помнит, но при необходимости может справиться в книге «зиа фа». Там они записаны до двенадцатого поколения. Основатель обычного крестьянского рода жил три с лишним века назад!

В роду Хоангов поминки превратились в повод собраться всем вместе, поддержать знакомство, поговорить о родственных делах. Старики рассказывали молодым о прежних временах, вспоминали интересные истории из жизни далеких и близких прародителей. И особенно из жизни первого Хоанга.

Обсуждали новости деревни, уезда, международные события. Попросили сказать слово и меня — «уважаемого гостя из Льенсо» — Советского Союза. Читали письма от солдат. Нашлось время и производственным вопросам.

Люди посидели и разошлись, унося в себе заряд общения с родными. Мы остались в Нгуенса, и председатель повел нас к себе. Разговорились о сегодняшней церемонии. Можно спорить, но Хоанг Зи Хай считает, что жители больших современных городов много теряют. Живут вроде бы теснее некуда, а все равно чужие. Теряют корни...

Кроме дня памяти общего предка рода, каждая ветвь и семья поминают своего прародителя.

Есть дни поминания, общие для всех вьетнамцев. Самый главный из них — день Хунгов, легендарных основателей первой вьетнамской государственности — в десятый день третьего лунного месяца.

Руководители местной власти, представители правительства и Отечественного фронта Вьетнама, делегаты разных провинций произносят речи, славя традиции национального единства вьетнамцев, непреклонность перед иноземными захватчиками. Такие митинги носят политический характер, тесно связаны с сегодняшним днем, служат демонстрацией решимости нации дать отпор врагу.

Общие дела

Все жители деревни, как нам рассказали в Нгуенса, делились некогда на полноправных и неполноправных. Первая группа включала всех мужчин старше 18 лет при условии, что они коренные жители деревни и имеют хоть какую-нибудь недвижимость.

Особым уважением и почетом, преимущественным голосом в решении деревенских дел пользовались старцы — в их число входил каждый полноправный общинник с 50—55 лет. Возраст во Вьетнаме при всех других равных достоинствах, заслугах и должностях до сих пор высоко почитается.

Но все же в старом Вьетнаме на самой верхней социальной ступеньке стояли не простые старцы, а чиновники — самые богатые и грамотные люди.

В разряд неполноправных входила безземельная беднота и пришлые.

Ныне полностью сломана патриархальная система управления общиной. Новые общественные организации подчиняются своим уездным, через них — провинциальным и центральным организациям. Короче, община приобрела вполне современные формы. Но если приглядеться внимательно, то и в них можно увидеть традиционные оттенки.

Накануне Августовской революции 1945 года в общине Нгуенса почти половина земли принадлежала 38 семьям помещиков. А из почти тысячи крестьянских семей большинство не имело не то что своей земли, но даже жилища. Они работали на чужом поле, снимали угол в чужом доме. Как ни велика привязанность к родной деревне, люди вынуждены были искать какую-нибудь работу в городе, продаваться в кули — бесправных контрактованных рабочих, вербуемых на работу в порты, на плантации юга страны и даже на Новую Каледонию и в другие заморские владения Франции. Голод 1945 года унес почти треть населения общины.

Августовская революция полностью сломала старый государственный аппарат. В центре и в провинциях были созданы органы народной власти, руководимые коммунистами. Община не осталась в стороне от этих событий. Все крестьяне знали, что революционеры отобрали власть у «тэев» — западных чужеземцев — и японцев. И мало того, что революционеры были вьетнамцами, среди них были и выходцы из общины.

Колонизаторы не могли проникнуть внутрь общины — этого атома вьетнамского общества, не взломав его, ибо во главе общины мог стоять только ее старожил, а никак не уроженец Бретани или Прованса и даже не офранцузившийся ханойский чиновник или буржуа. Приходилось управлять деревней через тех людей, которых предлагала она сама.

Хотя для общины новая власть пока была все тем же государством, законы которого «уступают обычаям деревни», у Народного фронта было огромное преимущество: его кадры родились в общине и были ее составной частью. Председатель кооператива Хоанг Зи Хай сказал об этом с восточной метафоричностью:

— Как лекарство, введенное в кровь, входит во все клетки организма, не нарушая их оболочек, так и революционная власть тысячами своих частичек внедрилась в ячейки деревенского общества. Политика государства в деревне проводилась как бы изнутри самих общин.

Живая ограда

Три тхона выглядят пушистыми зелеными шапками на расчлененной квадратами рисовых чеков плоской равнине. Это впечатление создает изгородь деревни — заросли бамбука, почти скрывающие за своей полупрозрачной завесой дома тхона. Каждый тхон стоит посреди рисового поля и заросших ряской прудов. От воды его отделяет земляная насыпь с тропинкой по гребню. Из насыпи вверх поднимаются пучки ровных и упругих бамбуковых стрел, сплетающих воедино свои корни. Вода вокруг, земляной вал, стена из бамбукового частокола — чем не крепость?

Издревле бамбуковая изгородь была символом замкнутости деревни. Внутри все свои. Снаружи незваным гостям хода нет.

Классическую бамбуковую изгородь вьетнамской деревни можно и сейчас увидеть во многих тхонах провинции Тхайбинь, стоящих в стороне от дорог, не слившихся с городскими окраинами или новой застройкой центров уездов и общин. Две шеренги бамбука полукольцами опоясывают деревню от передних до задних ворот главной дороги. Бамбук старится, его срубают, когда уже поднялась новая поросль, и изгородь всегда остаемся зеленой. Бамбук растет плотно, закрывая деревню. С внутренней стороны — рыбные пруды, небольшие огороды, иногда дома вплотную подходят к изгороди. Семьи, которые живут на краю тхона, делают в изгороди прореху, чтобы не ходить вокруг. Днем калитка, сплетенная из того же бамбука, открыта. Кто знает — найдет. Но ночью она всегда плотно привязана к толстым коленчатым стволам.

Власть императорского правительства и колонизаторов кончалась у земляного вала перед бамбуковой стеной. Дальше действовали обычаи общины. Во время нашествий врагов или народных восстаний деревни превращались в боевые крепости.

Нгуен Ван Тиен подвел меня к поредевшей и потому вполне проходимой изгороди одного из тхонов. На валу рос толстый бамбук. Каждый пучок почти прижатых друг к другу трубчатых стволов — в три-четыре обхвата. Каждый из стволов — толщиной в руку — поднимался ввысь метров на семь, постепенно утончаясь и сходя на нет. Рядом такие же толстые, но короткие столбики новых побегов. Толщина бамбука зависит не от его возраста, а от разновидности. Молодой побег у основания такой же, как старый. Но если старый трудно поддается топору, то молодой можно легко срезать ножом. Молодые побеги — одно из любимых вьетнамских блюд. Чем-то они напоминают по вкусу грибы. Их варят свежими, лучше всего в мясном бульоне, а также сушат впрок.

Поредела изгородь. Она утратила роль крепостной стены. Внутри тхонов есть изгороди из тонкого низкорослого бамбука. У них — хозяйственное назначение: чтобы не разбежались куры, свиньи.

С внутренней стороны вала, на котором мы стоим, пруд и сразу за ним — первый домик тхона в банановой рощице. С внешней — канава. Она сливается с речкой без берегов, переходящей в рисовые поля. Здесь Нгуен Ван Тиен с отрядом сельских ополченцев не раз отражал атаки карателей. Тогда бамбук рос гуще, и тхон действительно был крепостью.

— «Неотступно бить врага, удерживать деревню, обороняться и производить!» — таков был лозунг дня, выдвинутый для вьетнамских деревень Коммунистической партией и правительством Народного фронта Вьетминь,— рассказал Нгуен Ван Тиен.— Этот девиз был законом жизни в большинстве общин, где костяк революционных кадров пользовался авторитетом и влиянием. Традиция взаимовыручки действовала безупречно. Никто из общинников, даже жившие в деревне помещики, не осмеливался выступать против своих. Когда несколько помещичьих семей стали было сотрудничать с французами, у них по решению общинного совета сразу же была отобрана земля.

За годы Сопротивления ополчение общины Нгуенса — в него входили все взрослые мужчины — дало сто восемьдесят четыре боя, уничтожило триста двенадцать вражеских солдат, призвало к переходу на свою сторону семьдесят два члена марионеточных формирований. Одновременно крестьяне продолжали работать на полях, выращивали рис, разводили скот. Как и в мирной жизни, община выполняла свои продовольственные обязательства перед государством: рис, мясо, рыбу поставляли регулярным силам Народной армии.

Только спустя год после победы и восстановления мира на севере страны в деревнях начались глубокие перемены, которые перевернули старые устои общины. Во время аграрной реформы всю землю отобрали у помещиков и поровну разделили между крестьянами по числу едоков. Роздали также общинные и культовые земли. Сразу же организовали группы трудовой взаимопомощи, а в 1960 году все население объединилось в кооператив. До реформы большинство населения было безземельным, частная собственность не успела перебороть традиционный коллективизм. Поэтому кооперирование прошло быстро, активно и без особых проблем.

Мы прошли по тропинке на гребне вала вокруг тхона. Группа из десяти парней и девушек, очевидно старших школьников, высаживала на голый склон куски корневищ. Они восстанавливали заброшенную и поредевшую за двадцать с лишним лет бамбуковую ограду тхона. Я поинтересовался у Тиена: зачем? Ответ был по-вьетнамски непростым: во-первых, жителям тхонов нравится прохладная тень бамбука, во-вторых, деревня осуществляет установку партии на сочетание экономики с обороной.

В провинции Тхайбинь я видел много таких молодежных отрядов, занятых посадкой бамбука. Ряды будущих зеленых частоколов высажены на всем 15-километровом участке дамбы Красной реки от переправы Танде до старинной пагоды Кео, вокруг прибрежных общин. В народном комитете провинции мне сказали, что только с 1 марта по 14 апреля 1982 года население Тхайбиня высадило 109 тысяч корней толстого бамбука и более полумиллиона — тонкого индийского тростника, который заполняет промежутки между бамбуковыми стволами и делает стену совершенно непроходимой.

По традиции, понятие обороны в сознании народа неразрывно связано с бамбуковыми крепостями деревень. Потеря городов, дорог, заводов еще не означает потерю страны. Сдать врагу деревню — значит капитулировать.

Уже в годы войны против американских агрессоров строительство современных регулярных вооруженных сил стало ведущей концепцией военной доктрины во Вьетнаме. Регулярная армия сейчас главный оборонный щит страны. Она впитала в себя самые новые достижения военной науки. И все же Вьетнам не отказался от традиционной местной обороны. Местные вооруженные силы не только продолжают существовать, но и развиваются одновременно с регулярной армией. Каждая провинция имеет свои военные формирования, которые подчиняются провинциальным властям. В каждой общине есть свой вооруженный отряд ополченцев, которым руководит один из членов народного комитета общины. Ополченцы занимаются военной подготовкой, охраняют порядок и безопасность внутри общины и вокруг нее, бдительно следят за появлением чужака и не успокоятся, пока не узнают, кто он и чего ему нужно.

Чужой может проскользнуть через государственную границу. Но на границе общины его обязательно задержат: там всех своих знают в лицо.

Рис насущный

Шум искрящейся на солнце, вспенившейся воды заглушает ровный гул электродвигателя. Насосная станция втягивает в свое жерло стоячую воду из канала «Единство» и с силой швыряет ее в акведук, который здесь именуют «каналом первой ступени». Это прямой километровый желоб из глины, протянутый через всю южную половину угодий общины Нгуенса. Он несет воду на высоте метра над уровнем рисовых полей. От него в стороны отходят «каналы второй ступени» — поуже и пониже. Сами рисовые поля несколько приподняты над окружающими их водоемами.

Такая система водных артерий и капилляров дает воду полям даже в сухой сезон. От насосной станции вода попадает на них уже самотеком. В сезон дождей излишки воды выпускают из чеков. Только на самых далеких от главного канала полях еще приходится работать дедовским методом: перекачивать воду ковшом, подвешенным к бамбуковой треноге. А ведь еще в начале 60-х годов не было ни канала «Единство», ни сети высоких акведуков, не говоря уже о двух электрических насосных станциях, которые имеет сельскохозяйственный кооператив Нгуенса. Невозможно сосчитать, сколько людей с ковшами смогли бы заменить стальной мотор, который рождает на этой плоской равнине поток, сравнимый с горной речкой.

Война нанесла Вьетнаму неизлечимые раны. Был лежащий в руинах Тхайбинь, были разрушенные мосты, дороги и паромные переправы, скелеты заводских корпусов. Но сколько нужно бомб, чтобы разрушить все поля и все деревни?

В Нгуенса главная тяжесть войны была не в бомбежках и разрушениях мостов. Община кормила фронт, отдавая ему рис. Находясь в глубоком тылу, она давала фронту людей — сильных молодых крестьянских парней, вступивших в совершеннолетие. Она кормила и их семьи, в которых часто оставались малыши и престарелые родители. Деревня вынесла на своих плечах бремя войны благодаря тому коллективу, который спаивал людей в кооператив, делил чашку риса с неспособными работать. Как и в прошлые века, единой бамбуковой крепостью стал весь Вьетнам. Трудности в этих условиях каждый считал естественными. Солдаты, выходцы из деревни, воевавшие на далеком фронте, незримо присутствовали в общине.

В правлении кооператива на стене висит план сельскохозяйственных угодий и таблица сроков работ. Графа «Сев»: 25 мая.

В это время только кое-где начинается уборка весеннего урожая, и поля покрыты золотом созревших колосьев. Пока крестьяне готовятся к жатве, специализированная бригада кооператива начинает высев отобранных семян в грядки, тщательно обработанные, выровненные. Земля должна быть достаточно мокрой, но не покрытой водой. Подготовкой семян всегда занимались особые умельцы, весьма почитаемые в общине. Предварительно пророщенные в бамбуковых корзинах семена разбрасывают по влажной поверхности, и скоро всходы покрывают грядки — все пять гектаров — плотной светло-зеленой щеткой. Высадят их потом на ста тридцати семи гектарах полей.

Пока рассада подрастает, а это занимает примерно месяц, жнут спелый весенний рис и снова заливают чеки.

Рослый, сильный и умелый пахарь всегда был в деревне самым ценным работником. В старину, если он даже не имел своей земли, его все равно уважали. Далеко не каждый умел точно — на глубину восемь-десять сантиметров — вспахать поле сначала вдоль, а потом поперек, налегая на плуг и бредя почти по колено в воде. Жена при этом обычно направляла и погоняла буйвола.

Сейчас в кооперативе Нгуенса тоже есть специальная бригада пахарей и полторы сотни буйволов. Как ни дорого ценится труд пахаря-профессионала, он пока дешевле бензина и прочих расходов на технику.

Наступает 25 июня. Пока кооператив готовил семена, рассаду, заливал водой поля, пахал и бороновал, крестьянские дворы, звенья, бригады заканчивали жатву на закрепленных за ними участках, молотили зерно, свозили положенную долю в общий котел, занимались домашними делами, ездили в город на базар и к родственникам, играли свадьбы.

В это время белоснежные облака начинают расползаться клубами вверх. По вечерам в них прыгают длинные змейки молний, воздух густеет до предела, обволакивая людей липкой влагой и, наконец, все вокруг скрывается за пеленой тропического ливня.

Женщины, подростки, старики — вся семья — выстраиваются шеренгой в воде и начинают двигаться к противоположному концу чека. Мужчины в это время обеспечивают их рассадой. Один стоит у семенной грядки, с силой выдергивает из нее стебли — по тридцать разом — и резким и сильным движением ударяет пучком по бедру, освобождая корни от налипшей грязи, связывает пучок соломой и кладет в круглую бамбуковую корзину. Корзина наполняется, за ней вторая, обе закачались на бамбуковом коромысле «гань», и кто-то из семьи уж семенит по-утиному к своему полю.

Даже у подростков движения быстрые и уверенные, словно они родились с навыками сажать рис. Отступая примерно на две ладони от уже посаженных стебельков, они ловко втыкают в жидкую землю по четыре связанных стебля. Работа начинается часов с шести утра, когда только рассветет. В одиннадцать, с наступлением самой жары, делают перерыв на обед и отдых. А с трех работают до шести вечера.

Жатва наступает в середине ноября. На лицах людей улыбки. Урожай всегда радость. Наточены едва изогнутые серпы, смазаны втулки у колес телег. В деревне жизнь замирает: затухают сельские печи для обжига кирпича и черепицы, пустеют кустарные мастерские, отменяются занятия в старших классах школы, глохнут моторы водокачек. Спелое зерно держится в колосе всего пять-шесть дней, и никто не хочет потерять выращенный с таким трудом рис.

Все это повторяется дважды в год. Из года в год. Работа, когда вся община становится единым организмом.

Каждый этап развития диктует свои условия. А то, что новое содержание заключается иной раз во взятые из истории формы, совершенно естественно. Они близки, понятны, стали частью национальной психологии, того собственного «я», которое отличает один народ от другого.

Нгуенса — Ханой А. Минеев, корр. ТАСС в Ханое — специально для «Вокруг света» Фото автора

Когда прилетают аисты

М ы только что выехали из Хатыни, и говорить не хотелось. В ушах продолжал звучать печальный, надрывающий душу колокольный звон, а перед глазами стоял черный бронзовый старик с всклокоченной бородой, который нес на руках погибшего мальчика.

Говорят, много лет спустя после марта 1943 года Антон Каминский, единственный, кто остался в живых из сожженных фашистами заживо жителей Хатыни, тайком приходил к памятнику и, шевеля губами, слушал колокола. Он смотрел на ближний лесок и, наверное, представлял себе уютные хатынские дымки с запахом воскресной снеди, сытое мычание коров, звяканье ведер у колодца. Лица, звуки, ароматы прошлого обступали его...

— У нас, белорусов, долгая память, незаживающая, — нарушил молчание Николай Ефимович Коржич. В его голосе звучали оттенки только что увиденного и услышанного.

Мимо нас проплывали ельники и березники, наполовину высохшие болота, оплетенные пучками ржавой травы. Из притихших лесов струился слабый аромат хвои и прелых прошлогодних листьев. Но вот машина вырвалась на простор, и перед нами открылись поля. Подернутые свежей зеленью, они убегали за горизонт, терялись в предвечерней сиреневой мгле. И только в тех местах, где проходил мелиоративный канал, были видны густые цепочки кустарников. Просторные, ухоженные поля посреди болот и лесов, вызывая любопытство и восхищение, как бы отодвинули печаль Хатыни, вернули нас к цели поездки.

По моей просьбе Николай Ефимович притормозил машину у обочины.

— Я этих мест не знаю,— сказал Коржич, охватывая взглядом продутое ветром пространство.— Но, думаю, давно они пущены в хозяйственный оборот. И на каждом поле можно поставить табличку с надписью «Сделано человеком».

— А почему, как вы догадались? — удивился я категоричности суждения.

— Тут и думать нечего.— Он шагнул к краю отводного канала, по дну которого сочилась мутная болотная водица, смешанная с частицами торфа. — У нее ведь память существует, у природы здешней,— нечто вроде летописного свода. И каждое поколение земледельцев по-своему «расписалось» на его страницах. Только надо уметь читать.

— Вот и давайте попробуем! — загорелся я. — Прежде всего, сколько лет этим полям? Двести, пятьсот... тысяча?

Коржич неуверенно пожал плечами; мое предложение ему понравилось — это было видно и без слов, но в то же время как экономист-гидротехник, сотрудник Института комплексного использования водных ресурсов он опасался поверхностных, опрометчивых оценок.

— Археологи утверждают, что земледелие в наших краях насчитывает около двух тысяч лет. Однако мы не будем забираться в дебри истории, а возьмем первую цифру — лет двести. Что было тогда на этом месте? Думаю, низинные болота, елки и березы на болоте, комариный шабаш. Но вот пришли люди, дровосеки-огневщики, стали рубить и жечь леса, чтобы сделать пашню. Деревья вырубили, пни выкорчевали, вспахали угодья дубовым оралом, но вода... Что делать с ней? Веками она копилась в болотах, поддерживая естественный уровень грунтовых вод. Много воды — плохо, мало воды — тоже плохо. Думали-думали и решили рыть канавы, чтобы по ним спускать избыточную влагу и одновременно, в случае засушливого лета или маловодной весны, использовать ее для орошения. Так из крестьянского опыта родилось понятие мелиорации... Вот вам ее классический пример! — Он показал на гладкие отвесные стенки отводного канала. Было такое впечатление, что их срезали одним мощным ударом механизма.

— А по-моему, здесь поработал современный канавокопатель,— слабо возразил я, не очень уверенный в своей догадке.— При чем тут старый крестьянский опыт?

— Вы ненаблюдательны,— снисходительно пожурил меня Коржич и присел на корточки. — Смотрите! — Он нашел сломанный прут и стал водить им, как указкой, по стенкам отводного канала.— Канавокопатель прошел как раз по тому месту, где была раньше канава первомелиораторов. И обнажил память почвы — заметьте, окультуренную, в полном смысле слова очеловеченную почву...

Его указка остановилась на верхнем, гумусном, слое земли, который уходил вниз на 12—15 сантиметров в тонкие, прерывистые прослои бурого песка и глея и снова выходил на поверхность в виде спрессованной смеси навоза и торфа. Этот почвенный слоеный пирог говорил, что здесь много лет назад обильно удобряли землю. Но потом почву залили грунтовые или паводковые воды, принесшие с собой измельченные частицы песка и глины. Избыточную влагу спустили, а те места, где остались безжизненные завалы, снова насытили органикой. Кое-где еще сохранились трухлявые, изъеденные земляным червем остовы дощатых лотков, по которым когда-то струилась вода, пучки хворостяных и жердевых дрен, выполнявших роль регулятора.

Можно было только удивляться силе и живучести тощей белорусской пашни, отваге и терпению селянина-полещука, худо-бедно, но кормившегося с этой земли... Недюжинного упорства требовала постоянная борьба с водой и болотами.

— Когда говорят и пишут о Полесье, — продолжал Николай Ефимович,— обычно ищут какие-то сногсшибательные сравнения. И совершают непростительную ошибку: ведь Полесье — само по себе классический эталон для сравнений. Действительно, где на планете вы встретите столько разнообразных типов болот — и тростниковых, и рогозовых, и сапропелевых, и сфагновых! Топкая, непроходимая пойма тянется на десятки километров. И каждую весну ее атакуют речные наносы, загромождают талые и дождевые потоки. Низкий рельеф и отсутствие естественного стока приводят к болотообразованию. А ведь эти заторфованные, богатые перегноем почвы — ценнейший резерв для земледелия. Добавьте в них навоз, минеральные удобрения — и они будут превосходить лучшие черноземы. Что, не верите?..

Заметив на моем лице ироническую улыбку, Коржич развел руками и не спеша направился к своему «Запорожцу». Вечерняя заря выткала часть неба золотистой охрой, и многочисленные лужицы на полях приняли ее отражение. Прозрачная дымка повисла над крышами дальних хат и деревьями с густыми шапками гнезд, в которых хлопотали длинноногие аисты. Открыв дверцу машины, Коржич любовался синевой холодных весенних сумерек.

— Не помню, кто это сказал... Природа и человек — это два партнера по шахматной партии, и белыми всегда начинает природа. Цитирую, конечно, произвольно, но за смысл ручаюсь... Так вот, чтобы быть равноправным партнером, человек обязан предугадывать самый замысловатый ход природы и знать, какими фигурами ответить. Ответить так, чтобы, не нарушая существующих взаимосвязей, извлечь для себя максимальную пользу.— Коржич умолк, а потом сказал в заключение: — Думаю, вам нужно встретиться с нашими мелиораторами...

К Леониду Ивановичу Бердичевцу, первому заместителю министра мелиорации и водного хозяйства Белорусской ССР, я пришел, вооружившись географической (точнее — почвенно-растительной) картой республики за 1970 год, которую удалось достать в одном из минских учреждений.

Бердичевец заметил не без иронии, что с таким же успехом можно было бы принести карту допетровской Руси, потому что за десять с лишним лет белорусская география изменилась так, как иная территория за два-три века. И пояснил на примере нескольких районов, что там, где раньше господствовал густо-зеленый, в темных росчерках цвет, означавший разливанные топи и болота, проложены прямые, как стрелы, магистральные каналы с бетонированными берегами, введены в хозяйственный оборот сотни тысяч гектаров бросовых земель. А там, где среди мертвых трясин раком-отшельником прозябал человек (6—8 жителей на квадратный километр), сейчас построены дороги и агропоселки, созданы новые совхозы с мясо-молочной специализацией.

— Мелиорированные земли занимают четвертую часть всех сельскохозяйственных угодий республики, — негромко, но отчетливо произнес заместитель министра. — Это почти три миллиона гектаров, по сути дела, сложный инженерный комплекс.

Понимая, что языком цифр можно убедить лишь специалиста, Леонид Иванович развернул передо мной добрую дюжину карт, схем, диаграмм и графиков, расчерченных стрелами, полыхающих красками. Каждый природный ареал был представлен в многообразии почв, растений, водно-воздушных температур, ветров.

— Что такое мелиоративная система? — продолжал Леонид Иванович. — Это такая перестройка земли, где все положительные и отрицательные моменты влияния на природу должны быть взвешены заранее. И прежде всего нужно научиться прогнозировать почву. Для этого необходимы все данные о земле и, конечно, данные происходящих изменений.

Бердичевец полез в ящик своего стола и достал брошюру в серой обложке — «Методические рекомендации по оценке влияния мелиоративных систем на экологические комплексы мелиорированных и прилегающих территорий». Документ был выпущен в 1980 году Академией наук Белорусской ССР совместно с Научным советом по проблемам Полесья.

— Это, если хотите, альфа и омега наших мелиораторов. Детальная, поэтапная разработка всех аспектов мелиорации, подтвержденная многолетними исследованиями. Но, к сожалению... — он на секунду замялся, подыскивая нужное слово... — не у всех еще одинаково развито экологическое сознание. Не все еще прониклись экологическим предвидением. И я говорю таким людям: «Если вы не хотите думать о будущем, его у вас просто не будет». — Он принялся расхаживать по кабинету, изредка перелистывая брошюру, которая была сплошь испещрена его заметками. — Существует довольно живучий предрассудок: если на заболоченной площади провели осушение, то урожай на ней автоматически гарантирован. Детское легкомыслие! Поверьте, я знаю, что говорю. Тридцать лет в мелиорации, начинал рядовым техником на осушительном участке... Природа — это переплетение взаимных зависимостей. Количество видов растений зависит от структуры почвы. Здоровье почвы поддерживают грунтовые воды. Равномерное поступление влаги регулируют верховые болота и лесные озера. Птицы, животные и насекомые заключают эту экологическую цепочку...

И вот приходим мы, мелиораторы. Прокладываем каналы, проводим закрытый дренаж, строим гидротехнические сооружения. Ландшафт существенно меняется — и вместе с ним состав растений, система водообеспечения, температурный режим, физические и химические свойства почвы. В конечном итоге это эффект положительный, он ведет к повышению плодородия, к увеличению грубых и сочных кормов для животноводства... А как отразятся эти изменения на соседних, естественных, ландшафтах? Как отреагируют на это верховые болота? Не начнется ли ветровая эрозия? Наконец, как быть с животными, птицами, насекомыми?.. В этом документе, — он еще раз показал на «Методические рекомендации», — приводится подробный перечень мероприятий, как избежать вредных последствий мелиорации, как, не нарушая экологического равновесия, создать высокопродуктивные сельскохозяйственные угодья.

Бердичевец посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, хотел еще что-то добавить, но вдруг махнул рукой:

— Собственно говоря, что это я вам все рассказываю,— по-свойски усмехнулся он. — Поезжайте-ка лучше на Волму, на осушительно-оросительную систему. Глаз правдивее уха...

Мы мчались по прямому и гладкому асфальтовому полотну, и скорость приближалась к ста. Проносились мимо поля ажурные конструкции поливальных установок «Фрегат», башни водонапорных сооружений, грузные скирды сена, похожие на ржаные буханки.

В дымчато-синем воздухе кувыркались чибисы, с горделивым достоинством хлопотали аисты, выискивая солому и хворост для гнезд. По свежей пахоте разгуливали грачи и... чайки.

Окружающий пейзаж дышал устоявшимся покоем, и я, наслаждаясь скоростью, подумал, что едем-то мы не по шоссе в привычном понимании слова. Это скорее главная полевая магистраль, связывающая не населенные пункты, а разные земельные угодья и служащая границей между совхозами... Вознесенная над горизонтом песчаной насыпью, асфальтовая полоса была подобна живому древесному стволу. Она выпускала из себя, как побеги, десятки других асфальтовых дорог, а те, в свою очередь, делились на гравийные проселки, обтекающие каждое поле в отдельности.

— А ведь раньше здесь не было никаких полей, — сказал мне начальник мелиоративного участка Евстафий Тимофеевич Яромчик. Он приехал сюда в 1968 году и застал природу в миг «сотворения мира» — твердь, не отделившуюся от хляби. Зыбкие, качающиеся мхи и торфяники, миазмы испарений, тощие елки и березы, разбросанные среди болот... — В этом месте, — Евстафий Тимофеевич протянул руку в сторону трактора, который перепахивал иссиня-черную почву, — речка Волма разливалась так, что у берез только одни верхушки торчали...

Асфальтовая дорога вытянулась в струнку, но Яромчик тронул водителя за плечо, чтобы тот не торопился.

— А здесь,— взглядом показал он на старика сторожа, который примостился на бетонной стенке канала с удочкой в руках,— у нас работал одноковшовый экскаватор Э-652, оборудованный на еланях. Что такое елани? Искусственный островок среди болот. Это тебе и рабочее место, и место отдыха, и, если хочешь, танцплощадка. Делали их из двух или трех слоев бревен. Вот тебе и жизненное пространство. На этом сухом «пятачке» и вкалывал наш Э-652, медленно передвигаясь по еланям. Между прочим, дизтопливо для него мы на спине таскали... Я тогда десятником здесь работал, ось давал для прокладки канала, вехи ставил на каждом пикете. Весь день по пояс в воде, а ночью, пока сушишься, техническую документацию оформляешь. Веселая была работенка — не соскучишься!..

Дорога разматывалась бесконечной сверкающей лентой, и, глядя вперед, где в воздух поднимались пригретые солнцем пары весенней земли, как-то не верилось, что была капризная речушка Волма, петляющая среди болот, и были разливанные болота, рассадники сырости и комарья...

Впрочем, речка осталась — теперь это водоприемник, главный магистральный канал крупной осушительной и оросительной системы. Волму спрямили, углубили, расширили, в истоке построили водохранилище. Если раньше энергия реки изливалась стихийно, то теперь течение ее зарегулировали, подчинив нуждам сельского хозяйства.

Весной в речке и водохранилище накапливают воду, а летом ее используют для полива овощей и кормовых трав — это называется метод двустороннего регулирования влажности. Построили шлюзы и пруды-накопители; при помощи затворов на шлюзах распределяют поток Волмы, влияя по желанию хозяйств на его параметры. Разветвленная сеть каналов, подчиненная главному магистральному, позволяет маневрировать значительными массами воды. Эта вода необходима четырем совхозам и одному колхозу, которые входят в волминскую систему. Образно говоря, пять пальцев на одной руке...

В одно из таких хозяйств — совхоз «Заветы Ильича» — я приехал на следующий день. Директор Евгений Григорьевич Семашко принял меня в своем кабинете. Это был могучего телосложения человек с зычным раскатистым голосом и бравой гвардейской осанкой. Однако лицо его выражало досаду и озабоченность: «Врагу не пожелаю такой должности!»

Досадил Семашко председатель районного общества охраны природы Лаврукович, с которым я столкнулся в дверях директорского кабинета. Лавруковичу, бывшему партизану и бывшему председателю колхоза с тридцатилетним стажем, давно уже за шестьдесят, да и застарелые раны дают о себе знать — мог бы, казалось, найти себе занятие полегче. Однако вот не сидится ему на месте, бросает его из одного хозяйства в другое. Узнал, что в «Заветах Ильича» переполнились отстойники и вонючая жижа поползла в канавы — и уже тут как тут. Нашумел, накричал, составил акт.

— Вот уж не везет — так не везет,— мрачно оправдывался Семашко.— Я ведь еще утром подписал наряд, чтобы отремонтировали фильтры. Два дня работы, не больше. А тут ревизор!..

Мы недолго просидели в директорском кабинете. Евгению Григорьевичу нужно было осмотреть дальние поля, предназначенные для кормовых трав, и он пригласил меня с собой. Мелиорированные угодья разбегались прямоугольниками среди спокойного, сглаженного ландшафта, окаймленного ольховым мелколесьем, с густой сетью дорог и каналов осушения. А под плодородным слоем почвы, на глубине до 80 сантиметров и через каждые 15— 20 метров, располагались еще ряды гончарных труб-дрен, уводящих лишнюю воду с полей. Это была почти целиком «очеловеченная» земля. Произведение природы и человека.

— А как с урожаями? — поинтересовался я.

— Не жалуемся,— коротко отозвался Семашко. Сев за руль «Нивы», он почувствовал себя намного свободнее, рассеялось облачко недовольства. — Пока не жалуемся, — уточнил директор. — 23—25 центнеров зерновых и 50—60 центнеров сена с гектара — это мы гарантируем. А можно брать и больше...

— И что же мешает?

— Почвы. Необычайная пестрота почв.— Он остановил машину и спрыгнул на асфальтовую полосу. — Смотрите! — Его рука описала полукруг. — Здесь у нас торфяная почва, чуть дальше торфяно-болотная, там пески и суглинки. И у каждой были до начала мелиорации свои полевые и луговые культуры, своя среда обитания. И каждая требует сейчас особого агротехнического подхода — удобрений, способов обработки. На ином гектаре такие химические комбинации встречаются — диву даешься! Уравнение со многими неизвестными. Хоть сейчас садись и диссертацию пиши. — Он весело усмехнулся. — Да вот некогда — план поджимает...

Я вспомнил слова Бердичевца о прогнозировании почв, о необходимости вести учет изменений каждой почвенной комбинации после осушения. О том, чтобы на мелиорированных торфоболотных землях создавали луговые и лугопастбищные угодья... Для Семашко эти рекомендации были не в новинку.

— А как же иначе? — удивился он.— Мелиорировать, распахать землю — и сеять по ней зерновые?! Да такую роскошь может себе позволить только неуч... Территория-то кругом раскрытая, обнаженная, почва на ней полусонная, немощная — подул ветер, и нет органического вещества. — Он опустился на корточки, зачерпнул пригоршню темно-бурого рассыпчатого торфа, который тут же просеялся сквозь его пальцы. — В травах наше спасение, в травяных смесях. Тут в соседней области не так давно смерч прошел: где были посевы трав — все сохранилось, где земля была открыта — все повыдуло. Особенно пострадали мелкозернистые торфяные почвы. — Семашко выпрямился, и его могучая фигура почти заслонила горизонт. — Чем больше набор кормовых трав, тем больше гарантий, что мы сохраним и улучшим почвы: А потом можно и пшеничку сеять...

Я так считаю, — сказал Евгений Григорьевич, усаживаясь в машину и включая зажигание. — Лучшим полям, где все по науке сделано, надо присваивать Знак качества. Как в промышленности!

Мы проезжали вдоль подсыхающих, еще дремлющих полей, и нас обдавало терпким, бражным духом пригретой земли. У насосной станции, где протекала Волма, я увидел сидящих на бетонной стенке ребятишек и вчерашнего старика сторожа с удочками в руках. Не так давно, сказал Семашко, в каналах появилась рыба, и у старика партизана, всю жизнь прожившего и воевавшего в этих местах, среди топей и лютого комарья, вдруг пробудилась страсть к рыбалке. Несбывшаяся страсть далекого детства...

На крышу насосной станции приземлился аист. Подняв кверху белый клюв и распушив перья, он прохаживался по железной кровле, словно примерял ее для будущего гнезда...

Минская область Олег Ларин, наш. спец. корр. Фото автора

Зловещие тени над Сиэтлом

У сенатора Генри Джексона есть трогательная фотография, сделанная в его офисе на Капитолийском холме. Обняв с десяток моделей американских ядерных ракет, сенатор цветет улыбкой, словно гордый отец в окружении детишек. Фотография — документ, запечатлевший «одну, но пламенную страсть», которая движет Джексоном всю его долгую жизнь в политике. Он формулирует свое кредо лаконично и деловито: «Слава богу, что есть военно-промышленный комплекс!» Исступленный антисоветизм сенатора, абсолютная поддержка «холодной войны» и гонки вооружений, силовой политики диктата и гегемонизма — закономерные производные от его религиозного поклонения ВПК. Джексон — фигура, конечно, одиозная. Но, согласитесь, как не рассмотреть ее поближе, если вдруг выпала возможность побывать в штате Вашингтон, что на дальнем Северо-Западе США? К тому же сенатор — пример политического долгожителя: он представляет свой штат в конгрессе с 1941 года.

Наука Кольта

...Когда, перевалив через Каскадные горы, самолет снижается, под ним стелется сплошной ковер лесов с вкраплениями седых макушек вулканов. Раскинувшееся внизу море зелени заставляет вспомнить неофициальное название штата — «вечнозеленый»; официальное имя он носит в честь первого президента США Джорджа Вашингтона. Символ штата — хвойное дерево тсуга. С лесом связана и значительная часть его истории. Многие вашингтонские города начинались как поселения лесорубов-первопоселенцев, тянувшихся сюда вслед за миссионерами на заре XIX века. В этих же лесах происходили кровавые стычки с отрядами английских колониальных властей, не раз угрожавшие перерасти в полномасштабную войну между британской короной и молодой республикой. И хотя по англо-американскому соглашению США получили права на свои нынешние северо-западные земли еще в 1846 году, в штате и по сей день помнят боевой клич поселенцев тех времен: «Пятьдесят четыре — сорок или война!», отражавший американские претензии на весь район к югу от 54°40’ северной широты.

В этих же лесах, как, впрочем, и в горах, до шестидесятых годов прошлого века велось зверское истребление краснокожих, которых бледнолицые подвергли настоящему геноциду. Оставшиеся в микроскопическом меньшинстве коренные жители штата и поныне подвергаются гонениям. Только теперь на них направлены не примитивные самопалы поселенцев, а изощренная система социально-экономического давления, разработанная федеральным правительством и конгрессом, судами и полицией.

Вскоре после принятия штата в состав США в 1889 году Вашингтон затрясся в судорогах разбойничьих набегов, убийств — с севера докатились приступы вспыхнувшей на Аляске «золотой лихорадки». В поисках сокровищ на северо-запад хлынули разномастные авантюристы, кольтами прокладывавшие себе путь к фортуне.

Таким стреляющим, клокочущим, кровавым, жестоким и вошел Вашингтон в наш век. Не успел календарь отсчитать двух десятилетий, как в Эверетте загремели залпы ружей и кольтов. Прибиравшие Америку к рукам бароны-грабители Джон Рокфеллер и Джеймс Хилл с помощью местных наймитов убирали со своего пути «радикалов», протестовавших против звериных методов капитализма.

Джексон был малышом, когда произошла расправа, но философию рок-феллеров он усвоил с тех пор назубок. Разве не эхо выстрелов в Эверетте отдается в его наставлениях: «Успех в жизни — это все!.. Успех любой ценой... Необходим процесс отбора, который укрепит нацию и избавит ее от слабаков и второсортных...»

Став в 26 лет сотрудником прокуратуры в одном из округов, Джексон принялся безжалостно расправляться со «второсортными бездельниками и агитаторами». Методы заправского погромщика, усвоенные в провинции, Джексон перенес и в столицу, попав в конгресс. По его собственному свидетельству, еще за пять лет до того, как в сенат пришел Маккарти, подаривший политическому лексикону жуткое понятие «маккартизм», Джексон «уже поддерживал действия комиссии по расследованию антиамериканской деятельности». То есть, занимался травлей «коммунистов, радикалов и прочих антиамериканцев». «Вся беда в том, что Маккарти охотился за газетными заголовками, вместо того чтобы охотиться за коммунистами»,— любил позже вспоминать Джексон.

Он многого добился, сенатор от штата Вашингтон. Но что все-таки стояло за ним? Или кто?..

Две стороны «Боинга»

Расположенный на семи холмах между огромным заливом Тихого океана Пьюджет-Саунд и озером Вашингтон, Сиэтл проделал головокружительно быстрый путь от маленького поселка лесорубов, основанного в 1851 году, до крупнейшего города не только штата, но и всего американского Северо-Запада. Рост и процветание его начались через десять-двадцать лет после того, как индейский вождь по имени Сиэтл вышел навстречу первопоселенцам, предлагая мир и дружбу. Простодушный индеец вскоре поплатился за свои наивный шаг точно так же, как и его соплеменники, но имя вождя закрепилось за поселком.

Роль Сиэтла как ключевого пункта Северо-Запада предопределил приход сюда в 1884 году железной дороги. Ни опустошительные антикитайские бунты, ни чудовищный пожар 1889 года не смогли уничтожить город. Напротив, Сиэтл словно магнитом притягивал все новые массы поселенцев. Оказавшись на тропе золотоискателей, город сделал бизнес и на аляскинской «золотой лихорадке». А открытие Панамского канала в 1914 году и завершение работ по строительству собственного канала и системы шлюзов превратили Сиэтл в ведущий транспортный центр, город-порт, город-торговец, каковым он остается по сей день.

Но сказать о Сиэтле только это — значит не сказать самого главного. Ибо город ныне известен прежде всего как ядро военно-промышленного комплекса США, как один из бастионов тех, кто, забив «своими людьми» коридоры власти в Вашингтоне, правит безумный бал военной истерии по всей Америке.

Милитаристскую страницу истории город начал в 1916 году, когда промышленник Уильям Боинг вместе с офицером ВМС Конрадом Уэстервельтом основал здесь авиационный завод. Сегодня они не узнали бы своего детища. Крупнейший центр авиа- и ракетостроения зажал Сиэтл в тиски своих заводов. Компания «Боинг» — царь и бог в штате, она повелевает судьбами американцев, назначает и смещает политических деятелей.

Летопись концерна написана кровью. Вышедшие из гигантских цехов его заводов «летающие крепости» В-17 превращали в руины Пхеньян, Вонсан и другие города Кореи. Бомбардировщики В-52 стирали с лица земли села и деревни Вьетнама. Бизнес на убийствах прочно закрепил за «Боинг компани» место в первой десятке подрядчиков Пентагона. А это залог финансового благополучия, какие бы тучи ни неслись над американской экономикой.

Уже по дороге из аэропорта в город с левой стороны открывается безбрежье серых заводских корпусов, ангаров, взлетных полос. И хотя особых указателей не видно, сразу догадываешься — это «Боинг».

...Разместившись в отеле, я первым делом отправляюсь в отдел концерна по связям с общественностью. Это нечто вроде рекламного управления, которому поручено ревностно поддерживать «благообразие» репутации «Боинг компани». О встрече с кем-нибудь из руководства не может быть и речи: «Извините, мистер Икс в отъезде, мистер Игрек занят», — посему приходится ограничиваться рекламным буклетом, рассказывающим об истории, настоящем и будущем компании.

Приветливо улыбаясь, словно дорогому гостю, пожилая леди вручает белую папку с тисненной золотом надписью «Боинг».

— Спасибо за интерес к нашей компании. Надеюсь, что эти материалы позволят составить о нас должное представление.

Упакованные в яркие цвета, составленные в лучших рекламных традициях брошюрки и проспекты, которыми была набита папка, давали однобокое представление о внешней стороне преуспеяния «Боинг компани». Там рассказывалось, как опьяненный романтикой воздухоплавания мистер Боинг решил основать собственное дело по производству аэропланов. Аккуратно уложенные в конверт фотографии дополняли рассказ о машинах компании. Вот самолет «Боинг энд Уэстервельт», а вот «летающая крепость» В-29. Именно В-29 под названием «Энола Гэй» 6 августа 1945 года сбросила атомную бомбу на Хиросиму, войдя в историю человечества жутким символом просвещенного технологического варварства. Вот новейшие, напичканные электроникой «Боинг-747» и «Боинг-767». В прилагаемом докладе руководство компании хвастается «отличными результатами деятельности и радужными перспективами на будущее».

Для другой, зловещей стороны истории «Боинг компани» в папке места не нашлось. Это постоянно расширяющиеся поставки Пентагону. Составители рекламных проспектов ни словом не упомянули, что концерн «Боинг», например, является генеральным подрядчиком военного ведомства по межконтинентальным баллистическим ракетам «Минитмен» всех модификаций, что он производит ракеты класса «воздух — поверхность», что он прямым образом связан с разработкой новейшего оружия первого удара — ракетой MX. Именно «Боингу» заказаны 3400 крылатых ракет воздушного базирования. С его конвейеров сходят самолеты-шпионы АВАКС, боевые вертолеты для американской армии и военные корабли на подводных крыльях. С завидной регулярностью «Боинг компани» получает из пентагоновской кормушки два — два с половиной миллиарда долларов в год.

Концерн беспощаден в битве за деньги. С 1970 по 1976 год руководство «Боинга», как было потом установлено, выплатило официальным высокопоставленным лицам за границей минимум на 70 миллионов долларов взяток, что принесло компании 308 миллионов долларов чистых доходов.

«Что-то здесь не так...»

Розовый листок, на котором было отпечатано обращение городского полицейского управления к гостям Сиэтла, мне подсунули под дверь номера. Текст довольно необычный. Приветствуя и желая приятного пребывания в Сиэтле, полиция настоятельно советовала... не провоцировать преступников. «Так же, как и в других городах, мы сталкиваемся с проблемой краж из автомашин, особенно летом. Преступникам прекрасно известно, что приезжие держат в своих автомобилях личные вещи. Им также известно, что многие оставляют вещи в машинах на ночь. Помогайте нам предотвращать правонарушения. Забирайте из своих машин одежду, багаж, фотоаппараты и прочее. Если вы не можете забрать все ценные вещи, пожалуйста, запирайте их в багажнике».

Просьба была обращена не по адресу — в Сиэтл меня доставил не автомобиль, а «Боинг-727». Но столь трогательная забота о благополучии заезжей публики вкупе с заботой о показателях уголовной статистики не оставляла равнодушным и «безлошадника». Тем более что преступность в Сиэтле растет с каждым годом.

О розовом листочке я вспомнил на следующий день, когда у обелиска «Космос» — наследия международной ярмарки 1962 года — набрел на городское бюро регистрации безработных. Поодаль от него на скамейке, потупив глаза, сидел паренек лет двадцати в потертых джинсах и куртке.

Фредди Риверс — так звали парня — был не в духе и сначала скорее огрызался, чем говорил. Но потом разговор наладился... Когда был жив отец, Фредди мечтал стать инженером. Отцу везло: несмотря на периодические сокращения рабочих на заводах «Боинг компани», его не трогали. Экономя на всем, он собирал деньги, чтобы отдать сына в колледж. Смерть не посчиталась с мечтой, с планами, со сбережениями. Ответственность за мать и двух сестер легла на плечи Фредди, он вынужден был бросить школу...

— Пытался найти хоть какую-нибудь работу, не получилось. Знаете ли, когда иллюзии рушатся, это надолго. А потом матери наконец удалось устроиться домработницей, и мне стало на все наплевать. Болтался на улице с дружками. Уж не знаю, кому первому пришла в голову мысль ограбить припортовый магазин. Только мы собрались — появилась полиция. Вы же знаете наших «копов» — стреляют без размышлений. Вот в меня и угодило, в плечо... — Фредди закурил, ощупав взглядом прохожих.

Больничная койка и решение суда, оправдавшего его за недостатком улик, преобразили парня: он понял наконец, что подобные «дерзания» могут закончиться трагедией. И Фредди снова занялся поисками работы. Судьба как-то улыбнулась ему, но это была мимолетная улыбка. Риверс только-только овладел премудростями сварочного дела, как фирма разорилась, и Фредди опять оказался на улице. С тех пор — ежедневные походы в бюро регистрации безработных.

— Газеты галдят, что военные бюджеты хороши для экономики, дают американцам работу. Не знаю, не знаю... «Боинг» и вправду жиреет, а посмотрите, сколько народа собирается по утрам в бюро?! Что-то здесь не так, кто-то кого-то крупно надувает... — Фредди замолчал, щурясь на погружающуюся в сумерки улицу, на окна, где бушевало пламя заходящего солнца.

Ракеты и шампанское

...Осень 1979 года. Заключительный этап слушаний в сенатских комиссиях по вопросу ратификации нового советско-американского Договора об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2). Председатель сенатской комиссии по иностранным делам предоставляет слово сенатору Генри Джексону. Но что это? Представитель от штата Вашингтон, к недоумению публики, ныряет под стол. Зал заинтригованно ожидает дальнейших действий. Проходит минута, другая — и под иронический смех собравшихся Джексон усаживается на прежнее место. Но теперь на столе перед ним, почти полностью закрывая лицо, воздвигнут частокол из окрашенных в черный цвет моделей ракет с надписью «СССР». Рядом с ними жалким карликом жмется маленькая белая ракетка — американская. Грубо, но эффектно. Некоторые сочувственно вздыхают, разглядывая демонстрируемое Джексоном ракетное «убожество» Америки на фоне «советских ядерных колоссов»...

Помощника Джексона как-то спросили, почему позиция сенатора при голосованиях в большинстве случаев соответствует позициям компании «Боинг».

— Потому что он верит в те же самые вещи, в которые верит «Боинг», — последовал ответ.

Еще в начале своей политической карьеры Джексон смекнул, что выбиться в люди из «слабаков» можно только с помощью «сильных мира сего». И он стал надрывать голос, славословя «Боинг компани». Его приметили, начали подкармливать, а потом выпустили на политическую сцену в качестве сенатора-лоббиста. Альянс удался как нельзя лучше. И те, кто заказывает музыку, и сам «солист» довольны.

Задачи, стоящие перед Джексоном, довольно примитивны. Что нужно военно-промышленному концерну для процветания? Прежде всего позарез необходимо иметь «национального врага», готового вот-вот захватить безоружную Америку. Им, конечно же, объявлен Советский Союз, и от лоббиста требуется поактивнее муссировать «советскую угрозу», «советскую враждебность» и поливать грязью все, что связано с понятием «разрядка». Послужной список Джексона блистателен. Взять хотя бы сорванное им и его единомышленниками соглашение о торговле между СССР и США. Или рьяное участие в затягивании обсуждения Договора ОСВ-2. А сколько на его счету других крупных диверсий против нормализации советско-американских отношений...

В итоге в штаб-квартире «Боинг компани» в Сиэтле доходы гребут лопатой. Как-то на пресс-конференции президента аэрокосмического отделения «Боинг компани» Бойлоу спросили, какую прибыль получит компания от пентагоновских контрактов. Бойлоу опешил, не зная, что сказать.

— Миллиарды, — только и вымолвил он.

— Нынешняя напряженность с русскими является определенно благоприятной тенденцией, и мы настроены оптимистически, — откровенно заявил вице-президент того же отделения Голди.

Не проходит и дня, чтобы американские газеты не сообщали о новых скачках милитаризма. И конечно, безумная рейгановская программа «перевооружения» Америки на сумму около двух триллионов долларов, планы производства новых систем ракетно-ядерного оружия, самолетов, кораблей и подводных лодок, рассуждения президента об «ограниченных» и прочих ядерных войнах аукаются пробочной канонадой из батарей бутылок шампанского в штаб-квартирах «Боинг компани», «Дженерал дайнэмикс» и прочих центрах военного бизнеса. Разумеется, наливают бокал и Джексонам — в знак признания их заслуг.

Тропой борьбы

— Вы, наверное, не раз слышали здесь, будто военные бюджеты «полезны» для экономики, будто в них спасение от кризиса? — спросил меня Боб Фрост.— Так вот, это как раз один из самых зловредных мифов, созданных ВПК, мы боремся с ним не щадя сил. «Боингу» выгодно, когда народу вбивают в голову, что нужно увеличивать военный бюджет, что нужна чуть ли не война,— и тогда у всех будет работа. Многие верят. И я раньше верил. А потом задумался: неужели правда, что, чем больше денег получает Пентагон, тем больше создается рабочих мест, тем скорее мы выйдем из кризиса? Нет, все наоборот! Наращивание военных расходов — один из наименее эффективных способов увеличения занятости. Мы подсчитали, например, что на каждый миллиард долларов в гражданском секторе можно создать 101 тысячу рабочих мест, а в военном — лишь 74 тысячи. Три истребителя Ф-14 стоят столько, что этих денег хватило бы на целый год работы восемнадцати центров охраны здоровья, обслуживающих 40 тысяч человек. Представляете?!

Боб Фрост возбужденно ерошит светлую шевелюру. То, что он мне рассказывает, — это уже азбучные истины для членов организации, в которой он принимает самое активное участие. А называется организация — Национальное движение за перевод военных ассигнований на гражданские нужды. Боб Фрост бетонщик, ему двадцать восемь лет, облик его типично «студенческий»: курчавая борода, видавшая виды куртка цвета хаки, линялые джинсы.

— Вы бы заглянули, что делается там! — Боб стучит себя по груди. — Душу воротит от нашего «общества равных возможностей». Раньше я просто не участвовал в выборах, даже не регистрировался на избирательном участке. Какой смысл? Все равно мой голос не оказывал никакого влияния, а те, за кого голосовали, не выполняли своих обещаний. А потом, когда стал участвовать в движении, понял, что голосованием можно, по крайней мере, выразить протест, несогласие с нашими «избранниками». Вот я и стал пользоваться этой возможностью, чтобы вместе с друзьями требовать замораживания ядерного оружия, прекращения всего этого пентагоновского безумия, агитировать за заключение соглашений с вашей страной. А вообще-то я обычный, такой, как все...

Мы сидим с Фростом, заказывая все новые чашечки кофе, в полутемном прохладном баре близ центрального парка — одного из сорока пяти парков, разбитых в городской черте. Мы коротко поговорили в местном отделении движения, а потом Боб вытащил меня сюда, чтобы вдали от сутолоки, от беспрестанно звонящих телефонов спокойно поговорить «за жизнь». Он действительно такой, как все. Подобных Бобу — миллионы. Не все, конечно, действуют так, как Фрост. Многие замкнулись, нарастили панцирь индифферентности, ссылаясь на то, что «ничего не изменишь», «никто не выслушает». Однако выясняется, индифферентность эта скорее кажущаяся: в последние год-полтора Америка увидела такой всплеск активности, какие редко приходилось ей видеть за свою историю. Миллионы тех, кто вроде бы «самоустранился» от тревог за судьбы страны и мира, тех, кого власти с покровительственной небрежностью называли «нарциссами» за углубленность в себя (столь выгодную «ястребам»), сейчас словно встали от летаргического сна и вместе с Бобом Фростом влились в ряды мощнейшего движения американцев за замораживание ядерных вооружений.

Организации этого движения существуют как минимум в сорока трех штатах. На промежуточных выборах в конгресс США и местные органы власти предложение о немедленном замораживании было поставлено на голосование в девяти штатах, двадцати девяти округах и сотнях городов. В подавляющем большинстве случаев оно было одобрено. «Почему же столь много людей высказываются так, словно они только что узнали о существовании ядерного оружия?» — восклицала столичная «Вашингтон пост». И сама же отвечала на этот вопрос: «Виной тому Рональд Рейган. По мнению множества американцев, при Рейгане опасность того, что мы окажемся втянутыми в ядерную войну, гораздо больше, чем при любом из его предшественников».

Общественный нажим оказался столь мощным, что и держащие нос по ветру политические деятели (как признал один из них) были вынуждены стараться «не отстать от страны». В итоге десятки сенаторов присоединились к резолюции Кеннеди-Хэтфилда о немедленном замораживании ядерных вооружений, в палате представителей аналогичную резолюцию поддержали сто шестьдесят конгрессменов.

А что же Генри Джексон, который, по идее, защищает в сенате интересы Боба Фроста и прочих жителей штата Вашингтон? О, он тоже подсуетился, но только так, чтобы убить сразу двух зайцев. В паре с единомышленником Джоном Уорнером Джексон тоже внес резолюцию о «замораживании». Но только писали ее, видимо, в штаб-квартире все того же «Боинга». Ибо, поддерживая внешне требования масс, она призывала сначала «перевооружить» Америку и «догнать русских», то есть зажигала зеленый сигнал перед Рейганом и его командой в сумасшедшей гонке вооружений.

К чести жителей Сиэтла, жульничество их «слуги» на Капитолийском холме, в общем-то, не нашло особых сторонников. По инициативе общественной организации «Цель Сиэтла — предотвращение ядерной войны» была начата массовая кампания сбора подписей под письмом с обязательством принять все доступные меры с целью избежать ядерной катастрофы.

«Мы, — говорилось в письме, — понимаем, что в случае ядерной войны все, чем мы дорожим, будет уничтожено. Мы обязуемся сделать все, чтобы не допустить ядерную войну. Ядерная война — Немыслимое бедствие, которое необходимо предотвратить. Народы СССР и США должны действовать сообща, чтобы найти мирные пути разрешения разногласий и предпринять шаги к уменьшению угрозы ядерной войны...»

Коалиция, состоящая из 50 организаций, проводит симпозиумы, семинары, дискуссии и митинги, на которых звучит громкий голос за запрещение разработки, производства и развертывания новых видов ядерного оружия. Я не знаком с Сиверлингом, Липтоном, Солком, с профессором Тихоокеанского университета в Сиэтле Кэтли Брэйден, но уверен: те их высказывания на митингах, которые приносил в Москву телетайп, во сто крат созвучнее настроениям американцев и в самом Сиэтле, и далеко за его пределами, чем словесным вывертам Джексона. Да и то сказать — в чем больше разума? В воздании хвалы всевышнему за ниспосланный на американскую землю военно-промышленный комплекс или в твердом убеждении, что заявления Вашингтона о возможности «пережить» и даже «выиграть» ядерную войну абсолютно бессмысленны? В рассуждениях об «ограниченной» войне и «демонстрационном ударе» или в осознании того факта, что человечество не может жить под угрозой ядерного уничтожения, а теория «выигрыша» военным путем в ядерный век несостоятельна до абсурдности?

...Впрочем, о митингах и речах в Сиэтле я узнал потом. А пока мы с Бобом, удобно расположившись за столиком полутемного бара, вели неторопливый разговор о бремени страстей человеческих в переложении на язык общих для всех людей забот: о жизни, о счастье, о семье.

— Вот видишь, сколько мы узнали друг о друге! У тебя есть семья, и у меня семья. У тебя сын, и у меня сын. Ты из России, а я из Америки, но тревога-то у нас одна. Надо выжить самим и дать вырасти детям. И внукам. И правнукам...— говорит Боб, подзывая официанта для очередного раунда кофе.

— Боб, кстати, о Джексоне... Ведь он уже сорок лет переизбирается, а значит, и представляет твой родной штат?..

— Ну, что ты, его переизбираем не мы, а «Боинг». Он концерну позарез нужен. А я, знаешь, вспомнил 73-й год. Джексон тогда чуть не надорвался, выливая на вас ушаты грязи. Но наши граждане послали его к черту, и муниципалитет обратился с письмом к жителям вашего Ташкента, выразив желание установить дружеские контакты. Они стали городами-побратимами, мой Сиэтл и твой Ташкент...

Боб не путал. Десять лет назад, несмотря и вопреки проискам Джексонов, советский и американский города стали побратимами. У них мало схожих внешних черт, непохожи и их судьбы, истории. Один вырос на древнем «шелковом» пути, другой — на Тихоокеанском побережье, на старой тропе золотоискателей. Между ними почти 180° географической долготы, полпланеты, они лежат на разных социально-политических полюсах, но оба города, Ташкент и Сиэтл, Сиэтл и Ташкент, объединила общая тревога, общая забота о будущем: избежать войны, бороться за мир. А что может быть сильней человеческой тяги к жизни?!

Сиэтл — Вашингтон — Москва Виталий Ган, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света»

Кубачинские смотрины

Е ще не погасли в небе звезды, по земле стлалась рассветная дымка и новый день едва отделился от не ушедшей еще ночи, когда в холодную горную тишину стали вплетаться странные хлопки — одиночные, двойные, по нескольку кряду.

«Палят! — удовлетворенно воскликнул, будя меня, хозяин дома Расул Алиханов. — Палят — значит, быть сегодня празднику! Теперь не пропустить бы первых девушек с платком».

К счастью, в Кубачах, высокогорном дагестанском ауле, обращенном к ущелью многоярусным амфитеатром домов, никто и ничто не может пройти мимо глаз незамеченным, тем более выход из аула девушек, надевших по случаю праздника белые, вышитые золотом платки-шали, по-местному — казы.

Дорога проходит прямо под окнами дома Алиханова, и вскоре из-за поворота в самом деле появились четыре белые фигуры. Когда они приблизились, я увидел, что это были статные девушки, которые несли за спиной высокие медные сосуды-мучалы; спереди их уравновешивали такие же медные кувшины, но поменьше — кутки. В руках у одной из девушек была гармонь.

Куда направляются девушки, я уже знал — к далекому, за шесть километров от селения роднику.

Главное его достоинство согласно поверью заключается в том, что стоит только умыться водой из родника, и станешь еще краше.

А какая из девушек не хочет стать красивее? Вот и отправляются они в нелегкий путь по крутой тропе, да не в любой день, а лишь раз в году — на сороковой день, считая от дня весеннего равноденствия — 21 марта. Поэтому и праздник воды называют здесь еще «Сорок дней весны».

Прошли девушки в белых шалях под окнами, и кажется, светлее стало на улице; еще не видимое из-за гор солнце зажгло изумрудом склон горы Кайдешля, стоящей напротив аула. На какое-то время девичьи фигуры скрылись в изгибе ущелья, но вскоре вновь появились на зеленом склоне, застыли там, а чуть позже на траву легло яркое пятно большого платка. В тот же миг воздух сотрясла дружная ружейная пальба: парни увидели платок — знак начала праздника. И понеслись через ущелье к аулу призывные трели гармони.

Солнце наконец перевалило через гребень горы, воздух постепенно очищался от дымки, открывая взору все более отдаленные панорамы горной страны, пасущихся на светлой травке овец, серебристый зигзаг текущей в ущелье речки, темные крохотные фигурки горцев, встречающих праздничный рассвет далекими выстрелами с синих вершин, и наконец, на самом горизонте — узкую голубовато-серую полоску далекого. Каспийского моря.

Глядя отсюда, из поднебесья, на эту каспийскую синь, понимаешь, почему тысячу лет назад арабский путешественник Аль-Масуди писал, что сказочная страна Урбуг недоступна для набегов соседних племен. А между тем совсем рядом, под Кубачами, орлиным гнездом укрепившимися на остроконечной скале, веками не прекращались войны, столкновения. Узкая равнинная полоска между Каспийским морем и восточными отрогами Кавказских гор, связывавшая Ногайскую степь на севере с Персией, на юге служила путем для полчищ кочевников, персов, арабов, турок. Докатывались волны захватчиков и до аула. Среди множества бытующих здесь легенд есть, например, такая: когда селение осадили турецкие войска, жители выставили на крыши медные мучалы, набив их негашеной известью, а на рассвете стали поливать ее водой. Турки, решив, что дымятся пушечные фитили, в спешке отступили.

Около двух тысячелетий селение искусных ювелиров и оружейников снабжало весь Кавказ ратными доспехами. Здесь ковали двойные тончайшие кольчуги, надежно закрывавшие тело от ударов сабли, кинжала или стрелы, драгоценные латы, а в соседнем ауле Амузги варили настоящую «дамасскую» сталь, которую кубачинцы оправляли в серебро, золото и слоновую кость рукоятей, эфесов, ножен.

На протяжении веков ремесло жителей давало название аулу: Кубачи — то есть кольчужники — так назвали его в XVI веке турки, еще раньше этот край звали Страной зирейхгеранов, то есть тоже кольчужников и латников. Сменяли друг друга завоеватели, сменялись религии — язычество, христианство, ислам. Не менялось лишь ремесло жителей, не менялся в течение веков, пережив все религии, и праздник воды — праздник сорока дней весны...

...Я шел на праздник узкой горной тропой. Впереди показались развалины аула Амузги. Люди уже покинули этот аул, спустившись в долины. Но что это, никак над старой саклей курится дымок? Карабкаюсь по кривым улочкам разрушенной цитадели и замечаю явные признаки жизни: ослик, горшки, кастрюли. А вот и кузница... с пылающим горном.

Седобородый горец в овечьей папахе кует изящный, с узким жалом клинок. Последний из прославленных амузгинских оружейников, Курбан Рабатов (Подробнее об ауле Амузги и мастере Курбане Рабатове см. очерк «Амузгинский клинок» в «Вокруг света» № 6 за 1979 год.), оказывается, делает свои последние кинжалы — для праздничного наряда артистов. «Нет, это не те клинки сварочного булата, что ковались из трех полос разной стали: мягкой и вязкой «дугалала» для сплошной части, крепкой «антушки» для лезвия и крепчайшей «альхана» для подложки, — сетует старик. — Ну да для сувенирных кинжалов та и не нужна».

В глазах последнего хранителя секретов стали, шашка из которой легко рубила гвозди, не оставляя следов на лезвии, и при этом сгибалась колесом, стали, принесший когда-то амузгинцам широкую известность, почудились печаль и некоторая неловкость из-за того, что из его, Курбана Рабатова, морщинистых, потемневших от горячего металла рук выходит ненастоящее оружие, недостойное его мастерства. А может быть, ему обидно за мужчин, приходящих нынче на праздник воды не в обтягивающих стан черкесках, с кинжалами его работы, а в обычных городских костюмах?

Старый мастер был, наверное, слишком строг к кубачинским молодцам, если думал так. Не только женщины свято хранят традицию праздника, мужчины тоже. В какую бы даль ни забросила кубачинца судьба, какие бы спешные и неотложные дела ни держали его, раз в году, в начале мая, он приезжает в родной аул на праздник. Приезжает зачастую издалека.

«В ауле около двух тысяч человек, — сказал мне вчера Расул Алиханов, — и еще столько же выходцев из Кубачей живет за его пределами, вплоть до Москвы и Дальнего Востока, ведь почти в каждой семье тут есть студенты». Неудивительно, что мужчины-кубачшщы приезжают на праздник, одетые по-городскому.

Но это я увидел позже, в разгар праздника, а здесь, среди руин, до него было еще далеко. От аула Амузги тропа круто спускалась в пропасть. Далеко внизу, на противоположном берегу реки, белел аул Шири, а от него к реке, рельефно выделяясь на склоне, шли узкие возделанные террасы. Когда, ныряя между скал, тропа наконец привела меня к источнику, там уже вовсю пела гармонь и кружили два хоровода: один побольше — из белых шалей, другой — пестрый, как букет полевых цветов. Это девушки аула Шири пришли сюда повеселиться с кубачинками. Родник был укрыт грубой кладкой из замшелого камня, перекрытой плоской крышей, с которой палили из ружей несколько парней. Внутри сумрачного грота из скалы сочились две тоненькие струйки ледяной воды. Девушки подставляли свои мучалы и терпеливо ждали, пока те наполнятся.

Все пришедшие в узкий распадок кубачинки, ожидая своей очереди к роднику, начищали песком кувшины до ослепительного блеска в вытекающем из грота ручейке. Набравшие воду бережно ставили сосуды в тень нависающего каменного козырька и шли в круг. Прямая осанка, непроницаемое, строгое лицо (таков ритуал), а рядом на нагретых солнцем валунах ерзают с букетиками примул, собранными на альпийских лугах, смешливые девчонки, впитывая дух многовекового церемониала, его ритмику, движения, жесты. Пройдет несколько лет, и они тоже наденут белые шали...

Около полудня девушки, начинавшие праздник, молча, без уговора, поднялись, перекинули через плечо мучалы, кутки и пошли обратно, правда, уже не по козьей тропе, а в обход, через другое ущелье, по более длинному, но и пологому пути: ведь каждая несла теперь четырнадцать литров воды.

Наиболее отчаянные из парней полезли в гору напрямую по осыпи. Седловины мы достигли одновременно. Ребята, вытирая с красных пыльных лиц пот и отряхивая брюки, старались выглядеть браво, словно одолеть этот подъем им ничего не стоило.

До сих пор молодые люди, присоединившиеся к девушкам у родника, держались несколько особняком, как бы сами по себе, словно им казалось зазорным променять мужское братство на внимание к женскому полу. Некоторые и вовсе не спускались к роднику с горы, сберегая, видно, силы и выдавая свое присутствие на празднике лишь бликами линз биноклей да магнитофонной музыкой. В седловине альпийского луга, где был сделан первый привал на дальнем пути домой, это нарочитое отчуждение несколько смягчилось, стало понятно, что парни очутились здесь, не просто чтобы посмотреть, как понесут в мучалах воду. Было уже очевидным, что девушки и парни объединены чем-то очень важным, что, возможно, и является сутью всего этого многочасового действа.

Поначалу и здесь расселись отдохнуть раздельно, группами. Но вот девушки, взявшись за руки, завели хоровод, и вскоре кто-то из парней оказался внутри круга. Лихо отплясав лезгинку, он приблизился к одной из танцующих и легонько ударил ее по плечу деревянной палочкой. Помедлив, избранница тоже шагнула в круг и, заломив над головой руку с платочком, отдалась танцу, а парень, с молниеносной быстротой перебирая ногами, закружил вокруг партнерши.

Так вот в чем дело, это же не что иное, как древнейший обряд выбора невесты! Конечно, надо думать, парень с девушкой не сегодня приглянулись друг другу, может быть, у них уже все давно решено, а этот танец — как бы неофициальная помолвка: непохоже, чтоб гордые кубачинцы рискнули получить отказ и осрамиться на виду у всех. Впрочем, как потом мне рассказали, случалось и такое — бросала девушка палочку на землю и не шла в круг. На нынешнем празднике обошлось без конфуза. Понятна стала теперь и ружейная канонада, весь день сопровождающая праздник: это отголосок древнейшего языческого обычая — отгонять злых духов щелканьем бича при важных для жизни рода событиях.

Примерно через час процессия вновь отправилась в дорогу. Перевалив через зеленый кряж, мы оказались невдалеке от аула Амузги. Узнаю развалины крепости на вершине неприступной, обрывающейся в пропасть скалы... Близ аула еще один привал. Снова звучит гармонь, к ней присоединяет свой проникновенный голос зурна — это пришел на праздник из аула Аллы старый музыкант Магомед Исаев, без которого вряд ли обходится хоть одна свадьба в округе.

К Амузги, расположенному примерно на полпути к родному аулу, подошли встретить молодежь односельчане — женатые, с детьми, те, кто еще недавно сам участвовал в весеннем обряде, а теперь рад повеселиться и поплясать вместе с девушками и юношами. Многие по случаю праздника надели старинные серебряные украшения с тонким черненым узором, цветными каменьями и зернью. Старинных подвесок, серег, ожерелий, браслетов хватило бы на большой музей. Невольно вспомнилась легенда о том, что первый кубачинец родился с кинжалом в одной руке и штихелем ювелира в другой. В жизни дагестанских горцев ювелирные, художественно-декоративные изделия в самом деле занимали испокон веку чрезвычайно важное, а в Кубачах, где практически каждый мужчина был златокузнецом, совершенно особое место.

Здесь очень тонко чувствуют подлинную красоту вещи, ее узор, орнамент, здесь царит настоящий культ художественной старины, почти в каждом доме, в кунацкой — парадной гостиной, стены увешаны и уставлены прекрасными произведениями древнего искусства: коврами, оружием, фарфором, украшениями из Китая, Индии, Персии, Египта, Турции, завезенными в аул мастерами, уходившими в отхожие промыслы на юг России, Ближний Восток, в Среднюю Азию. Но больше всего среди этого великолепия изделий местных кузнецов прошедших веков.

Всевозможные виды художественной обработки металлов представлены здесь: ковка, литье, гравировка, чеканка, чернение, монтировка по серебру, насечка золотом и серебром по вороненому железу, инкрустация драгоценными металлами по слоновой кости, скань, филигрань. Массивные серебряные изделия богато украшены сердоликами, кораллами, альмандинами, бирюзой, гранатами, яшмой, лазуритом, агатами, цветным стеклом. На некоторых можно различить в узорах птиц, змей, коней — древнюю символику, восходящую ко временам языческих верований, когда такие изделия служили амулетами. Родовые коллекции росли от поколения к поколению, составляя славу фамилии, определяя достоинства жениха и невесты. Лучшие златокузнецы сегодняшних Кубачей во главе с народным художником РСФСР, лауреатом Государственной премии имени Репина Расу лом Алихановым продолжают традиции предков.

...Дневное солнце уже прокалило камень гор, из ущелья поползли молочные клубы, рассеивая солнечный свет. Третья и самая главная остановка на долгом пути — у красивой скалы, одной стороной нависшей над пропастью, другой — круто спускающейся к тропе. Сюда пришли встречать молодых уже все остальные жители аула. Здесь был апогей праздника, его кульминация. Вновь плыл хоровод, заливалась гармонь, вытягивала душу зурна, вновь парни вызывали прутиком девушек и рассыпалась дробью лезгинка. Здесь, достигнув высшего аккорда, праздник вместе с солнцем, которое затягивалось серым туманом, начал гаснуть.

И был еще последний отрезок пути — вереница белых фигур на потускневшей зелени травы. Парни, уже не стесняясь, шли рядом со своими возлюбленными.

Теперь смысл праздника стал мне понятен до конца. Совершенно обособленный на протяжении тысячелетий мир укрывшегося от воинственных и грозных соседей аула требовал сохранения секретов оружейного и златокузнечного дела, и в его замкнутом пространстве возник особый уклад, по-своему стали развиваться язык, обряды, привычки, одежда. В этот мир нельзя было допускать чужих, отдавать невест в другой аул, и в качестве торжественного ритуала знакомства и сватовства продолжателей кубачинских родов сложился этот уникальный, существующий в одном-единственном ауле праздник воды! И тропа к священному роднику, по которой идут сегодня молодые,— это впитанная с детства древняя традиция. Пока она живет в горячей крови горцев, жива будет и слава Кубачей.

Удивительна история этого древнего аула, удивителен и он сам с бесконечным лабиринтом темных даже в яркий день проходов, вырубленных в камне узких лестниц, тупиков со снующими по ним детьми, цокающими копытами по отшлифованному камню осликами... С домами, в стены которых вмазаны резные камни с барельефами чудищ из разрушенных старых построек, с могучей круглой каменной боевой башней на вершине пирамиды домов, с открытыми взору крышами, на которых проходит половина жизни кубачинцев, с молодыми женщинами и старушками, которых не встретишь здесь без рукоделия.

...Тьма в считанные минуты окутала горы, и я думал — праздник кончился, но оказалось, что ошибся. Вновь звенела гармонь, теперь уже в стенах клуба, и до поздней ночи безудержные всплески лезгинки заставляли испуганно вспыхивать звезды в черно-фиолетовом небе над аулом.

Кубачи, Дагестанская АССР Александр Миловский Фото автора

Чужой

М ножество воспоминаний — горьких, трогательных, радостных — оживало в мозгу Плинио при взгляде на старый отцовский нож — единственную осязаемую нить, связывавшую его с далеким домом. Молодой, статный и симпатичный парень двадцати трех лет работал сейчас подручным повара в кафе «Милаш» в Мельбурне. Родом он был с захолустного юга Италии, из маленькой калабрийской деревушки. Большинство ее мужского населения рассыпалось по белу свету, отправилось искать счастья в Америку или Австралию, а посему матери одни поднимали ребятишек, отцы которых сгинули без следа в какой-нибудь стране.

А вот отец Плинио никогда не по кидал жену и многочисленное потомство больше чем на неделю. В этой деревне родился, здесь же и умер четырнадцать лет назад. Всю жизнь гнул он спину поденщиком на полях или строил дороги, а на досуге выстругивал доставшимся от прадеда ножом всякую деревянную всячину. Нож этот был самой ценной вещью в доме, своеобразным символом гордой бедности.

Теперь, в Мельбурне, Плинио неизменно носил нож отца в кармане отцовских же черных вельветовых штанов. Одинокий в этой стране, парень чаще прежнего задумывался о своем умершем отце. Казалось, незнакомое окружение еще больше обостряло ощущение сиротства. Он помнил, как умирал старый Бонелли, как тот кричал, стонал и умолял вызвать врача, помнил так отчетливо, будто это было лишь вчера. Врача так и не вызвали: в округе его просто не нашлось. Плинио помнил, как мать и тетка прикрыли глаза покойного и зашлись в слезах, зарыдали громко, в голос. Время от времени они прерывали плач, чтобы высунуться из окна и громогласно объявить о гибели всего света, после чего причитания возобновлялись. Вскоре к родственницам присоединились соседки, и их скорбные вопли не смолкали целых два дня, до самых похорон.

Помнил Плинио и то, как мать пошла в подручные к каменщику, как носила на себе мешки с песком и потолочные балки. Жили впроголодь, несмотря на ее тяжкий труд. Ели хлеб грубого помола, рассчитывали так, чтобы пятифунтовой круглой буханки хватало на неделю. В редкие праздники вроде дня девы Марии хлеб слегка натирали чесноком, макали в масло и ели с обжигающе злым испанским перцем, а кое-когда и с мясным отваром. Праздники эти были для Плинио редкими светлыми мазками на унылом сером фоне прошлого. Детство у парня выдалось коротким: уже через год после смерти отца десятилетний Плинио вовсю трудился поденщиком на окрестных фермах.

Именно тогда мать сняла с вбитого в стену крючка старый отцовский нож и отдала его сыну в знак признания того, что Плинио уже мужчина, способный заботиться о своей семье. Нож был маленький, с костяной рукоятью, позеленевшей от бесчисленных прикосновений потных ладоней, и тусклым, стершимся, но острым лезвием в полдюйма шириной. Этим ножом отец вырезал из поленьев стулья, тарелки и вилки, а однажды даже смастерил в углу комнаты миниатюрную копию палермского собора. Впрочем, работу эту он так и не закончил, не успел.

Искусство резчика не перешло Плинио по наследству вместе с ножом. Парень предпочитал резать колбасу и сыр, которые иногда покупал после того, как начал зарабатывать сам. Кое-когда резал и хлеб, прижимая буханку к груди и стараясь не зацепить лезвием подбородок. Впрочем, хлеб он все-таки чаще ломал, как и подобает добрым христианам всех возрастов.

Плинио был довольно скромным юношей, но не смел отказать себе в маленьких удовольствиях деревенской жизни. Танцевал он чуть ли не лучше всех в округе, хотя походка у него была тяжелой и неуклюжей, поскольку шесть дней в неделю он щеголял босиком, обуваясь лишь по воскресеньям. Женщины любили смотреть на его черные кудряшки и такие же черные, чуть грустные глаза, придававшие облику Плинио еще большую привлекательность.

И все-таки мелкие невинные развлечения, которые Плинио иногда позволял себе, тонули в каждодневном тяжелом труде. Парень не переставая мечтал о том дне, когда заработает много денег и наестся до отвала, так, что пройдет наконец противный зуд под ложечкой. Иногда Плинио с отчаяния заглядывал в трактир, пил вино, резался в карты, спорил с приятелями, а подчас и влезал в какую-нибудь потасовку. И несмотря на жестокость этих драк, ему ни разу не пришло в голову выхватить и пустить в ход отцовский нож. В сознании Плинио нож не был связан с насилием, парень и не думал, что им можно пользоваться для своей защиты. Вот если бы речь шла о чести семьи, в особенности о чести матери и сестер, тогда другое дело.

Когда в один прекрасный день Плинио вернулся с поля домой, мать подала ему письмо, которое прислал из Австралии ее дальний родственник, официант мельбурнского кафе «Милано». Он писал, что сможет не только организовать для Плинио бесплатный переезд, но и пристроить его на кухню в то же заведение, где работал сам.

Прочтя письмо, Плинио некоторое время раздумывал о предложении, сулившем ему массу вкусной, почти дармовой еды и интересное морское путешествие, но страх перед разлукой с родными все же оказался сильнее искушения.

— Нет, — сказал наконец парень. — Никуда я не поеду. Останусь лучше тут, с вами.

— Ты здорово поможешь всем нам, если будешь жить в Австралии,— возразила мать. — Станешь присылать домой деньги, а я буду откладывать понемножку и к твоему возвращению найду тебе хорошую девушку из наших, деревенских.

Отказать матери в логике Плинио не мог. Да и стоило ли с ней спорить? Стоит ли вообще спорить с судьбой, которой угодно забросить его на чужбину? В конце концов, больше половины односельчан живут вдали от дома, и ничего.

И вот настал день, когда мать, братья, сестры, родные и друзья проводили Плинио на станцию, откуда он должен был отправиться в Неапольский порт. Мать с сыном шли немного впереди остальных. Мать ступала гордо и с достоинством, чуть покачивая бедрами. Одета она была в черную хлопчатую блузу, юбку колоколом и высокие боты, а вокруг головы повязала ниспадавшую на плечи шаль. Наряд ее завершало старинное пальто, перешедшее к ней по наследству от умерших родственников.

...Здесь, в Мельбурне, Плинио жил в двухэтажном доме с окнами на одну сторону. Кроме него, в комнате ютились еще четверо итальянцев, и поэтому Плинио без труда нашел с ними общий язык. Разговоры в комнате вертелись в основном вокруг работы и будущего, которое всем жильцам виделось исключительно в розовом цвете. И все же Плинио чувствовал, что каждый из его товарищей так же одинок, как и он сам.

Итальянских женщин здесь почти не было, а австралийки казались гордыми и неприступными. Не легче оказалось и завести дружбу с местными мужчинами, которые, не стесняясь, выказывали иммигрантам свое презрение. По сути дела, итальянцы оказались предоставленными самим себе. Даже в церкви, куда ходил Плинио, служили итальянские священники, да и прихожане были почти сплошь итальянцы.

Проработав три месяца в кухне кафе «Милано», Плинио так и не смог избавиться от чувства одиночества и неприкаянности, оторванности от всего, что составляло смысл его существования. Здесь рядом был родственник матери, но и он, казалось, с потрохами принадлежал этому незнакомому миру, поскольку прожил в Австралии уже пять с лишним лет. Юноша очень тосковал по семье, родной деревне, друзьям и женщинам, которые там, на родине, так заглядывались на него. Поэтому и мысли о будущем будили в нем не надежду и оживление, а скорее простую покорность и готовность смириться с выпавшей ему долей. Однако работа пришлась парню по вкусу. Шесть дней в неделю Плинио скреб полы, мыл посуду или чистил картошку. Кроме того, никогда прежде не ел он такой вкуснятины, как теперь. Подчас он доставал старый отцовский нож и резал им хлеб и мясо, но постепенно начал отвыкать от костяной рукоятки, потому что научился пользоваться настоящим столовым прибором.

Каждый вечер Плинио возвращался домой пешком; тратиться на автобусный билет ему и в голову не приходило. Иногда по дороге он заглядывал в какую-нибудь кофейню в надежде встретить там земляка и, если везло, часами просиживал за разговорами о доме. Но такое случалось редко, и в большинстве случаев, не найдя никого из знакомых, Плинио шел своей дорогой.

Однажды у дверей кафе-мороженого итальянец заметил красивую девушку с дерзким личиком и сверкающими глазами. Она шествовала по улице в компании из семи или восьми парней и девчонок, которые слушали магнитофон и весело пританцовывали в такт музыке, шумно болтая и споря о чем-то. Проходя мимо, девушка повернула голову и взглянула на Плинио, а он посмотрел на нее так же открыто и жадно, как глазел, бывало, на своих молодых односельчанок.

— Эх и вздул бы я этого щекастого макаронника, — проговорил один из компании.

Это был Томми Лоулер, высокий и крепкий красавчик девятнадцати лет, одетый в гавайскую рубаху с открытым воротом и двухцветную куртку до колен. Мейвис Кир — так звали девушку — рассмеялась в ответ и остановилась. Она пристально смотрела на Плинио до тех пор, пока он, вконец сконфуженный, не скрылся за углом.

— Терпеть не могу итальяшек, — злобно продолжил Томми.

Ненависть эта не была секретом для его дружков. Томми заразился ею от своего папаши, вместе с которым работал в универмаге «Виктория». Лоулер-старший без устали повторял, что от макаронников-де разит ветошью и что во время войны, когда солдаты были на фронте, их землю прибрали к рукам итальянцы, а в городах заняли предназначавшиеся австралийцам рабочие места.

Все это Томми слышал сотни раз и запомнил как молитву. Однако до появления в городе Плинио объектом его ненависти были итальянцы вообще. Теперь же вся его злоба готова была вырваться наружу и излиться на голову именно этого смуглолицего парня в кепке и черных вельветовых штанах.

Как-то вечером Мейвис развлечения ради украдкой бросила на Плинио нежный взгляд. Томми тут же принялся на все лады поносить итальянца, который, разумеется, не понял ни одного из адресованных ему ругательств. Кто-то из дружков Томми повернулся к девушке и с ухмылкой сказал:

— А ты, Мейвис, похоже, влюбилась в этого типа, да?

— Он, между прочим, симпатяга, — с невинным видом ответила та, прекрасно зная, какую бурю поднимут ее слова.

Томми взвился сразу же. Раньше он никогда не считал Мейвис своей собственностью, полагая, что каждый из компании может ухаживать за ней на равных с ним основаниях. Теперь все изменилось, Мейвис должна принадлежать ему одному, решил Томми, в бешенстве замечая, что приятели начинают посмеиваться над его ревностью.

— Вот уж не думал, что ты дашь макароннику увести у тебя девчонку, — подзуживая Томми, сказал один из них.

Мейвис хихикнула, и в глазах Томми сверкнули злобные огоньки.

На другой день Плинио случилось снова проходить мимо кафе. Как только взгляд итальянца остановился на Мейвис, Томми подскочил к нему и заорал:

— Опять ты тут, мразь заморская?

— Не понимаю, — сказал Плинио, растерянно озираясь по сторонам в поисках убежища.

— Все ты понимаешь, когда хочешь, — прошипел Томми. — Даже больше, чем надо.

Плинио струхнул не на шутку. Он сделал шаг назад и собрался пуститься наутек, но Томми это никак не устраивало. Резко взмахнув рукой, он сбил с головы итальянца кепку, и та, описав в воздухе дугу, упала в сточную канаву. Компания громко захохотала, выражая единодушное одобрение, а Томми стоял и презрительно смотрел, как Плинио извлекает из канавы свою кепку.

Подвиг Томми его друзья славили чуть ли не неделю.

— Ну и потеха была, — говорил один. — В цирк ходить не надо.

— А драпал он, что твой кролик, — добавлял другой.

— Трусы они, эти макаронники, — со знанием дела заявлял Томми.

Плинио решил, что больше никогда не пойдет домой мимо кафе. Он знал, во что ему обойдется следующая встреча с компанией Мейвис. Тот парень, который сбил с него кепку, ударит первым. И если Плинио упадет, остальные подбегут и начнут избивать его ногами.

В субботу он ушел с работы позже обычного. Кинотеатры уже закрылись, улицы почти опустели, лишь тут и там шушукались в темных углах парочки.

Плинио медленно брел к дому, устало поглядывая по сторонам. Вдруг вдалеке послышался знакомый громкий смех, и парень испуганно вздрогнул. Мейвис, Томми и компания вынырнули из подворотни и пошли ему навстречу, обсуждая только что закончившиеся танцы.

— Эй, смотрите, опять макаронник! — крикнул Томми, завидев Плинио.

Мейвис предостерегающе взяла его за локоть.

— Не надо затевать драку, Томми, — попросила она.

Эта фраза решила все.

— Боишься, что твоему любимому итальяшке будет больно, да? — с издевкой спросил ее Томми.

— Ничего, так ему и надо! — воскликнул еще один парень.

— Не давай ему смыться, Томми, — сказал третий.

Вся компания выстроилась на тротуаре, отрезав Плинио путь к отступлению. Томми выступил вперед.

— Опять ты тут рыскаешь, гад? — злобно процедил он.

Плинио резко выбросил вперед руки, словно надеялся таким образом удержать противника от нападения. Взгляд его метался по лицам застывших в предвкушении удовольствия парней и девушек.

— Задай-ка ему перцу, Томми, — сказал кто-то из толпы.

— Всыпь покрепче, — загалдели остальные.

— Сейчас, потерпите немного,— процедил Томми, скривив рот.

Когда он размахнулся и ударил Плинио в ухо, девчонки с, испуганным визгом прижались к кирпичной стене. Итальянец побледнел и резко подался назад. Жгучая боль вдруг как-то разом прояснила его мысли, расставила все по своим местам. Нет, хватит с него унижений. Дома, в деревне, только отец мог безнаказанно поднять на него руку, больше никто!

Томми придвинулся еще ближе и уже примеривался, готовясь повторить удар, когда Плинио вдруг захлестнула волна дикой, почти животной ярости. Он громко закричал что-то по-итальянски и молниеносно выхватил из кармана острый отцовский нож. Томми попытался защититься, парировать удар, но слишком поздно осознал, что ему угрожает. Лезвие скользнуло по его левой руке и вонзилось в тело. Томми в ужасе привалился к стене, из раны потекла кровь.

— Зарезали! — завопил какой-то парень.

— «Скорую»... — пискляво крикнул Томми. — «Скорую» зовите...

Он обмяк и опустился на тротуар, тупо глядя на расползавшуюся под ним темную лужицу. Его перепуганные приятели сбились в кучку и уставились на Плинио, который неподвижно стоял посреди улицы, сжимая в ладони рукоятку маленького ножа. Потом, немного придя в себя, дружки Томми один за другим скрылись в подворотнях ночного города. Осталась только Мейвис. Она опустилась на колени возле Томми и что-то говорила ему, трясла, пыталась внушить, что все еще обойдется. Плинио отвернулся. Он чувствовал смущение, тяжесть в груди. Сделав несколько неуверенных шагов, он замер и затоптался на месте, не зная, бежать ему прочь или остаться, положившись на судьбу. Взгляд его снова упал на тусклую сталь лезвия.

Внезапно послышался топот ног, крики, блеснул красный фонарь «Скорой помощи», из-за угла вырулила патрульная полицейская машина. Мгновение спустя Плинио окружила разъяренная толпа, натиск которой едва сдерживали несколько дюжих парней в первых рядах.

— Это макаронник! — крикнул кто-то.— Он с ножом!

— Берегись! — послышался вопль.— Он его снова пустит в ход!

Все их потаенные представления о зле вдруг разом вырвались наружу и, слившись воедино, материализовались в этом конкретном, осязаемом образе:

— Нож! У него нож!..

Джуда Уотэн, австралийский писатель Перевел с английского А. Львов Рисунок М. Салтыкова

Сначала были лапти из бересты

В асилий Александрович, пряча улыбку под щетинкой седых усов, извлекал из старого дубового шкафа свои работы — фигурки лесоруба, пахаря, рыбака, пряхи, конармейца... Все они были сделаны из тонких берестяных ленточек, которые мастер называл лычками.

На письменном столе, на аккуратно расстеленной газете, лежали пучки берестяных полосок разных оттенков — от бледно-сиреневого до ярко-желтого, тут же были нехитрые инструменты: ножницы, зажимы, пинцет, деревянная колотушка и флакончик растительного масла. Мастер оставил меня наедине со своими героями, а сам взял в руку мягкую тряпочку и стал протирать ленточки-полоски.

Каждая берестяная фигура была со своим, присущим только ей, движением, поворотом головы, жестом. Этому ощущению помогал точный подбор мастером природного цвета бересты. Вот юный Лемминкяйнен, герой эпоса «Калевала», приветственно распахнул руки, приподнял подбородок. Кажется, еще миг — и он изречет:

Ну, здорово, вот и я здесь!

Здравствуй тот, кто сам так скажет!

Василий Александрович обратил мое внимание на фигурку босого паренька с лаптями за спиной.

— Это я иду в соседнее село на праздник, а обувку берегу, чтобы не износилась. Знал я ей с детства цену.

С лаптей из бересты и началось увлечение Василия Костылева. Отец его был мастеровым человеком, плотничал, плел лапти, пестери. Почти весь Шенкурский уезд Архангельской губернии кормился этим традиционным для Севера ремеслом. Но вот случилась беда: в тяжелые годы гражданской войны, проболев всего три дня, Костылев-старший умер, оставив полный дом ребятишек. Трудно было одной матери поднимать большую семью. Даже соли не на что было купить. Василию Костылеву минуло в ту пору всего тринадцать лет.

— Разыскал я тогда старый, истертый лапоть, — рассказывал мне мастер,— и пошел на реку. Отмыл опорок в проточной воде, протер песком и разобрал лыко за лыком. Потом нашел в сарае несколько клубков берестяного лыка, заготовленного отцом, и приступил к делу. К вечеру второго дня лапти были готовы. Конечно, помогло то, что сызмальства смотрел на руки отца за работой. Помнил, как отец брал в руки лыко и подолгу гладил, рассматривал, а потом начинал плести лапти без бортиков. Вскоре и у меня пошли заказы. Но не сразу я обрел уверенность в отцовском деле, да и терпение пришло только с годами.

Закончив протирать ленточки, Костылев положил крест-накрест восемь двойных лычек, сложенных так, чтобы внутренняя сторона бересты была лицевой. Придерживая их зажимами, стал плести полотно клеточку за клеточкой и при этом поговаривал:

— Вот так-то точно отец и начинал, как сейчас слышу под его пальцами скрип бересты...

Всем своим видом, нечаянно оброненным словом мастер давал понять, что если в детстве его заставляла плести великая нужда, то теперь он делает это для удовольствия. Но, пожалуй, не только для этого. За его художеством стояли и красота земли северной, и характеры ее людей, сказки, легенды и биография мастера. В юности Василий Костылев одним из первых в уезде вступил в комсомол, ходил по соседним деревням, агитировал своих сверстников последовать его примеру; после рабфака учился в лесотехническом институте, работал в комсомоле. Окончить аспирантуру помешала война. Но она сделала его военным человеком, и надолго. Только в 1960 году в звании подполковника вернулся он на гражданку. Стал преподавать в лесотехническом техникуме.

Однажды коллега Василия Александровича сказал, что недавно в Ленинграде видел в Ботаническом саду слона, сплетенного из листьев пальмы индийскими мастерами. Дома Костылев сразу же сел за работу. Взял берестяные ленточки — и через несколько дней закончил плести фигуру лося, потом слона. Снова потянуло его к бересте, к сказочным и реальным героям...

Через два года в лесотехническом техникуме уже состоялась первая творческая выставка преподавателя Костылева. Особым успехом на выставке пользовались его серии, воплотившие героев карело-финского эпоса «Калевала», «За власть Советов», «Рыбаки». А вскоре работы показаны на городской и республиканской выставках, потом он становится лауреатом ВДНХ, его изделия демонстрируются в Лейпциге, Лондоне, Нойбранденбурге, Швеции. Берестяные герои мастера стали экспонатами музеев Москвы, Ленинграда, Суздаля, Петрозаводска, Кижей...

Для начала бересту, говорил мастер, надо в лесу заготовить. Пятнадцать дней в году, в начале лета, нужно ее брать. Лучшая береста для заготовок — на крутых боровых склонах, в смешанном лесу. Там она плотная, слоистая, эластичная. Совсем не годится кора, взятая у берез на равнинных и болотистых местах. Заготовленную кору надо отделить от верхнего слоя, нарезать на ленты, сложить в пучки. Бересту можно расслоить на несколько слоев. Пальцы сами чувствуют, какой слой нужно снять. Толщина же лычки зависит от того, какую вещь собираешься плести.

— Вот эта, к примеру, пойдет на человеческую фигурку, — Василий Александрович указал на эластичную и с сильно выраженным цветом ленту, — а эта пожестче и тускнее — на более крупную фигуру или шкатулку. Изнаночный цвет бересты для меня — лицевой. Видите, он бывает разных оттенков. Это позволяет голову, руки у скульптуры сделать более светлыми, одежду можно орнаментировать. Подкраски не допускаю. Пусть остается цвет самой природы... У каждого мастера свои маленькие секреты, — продолжал он, — есть они и у меня. Один вы уже видели; Если протереть лычки тряпочкой, смоченной в подсолнечном масле, заусенцы на них не образуются, да и цвет активнее проявляется. А второй мой секрет еще проще. «Не всякое лыко — в строку» — эта старинная пословица как нельзя лучше оправдывается в моем деле.

Василий Александрович оторвался от работы, поднял на меня цепкие глаза и, видимо, уловив интерес к разговору, продолжил:

— Важно то, как положил первое поперечное лычко — вниз или наверх. От этого зависит, смогу ли я четко и красиво «пришить» остальные детали. Премудрость вроде бы невелика — запомнить направленность переплета, — а потом скажется, не сойдутся клеточки, и пропало дело. Начинай все сначала.

Письменный стол, на который выставлял мастер фигурки, стоял у окна. И только теперь, когда вдруг в небе показалось солнце и его луч лег полоской на берестяных человечков, я поняла — Василий Александрович давно ждал этого мгновения.

— Вот и солнышка дождались,— сказал он и снова обратил мое внимание на хоровод героев «Калевады».— Поначалу руки фигур получались словно в рукавицах. Не нравилось мне это. Потом придумал: из двух узеньких лычек стал делать пальчики и «пришивать» их. Получилось лучше. Самое трудное — схватить движение, выражение лица. Сложно поставить и голову, найти ее поворот. А ведь от этого зависит характер. Вот хозяйка Похъелы, старуха Лоухи из «Калевалы». Видите, какой у нее хищный нос и злой оскал. Я долго искал этот рисунок лица. Нос как-то быстро получился, а вот челюстей пришлось сделать много. Два месяца я трудился над Лоухи. Кстати, у моих учеников в нашей народной студии «Сампо» скульптуры пока не получаются, но лапоточки, шкатулки, солонки выходят отменные...

На другой день я зашла в отдел народного творчества Карельского музея изобразительных искусств. Среди заонежских вышивок, изделий художественного ткачества и прялок в скромной стеклянной горке стояли берестяные человечки Костылева.

Чуть наклонив набок голову, опустив устало плечи, задумчиво смотрит на топор мудрый Вяйнямейнен. Кажется, вот-вот он скажет:

Ты, топор остроконечный

С лезвием железным гладким!

Мнил ты, что рубил деревья,

Воевал с косматой елью,

Направлялся к диким соснам,

Враждовал с березой белой...

Странно, но с этими словами я вспомнила последний наш разговор с Василием Александровичем Костылевым. Он говорил:

— Вот многие называют мой материал берестой, я же называю его берестой. Так и в народе ее называют... А впрочем, как в душе поется это слово, так и надо, наверное, произносить его.

г. Петрозаводск, Карельская АССР Е. Фролова Фото В. Грицюка и С. Пивоева

В городе Ромео и Джульетты

— В ерона, синьор, — сказал мой попутчик Джузеппе, — это... Верона! Я сам родом из этого города. О, у нас тут есть что посмотреть! Дома Ромео и Джульетты, например. — Джузеппе раскрыл в улыбке крепкие, чуть желтоватые зубы.

— Потом у нас Арена, театр, триумфальные арки и мост времен Древнего Рима, крепость Кастельвеккьо, площади Бра, Эрбе и Синьоре! А от меня передайте привет Паоло, моему приятелю. Он работает гидом. Вы узнаете его по бляхе, черным очкам и большому вихру...

Древняя Верона. Раскинувшая свои улицы у подножия Восточных Альп, она с незапамятных времен считалась ключом к Северной Италии. Здесь, в крутой излучине реки Адидже, строили свои укрепления венеты, реты и этруски, чтобы противостоять воинственным гельветам и германцам, нападавшим с севера, со стороны нынешнего перевала Бреннер. Но в конце концов весь край был завоеван Древним Римом, чьи легионы являлись сюда с юга, из-за реки По.

От вокзала улица Корсо Порто Нуова, прямая как стрела, привела меня в современный центр города — на площадь Пьяцца Бра, где сквозь яркую хвою ливанских кедров я увидел массивные арки древнеримского амфитеатра, по-местному — Арены.

Арена — нынешний символ Вероны — возведена в I веке нашей эры. Имена ее строителей забыты. И немудрено. Из древнеримских писателей лишь Плиний Младший в письме к Валерию Максиму мельком упоминает Арену, сообщая, что на ней устраивают бои «со свирепыми африканскими пантерами». Многие годы из стен Арены выламывали мраморные блоки для новых городских построек, а в страшное землетрясение 1183 года наружная, более высокая стена амфитеатра рухнула. Уцелел лишь его фрагмент, так называемое крыло. Но внутренняя стена из 72 двухъярусных арок, к счастью, сохранилась полностью.

Внутрь Арены ведет темный коридор из грубо отесанных камней. Я прошел под его сводчатым потолком, и скоро перед глазами распахнулся громадный, залитый солнечным светом амфитеатр. От овальной арены уступами круто подымались на тридцатиметровую высоту каменные скамьи. Я насчитал сорок шесть рядов, и на них вполне могли разместиться двадцать с лишком тысяч зрителей. Отсюда античные веронцы наблюдали за боями гладиаторов, их схватками с дикими зверями.

Сейчас в северной части Арены монтировали низкую, довольно просторную платформу. Она оказалась заваленной строительным лесом, трубами, железными конструкциями. Отовсюду несся гулкий перестук топоров, молотков, визг электродрелей...

«Давайте говорить по-русски!»

К западу от Пьяцца Бра тянется долгая терраса со множеством кафе и кондитерских. Это любимое веронцами место встреч, неспешных вечерних прогулок. Фоном террасы служит анфилада колоритных трех- и четырехэтажных зданий XVI—XIX веков.

Под тентами отдыхали в плетеных креслах туристы. Глядя на них, мне тоже захотелось выпить чашечку капючино — кофе со взбитыми сливками, популярнейший в Италии напиток. Поверх вспененных сливок бармен кидает щепотку размолотого кофе или какао, и чашка с ароматной влагой в самом деле становится похожей на монаха-капуцина с его коричневым балахоном.

Чуть в стороне от компании туристов из ФРГ, положив ногу на ногу, со стаканом лимонада в руке сидел человек с приметной бляхой на лацкане пиджака, в темных очках и с копной седеющих волос. Несомненно, это был гид Паоло, которого описал мне Джузеппе. И я попросил разрешения присесть за его столик.

— Пожалуйста, — сделал он жест рукой. — Осматривали Арену?

— Да. Впечатляющее сооружение! Но там идут какие-то работы.

— Сколачивают театральные подмостки, синьор. У Арены великолепная акустика. В августе будем слушать здесь оперу Верди «Аида».

— Привет вам от вашего друга Джузеппе!

— Спасибо! Между прочим, французский для вас — иностранный язык. Вы скандинав?

— Нет, я из Советского Союза. Русский.

— Так давайте говорить по-русски!

Родную речь из уст веронца я слышал впервые.

— Где же вы научились русскому? — спросил я.

— А по кассетам.

Он так и сказал «а по кассетам» и протянул визитную карточку, где на нескольких языках, в том числе и на русском, значилось, что предъявитель ее является специалистом по историческим и художественным памятникам Вероны.

— Ага! Значит, в Вероне стали нужны гиды со знанием русского?

— Иначе бы я не взялся за столь трудный язык, синьор. В июле—августе к нам на «театральное лето» приезжают известные труппы, знаменитости. В том числе и из вашей страны! Вскоре надеемся увидеть балет «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева. Прибудут русские артисты, музыканты...

Зримые следы

В 1828 году Верону посетил Гейне. Великий немецкий романтик оставил, пожалуй, одно из наиболее интересных описаний Вероны. В своих «Путевых картинах» он заметил, что город похож на большую гостиницу для народов. И как в гостиницах люди нередко оставляют свои имена на подоконниках и стенах, так в Вероне разные народы оставили после себя зримые следы своего пребывания.

Действительно, кого только не видели ее стены! Древнеримский муниципиум был взят штурмом и разграблен гуннами. Верону не раз захватывали германские племена, приходившие с севера через альпийские перевалы. Она побывала в руках ломбардцев и франков. Четыре века над нею властвовала Венеция. Ею владели французы и австрийцы. Но следы могущественной римской цивилизации «весомо, грубо, зримо» проступают через все многовековые наслоения.

У Арко деи Гави — она красуется неподалеку от Порта деи Борсари — двухарочных городских ворот, где некогда борсари, таможенник епископа Вероны, духовного и светского владыки города, взимал пошлину с заезжих купцов,— сбились в тесную кучку приезжие парижане. Девушка-гид рассказывала о том, что эту великолепную арку, которая в эпоху Ренессанса послужила моделью для интерьера многих церквей и часовен Северной Италии, воздвиг в I веке Лупиус Витрувиус Сердонис в честь знатной веронской семьи Гави.

— К сожалению, арка была свалена французскими солдатами, когда Наполеон оккупировал Северную Италию, — добавила она. — Но веронцы бережно восстановили ее из старого материала...

Парижане были явно смущены. Все-таки Наполеон — национальная гордость Франции, и вдруг такая неприятная подробность!

— Выпороть бы его за это подтяжками,— проворчал седоволосый мужчина в берете.

Арко деи Гави увлекает многих. Но по-разному... Вот рядом заскрипели тормоза. Из остановившейся машины выскочила семья американцев — отец, мать и трое девочек-подростков. Они секунду-другую смотрели на древнеримское чудо.

— Вери найс! Очень красиво! — оценила арку мать семейства и щелкнула фотокамерой. — Рассмотрим ее на слайде. Дома. Поехали дальше!

Хлопнули дверцы. Машина, взревев, исчезла за углом. Все ясно: время — деньги!..

По бетонной набережной я дошел до места, где река делает второй крутой поворот на сто восемьдесят градусов и устремляется на юго-восток, к Адриатическому морю. Древние римляне построили здесь великолепный Понте Пьетра (Каменный мост), который две тысячи лет с успехом противостоит напору Адидже. Как всякая горная река, Адидже своенравна и коварна. Когда в Альпах тают снега, она превращается в бешеный поток, опрокидывающий все на своем пути. Но Понте Пьетра, один из древнейших мостов на земле, страдал от людей больше, чем от Адидже. Во вторую мировую войну гитлеровцы основательно разрушили его, и только горячий патриотизм веронцев вернул этому сооружению прежний облик, как, впрочем, и многим другим, пострадавшим от рук современных варваров.

«Шекспировские» места

История любви Ромео и Джульетты, двух отпрысков враждующих семей Монтекки и Капулетти, вероятно, реальный факт. Первым о юных влюбленных поведал миру в XVI веке итальянец Луиджи да Порто в своей «Истории благородных любовников», ссылавшийся на некоего Пеллегрина да Верона. А тот «раскопал» историю, которой «нет печальнее на свете», в хрониках времен тирана Бартоломео делла Скала. Шекспир позаимствовал сюжет у своих предшественников-драматургов.

Площадь Эрбе жила обычной жизнью. С тротуара, сквозь окна тратторий, я видел сидящих за столиками людей. Был обеденный час, и веронцы привычно накручивали на вилки красные от томатного соуса спагетти, вкушали пиццу и салат из зелени, запивая пищу традиционным красным вином. В траттории часто ходят целыми семьями. За едой обмениваются новостями — кто из соседей устроился на работу, кто ее потерял, у кого прибавление в семействе, кто умер.

Посередине Пьяцца Эрбе, словно крылья чаек, белело множество парусиновых зонтов, расставленных торговцами. Здесь теперь продают не только овощи, но и цветы, фрукты, трикотаж, джинсы, сигареты, книги, сувениры. Между лотками громко переговаривались хозяйки, явившиеся за покупками. Стараясь привлечь внимание к своему товару, еще громче кричали торговцы.

Многое видела эта старая площадь! В XVI веке здесь оглашали правительственные указы и приговоры суда...

И возможно, на этой самой площади Самсон, слуга семьи Капулетти, показал кукиш Абраму, слуге семьи Монтекки, что привело к побоищу и грустным последствиям, которые известны всему миру. Возможно, по ней бродил ночами влюбленный, тоскующий Ромео.

Кровавая распря старинных родов Вероны не вымысел великого драматурга. В XII—XIV веках городскую республику Верону буквально раздирали склоки и борьба за власть между Санбонифацио, Монтекки, Каттровенти и другими аристократическими семействами.

В нескольких же шагах от Пьяцца Эрбе, на улице Виа Капелла, стоит дом с номером 27. Замковый камень ворот украшен гербом семьи Даль Капелло, бывших хозяев. Зайдя во дворик, видишь справа небольшой двухэтажный дом, в котором согласно стоустой молве жила Джульетта.

От старинного дома веет светлой грустью, кажется, что он таит в себе какую-то нераскрытую тайну. Никто в нем не живет. Крепко запахнуты створки деревянной арочной двери с железной висячей ручкой. Над дверью тускло поблескивают два затейливых, зарешеченных окна. А левей и чуть ниже их — небольшой мраморный балкон, на который наползают с соседней стены лозы вьющегося винограда.

Дворик полон народа, но царила тишина. Молодые и старые ожидающе поглядывали на балкон и окна дома, словно надеясь увидеть юную хозяйку дома. И я вместе со всеми готов был поверить, что именно с этого балкона бросила Джульетта веревочную лестницу своему Ромео.

Неподалеку, на улице Виа Арче Скалиере, «дом Ромео» — сумрачное здание с бойницами и окнами разных стилей, с тесным двориком. В его цокольном этаже сейчас темная грязноватая харчевня.

И наконец, в южной части Вероны, на улице Виа дель Понтьере, близ Адидже, таится древний монастырь капуцинов. Туристы чередой спускаются в его сводчатое подземелье, к саркофагу из красного мрамора. Утверждают, что именно здесь покоились останки «верной Джульетты».

Но саркофаг пуст.

В соседней же крохотной церковке согласно легенде были тайно обвенчаны Ромео и Джульетта...

На другом конце старой Вероны высится над рекой Кастельвеккьо (Старая крепость) — порождение страхов и амбиций тиранов делла Скала. Кастельвеккьо не приходилось выдерживать осад, с ее бастионов не гремели пушки. Верона подпала под власть Венеции, и начался долгий период упадка. Крепость служила то арсеналом, то солдатскими казармами, то тюрьмой или военной школой. А во время наполеоновского нашествия бойницы ее были заложены, вершины башен снесены, и грозная твердыня потеряла всякое военное значение. Но недавно ее полностью отреставрировали, и сейчас здесь художественно-исторический музей, один из лучших в Италии. В его залах собраны великолепные образцы творчества веронских живописцев, полотна великих венецианцев — Тинторетто, Тициана, Лотто, Гварди и Тьеполо.

...На мосту, с которого открывается великолепный вид на крепостной ансамбль, я снова повстречал гида Паоло — с ним только что рассчитались его подопечные — туристы из ФРГ.

— Понравилась Верона? — спросил он.

— Не то слово, синьор!

— Нашему городу пришлось пережить немало за его многовековую историю. Но особенно ему досталось во вторую мировую войну. Среди этих туристов из ФРГ есть один — бывший офицер вермахта, который хорошо знает Верону. Может быть, он-то или кто из его подчиненных и взорвал этот великолепный мост, на котором мы с вами стоим. Его тоже пришлось восстанавливать. Пора бы кончать с этими войнами. Иначе не миновать беды.

Я неохотно прощался с Вероной, подарившей миру очарование светлой любви. Она и останется в памяти не чем иным, как городом Ромео и Джульетты...

Верона — Москва В. Крашенинников

Остров Буян: быль или легенда?

Н а скалистой горкой в деревне Пояконда избушка Марьи Николаевны Ивановой. Стучу в дверь.

— Кого там пустельга принесла? — кричит из сеней хозяйка.

— Лесник с острова Великого. Отвори, Николаевна.

Вхожу в жарко натопленную избенку. Вижу — на столе соленые огурцы, картошка в мундире, миска с маслом. Хозяйка сидит на старинном резном стуле. Похоже, ждет гостей: Марья Николаевна содержала избу, которая была чем-то вроде гостиницы для лесников Кандалакшского заповедника, а также для ученых-биологов, приезжавших на биостанцию.

— Везучий — к еде, невезучий — к беде, — философски заметила старушка. — Сапоги сымай, на печку полагай. Портянки — на шесток. Куртку на веревку вешай над плитой. Садись к столу и ответствуй: куды путь держишь?

— В Кандалакшу, по делам. Ясные глаза хозяйки прищуриваются.

— Глубок человек, нету ему дна, нету конца его душе. И все зовет его душа в дорогу. Вот поморы-старики были. Куды только не плавали, лиха не пужались. В Норвег хаживали. Грумант достигали.

Николаевна подумала, а потом спросила:

— Вот ты зачем на острову живешь? Чего тебе там надобно?

Я не успел ответить. Она ответила за меня.

— Потому что без дороги нету жизни человеку. Без паруса и весла нету помора. В начале дороги надежда. В конце — радость. Слева — тоска. А справа — беда. Чтоб беды не было, как поступить?

Я пожал плечами, уплетая вкусную разваристую картошку с топленым маслом.

— Чтоб не было беды в дороге, пусть жена перед твоим отъездом зажжет свечку из камня-алатыря. Его неспроста морским ладаном поморы зовут. Всегда перед плаванием в старину зажигали.

— Камень-алатырь — это янтарь? А где же его поморы доставали?

— Доставали, парень. А где — не сказывали. В старину морского ладану в каждом дому бывало изрядно. Вот и у меня за иконой лежал кусок. Как раз перед твоим приходом Андел у меня побывал, выклянчил.

— Какой Андел? — удивился я.

— Ну, лесник с острова Анисимов. Плечи — коса сажень, глаза зеленые, как у кота, ночью светятцы. А зовут — Андел. Андел во плоти! Хоть по лбу колоти!

И старуха весело захохотала. Потом подмигнула и, понизив голос, заговорщицки сказала:

— У Андела к морскому ладану интерес особый. Он, видать, тайну его узнал. В камне том силища великая. Чудодейное средство для здоровья. Да нынь не ведают, как им пользоватцы. А узнать можно только на острову Буяну. Там его много, морского ладану-то. А сторожит его мудрая змея Гарафена. Она тебе вопросы задаст. Коли не ответишь — пеняй на себя. А коли ответишь — все тайны узнаешь, и с камнем в достатке вернешься.

Как-то однажды в ветреную осеннюю ночь, возвращаясь на свой кордон, я пристал к острову Анисимов. Дай, думаю, пережду непогоду у лесника Анди Варипуу.

...В домике никого не было. Хорошо протопленная печь источала сухое благодатное тепло. На столе стояла керосиновая лампа. Я зажег ее и осмотрелся. Вряд ли где-нибудь на свете был более необычный кордон... Он походил на маленькую картинную галерею. Картины, писанные маслом, висели на стенах, в простенках, а некоторые даже над окнами, у самого потолка. Возле печи стоял диван — ножками и спинкой ему служили свилеватые коренья сосны, обработанные и покрытые лаком. Вся печь была разрисована. Она напоминала шахматную доску: одни клетки темные, другие — светлые. Рисунки имитировали изразцы. На темных клетках был изображен Старый Тоомас, на светлых — Бегущая по волнам. В углу возле батарейного приемника — скульптура: портрет широкоскулого старика. Над столом — длинная полоса бумаги, на ней по-латыни написано: «Ни дня без строчки». На этажерке — справочники, определители птиц и растений, книги на иностранных языках. На столе лежал раскрытый журнал для дежурных записей и фенологических наблюдений.

Неожиданно дверь отворилась, и на пороге показался хозяин, Анди Варипуу. Я узнал его сразу — вспомнил слова Марии Николаевны...

Анди снял плащ и резиновые сапоги-бродни, кинул полешко в печь. Скоро зафыркал чайник. Я достал банку тушенки, сгущенное молоко, хлеб. И за этой нехитрой трапезой мы просидели до глубокой ночи, и все больше говорили о янтаре. О северном янтаре.

— Значит, про остров Буян ты слышал от Николаевны? — спросил Анди.

— Ну, этот янтарный остров из области сказки...

— Сказка возникает не на пустом месте, — заметил Анди и рассказал, о чем он думает долгими одинокими вечерами. Я слушал его с огромным интересом, многое из того, что он говорил, было для меня новым и даже неожиданным.

...В польских хрониках под 870 годом сохранилось упоминание о некоем таинственном городе. Город был большой и богатый, назывался он Венета и находился, кстати сказать, на острове. Богатства этого города были так велики, что, по свидетельству летописца, дети просто играли золотыми и янтарными шариками. Рассказывалось также, что остров этот опустился в морские воды и город, естественно, погиб. Историки с недоверием относились к этому сообщению...

А между тем в шестнадцатом веке некий Томаш Кантцов, побывав на одном из островов Балтики, а именно на острове Волин, нашел там огромные обработанные камни. «Это фундаменты, оставшиеся от древнего города»,— записал Кантцов. Кроме того, в своих записях он привел свидетельства моряков, которые утверждали, что в ясную погоду на дне моря у берегов этого острова можно видеть руины каменных зданий. Кантцов считал, что легендарная Венета находилась на острове Волин. Тем более что в летописи говорилось, будто бы Венета стояла на острове, запирающем вход в пролив. Историки обрушились на Кантцова с насмешками и быстро отбили у него охоту заниматься древностями. На этом обследование загадочного острова прекратилось на несколько столетий.

Только в 50-х годах нашего века историки вернулись к легендарному острову. Во время строительных работ на острове были обнаружены остатки полусгнившего деревянного строения. Польские археологи определили, что бревнам не менее тысячи лет. Раскопки показали, что жители Венеты были искусными мореходами. Даже мостовые они мостили старыми досками от кораблей.

Хозяевами этого города были славяне. Археологи обнаружили во время раскопок глиняные черепки с характерным славянским орнаментом. Древние постройки также имели типично славянские черты.

Легенды о богатстве города не были выдумкой. Археологи нашли множество украшений из золота и серебра, но главным образом из янтаря. Жители Венеты были не только его добытчиками, но и искусными мастерами, изготовлявшими из янтаря красивые ожерелья и подвески.

— Значит, древние славянские легенды про янтарный остров Буян и про змею Гарафену, которая сторожит этот камень, пришли к нам из Венеты? — спросил я.

Анди ответил не сразу.

— Мне думается, что дело обстоит не так просто. Я слышал от поморов, что существовал старинный «янтарный волок». Из Белого моря шли в Двину, затем поднимались по ее притоку Пазе. Оттуда через волок — в Печору. На ее берегах и добывали морской ладан. Но ходили и еще дальше, куда-то на берег Ледовитого океана. Поморы хранили морской ладан на почетном месте за иконами или на виду, на самой божнице. По древнему обычаю, чтобы не покидала удача, корабль перед выходом в море окуривали дымом горящего янтаря...

— В чем же заключалась необычайная притягательность янтаря? Только ли в красоте?

— Думаю, древние знали и ценили прежде всего целительную силу его, о которой мы, возможно, знаем далеко не все...

Анди замолчал. Сейчас я отчетливо слышал, как шумят под ветром деревья и глухо плещет волна.

Наутро, когда я снимал лодку с якоря, Анди, глядя в морскую даль, сказал:

— Я буду искать остров Буян за Полярным кругом...

В деревне Черная Река мне приходилось бывать, по островным понятиям, часто. И когда бывал, непременно заходил к поморке Евдокии Михайловне Никифоровой — попить чайку и послушать ее рассказы. Ей в ту пору было восемьдесят пять — годы, что и говорить, великие. Однако бабка была бодрая, жила одна и по дому все делала сама. В свое время Евдокия Михайловна и ее муж, Андрей Павлович, были первыми лесниками-наблюдателями острова Великого.

— Евдокия Михайловна, а что вы знаете про остров Буян? — спросил я после встречи с Анди.

— Сказывают мудрые люди, что когда-то на острове Буяне построили подземный дворец. И снесли туда со всей земли, из всех тридевятых царств, тридесятых государств всю мудрость, в книгах писанную, в камне высеченную, в образах рисованную. И над тем местом посадили дуб. Коли ты знаешь заклятье, дак в тот подземный дворец можешь спуститься. А самая главная мудрость и самые важные секреты написаны на шаре, который из алатырь-камня выточен. Прочитаешь эти письмена — узнаешь про все на свете и даже про то, как молодость воротить.

— Неплохо бы побывать на острове Буяне, — заметил я.

— Прежде чем туда попасть, нать на Грумант заворотить, — сказала бабка.

— А зачем?

— Как зачем? Грумант-остров тоже ведь непростой, тоже волшебной. Нать взять с Груманта черных камушков. А коли на Буян попадешь, то приди под дуб, брось камушек через левое плечо да скажи заклятье. Тут дверь в подземелье и отворится. А как через правое плечо кинешь — закроется.

Сказывали, мой прадед на острове Буяне побывал. Вот как дело было. Били они китов в теплых норвежских водах. И увидели среди моря лодку с парусом. Поняли, конечно, что беда с каким-то кораблем вышла, подплыли к лодке...

А там сидит какой-то иноземный купец. Взяли его на борт. По-русски он мог говорить, рассказал, что с ним вышло. Команда взбунтовалась, ограбили его да и ссадили в лодку.

— А куда же шел твой корабль? — спросили у купца.

— На остров Буян.

Тут поморы-китобои переглянулись. Слыхали они про остров Буян не раз, но чтоб в самом деле ходить туда...

— Небось матросы твои забоялись туда плыть, — говорит прадед, Иваном его звали.

— Забоялись. Стали нам попадаться великие змеи морские, вот они с перепугу-то и сделали злодейство.

— Туда кто хошь забоится, — говорят поморы.

— А я бы не забоялся, — говорит Иван.

— Если хочешь,— предлагает ему иноземный купец,— садись ко мне в лодку, ветер как раз подходящий. Только еды возьми да бочонок с водой. А ише — есть ли у тебя черный камушек с Груманта?

— Есть,— говорит Иван.

— Возьми его с собой всенепременно.

И поплыли они туда, куда ветер путь им показывал. Долго плыли. И ничего не боялись. Случалось, великие морские змеи пасти на них разевали, не было страха.

Наконец встал из вод остров Буян. Он из себя не так уж и велик — версты две в длину и будет. Покрыт багульником, голубичником, вереском. Птицы там дикой превеликое множество.

Посередь острову стоит дуб. Иноземный гость кинул через левое плечо камушек, сказал заклятье. Мигом отворилась дверь в подземелье. Иноземный гость стал спускаться по лестнице. А Иван не спешит, свой камушек подобрал.

Спускается следом. Темно, жутко. Подошли к тяжелой двери, обитой железом. Купец дверь толкнул, тяжко она заскрипела. И ударил им в лица свет.

Видят они большую комнату. Посередь ее стоит тяжелый дубовый стол.

На столе — мраморная чаша. А в ней — шар из алатырь-камня. Весь он светится желтым светом, и видны на нем диковинные письмена.

Купец пошептал немного, руками над шаром поводил, потом вдруг схватил его — и бежать. Иван было следом — дверь перед ним захлопнулась. И не поддается.

Вдруг слышит Иван ужасный шум и скрежет. И видит — вылезает из-под стола скелет большущей собаки. А пасть у нее зубами щелкает, и каждый зуб — длиной с палец Ивана.

Что тут делать? Никакого оружия у Ивана нету, даже дубины простой. Тут уж он испугался. Да с испугу-то бросил в этот собачий скелет черным камушком. Камушек прямо в пасть угодил — и вмиг весь скелет на косточки рассыпался.

Иван камушек схватил, поворотился было к двери, да услышал шум ужасной. Летит на него стая медных летучих мышей, острыми когтями бряцает. А впереди стальной коршун.

Бросил Иван своим камушком, прямо в коршуна попал. И тут коршун поворотился да и кинулся на летучих мышей. Вышла меж има битва великая, крик, звон, визг поднялся. Иван скорей бежать прочь. Дверь перед ним открылась.

Выбежал наверх и видит: лежит купец бездыханный, с разбитою головою. На дубу-то, вишь ли, был один-единственный сухой сук, он и пал ему на голову.

А рядом янтарный шар лежит и светится ярко так — глаза сами собой жмурятся.

Вдруг сухой сук превратился в змею, заползла она на дерево и там снова в сухой сук обратилась...

Взял Иван янтарный шар в руку и прочитал на нем таковы слова: «Тот все великие истины узнает, кто меня не ради себя, а ради многих людей похитит».

Думает Иван: «Нехорошо оно вышло-то. Не по чести, не по совести, видать, мы на остров Буян попали. Нать этот шар назад снести».

А идти-то назад ох как боязно! Однако Иван твердое сердце имел.

Спустился потихоньку в подземелье. Видит: стальной коршун и медные летучие мыши недвижимы лежат. Положил Иван шар янтарный в мраморную чашу — и мигом с полу вся нечисть исчезла.

Поднял он глаза, а у стены уж стоит высокое кресло, и в нем сидит девица красоты неописуемой. И на голове у нее янтарная корона. Улыбается она и Ивана спрашивает:

— Зачем пожаловал ты на остров Буян? Чего ты здесь ищешь?

Тут Иван совсем опешил, руками развел и говорит:

— Да вроде бы ничего и не ищу. А интересно было мне взглянуть на остров Буян да потом внукам своим про то рассказать.

Тут она снова улыбнулась и говорит:

— Ну что ж, вот ты и посмотрел на остров Буян. Счастливо тебе до дому добираться. Только не забудь свой камушек.

И протягивает ему черный камушек.

Взял его Иван и пошел прочь. Вышел на берег, а тут и корабль его стоит. Поморы шумят:

— Здорово, Иван! Вишь ли, ветрами буйными нас сюда занесло, тебе на счастье!

Вернулись они благополучно, и много раз потом Иван сказывал, как он на острове Буяне побывал.

Прошло время. С арктического берега, что возле Чешской губы, привез я пластинку янтаря величиной с ладошку ребенка. И когда гляжу на нее, всегда вспоминаю рассказы поморов о северном янтаре. И конечно, лесника Анди. Нашел ли он остров Буян? К сожалению, след Анди затерялся, но я слышал, что кусочки янтаря обнаружены геологами в ряде мест Яно-Индигирской низменности, на побережье Ледовитого океана и в низовьях Лены.

В. Опарин  Рисунок Г. Комарова

Беломорский Геракл

Очерк В. Опарина можно отнести к разряду «вторичных быличек» — рассказ о реальных случаях, в который вкраплена сказка-быль о легендарном острове Буяне и камне-алатыре. Комментария требует вторая, сказочная сторона очерка.

Сказ о плавании некоего Ивана на остров Буян, о его приключениях в подземелье с шаром из камня-алатыря представляет, на мой взгляд, очень позднее произведение, «склеенное» народной фантазией из различных легендарных и литературных сюжетов. В чистом, так сказать, виде камень-алатырь и остров Буян в сказках, как правило, не встречаются. Сфере их существования — заговоры; значительно реже — духовные стихи; крайне редко — былины. Трудно сказать, насколько Волин с Венегой можно считать прообразом острова Буяна. Как согласно считают все историки и филологи, остров Буян — это остров Руян древности, современный остров Рюген, на котором находился священный город западных славян Аркона и центральное святилище. О богатствах и роскоши храмов, в том числе и об украшениях из янтаря, писали западные средневековые хронисты. Утверждение христианства в славянском Поморье и последующее немецкое завоевание разрушили богатую и самобытную культуру западных славян, превратили в руины их города. Но память об этих священных центрах сохранилась у славян восточных.

Дело в том, что VIII—X века были временем оживленной торговли Балтики со странами Востока и торговый путь проходил через русские земли. Не случайно в древнейших слоях древнерусских городов археологи находят немало следов западнославянской культуры.

Память о древних культурных центрах западных славян сохранилась у славян восточных и в закодированном виде, перейдя в ритуальный фольклор. Христианство превратило древних языческих богов и их спутников — птиц, зверей, пресмыкающихся — из богов «светлых» в богов «темных», подземных. Собственно, и сам остров Руян превратился в остров Буян, остров мертвых, в подземный мир, поскольку на Севере «буяном», «буевищем» раньше назывались кладбища. Таким образом, Иван, спускаясь в подземелье острова Буяна, спускается в царство мертвых, где, подобно древнегреческим героям, сражается не с животными, а с богами подземного мира, повторяя отчасти подвиги Геракла: с Кербером (скелет собаки), стимфалийскими птицами с медными когтями и клювами (медные летучие мыши) и лернейской гидрой (змея)... Откуда взялось это сходство подвигов греческого и беломорского героев — сказать, право, затруднительно.

Думаю, что искать остров Буян бесполезно. Ведь и камень-алатырь, обычно отождествляемый с янтарем, на острове Буяне — инородное тело! Он туда откуда-то доставлен...

И здесь открывается любопытная ситуация. Древний торговый путь от берегов Балтики в страны Востока отмечен множеством предметов транзитного экспорта как с Запада, так и с Востока, но меньше всего на нем обнаружено янтаря. Отдельные янтарные изделия встречаются в слоях древнерусских городов, но их мало даже в Новгороде. Янтарь не стал принадлежностью славянского национального костюма ни у восточных, ни у западных славян. Что же касается интереса к янтарю поморов, то он объясняется просто: им заменяли дорогой и в прошлом труднодоступный ладан, необходимый для богослужения, в том; числе для освящения спускаемого на воду нового судна, молебна перед отплытием и так далее. Вот почему интересно упоминание В. Опариным «янтарного волока». Сам я о нем в своих поездках по Северу никогда не слышал и не встречал этого названия у других исследователей. Он кажется мне сомнительным потому, что на Севере янтарь не был предметом промысла и торговли. И если в своих плаваниях поморы иногда находили «морской ладан», то относились к нему как к диковинке или жертвовали в свои приходские церкви. Но разобраться с этим стоит, как необходимо разобраться вообще в «янтарных путях» Восточной Европы и в месторождениях янтаря, которые разрабатывали люди в различные исторические эпохи.

Здесь исследователя могут ожидать самые неожиданные открытия.

Андрей Никиктин, археолог

Быстроногие масаи

У масаев не бывает детства. Того самого беззаботного и счастливого, о котором люди с теплотой вспоминают всю жизнь. Детство у масаев такое трудное, что они ждут не дождутся, когда оно наконец кончится. Это отметили многие исследователи, занимавшиеся изучением племени.

Когда мальчику масаю исполняется семь лет, он начинает пасти скот своего отца. За любой ущерб стаду его наказывают. Он проводит дни под палящим солнцем со сверстниками и ребятами постарше лет до четырнадцати-пятнадцати. Пастушонок не носит одежды, разве что прохладным утром кутается в одеяло; завернувшись в него, спит ночью прямо на земле.

Он обязан выполнять все, что прикажет ему любой взрослый масай. Побежит с поручением за десять километров, даже если от усталости еле ноги волочит. Ночью пойдет искать отбившуюся овцу.

Надо, однако, сказать, что масаи очень чадолюбивы и желают своему подрастающему поколению только самого лучшего. Но в их понимании «самое лучшее», что только можно пожелать детям,— стать воином, способным убить в единоборстве льва. А воин должен быть выносливым и дисциплинированным. К сожалению, образование, без которого трудна жизнь в современных условиях, в систему масайских доблестей пока не входит.

Лет в шестнадцать подростка начинают готовить к переходу в следующую возрастную группу «ильморанов» — защитников племени и главного его богатства — скота. Мальчику, прошедшему инициацию, позволено отпустить длинные волосы, и с тех пор он заплетает их в косички. С подростками беседуют старейшины, рассказывая историю племени, объясняя обычаи и посвящая в тайные ритуалы.

Тогда же узнают они, почему боги создали скот только для масаев и родственных им туркана и самбуру. Те, кто обрабатывает землю и живет на одном месте, владеют скотом незаконно — им предназначено кормиться плодами земли. Поэтому угнать коров или овец у крестьян кикуйю и камба — дело, достойное мужчины.

Но для того чтобы превратиться в ильморана, надо пройти через мучительные обряды. И горе тому юноше, который хоть звуком выдаст, как ему больно. Навеки останется он подпаском, вечным ребенком, не имеющим права носить плащ взрослого и обязанным беспрекословно выполнять любые приказания своих ровесников, а потом и младших. Экзамен на зрелость и мужество масай сдает один раз в жизни, и переэкзаменовок не бывает. Впрочем, провалы на испытаниях случаются крайне редко.

Став ильмораном, юноша получает совершенно новые права. Все — старшие и младшие — обязаны выполнять его желания, кормить его, куда бы он ни пришел, ибо теперь он главная опора племени. И ходить он имеет право, не спрашиваясь ни у кого, по всей стране масаев.

Понятие «страна масаев» не географическое; скорее оно этнографическое: это обширные пространства Кении и Танзании, где племя пасет свои стада.

С оседлыми соседями масаи то торговали, выменивая мясо и шкуры на зерно и овощи, то нападали на них, угоняя скот. Им не нужны были рабы, поэтому пленных масаи не брали. Быстроногие, храбрые, они появлялись внезапно в тех местах, где их не ждали.

И в молитвах земледельцев кикуйю были такие слова: «Сделай так, чтобы ни один из нас не встретился с масаями, львами и слонами». Так записал в середине прошлого века путешественник Карл-Клаус фон Деккен. Сто лет спустя эти слова, увы, не звучат анахронизмом. Но при всем том можно сказать, что обе стороны приноровились друг к другу и издавна научились соседствовать.

Самые страшные рассказы о ярости масаев распространяли азиатские работорговцы. С Занзибара, с побережья Танганьики шли их караваны в глубь страны и возвращались, гоня вереницы чернокожих рабов в колодках. Горе каравану, если его путь пересекали масаи! Ни один работорговец не оставался в живых. Лишь завидев масаев, они бросали ружья и кидались на колени, чтобы хоть аллах помог.

Начались новые времена — европейская колонизация. Земледельцы кикуйю и камба, береговые жители суахили вошли в двадцатый век. Насильно были разрушены их традиции, образ жизни. Но на смену им пришло новое понимание целей, новое — для Африки особенно — осознание общности, стоящее над узкими племенными рамками. После длительной борьбы появились на карте молодые независимые государства Кения, Танзания.

Долго объяснять причины, почему масаи оказались очень мало затронутыми новыми веяниями. И земля, где они живут, иссохшая, бескрайняя, не привлекала колонистов, и сопротивлялись они всему чуждому очень стойко.

Главное другое: до наших дней они дожили, сохранив почти без изменений свой уклад жизни.

Однако сначала колониальные власти, а потом и правительства молодых независимых государств сделали все, чтобы ограничить их своеволие.

Если масай встретит льва, он даст ему бой. Но львов в Восточной Африке осталось так мало, что не хватило бы на сотую часть честолюбивых масайских ильморанов.

Часть масаев — очень небольшая пока — перешла к оседлости. Их дети ходят в школы. В застывший традиционный мир племени проникли денежные отношения. И хотя мерилом богатства, показателем социального статуса по-прежнему остается скот (и только им платят, к примеру, выкуп за невест), без денег теперь им не прожить. В последние годы они стали приходить в города подзаработать. Но сколько бы ни прожил масай в городе, он всегда возвращается в родные места, к своему племени: подростку надо пройти испытания, юноше — жениться. В городах они держатся отчужденно, не изменяют своим привычкам ни в одежде, ни в занятиях.

Советская медсестра, работавшая в Кении, рассказала такую историю.

«Как-то мы с мужем были приглашены к друзьям, кенийским врачам из нашей больницы. Они жили далеко от центра в районе новостроек, и мы добрались туда на такси.

Наш хозяин — кениец учился в Союзе, говорили мы в гостях по-русски, показалось, что мы дома, и засиделись по московской привычке за полночь.

Взглянули на часы — последний автобус ушел. До ближайшей улицы, где можно поймать такси, идти минут сорок, и все пустырями и стройплощадками. А надо сказать, что ночью Найроби — место небезопасное, особенно на окраинах.

— Может быть, такси вызовем? — предложил муж.

Хозяин позвонил в таксопарк и назвал адрес, однако там извинились, но ехать отказались.

Внезапно наш друг просиял: идея!

Через несколько минут он вернулся весьма довольный.

— Пошли! Я нанял охрану.

— Охрану?!

— Ну да, масая. Их сейчас много в Найроби. У нас один служит сторожем.

У подъезда нас ждал мальчишка лет тринадцати в резиновых сапогах. Он смотрел на нас без улыбки и даже не кивнул в ответ на приветствие. Наверное, не понимал ни по-английски, ни на языке кикуйю. Сложенное узкой полосой солдатское одеяло переброшено через левое плечо. В руках масайское копье с длинным и широким лезвием-мечом. Копье было выше его владельца раза в полтора. При свете фонаря я увидела, что волосы у него довольно короткие и не заплетены в косички — мальчику было еще далеко до возраста ильморана-воина. Как четырем взрослым людям идти под защитой малолетнего?..

Хозяин улыбнулся:

— Не забывайте, что это масай.

Мы шли, тихо разговаривая, а страж — на два шага впереди, не оглядываясь и как бы не обращая на нас внимания.

Равномерно чавкала грязь под его резиновыми сапогами, и, когда мы пересекали узкие полоски света от редких фонарей, сверкало ярко отполированное, наточенное, обоюдоострое лезвие его копья. Да еще поблескивало тело, натертое жиром.

Группа людей у ограды стройки притихла, увидев нас. Раза два нас освещали электрическим фонариком, но лучик натыкался на копье и на невозмутимое красноватое лицо юного масая. Фонарик гас, и быстрые удаляющиеся шаги затихали в кустах.

На широкой улице под фонарем стояло несколько такси , и мы уехали».

Конечно, деятельность масаев в городах не исчерпывается обязанностями охранника. Есть уже масаи-юристы, врачи, масай-журналист. Есть, но очень мало.

По-прежнему большинство масаев относится свысока к любому труду, кроме скотоводческого или воинского. Приходя в города, нанимаясь на работу, молодые воины-ильмораны собираются, прикопив денег, купить скот и вернуться в родные места. Они не покупают европейской одежды, современной утвари. Только транзисторные приемники и электрические фонарики завоевали их уважение.

И к сожалению, по-прежнему они не видят в своих соседях — кенийцах и танзанийцах — сограждан.

А ведь свое место в новой жизни они смогут найти только в сотрудничестве с соседями.

Поймут ли это они? И как скоро? В конечном итоге от этого зависит их будущее — неподвластное богам, но подвластное людям, тем, кто пасет скот, и тем, кто возделывает землю.

Л. Мартынов

Шанс на выигрыш. Часть II

Продолжение. Начало в № 4.

К огда Полин открыла дверь гостиницы, гул голосов разом стих и один из сидевших у камина постояльцев шепнул, увидев меня:

— Вот он. Дай ему телеграмму, Хат.

За столом сидели Питер и Макс Треведьены. Блейден возле стойки разговаривал с Маком.

Телеграмма, которую мне вручили, была измята и захватана пальцами. Эчисон снова настаивал на сделке.

В напряженной тишине я скомкал листок, сунул его в карман и двинулся было к лестнице, сопровождаемый взглядами, однако старик, из рук которого я получил депешу, преградил мне дорогу.

— В чем дело?

Он смущенно подергал ус.

— Э... нам бы хотелось знать, продаете вы участок или нет.

Все неотрывно смотрели на меня.

— Так как же?

— Нет, — сказал я.

Кресло Питера Треведьена отлетело в сторону и с грохотом ударилось о стену.

— Вы же обещали все обдумать! — закричал он.

— Я обдумал, — ответил я. — И решил не продавать.

— Почему вы не хотите считаться с другими людьми? — прошипел Треведьен.

— А какого дьявола я должен о них думать?! — взорвался я. — Что они сделали для моего деда? Пронюхав о нефти, они слетелись к нему как воронье и начали наперебой совать деньги, а потом окатили старика дерьмом. Да еще какая-то сволочь отвезла деду экземпляр отчета о результатах последней разведки за день до начала снегопадов!

— Ну и что? — подал голос Джеймс Макклеллан.

— А то, — заорал я, — что человек, сделавший это, повинен в смерти старого Кэмпбела! Если б я знал, кто показал деду отчет...

— И что бы вы тогда сделали? — спросил, поднимаясь на ноги, Макс Треведьен. — Это я отвозил бумаги.

Я тупо уставился на его ухмыляющуюся физиономию.

— Вы с ума сошли...

— А откуда моему брату было знать, что написано в отчете? — сказал Питер Треведьен.— Мы все искренне полагали, что старику хочется знать результат.

— Так это вы подослали к нему своего братца?

— Именно так,— ответил он.

— А как к вам попал второй экземпляр? От Генри Фергюса?

Он молча улыбнулся. Я оглядел лица присутствующих и заметил на них такое же насмешливое выражение. Только сейчас я увидел, что Блейдена больше нет в зале. Почувствовав внезапную боль в сердце, я повернулся и заковылял в свою комнату. Здесь я растянулся на кровати и впал в полузабытье, из которого меня вывел стук в дверь.

— Войдите,— пробормотал я.

Бой Блейден нерешительно остановился посреди комнаты.

— Я только что от Джин, — сказал он. — Она говорит, что вы собираетесь поселиться в «Королевстве». А я-то думал, вы просто торгуетесь с ними... Так слушайте. Я предполагаю, что с отчетом нечисто, Льюис Винник что-то напутал.

— Вы лично передали ему сейсмограммы?

— Разумеется, нет. Отправил по почте из Кейтли.

— А туда они как попали?

— По канатной дороге. Макс Треве-дьен раз в неделю привозил нам все необходимое... Стоп! Ну конечно же. Они просто могли подменить цифры другими! — Бой принялся яростно расхаживать из угла в угол.— Ну вот что: сколько вы можете вложить в буровые работы?

Я засмеялся.

— У меня и есть-то сотни три долларов, не больше.

Блейден оседлал стул.

— Слушайте, Брюс, если я найду деньги и оборудование, вы согласитесь на пятьдесят процентов? Я имею в виду прибыль, которую мы, возможно, получим в результате бурения.

— По-моему, вы опережаете события, — сказал я. — Даже если разведка оказалась обнадеживающей, это еще не значит, что там есть нефть.

Он задумчиво кивнул.

— Вижу, у вас есть голова на плечах. Ладно, тогда сделаем так: завтра я отправляюсь в Калгари и повидаюсь со старым Роджером Фергюсом. Он всегда хорошо ко мне относился, и я попробую его заинтересовать. Итак, вы готовы пожертвовать половиной дохода ради возможности доказать правоту Кэмпбела?

— Разумеется, — ответил я. — Но если ставка на Фергюса ничего не даст, мы останемся лицом к лицу с компанией его сына. Кроме того, старику принадлежат все полезные ископаемые в «Королевстве».

Блейден взялся за ручку двери.

— Предоставьте мне вести переговоры, — сказал он. — А вы при первой возможности отправляйтесь в «Королевство». В одной из моих машин лежат записи о последней разведке. Отправьте их почтой прямо Льюису.

Наутро меня навестила Джин. Мы вышли на улицу, и я посвятил ее в наш с Блейденом план.

Послышался топот ног по деревянному тротуару, и нас догнал Питер Треведьен.

— Куда подевался Блейден? — спросил он Джин.

— Не знаю.

Питер повернулся ко мне.

— Вчера он сообщил вам, почему уезжает?

— Видимо, решил, что это его личное дело,— ответил я.

Треведьен смерил меня недобрым взглядом, промычал что-то нечленораздельное и удалился.

— Всполошились, — сказала Джин и коснулась моей руки.— Будьте осторожны. По вашему виду не скажешь, что вы в состоянии долго боксировать с такими типами, как он.

— Возможно, — ответил я. — А хотелось бы намылить ему шею.

— Знаю, — проговорила Джин. — Бой рассказывал мне о вчерашнем скандале. Повторяю, Брюс, будьте осторожны.

В течение двух дней я следовал ее совету. Тем временем Кризи пробился со своей компанией через участок, разрушенный лавиной, и вечером за столом зашел разговор о пуске канатного подъемника.

В субботу Мак вручил мне телеграмму: «ЦИФРЫ НЕ МОИ НУЖНЫ ДАННЫЕ ИЗ КОРОЛЕВСТВА РОДЖЕР ФЕРГЮС УМЕР ДВА ДНЯ НАЗАД БЛЕЙДЕН».

Итак, Роджера Фергюса больше нет, и это значит, что мы терпим поражение.

К Джин я шел под проливным дождем и порывами крепкого западного ветра. Дверь дома мне открыла мисс Сара Гаррет.

— О, мистер Вэтерел! Входите скорее. Если б вы знали, как нас расстроило известие о кончине бедного Роджера.

— Откуда вы знаете, что он умер? — изумленно спросил я.

— Но вы же получили от Боя телеграмму.

Я пожалел, что забыл предупредить Блейдена насчет связи. Надо будет сказать, чтобы впредь писал письма, а не посылал телеграммы.

Послышалась легкая поступь, и в прихожую вошла Джин.

— Вам, должно быть, уже известно о телеграмме Боя? — спросил я ее.

— Да, миссис Макклеллан была здесь два часа назад и все рассказала. Теперь об этом известно всему Каним-Лейку.

Разговор явно не клеился, и спустя несколько минут я простился с Джин. Когда я, вернувшись в гостиницу, шел по лестнице в свою комнату, на пороге кухни появилась Полин.

— Завтра Джимми собирается ехать на дамбу,— сказала она.— И Бен с ним вместе.

— Передайте им, что я тоже поеду. Полин одарила меня яркой улыбкой.

— Конечно, передам. Спокойной ночи, Брюс.

Меня подняли с постели в семь часов. Сойдя вниз, я присоединился к завтракавшим за столом мужчинам.

— Значит, и вам пришла охота бросить взгляд на дамбу? — спросил меня старый Мак.— Джимми вас отвезет.

Джеймс залпом допил свой кофе и поднялся.

— Ты готов, Бен? — спросил он.

Кризи кивнул и отодвинул стул, а я отправился к себе, чтобы надеть плащ и сапоги. Машина ждала нас возле барака. Макс Треведьен грузил в кузов бочки с соляркой. Послышалось чавканье грязи, и к нам подошел его брат.

— А вы чего здесь потеряли? — спросил он меня.

— Макклеллан предложил мне съездить на плотину.

— Вот как! — Питер повернулся к Джеймсу и отвел его в сторону.

— Что в этом плохого? — донесся до меня голос молодого человека.

— Пусть добирается своим ходом, — отвечал ему Питер Треведьен. — В мой грузовик он не сядет.

Джеймс с виноватым видом приблизился ко мне.

— Прошу прощения, Вэтерел, но Треведьен говорит, что в машине не хватит места.

— Вы считаете, что Питер имеет право вами командовать?

Молодой человек бросил на меня сердитый взгляд и полез в кабину грузовика, а я побрел назад, в гостиницу.

— Ну, что? — спросил меня Мак. — Решили остаться?

— Треведьен отказался меня везти.

— Да? А у меня для вас новость. Только что со Стопятидесятой мили звонили два ваших приятеля. Они спрашивали, здесь вы или уже уехали.

— Какие еще два приятеля? — удивленно спросил я.

— Джонни Карстерс и Джеф Харт. Обещали заехать после обеда повидать вас.

Я отвернулся и посмотрел в окно. Неужели Джонни и Джеф скоро будут здесь? Если так, то это первое доброе известие за всю неделю.

Замызганный фургон Джефа прикатил в Каним-Лейк поздним вечером. Оказывается, Джеф встретился в Эдмонтоне с Боем Блейденом, поэтому-то они и решили навестить меня.

— Бой узнал, что отчет был фальшивый, — заявил Джонни Карстерс. — Это работа Треведьена. Где он, кстати?

— На подъемнике, — ответил я и, немного испугавшись решительного вида Карстерса, поспешил добавить: — Тут уже ничего не изменишь, Джонни. Оставь его в покое.

— Не изменишь?! Черт возьми, да я с ума схожу от ярости. Ладно, если ты такой добрый, будь по-твоему.

Макклеллан и Кризи приехали, когда уже кончали ужинать.

— Ну, как дела? — спросил Мак сына.

— Порядок, — ответил Джеймс. — Движок работает, тросы в норме.

Он сел за стол, взял вилку и повернулся к Джонни.

— А вы чего ради сюда прикатили?

— Да вот решили с Джефом навестить Брюса. Как я понял, ты отказался сегодня подбросить его до подъемника, верно?

— Весь здешний транспорт принадлежит Питеру Треведьену,— сердито ответил Джеймс.

— Так же, как и ты. И вся эта вонючая дыра. Где сейчас Треведьен?

— В бараке, — ответил за Джеймса Бен Кризи.

— Отлично! — Джонни рванулся к двери. Мы с Джефом встали и хотели было двинуться за ним, но он жестом остановил нас.

— Ждите здесь, ребята. И закажите мне пива: после Треведьена я наверняка захочу промочить горло.

Внезапно он осекся. В дверях, озираясь по сторонам, стоял Питер Тре-ведьен. Джонни подскочил к нему. Видно было, что он кипит от ярости.

— Я специально приехал, — начал Джонни, глядя прямо в глаза Питеру, — чтобы спросить, как ты смел сыграть такую злую шутку со стариком, который не сделал тебе ничего плохого?

— Не пойму, о чем речь.

— Все понимаешь! Знаешь, что ты сделал? Ты убил Стюарта Кэмпбела!

— Не мели чепухи. Я и пальцем старика не трогал, и тебе об этом отлично известно.— Треведьен обшарил взглядом притихшую комнату.— Пойдем-ка лучше ко мне в кабинет, там нам не помешают.

— А у меня ни от кого секретов нет, — отчеканил Джонни, стиснув пальцами свой кожаный ремень. — И бояться мне нечего в отличие от тебя. Это ты готов был наложить в штаны при мысли о том, что старик расскажет газетчикам про твою дамбу.

— Что ты хочешь этим сказать?! — взвился Треведьен.

— Кэмпбел был не дурак. Как ты думаешь, почему он не потребовал компенсации, когда начали строить эту плотину? Просто старик знал, что дамба не выдержит давления воды.

— Как ты смеешь?

— Не прикидывайся, Треведьен. Я говорю о цементе, который привезли по реке на пароходе «Мери Белл». Как-то один судовладелец из Ванкувера ходил со мной в «Королевство» и все нам рассказал, мне и Стюарту.

— Моя фирма лишь подвозила материалы, — отвечал Треведьен. — Остальное было в руках правительства, и оно еще в то время посылало сюда своих инспекторов.

— Естественно, посылало. Только откуда этим инспекторам было знать, что ты возишь цемент, который целый год пролежал под открытым небом на острове Королевы Шарлотты?

— Врешь! — заорал Треведьен. — Весь цемент был из Штатов, из Сиэтла!

— Ну конечно, на строительство военной базы на Аляске ты поставлял материалы высшего качества. И все же один из пароходов был нагружен...

— Ну хватит! Ты хочешь обвинить меня в убийстве Кэмпбела на том основании, что он знал о бракованном цементе для плотины? — Треведьен расхохотался и хлопнул ладонью по ляжке. — Да ты клоун, Джонни! Во-первых, я Кэмпбела не убивал, и об этом известно любому из сидящих здесь. Во-вторых, в дамбе, как видишь, нет ни единой трещины, несмотря на то что цемент, как ты утверждаешь, был подпорчен. Нечего без толку языком трепать и бросать честным людям обвинения, которые способен выдумать только псих, понятно?

Треведьен резко повернулся и, продолжая хохотать, вышел на улицу. Джонни вернулся к столу и допил свое пиво.

— Что это ты ему наплел про плотину? — спросил Джеф.

Внезапно Джонни перестал злиться и, улыбнувшись, проговорил:

— Я вот что думаю: раз Стюарт не противился строительству дамбы, значит, и нам нет смысла поднимать шум. Сейчас я снова пойду к Джин и поговорю с ней, а вы тем временем постарайтесь не очень скучать.

Когда мы остались вдвоем, Джеф сказал:

— Знаешь, Брюс, мне что-то пришла охота взглянуть на эту дамбу. Надо же знать, из-за чего весь сыр-бор, правда? Ты сам-то ее видел?

— Еще нет.

— Ну и чего мы ждем? Сегодня чудная лунная ночь. Поехали? Тем более завтра мы уезжаем.

Колея оказалась куда хуже, чем рассчитывал Джеф, но он ни разу не заикнулся о возвращении. Скоро поросшие лесом склоны остались позади, и свет фар уперся в огромные скалы, над которыми нависла тяжелая черная тень утесов и заснеженных вершин. Мы миновали перевал, спустились на несколько сотен футов и остановились у кубического бетонного строения. Прямо перед нами была бревенчатая платформа, на которой покоилась тяжелая деревянная гондола, подвешенная к тросу толщиной в руку. Джеф осветил его мощным фонарем и повел луч дальше, вдоль склона оползня, до того места, где трос образовывал петлю и подходил вплотную к двум страховочным канатам.

Это подвесное сооружение было связующим звеном между мной и «Королевством». Если б только ухитриться им воспользоваться... Я почувствовал странное волнение и рывком распахнул дверцу кабины.

Мы вошли в бетонную будку. Здесь, несмотря на безветрие, стоял собачий холод. Возле одной из стен громоздилось огромное колесо, приводившее в движение трос и связанное валом с двигателем, накрытым брезентовым чехлом. Щит управления был приклепан к бетонной стене, а на деревянной полке рядом стоял старый армейский полевой телефон. Банки с соляркой хранились в нише за дизелем.

— Сегодня они запускали мотор,— сказал я Джефу.

Он выпрямился и посмотрел на меня из-под нахмуренных бровей.

— Что ты замыслил? — Джеф шагнул вперед и схватил меня за руку.— Не валяй дурака, Брюс. Одному тебе туда нельзя. Вдруг мотор сломается, что тогда?

— Постарайся запустить движок, — настойчиво сказал я.

Я вышел из будки и вскарабкался на деревянную платформу гондолы.

В тот же миг дизель взревел, гондола слегка качнулась и оторвалась от своей подставки. Колеса завертелись с едва слышным скрежетом, и люлька стала покачиваться в разные стороны.

Прямо передо мной выросла залитая молочно-белым сиянием дамба. В самой середине ее бетонной стены зияла брешь, через которую вниз устремлялись сверкающие воды ручья. Гондола поднялась над дамбой вдоль северного склона расщелины и мягко встала на деревянный пьедестал, вплотную примыкавший к такой же бетонной будке, что и внизу.

Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась безмолвная страна, лишенная признаков жизни.

Я вошел в бетонную будку. Здесь помещалось только большое стальное колесо, по которому шел ведущий трос, да валялось несколько жестянок со смазкой. На деревянной подставке примостился телефонный аппарат. Подняв трубку, я покрутил рукоятку и услышал голос Джефа:

— Все в порядке, Брюс?

— Да, все хорошо. Хижины отсюда не видать. Возможно, она на северной стороне, а там скала закрывает обзор. Я тебе позвоню, когда соберусь спускаться.

— Ладно, только не задерживайся.

Я полез вверх по усеянному валунами склону одной из скал. С вершины открывался вид на все пространство «Королевства». Пейзаж мог бы показаться неземным, если б не маленькие, наполовину вросшие в снег строения, видневшиеся слева, у подножий низких утесов, окружавших долину с севера.

Я с трудом добрался до этих домишек, укрылся под бревенчатой стеной и ощупью отыскал дверь. Она сразу же подалась, и я ввалился внутрь хижины.

Холод здесь стоял могильный. В слабом свете зажигалки глазам моим предстала призрачная комната, которая, казалось, кишит тенями. Стены были сложены из бревен, а потолок и пол обиты сосновыми досками. На столе стояла лампада. В ней плескалось масло, и я запалил фитилек, чтобы более основательно осмотреть внутреннее убранство комнаты.

Большую часть жилого пространства занимала кирпичная печь, похожая на камин, в которой валялись обгорелые сосновые головешки и груды золы. Почти вся мебель была самодельной. Дверь рядом вела в кухню, а в дальнем конце комнаты помещался вход в спальню. Тут и там в беспорядке валялись одежда и обувь — тяжелые лыжные ботинки, старые джинсы, фуфайка и рваная шапка.

Возле печи лежала груда сосновых поленьев, перенесенных сюда Джонни Карстерсом и его товарищами по последней экспедиции. Я разжег огонь, сбросил промокшую одежду и, зайдя в спальню, облачился в рубаху, джинсы и меховую безрукавку деда. Закурив, я вернулся к столу. То, что я искал, оказалось в нижнем ящике — скатанные в трубочку карты, схемы и тетрадь в кожаной обложке. В сейсмограммах я ничего не смыслил, а посему просто сунул их обратно в стол и раскрыл тетрадку.

Все записи были сделаны чернилами. Начинался дневник так: «3 марта. Сегодня во время моего визита к Люку Треведьену мне сообщили, что многочисленные лавины привели к образованию большого оползня в русле Громового ручья. Целую неделю после этого велись работы по спасению погребенных в шахте горняков, но, несмотря на все усилия, ни один человек не был извлечен из-под завала.

11 марта. Снег стаял, и мне удалось прорваться в долину Громового ручья. Вся передняя часть долины исчезла с лица земли, а вместо нее образовалась черная отвесная стена. Потрясенный, я спустился к ручью, чтобы утолить жажду, и вдруг заметил на береговых камнях вязкую бурую жидкость. Вода ручья была темной и густой и хотя журчала, перекатывая маленькие осколки скал, журчание это было тихим и глухим. Рассмотрев ее и попробовав на ощупь, я понял, что в ручье много нефти. Я не мог определить ее процентное содержание в воде, но вязкая масса на камнях, несомненно, представляла собой чистую нефть. Это было самое крупное просачивание, какое мне доводилось наблюдать. Я попытался подняться к началу нефтяного потока, но тут пошел снег, а затем обрушился камнепад, от которого мне едва удалось спастись.

13 марта. Весь день валил снег, и я едва дождался затишья, чтобы отвести Люка Треведьена на то место, где видел нефть. Сегодня мы смогли туда пробиться, но, к сожалению, прошли новые лавины, и весь участок был погребен под грудами камня. Никаких следов просачивания нефти обнаружить не удалось, несмотря на тщательное исследование русла ручья в тех местах, где осмотр был возможен. Лишь с большим трудом смог я убедить своих спутников в том, что два дня назад действительно видел здесь нефть...»

Того, что я прочел, оказалось достаточно, чтобы избавиться от последних сомнений. Знакомство с остальными записями можно было и отложить. Я отыскал в кухне круглую жестянку с чаем, соленые хлебцы и тушенку, поел, потом вернулся в комнату и лег на одеяла перед камином.

Я не уснул, а скорее впал в забытье. Один раз я поднялся и подбросил в очаг поленьев, потом снова лег, а когда очнулся, дрова уже прогорели и в хижину успел просочиться пронизывающий холод. Сквозь покрытые узором из инея окна пробивались первые робкие рассветные лучи.

После торопливого завтрака я почувствовал себя лучше и вышел, чтобы оглядеть окрестности. Окна хижины смотрели на юг, а сараи были пристроены к ее боковым стенам. В одном из них стояли грузовики Блейдена, и я без труда отыскал записи о последней разведке. Сунув коробки с бумагами в карман и захватив кое-какой снеди для томящегося внизу Джефа, я двинулся в обратный путь. Местами снег был очень глубок, и я основательно выбился из сил к тому моменту, когда вошел в бетонную будку. Взял трубку и повернул рукоятку. Ответа не было. Наконец после бесчисленных попыток связаться с Джефом в трубке послышался слабый голос:

— Алло, алло, это ты, Брюс?

— Ну разумеется. Подъемник работает?

— Слава богу, ты цел и невредим. Тут со мной Джонни, сейчас он за тобой поднимется.

Через десять минут гондола ткнулась днищем в бревенчатый пьедестал, и из нее выскочил Джонни.

Мы быстро спустились вниз. Здесь я заметил, что машина Джефа исчезла, а на ее месте стоит один из грузовиков транспортной конторы. Мне пришлось опереться на плечо Джонни, чтобы вылезти из клети: едва расставшись с «Королевством», я почувствовал слабость и озноб. Рев дизеля в бункере затих, и на пороге появился разъяренный Питер Треведьен.

— Похоже, придется ставить тут замки, — злобно сказал он.

— Помолчи, Треведьен. Не видишь разве, парень с ног валится. — Голос Джонни звучал глухо и как бы издалека. Секунду спустя я лишился чувств.

Когда пришел в себя, смеркалось. У окна с журналом в руках сидел Джонни. Услышав, что я пошевелился, он поднял голову.

— Ну, как ты? Порядок?

Я кивнул и сел. Давно уже не чувствовал я себя так хорошо, как сейчас. Появилось даже давно забытое ощущение голода.

Джонни достал сигарету, сунул ее мне в рот, поднес горящую спичку и проговорил:

— Бой приехал. С ним какой-то ирландец по имени Гарри Кио. Говорят, он берет подряды на бурение. Звонил Эчисон. Завтра пожалует собственной персоной. Так, вроде больше новостей нет, если не считать того, что Треведьен чуть не рехнулся от ярости, когда узнал, что ты был в «Королевстве». Да, совсем забыл, тебе письмо.

Он полез в карман и вытащил тяжелый толстый конверт, запечатанный воском. На письме стояли штемпели Калгари.

— Опять небось Эчисон, — проговорил я. — С новым предложением. Похоже, его так и не научили слову «нет».

Я бросил конверт на стол.

— Знаешь, — заметил Джонни, — мне кажется, «Королевство» неплохо на тебя подействовало.

Я кивнул.

В комнату вошел Бой Блейден. Лицо его напоминало физиономию школьника, которому не терпится выложить радостную весть. Боя сопровождал плечистый мужчина с покрытым шрамами лицом.

— Знакомься, Брюс, это Гарри Кио, — сказал Бой. — Гарри не прочь попытать счастья вместе с нами.

— Это правда? — спросил я буровика. — Однако права на разведку недр принадлежат не мне. Они перешли к Генри Фергюсу.

Гарри повернулся к Бою.

— Чего ж ты молчал?

Блейден удивленно вскинул брови.

— Но ведь Винник говорит, что старый Роджер отказался от этих прав,— произнес он.— На другой день после вашей с ним встречи он послал за Льюисом и велел ему помогать тебе чем можно, да еще бесплатно. Ты не получал от старика вестей? Я покачал головой.

— А от его душеприказчиков?

— Нет. Мне пришло только одно письмо. — Я взял со стола конверт. Внутри лежала пачка документов и записка на бланке канадского Национального банка: «В соответствии с указаниями нашего клиента, мистера Роджера Фергюса, — говорилось в ней, — возвращаем Вам все долговые расписки «Нефтеразведочной компании Кэмпбела» и сообщаем, что права на эксплуатацию и добычу полезных ископаемых, принадлежавшие ранее Роджеру Фергюсу, передаются по его воле в Ваши руки».

Вместе с запиской в конверте были подписанные и проштампованные карты Скалистых гор с указанием координат «Королевства».

Комок подкатил мне к горлу, и я бросил быстрый взгляд на Боя и Гарри Кио.

— Ну, Вэтерел, — спросил Гарри, — будем бурить?

— Да, — пробормотал я.

Кио потеребил пальцами нижнюю губу и изучающе посмотрел на меня.

— Бой говорил что-то о пятидесяти процентах, — произнес он.

— Да, верно, — согласился я. — Единственное мое условие — никаких претензий в случае неудачи.

Гарри вытаращил глаза.

— Я ищу нефть двадцать лет, — сказал он, — но таких предложений еще не слыхивал. Мечта буровика, — добавил он, обращаясь к Бою. — Но ты, Бой, отправишься в «Королевство» и еще раз все исследуешь, ладно?

Тот кивнул.

— Потом я сам приеду туда, чтобы осмотреться на месте. Скажу вам честно, Вэтерел: у меня есть деньги на два месяца работы, не больше. Но если прогноз подтвердится, будем считать, что мы договорились.

— Прекрасно, — сказал я.

— Тогда порядок, — он усмехнулся. — Пошли обмоем сделку?

— Нет, спасибо, — отказался я. Гарри и Бой вышли из комнаты.

Я снова лег. Дело завертелось, и теперь меня заботило только одно: хватит ли сил осуществить задуманное? Завтра должен был приехать Эчисон и, возможно, Генри Фергюс. Как только они узнают, что у меня на уме...

В дверь постучали, и вошла Джин.

— Ну, как наш инвалид? — осведомилась она, ставя на стол поднос. — Джонни сказал, что вы изголодались, вот я и принесла кое-что вкусненькое.

Она отошла к окну и взглянула на меня издалека.

— Весь город только и говорит, что вы собрались бурить скважину.

— Вы же этого и хотели, не так ли?

— Да, но если Генри Фергюс решит продолжать свою стройку, вам не миновать беды.

— Посмотрим.

— Вы в состоянии понять, что за махина вам противостоит? — спросила Джин.

— Думаете, мне угрожает опасность?

— Не знаю. Но если с вами произойдет несчастный случай, это многим будет на руку.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только одно: вы действуете слишком грубо. Как вы намерены поднимать в «Королевство» буровую установку? Треведьен сегодня же поставит сторожей у канатной дороги и не даст вам даже подвезти оборудование. Впрочем, представим себе, что вы протащили в горы вышку. Думаете, Питер оставит вас в покое? Нет, Генри Фергюса и компанию вам не одолеть, и вы это знаете.

— Что же мне, по-вашему, делать?

— Продать участок и отправиться домой.

— Однако, когда мы познакомились, вы держались другого мнения...

— Ну, тогда-то я считала вас совсем чужим, и мне было все равно, что с вами случится.

— Что же изменилось?

— Не знаю. — Джин протянула мне руку. — До свидания, Брюс. Завтра я уезжаю на побережье, пора переменить обстановку, а то Каним-Лейк начинает действовать мне на нервы.

— Я вам надоел?

— Не в этом дело. Я страшно устала, вот и все. Если будете в Ванкувере... Впрочем, адрес я оставлю у сестер Гаррет. Прощайте, Брюс.— Ее пальцы коснулись моих с неожиданной нежностью. Мгновение спустя я остался один.

Наутро я отправился навестить Джин, но оказалось, что она уже уехала в Кейтли вместе с Максом Треведьеном и Гарри Кио.

— Она случайно не оставила мне записку? — спросил я мисс Гаррет.

— Только свой ванкуверский адрес, — ответила старушка, подавая мне клочок бумаги и изучая мое лицо сквозь стекла лорнета. — Зачем вы ее отпустили?

— То есть? — Я был совершенно сбит с толку.— Да и как я мог бы ее удержать?

— Джин убежала. Она боится за вас!

— Понятно. — Я вздохнул и повернулся, чтобы уйти.

— Прошу вас. — Мисс Гаррет протянула мне маленькую шкатулку. — А я, признаться, про нее и забыла. Джин дала мне это вчера вечером.

— И что она сказала? — насторожился я.

— Ничего, просто велела передать шкатулку вам. Ключ в замке. — Старушка так старательно отводила глаза, что я понял: она открывала шкатулку и знает о ее содержимом. Мисс Сара неожиданно приблизилась ко мне и прошептала:

— Поезжайте в Ванкувер, мистер Вэтерел.

— Простите, мисс Гаррет, — виновато сказал я. — В Ванкувер я не поеду.

Я вышел из дома на деревянный тротуар, сжимая в руках шкатулку. Джонни и Джеф как раз собирались уезжать и суетились на улице возле автомобиля. Я подошел и спросил, не видели ли они Блейдена.

— Он уехал в горы, — ответил Джонни. — Слушай, Брюс, ты отдаешь себе отчет, за какое дело берешься?

— Надеюсь.

— Стало быть, тебе все равно, жить или умереть? Конечно, тебя ничем не проймешь.— Он пожевал спичку и выплюнул ее на снег.— Ладно, если мы тебе понадобимся, звони Джефу.

Он сжал мою ладонь.

— Спасибо, Джонни.

— Не за что.

Минуту спустя они уже катили по скользкой колее к озеру.

Опустевший салун произвел на меня угнетающее впечатление. Друзья уехали, и теперь мне оставалось только терпеливо дожидаться Эчисона. Я поднялся в свою комнату, открыл шкатулку Джин и увидел черный «люгер». На стволе пистолета было семь выпиленных зарубок, а над ними красовалось имя владельца: Пол Мортон.

Пол Мортон! Так звали компаньона моего деда, который прибрал к рукам весь капитал и бросил старого Кэмпбела в беде. Неужели пистолет принадлежал ему? Я заглянул в коробку, но никакой записки там не было. Интересно, каким образом это оружие попало в руки Джин?

Послышался стук в дверь, и я молниеносным движением сунул «люгер» под подушку.

— Войдите.

— Вас хотят видеть два джентльмена, — объявила Полин.

Эчисон! Я незаметно положил револьвер в задний карман брюк и улыбнулся, потому что этот жест получился как бы сам собой. Недаром, выходит, я два года таскался по Сахаре с точно таким же «люгером». Странное дело, оружие придало мне храбрости и уверенности в себе, хотя глупо было полагать, что предстоящие переговоры могут кончиться пальбой. Не знаю, чем это объяснить, но, оказавшись лицом к лицу с Эчисоном и Генри Фергюсом, я едва удержался от смеха.

Высокий сутуловатый Генри Фергюс с ходу взял быка за рога.

— Сколько вы хотите, Вэтерел?

— Я не продаю.

— Что здесь делал этот буровик? — спросил Эчисон.

— Любовался природой, — ответил я.

— Я вынужден напомнить вам, что у вас нет права бурить скважины в «Королевстве», — сказал Эчисон. — Теперь, когда отец мистера Фергюса скончался...

— О чьих интересах вы печетесь, Эчисон? — спросил я.— О моих? Или Фергюса?

— Я забочусь о вас обоих.

— Ложь, — отчеканил я, — Генри Фергюс еще год назад, требовал завершения строительства дамбы, однако его отец настоял, чтобы прежде в «Королевстве» провели нефтеразведку, поэтому стройку заморозили. Вы с самого начала против меня, Эчисон. Что же касается прав на полезные ископаемые, то об этом советую справиться в Национальном банке.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Генри Фергюс.

Вместо ответа я протянул ему записку, полученную накануне, и Фергюс внимательно прочел ее. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Как это вам удалось? — всполошился Эчисон. — Что вы посулили старику? Слушайте, Генри, я думаю, мы можем подвергнуть сомнению законность этой бумаги.

— Оставьте нас вдвоем, — прорычал Фергюс. Эчисон в ярости вскочил и выбежал вон.

— А вы умнее, чем полагал этот пустомеля, — произнес Генри. — Давайте играть в открытую, Вэтерел. Мне нужна дешевая электроэнергия, чтобы пустить в ход рудники Ларсена. Поэтому я буду продолжать строительство, и через пять месяцев «Королевство» превратится в большое озеро. У вас есть два выхода: либо принять мое предложение, либо идти в арбитраж. Я согласен заплатить шестьдесят тысяч долларов.

— Нет, — сказал я, — лучше пойдемте в арбитраж. И если там, наверху, есть нефть...

— Вы сможете доказать это, только пробурив скважину.

— Что я как раз и планирую. Генри улыбнулся.

— Ну так знайте, что оборудование вы туда не завезете. Уж об этом я позабочусь.

С этими словами Генри встал и вышел из комнаты. Руки мои нервно сжали край стола, по телу побежал холодный пот. А минуту спустя в баре появился старый Мак и без предисловий объявил, что мое дальнейшее пребывание в гостинице невозможно. Делать было нечего. Сражение разгорелось, и противник не стеснялся в средствах. Я молча поднялся и отправился паковать чемоданы.

Через два дня мы с Боем были в Калгари. Льюис Винник на основании подлинных данных дал очень обнадеживающий прогноз, но при этом добавил, что не помешало бы взорвать в «Королевстве» еще десяток динамитных шашек. Так, на всякий случай.

Бой немедленно телеграфировал Гарри Кио и отправился в Эдмонтон собирать своих парней. Он намеревался подняться в горы по старой тропе индейцев и провести еще один цикл исследований. По его подсчетам, на это должно было уйти около месяца.

Неотложные дела вынудили меня остаться в Калгари. По моему требованию контора Эчисона выдала все документы. Понадобилась целая неделя, чтобы найти честных и компетентных юристов, согласившихся вести дела нашей компании. Одновременно я прилежно изучал теорию бурового ремесла, в чем мне изо всех сил помогал маленький, очкастый, постоянно чем-то расстроенный Льюис Винник.

К исходу недели моя болезнь напомнила о себе, да так, что я на несколько дней залег в постель. Врачи пытались упечь меня в больницу, но я отказался наотрез и лежал в гостинице, с тоской вспоминая чистый и колючий холодный воздух Скалистых гор. Чувствуя, что конец приближается, я мечтал угомониться там, высоко в горах, в хрустальной чаше «Королевства».

Семь дней спустя мы с Винником забрались в его машину и двинулись через Эдмонтон на Джаспер. Льюис любил быструю езду, и к половине четвертого вечера мы уже миновали подножие гор. В Джаспере нас ждали Джонни и Джеф. Услыхав от Винника о моем недавнем недомогании, Джонни велел мне немедленно ехать в «Королевство» и сидеть там, раз уж горы так благотворно на меня действуют. Джонни взял с меня клятву, что, если противник попытается выкурить меня из дома деда, я тут же дам знать.

На другой день мы без приключений прибыли в Каним-Лейк. Здесь мне моментально стало лучше. Сердцебиение не прекращалось, но силы, как по волшебству, начали возвращаться ко мне.

Миновав городок, мы углубились в ущелье Громового ручья. Я предупредил Винника, что воспользоваться подъемником нам не дадут, но он только отмахнулся, сказав, что Генри Фергюс — его клиент и личный друг. Однако, проехав с милю по руслу ручья, мы были вынуждены остановиться перед наспех сооруженными здесь железными воротами. У дороги виднелась маленькая жестяная кабинка с дымящей трубой. Как только мы затормозили, на улицу вышел человек, за спиной которого виднелся ствол ружья.

— Пропуск, пожалуйста, — произнес страж — плотный коротышка, жующий резинку.

Таких предосторожностей не ожидал даже я, не говоря уж о Виннике.

— Я друг Генри Фергюса, — пробормотал мой возмущенный спутник.

— Не знаю я никакого Фергюса, — отвечал постовой. — Тут Треведьен командует. Гоните пропуск или убирайтесь.

Винник еще раз окинул яростным взором стража у ворот, потом развернул машину, и мы покатили назад в долину.

— Придется искать Треведьена, — процедил Льюис.

— От него нам тоже ничего не добиться.

В Каним-Лейке, подъезжая к конторе Питера Треведьена, мы увидели, как тот садится в грузовик и отъезжает в сторону Громового ручья. Я не смог удержаться от смеха: узнав, что я вернулся в Каним-Лейк, этот тип принялся устраивать часовым проверки. Макс Треведьен был дома.

— Привет, — сказал я, входя. Треведьен разинул от удивления рот и испуганно посмотрел на черный силуэт барака за окном.

— Все в порядке,— успокоил я его.— Ваш братец уехал проверять посты.

Макс прикрыл дверь и настороженно уставился мне в лицо. Я молча обвел взглядом некогда очень уютную, но покрывавшуюся толстым слоем пыли комнату.

— Что вам угодно? — Громоподобный голос Треведьена приглушали гниющие обои на стенах.

— Слушайте, Макс, не согласитесь ли вы отвезти меня в «Королевство»?

Он медленно покачал головой:

— Нет, Брюс. Питер меня со свету сживет.

— Вы знаете, что я был в Калгари?

Он кивнул.

— Так вот, я чуть не умер там. У меня мало времени, Макс, а дело предстоит серьезное. И важное для нас обоих. Вдруг нефть есть? Тогда получается, что вы совершили вдвойне подлый поступок, отвезя Кэмпбелу фальшивый отчет. Лучше бы вы размозжили ему камнем череп.

Лицо Треведьена залилось краской. Он хотел было что-то сказать, но я повернулся и направился к двери.

— Мы будем у входа в долину Громового ручья, — произнес я с порога. — Нам понадобятся две оседланные лошади. О Питере не беспокойтесь, он уехал.

...Мы уже полчаса просидели в автомобиле у въезда в долину, и я начинал подумывать о возвращении, когда услышал цокот копыт на каменной тропе. Секунду спустя из-за скалы появился Макс. Он вел трех лошадей, две из которых были под седлом. Спешившись, Макс помог нам забраться на коней и подогнал стремена. Потом он снова вскочил в седло и молча двинулся по тропе в горы, держа за поводья вьючную лошадь. Мы продрались сквозь низкий колючий бурьян, миновали несколько глубоких луж и наконец перебрались через тугой холодный поток. За ручьем начинался ельник и склон горы. Подъем был не очень крутой, но мы все же делали остановки, чтобы дать лошадям отдых. Никто не разговаривал.

Солнце уже садилось, когда мы пересекли наконец седловину, и далеко внизу перед нашими глазами раскинулась громадная чаша «Королевства». Снег почти сошел, тут и там пробивались лоскутья свежей и сочной изумрудной зелени, исчерченные серебряной паутинкой ручьев. Справа виднелось ранчо Кэмпбела, а ближе к дамбе стояли два грузовика, от которых к амбарам тянулись едва заметные колеи.

Я повернулся к Максу и протянул руку.

— Спасибо за помощь. Дорогу назад мы сами найдем, можете возвращаться.

Макс задумчиво посмотрел на возвышавшуюся над нашими головами гору, прижал колени к бокам лошади и молча двинулся вниз по тропе.

— Как быть с лошадьми? — крикнул я ему вслед.

— Приедете в Каним-Лейк, тогда и заберу, — ответил Макс. — А пока пусть пасутся.

Мы въехали в «Королевство», любуясь розовевшими в лучах заката снежными пиками, и двинулись к двум грузовикам, стоявшим поодаль. Мгновение спустя послышался страшный грохот: Бой взорвал очередную динамитную шашку, чтобы записать на свой геофон новые данные. Этот взрыв, прокатившийся мощным эхом по горам, показался мне приветственным салютом...

Бой не скрывал возбуждения, лица двух его помощников сияли улыбками. Блейден взял с собой двух молоденьких пареньков, Билла Мэнниона и Дона Леггерта. Дон специализировался на бурении, а Билл занимался изысканиями на поверхности. Вместе с Боем эти двое ребят провели работу, которая под силу разве что специальной геофизической экспедиции.

После завтрака Льюис отвел меня в сторону.

— Теперь мы знаем, что здесь наверняка есть нефть, — сказал он тихо. — Самое время подумать о продаже участка какой-нибудь крупной компании.

— Ни за что,— ответил я, обводя взглядом горы вокруг.

— Дело хозяйское,— согласился Винник.— И все же предупреждаю: Генри Фергюс вогнал в дамбу столько средств, что уже не может остановиться.

— Сколь далеко он может зайти? — спросил я.

Винник пожал плечами.

— Берегись! Генри Фергюс не из тех, кто бросает доллары на ветер.

Ночью я написал Кио письмо, в котором сообщил о результатах разведки, предлагая тайно собрать бригаду и приехать в долину Громового ручья к двум часам ночи во вторник. Письмо я запечатал и на другой день отправил с Винником.

Поутру Бой со своими парнями продолжали разведку. Когда я подъехал к ним, ребята сверлили в скале очередное гнездо для динамитной шашки. Маленький бур повизгивал и скрежетал, вгрызаясь в гранит.

— Они уже начали! — крикнул мне Бой, махнув рукой в сторону плотины.

Повернувшись, я увидел, что по бетонной стене снуют люди, а у верхнего бункера подъемника суетится группа рабочих, вытаскивая из гондолы мешки с цементом. На утесе я приметил крупную мешковатую фигуру Питера Треведьена, который смотрел на меня в бинокль.

— Обязательно было начинать взрывы на этой стороне? — спросил я Боя.

— А почему бы и нет? Они так или иначе пронюхают, чем мы занимаемся. Пусть уж сейчас.

Я снова перевел взгляд на дамбу. Гондола опять ползла вверх по тросу; на сей раз она везла два самосвала и связку рельсов. В следующую минуту внимание мое привлекла какая-то странная конструкция, торчавшая из земли на полпути между дамбой и тем местом, где мы стояли. Это была даже и не конструкция, а непонятная мешанина колес, балок и гнилых еловых бревен. Неподалеку валялись котел и бесформенная куча железок.

— Что там такое? — спросил я Боя.

— Разве тебе не говорили? Это же первая скважина Кэмпбела.

— Правда? Слушай, Бой, до какого уровня они дошли?

— Тысячи четыре, наверное.

Я молча уставился на этот изъеденный ржавчиной памятник. Как мерзко, должно быть, чувствовал себя старик, когда понял, что его затея обречена. Еще бы, угробить всю жизнь и в итоге не суметь покрыть какую-то там тысячу футов, отделявшую его бур от нефти! С тяжким вздохом я повернул коня и медленно поехал назад, в сторону ранчо.

После полудня мы с Боем сели на коней и поехали по индейской тропе к Громовому ручью. Когда мы переправились через него и подъехали к тому месту, где два дня назад Винник оставлял машину, было уже почти темно. Мы спешились и присели на поваленное дерево. Дорога то и дело озарялась фарами грузовиков, направлявшихся к подъемнику. Мы покурили, потом завернулись в одеяла и улеглись прямо на голую землю. Было ужасно холодно, но мне все-таки удалось задремать. Впрочем, ненадолго. Скоро я почувствовал, как Бой трясет меня за плечо, и услышал его взволнованный голос:

— Брюс, Брюс, скоро два часа.

Я поднялся и подошел к обочине дороги, укрывшись в маленькой рощице. Снова блеснули фары — очередной грузовик с ревом проехал мимо нас. Скоро его красные фонари скрылись за стеной деревьев, а шум мотора постепенно замер вдали. Наступила тишина, нарушаемая лишь лепетом ветра в кронах елей да шуршанием воды, бегущей по склонам.

Через час, когда тьма начала потихоньку отступать под натиском рассвета, мы услышали надсадный вой дизеля. Едва завидев автомобиль, Бой вылетел на дорогу и принялся размахивать руками. Машина остановилась.

— Немного опоздал, — громко сказал Гарри Кио, выбираясь из кабины, — менял шину. С чего вдруг такая конспирация?

Бой сделал ему знак замолчать и прислушался. С той стороны, откуда приехал Гарри, доносился приглушенный рокот мотора.

— Грузовик? — спросил Бой.

— Да, я обогнал его милях в шести отсюда.

— Быстро! — Бой прыгнул в машину и втащил Гарри за руль.— Трогай!

Они съехали с дороги и отогнали автомобиль на полянку, где паслись наши лошади. Потушив фары, мы закурили и стали ждать.

— К чему такая таинственность? — поинтересовался ирландец.

Моя попытка объяснить ему, что к чему, не имела успеха. Думаю, Гарри понял бы меня лучше, если б Треведьен возглавлял какую-нибудь конкурирующую группу буровиков, а не стройку плотины, которая в представлении Кио была мелким и никому не нужным делом.

— Послушайте, а почему бы вам с Питером не пойти на мировую? — спросил он, когда я замолчал. — Ведь нам в любом случае понадобится подъемник, или вы хотите везти буровую вышку на вьючной лошади?

— Это мы обсудим потом, — не приняв шутки, ответил я. — Сперва ты осмотришь место и решишь, берешься за дело или нет.

На рассвете мы завалили машину еловыми ветками и верхом отправились в «Королевство». Весь следующий день Гарри провел вместе с Боем, выбирая место для буровой и прикидывая шансы на успех. После ужина мы заварили кофе покрепче и уселись совещаться.

— Значит, на глубине четырех тысяч футов нас поджидает базальтовый пласт? — спросил Гарри Блейдена.

— Похоже, что так, — отвечал Бой. — Именно этот базальт остановил Кэмпбела.

— Нефть, если она есть, залегает на пяти-шести, тысячах футов,— продолжал буровик. — Строение недр в глубине нам неизвестно. По сути дела, мы пойдем на ощупь. Мы страшно рискуем. Все осложняется еще и недоступностью участка. Как ты собираешься доставлять сюда буровую, Брюс?

— Подъемником, — отвечал я.

— Но ты же сам говоришь, что в долине хозяйничает Треведьен. Дорога и подъемник в его руках, и то и другое охраняется. Как же ты рассчитываешь воспользоваться всем этим?

— Я думаю, один раз нам это удастся.

— Понятно, — Гарри усмехнулся. — Значит, ты собираешься идти войной? Я, конечно, не могу тебя винить, но учти, что мне надо думать и о своем оборудовании.

— Разве оно не застраховано?

— Застраховано, однако компания может отказать в уплате, если станет известно, что я нарушил закон. Да и каким образом вывозить буровую после того, как все кончится?

— Если забьет фонтан, ничего вывозить не придется. А в случае провала Треведьен только рад будет от нас избавиться.

— Это логично,— согласился Гарри. — А трос выдержит? Вышка — штука нелегкая.

— Как ты думаешь, Бой? — спросил я Блейдена. — Ты же поднимал свои грузовики.

— Не беспокойся, Гарри, — ответил Бой. — Трос рассчитан на большие тяжести.

— Хорошо, но как же все-таки подступиться к подъемнику? Как я понял, дорога под охраной, нижняя опора кабеля — тоже. У меня будет пять или шесть грузовиков. Нет, Брюс, такая операция нам не по зубам. Поначалу нужно будет два бензовоза и две машины труб, кроме того, запчасти, инструменты. Да, шесть грузовиков, не меньше. Значит, подъемник мы займем часов на пять. Как ты это организуешь, хотел бы я знать?

— Я и сам еще не знаю. Точнее, думаю, что знаю, но подробного плана у меня пока нет.

Мы сели за расчеты. Получалось, что подъемник понадобится нам семь раз. Кроме того, между подъемами и спусками нам предстояло в пожарном порядке загружать машины. На все это в общей сложности уходило около пяти часов. Мы не могли позволить себе роскошь что-либо забыть — завладеть подъемником во второй раз будет невозможно. Наверху мы окажемся отрезанными от всего мира, уж об этом-то Треведьен позаботится.

На другой день мы простились с Гарри Кио.

— Если все будет в порядке, ждите меня недели через три, — сказал он, пожимая мне руку. — Ты уверен, что сумеешь устроить все с подъемником?

— У меня нет другого выхода, — ответил я. — В случае неудачи придется продавать участок, чтобы покрыть твои расходы.

Продолжение следует

Хэммонд Иннес, английский писатель Перевел с английского А. Шаров Рисунки Г. Филипповского

Мост через млечный путь

Л етние месяцы в Японии богаты празднествами. И некоторые города особо известны благодаря своим ежегодным праздникам. Таков и небольшой город Хирацука, что в шестидесяти километрах к юго-западу от Токио. Целый год он живет размеренной жизнью скромного районного центра. Здесь есть несколько предприятий, но для тысяч жителей главное — земледелие и рыболовство.

Задолго до праздника с ярких плакатов в городе улыбаются миловидные девушки, одетые в летние кимоно-юката, а уже накануне по окрестным городкам и деревням разъезжают машины с громкоговорителями, установленными на крышах. Не прекращается веселая музыка, непрерывно звучат слова: «Завтра, завтра, завтра. Все на праздник Танабата!»

В день открытия в автобусах, следующих в Хирацука, не протолкнуться. Вцепившись в пластмассовое кольцо, висящее над головой, раскачиваясь в такт движению автобуса, я оглядываюсь. Неужели все эти люди — домохозяйки, школьники, мужчины, старички, клюющие носом,— едут на праздник? Так и было. Лишь на полпути вспыхнула лампочка и раздался мелодичный перезвон. Мальчик, рядом с которым я стояла, нажал на кнопку: выходит. Усевшись на освободившееся место, я посмотрела в окно, до того закрытое спинами пассажиров. Дорога, по которой приходилось ездить десятки раз, неузнаваемо изменилась. Казалось, что жильцы домов решили перещеголять друг друга в обилии и яркости украшений.

— Гакусэй сан дэс ка? Вы студентка?

Вопрос задала сидящая рядом со мной пожилая японка.

— Да, занимаюсь в университете Токай.

— Ах вот как! А откуда вы приехали? Америкадзин дэс ка? Американка?

— Нет.

— Эйкоку? Фурансу? Дойцу? Англия? Франция? Германия?

— Из очень большой стра; — соседа Японии.

Женщина расширила глаза:

— Тюгоку?! Китай?! — На лице ее написано удивление.

— Я из Советского Союза. От нас уже много лет ездят к вам стажироваться японисты.

Собеседница моя непрерывно кивала, повторяя: «А содэс ка? Содэс нэ». У японцев не принято молча слушать собеседника, это невежливо, надо обязательно постоянно вставлять короткие реплики: «Ах вот как? Да неужели? Да, да, я понимаю». Так же вежливым считается похвалить японский язык иностранца, даже если тот знает всего несколько слов. Беседа перекинулась на праздник.

— Знаете его историю? — спросила соседка.

— Нет, — схитрила я.

— Давным-давно в замке на восточном берегу Млечного Пути жил император со своей дочерью Секудзе (Вегой). Дочь проводила время за изготовлением одежды для отца, и поэтому ее прозвали Ткачихой. Однажды она повстречалась с красивым и смелым пастухом Кэнпо (Альтаиром), живущим на западном берегу. Ткачиха так полюбила юношу, что позабыла о работе. Император рассердился на дочь и разрешил влюбленным встречаться только раз в году, в ночь на седьмое июля.

В ту ночь сороки — добрые птицы — сооружают мост, чтобы печальные влюбленные могли перейти Млечный Путь. Иероглифы в названии «танабата» означают — «седьмой вечер». Две самых ярких звезды — Альтаир и Вега — сияют друг напротив друга по обе стороны Млечного Пути.

В Японии в этот вечер молодые девушки молятся о счастливом замужестве. На деревьях, на стенах домов вывешивают листочки цветной бумаги с короткими стихами или именами, бумажные фигурки юноши и девушки. Полоски бумаги прикреплены к веткам бамбука, ведь его листья олицетворяют преданность — как раз к празднику влюбленных.

Незаметно за разговором мы въехали в центр города. Водитель высадил нас на две остановки раньше, чем обычно, вежливо объяснив, что из-за праздника район вокзала и торговый квартал закрыты для транспорта.

Неожиданно воздух прорезали барабанная дробь и нежные звуки флейт. Все тут же засуетились и устремились к центру. Город готовился к празднику заранее и теперь предстал перед гостями в нарядном убранстве. В центральной части города тысячи бамбуковых деревьев гнулись под тяжестью декораций. Кроме лент и фонариков (их теперь делают не из бумаги, а из винила, чтобы не попортил дождь), город украшали и герои японских народных сказок — старик Такэтори; лунная принцесса Охимэсама; Момотаро — мальчик, родившийся из персика... А вот и европейцы — Щелкунчик, герои сказок Андерсена. Легкая, невесомая Одетта, с изящно поднятой ножкой, танцевала с прекрасным принцем под звуки музыки Чайковского.

Ко мне подскочил шустрый молодой человек и протянул голубую брошюрку: «Пуризу!» Именно так звучит в устах японцев английское «плиз». Четыре странички на английском языке предназначались специально для иностранцев, приехавших на праздник. «Впервые древний праздник Танабата в Хирацука был проведен в 1951 году по инициативе владельцев магазинов в центре города, которые решили для оживления летней торговли украсить традиционными украшениями из бамбука местную Гиндзу — главную торговую улицу...»

Праздник Танабата в Хирацука стал средством привлечения покупателей с начала 50-х годов. Масштабы и популярность праздника постоянно росли, и сейчас он стал неотъемлемой частью жизни города.

Рекламный проспект обещал концерты, выставки, праздничные шествия. Выборы «мисс Танабата», выставка юбилейных почтовых марок и табачных изделий, древний ритуал стрельбы из лука, парады пожарников, каратэистов, состязания оркестров, спортивных школ, танцы Танабата-одори — все это занимало пять дней.

Под свисающими разноцветными лентами тянулись бесконечные ряды лотков. Крикливые торговцы без устали мешали якисоба — японскую лапшу, обжаренную с овощами и маленькими кусочками мяса.

Около одного лотка столпилось много народу. Я с любопытством взглянула поверх плотно сомкнувшихся черных голов.

Прямо на глазах изумленных зрителей крепкий парень вырезал красных, желтых, зеленых диковинных птиц и осьминогов из карамели. Сначала он наливал подогретую массу из ковшика на гладкую поверхность, добиваясь ровного слоя нужной толщины. Когда массу схватывало, ловкими движениями металлических ножниц продавец отсекал ненужное. Парень работал неторопливо, без суеты. Товар расходился скоро.

Расположившиеся на низеньких раскладных стульчиках, бродячие художники с жидкими бородками, в больших очках и синих беретах предлагали за несколько минут изготовить портрет любого желающего.

Бойко торговали золотыми рыбками и небольшими клетками с громадными жуками-рогачами, облепившими куски арбуза и ананаса. Рогачей отдавали довольно дешево. Чем привлекают японцев черные, малосимпатичные жуки, я никак не могла понять. Но мы ведь не склонны ценить и пение цикад, а в Японии считают, что ровное стрекотание с легким присвистом — да еще из-за расписанной японскими пейзажами ширмы! — создает благоприятную атмосферу для неспешных вечерних бесед.

На одном из перекрестков трое калек в траурной белой одежде играли на гармонике и барабане. Может быть, это шахтеры-инвалиды — в японских шахтах часто происходят аварии и взрывы. Протяжную однотонную мелодию заглушила бравурная музыка. Мостовая расцвела большими бумажными цветами — их ловко вращали школьницы младших классов. Между двумя рядами зрителей бодро маршировали девушки-оркестрантки в разноцветных униформах.

Незаметно стемнело, и на бамбуковых декорациях зажглись тысячи фонариков. Пожалуй, сейчас сама токийская Гиндза могла бы позавидовать своей провинциальной тезке, сияющей огнями всех цветов.

— Вам нравится? — Ко мне обратился мальчик из группы школьников в наглухо застегнутых, несмотря на летнее время, черных форменных мундирчиках.

Приезжающих впервые в Японию очень озадачивает, а то и раздражает, что их начинают спрашивать о впечатлениях, стоит им сойти с трапа самолета. Но это любимый вопрос японцев, и задают его повсеместно. При этом спрашивающий вовсе не рассчитывает на глубокий исчерпывающий ответ. Достаточно просто сказать, что кругом очень много народа или что нестерпимо жарко, чтобы все остались довольны.

Мальчики обрадовались, услышав, что мне очень нравится. Я стала пробираться к автобусной остановке. Это было нелегко, так как народу заметно прибыло.

На следующий день с утра по программе были танцы Танабата-одори. Полицейские очистили от людей проезжую часть улицы. Из репродукторов раздались звуки старинной мелодии, и ряды одетых в кимоно жительниц Хирацука, окрестных городов и деревень медленно двинулись по центральной улице. Каждое плавное движение их рук, каждый взгляд имел какой-то смысл. Они повторяли одни и те же движения. Иногда музыка прерывалась, женщины останавливались и ждали, чтобы с первыми звуками мелодии продолжить Танабата-одори.

Праздник в Японии не обходится без пурэзэнто — подарка. Родственники, сослуживцы, соседи, однокашники, просто знакомые — все обмениваются подарками. Товары на празднике расходятся отлично, и можно понять коммерсантов Хирацука, вложивших в устройство праздника немалые суммы. Расходились значки, сумки, жуки-рогачи, леденцы и километры фотопленки. Щелкали затворы фотоаппаратов, трещали кинокамеры...

В воскресенье, в последний день Танабата, особенно многолюдно. С утра светило солнце, установилась невыносимая жара. Спасал от нее «айсу»: мелко дробленный лед, политый фруктовым сиропом неестественно ярких цветов. Лакомство появилось в Японии несколько веков назад. Тогда лед доставляли с гор и дробили вручную, только название он сменил с японского «кори» — лед, на английское «айс».

Способность японцев впитывать иностранные заимствования сыграла не последнюю роль в истории страны, ее культуре. Сам праздник Танабата родился на материке, но японцы по праву считают его своим: он приобрел явный японский колорит.

В полдень погода испортилась, и первые капли дождя напомнили, что Танабата приходится на конец цую — периода дождей. Потом на Японские острова навалится изнуряющая жара.

Заключительное шествие началось с парада женских оркестров и учениц спортивных школ, во главе которого ехали в открытой машине три только что коронованные «мисс Танабата». Почему-то японцы никогда не могут отдать пальму первенства одной претендентке и предпочитают иметь одновременно около десятка «мисс Иокогама» или пять «мисс университет Токай». Лил проливной дождь, но девушки улыбались. «Мисс Танабата» — отличная реклама! — может в ближайшем будущем получить выгодную работу.

Гости забились глубже под навесы, распахнули зонтики. По мостовой стройными рядами маршировали девушки. Струйки воды стекали с волос по лицам и бесследно пропадали в совершенно мокрой одежде, но гимнастические булавы высоко взлетали в воздух, а дирижерские жезлы четко поднимались и опускались в такт музыке. Каждая из девушек строила свои планы после Танабата, многие работали в магазинах, хозяева которых потратились на организацию. Они работали, и дождь не должен был мешать им.

Вечером над городом ярко засияли Альтаир и Вега. Было 11 июля, и между влюбленными уже опять струилась разделяющая их Серебряная река...

Хирацука — Токио — Москва Наталия Ерофеева, студентка Института стран Азии и Африки при МГУ

Вижу солнце

Е сть на Камчатке народный праздник — кильвэй. Это праздник коряков-оленеводов, которые называют себя «чавчувэн», то есть «человек, живущий оленями».

Мне довелось однажды побывать на нем. Проходил кильвэй на Рекинниковской промежуточной базе оленесовхоза «Карагинский». Добирались мы туда вертолетом. Сверху я видел бескрайние заснеженные просторы, закованные в лед головокружительные петли северных речек, рассыпанные по тундре стада оленей, заваленные снегом и потому едва приметные палатки пастухов, призывные дымки над кострами на берегах безымянных речушек. Так и хотелось приземлиться и пожить хоть неделю в пустынном холодном мире с синим от мороза воздухом и кристально чистой водой.

Пилот, словно угадав мои мысли, резко накренил машину и пошел на посадку. В круглом иллюминаторе косо вздыбились бревенчатые домики, меховые палатки и пестрая толпа встречающих.

Места здесь ягельные, богатые кормом, и неспроста промежуточная база расположена именно на этих маршрутах кочевий оленьих стад. Хозяин стад — совхоз «Карагинский». Центральная усадьба его размещается в Тымлате, на восточном побережье северной Камчатки, а второе отделение — в селе Рекинники, на западном побережье. Промежуточная база с жильем, кинозалом, баней, продуктовыми складами находится вдали от них — в глубине Карагинской тундры. В эти дни неторными дорогами сюда добирались оленеводы с ближних и дальних отгонов. Круглый год живут они в тундре, кочуя со стадами, и редкая возможность повидаться со всеми выпадает только тогда, когда пастухи съезжаются на свой праздник — кильвэй, который раз в год обязательно проводится в Карагинской тундре.

Встречают гостей директор совхоза Владимир Яковлевич Дуравкин и главный зоотехник Валерий Иванович Токарь. И гости и оленеводы одеты в нарядные кухлянки, расшитые торбаса. Особенно заметен молодой звеньевой Юрий Нинвит, награжденный Знаком ЦК ВЛКСМ «Молодой гвардеец пятилетки» и орденом Трудовой Славы III степени. На нем — красная камлейка и малахай, усыпанные строчками разноцветного бисера.

Женщины уже готовят угощение. Все радуются тебе, и ты радуешься всем — наверное, так бывает только в тундре. Говорят и по-чукотски, и по-русски, и по-корякски, но приветствие у всех одно: «Здравствуй, приехал!»

Оленей подогнали поближе к базе, и Михаил Ивикьяв, выбрав из табуна крупного быка, накинул чаут на его рога. Олень долго тащил пастуха за собой. Михаил ловко скользил по снегу, подогнув одну ногу, а другую — выставив вперед и тормозя. Минут пять олень прыгал, туго натянув чаут, а потом стоял, набычившись и отдыхая. Михаил дергал за ремень, и снова повторялся «танец». Но вот олень, проскочив палатки, остановился как вкопанный. К нему подошла почетная гостья праздника, ветеран труда Дарья Ивановна Тына и вшила в уши животного красные ленточки. Старый олень тяжело дышал, косил на людей огромным глазом.

Не выпуская из рук чаута, Михаил ударил оленя ножом...

— Вот и все, — тихо сказал звеньевой Григорий Такьявнин. —  Шесть лет был у меня этот олень.

— Жалко? — спросил стоявший рядом бортмеханик вертолета.

— Нет, что же жалеть? Правильно придумали люди. Так должен умереть лучший олень, в празднике.

Тушу споро разделали, и вскоре оленье мясо варилось в котлах: в этот праздник угощения готовятся только из оленины.

Разгулявшийся ветер прилег к подножию сопок, небо заголубело, и множество людей высыпало на улицу.

Пробежала впряженная в нарты пара оленей — ею управляла совсем еще девчушка. А вот упряжка из четырех собак. На ней — два паренька. Пожилая женщина — корячка, откинув капюшон меховой кухлянки, несет казан для мяса. Показался старик. На руках у него — девочка в меховой одежде, словно медвежонок. Должно быть, внучка. А вот двое мужчин в длинных кухлянках из выделанной шкуры оленя кидаются друг другу в объятия. Похоже, давно не встречались. Видно, по разным маршрутам кочуют, на разных пастбищах пасут оленей...

— Еттуангыт! Праздник пришел!

Кильвэй в Карагинской тундре проводят после зимнего забоя, когда мясо уже сдано, подсчитаны доходы, подведены итоги работы. И потому, естественно, праздник открывается речами, грамотами, подарками.

Но вот окончена торжественная часть. Начинаются, как говорят современные оленеводы, корякские олимпийские игры.

На пастухах — кухлянки, шапки, рукавицы, брюки, торбаса. Все расшито бисером, увешано кистями и кисточками из крашеной нерпичьей шкуры, бусами. Молодые пастухи — в коротких кухлянках, туго схваченных поясами. Брюки, торбаса сшиты в обтяжку, но так, чтобы не стеснять движений при ходьбе по рыхлому снегу. Кисточки, развевающиеся по ветру, искрящиеся бусы и бисер подчеркивают гибкость фигур и стремительность движений.

Соревнования открываются гонками на оленьих упряжках. Пожалуй, это самый популярный вид спорта в Тундре. Наверно, потому, что он отражает культуру оленеводства, любовь пастуха к своему делу. Это спорт профессионалов, рожденный во время работы, когда пастухи догоняют отбившихся от стада оленей, когда дружной компанией возвращаются из табуна к своим палаткам. Кто-нибудь крикнет, погонит своих оленей, за ним — остальные. И начинается веселая тундровая игра!

Почти каждый оленевод имеет пару беговых оленей для соревнований, праздников. Чтобы олень был мало-мальски годен для запряжки в нарту, его надо учить несколько дней. После месяца работы в упряжке он уже настолько привыкает к делу, что его можно брать в дальнюю дорогу. Потом его приучают работать правым, то есть слушаться поводьев и самому вести левого молодого оленя. На выучку бегового оленя уходит около двух лет.

Подготовка к бегам начинается еще осенью. За лето олени накапливают много жира, и необходимо медленно сгонять его, одновременно тренируя мышцы животного. Надо, чтобы у него не осталось ни капли жира на спине. Только тогда олень может долго и быстро мчать по тундре нарту.

Меня обгоняют гонщики. Они пока не торопятся, разогревают оленей. Первым топчет дорогу совсем еще молодой пастух Виктор Тономля. За ним — звеньевой Юрий Нинвит. Третьим идет Иван Кичгинтокрав. Нарта за нартой проходят все двенадцать пар. Малахаи пастухов крепко завязаны под подбородком, кухлянки перетянуты ремнями, с нарт снято все лишнее. Впереди — около пятнадцати километров пути, а потом будет поворот, тогда все и начнется...

Оглушительный выстрел ракетницы известил о начале бегов. Рванулись олени.

Виляет узкая заснеженная полоска реки, а с обеих сторон нависли крутые промерзшие берега. Гонщикам трудно обогнать друг друга. Комья снега из-под копыт бьют в лицо, залепляют глаза. Все внимание — внезапным поворотам, обломкам скал, неожиданно возникающим на дороге. Если задеть за них хоть краем, нарта мигом превратится в груду щепок. Скорость достигает ста километров в час. Это фиксируют судьи, спешащие за гонщиками на снегоходах «Буран». Десять километров спуска по извилистому ущелью — и наконец река скатывается в плоскую долину. Поворот. Теперь лишь бы вырваться вперед, лишь бы быть первым. Упряжки мчатся в ряд, не разбирая дороги.

С хрипом дышат олени. Перешел на шаг бык у звеньевого Пантелея Никифорова. Сошел с дистанции и Николай Апполь. У него в упряжке захромал левый олень. Нинвит держится в середине. Он не может обойти молодого пастуха Ивана Кичгинтокрава, у которого хорошо тренированные быки: хватит сил и на финишный рывок. А Василий Нуйкавье хочет во что бы то ни стало оторваться. Левый олень у него молод, силы у него только на первый рывок, надо спешить. Он бьет поводом по бокам, рывок за уздечку! Нет, больше не выжать! И тогда пастух закричал, закурлыкал по-журавлиному, словно это были не бега, а обычный перегон стада. И олени рванулись вперед, будто им прибавил силы этот знакомый с детства крик:

— И-иии!

И вот последний экзамен, последняя проверка выучки оленей. Нельзя, чтобы они остановились у палатки. Даже уставшие, они должны послушно бежать вперед, до самого шеста с красным флажком. С топотом проносится упряжка. Последние метры. А люди уже кричат: «Нуйкавье первый, Кичгинтокрав второй!»

Василий степенно, как и подобает чемпиону, встал с нарты, подошел к оленям, выпряг и отпустил их. Они хватают губами снег, тяжело дышат. А победителю уже вручают награду — важенку. Таков обычай. Приз на бегах лучшему гонщику — оленуха.

Еще одно состязание — гонки на собачьих упряжках. От оленьих эти гонки отличаются тем, что собаками надо управлять без остола, только голосом. Хорошо выученные собаки должны понимать каждое слово хозяина. И они понимают: в этих местах даже сегодня, несмотря на самолеты и вертолеты, собаки остаются основным транспортом. Почти возле каждого дома на привязи содержится по 6—10 собак — на упряжку. Немыслимо северное село без собачьего лая...

Бег с палкой — подлинно пастушеский спорт. Пастухам не привыкать много ходить. Без усилий, быстро движутся они по злой комариной тундре, до лютости изматывающей человека за полдня пути. Высокие кочки ходуном ходят под ногами, недобрыми разводьями воды затянуты болота. Одолеть такие препятствия могут только хорошо натренированные в ходьбе люди. Раньше старики заставляли юношей стойбища бегать целый день по тундре, набираться выносливости: ведь основная работа пастуха — это поиск пропавших или ушедших из стада оленей.

На соревнованиях пастухи бегут с длинной палкой-шестом по снежной целине долгих пять километров, перепрыгивая препятствия, преодолевая русла речек. Время от времени бегуны меняются местами, чтобы поочередно быть первым: бежать по следам гораздо легче. Долго идет первым молодой пастух Валерий Чечулин. Идет по равнине, где меньше снега. Вот он повернул назад — и с этого момента начались состязания на скорость. Уже показались первые бегуны, и председатель судейской коллегии предложил назначить Чечулину приз. Но уже на последней сотне метров признанного бегуна вдруг обошел десятиклассник Юрий Колегов...

А вот, сбросив кухлянки, несмотря на сорокаградусный мороз, обнаженные до пояса, сошлись борцы. Схватились. Вокруг них сразу же смыкается кольцо зрителей. Начинается корякская борьба. Болельщики подбадривают борцов. А они движутся по кругу, чуть наклонив вперед корпус, взмахивая руками. Иногда схватка сопровождается легкими подзатыльниками, чтобы измотать противника, и наконец завершается броском на лопатки. Первым в борьбе участвует тот, кто последним пришел к финишу в оленьих гонках. Он должен отыграться и потому вызывает на «снежный ковер» победителя гонок...

...На верхушке десятиметрового обледенелого столба, вкопанного в землю, привязаны бутылка шампанского и отличный новенький бинокль — мечта многих оленеводов. С трудом забравшись на столб, молодой оленевод повернулся в сторону солнца и, козырьком приложив ладонь ко лбу, воскликнул:

— Тийкитий! Вижу солнце!

Праздник шумит, шумит богатая, жизнерадостная Карагинская тундра...

К вечеру от Срединного хребта со стороны перевала задул обжигающий морозом ветер. Тундра лиловеет, сереет, пурга уже гонит лохматые космы снега. Все участники праздника заспешили к теплым домам и меховым палаткам, к крепкому, по-тундровому круто заваренному чаю, к нежной и вкусной оленине. Они поют старинные песни. Каждый свою. Водят традиционный танец «Норгали».

Стучит движок. Электрическая лампочка на столбе покачивается под упругими порывами ветра. Ночь черным покрывалом накрыла просторы тундры. Я вспоминаю праздник, лица людей. У них нелегкий труд, нелегкая жизнь, но выпадают и беззаботные праздничные мгновения...

Кильвэй длится несколько дней. По старым поверьям, в первый день солнце должно увидеть, как обильны столы у коряков, а на следующий — убедиться, что в жилищах и вокруг них — чистота и порядок. И тогда оно поймет, что коряки живут правильно и будет светить им всегда.

п-ов Камчатка, Корякский автономный округ Владимир Новиков Фото Л. Баташева

Звездные грибы

В есной, когда над казахстанскими песками пролетели робкие тучи, просыпав мелкий дождь, и щедро зацвела пустыня, Григорий Федорович Титаренко, бригадир строителей и страстный грибник, как-то предложил мне:

— Завтра отправляюсь за грибами. Поедешь со мной?

Я согласился.

Утром, как только первые лучи солнца подпалили горизонт, я подходил к дому бригадира. У ворот стояла машина.

— Вот и еще один член команды,— поздоровался Титаренко.— Знакомься, это наш проводник.

Молодой улыбающийся казах кивнул головой.

— Ашим.

— Э, нет,— тут же вмешался Титаренко.— Не Ашим, а Ашим-хан, так уважительнее. Не смотри, что он молод. Пустыню знает как таблицу умножения. Завяжи ему глаза, вывези в пески за сто километров, так он все равно найдет дорогу к воде, жилью, людям. Вот он какой, наш проводник.

«Но зачем проводник? — кольнула меня мысль. — За грибами с проводником? Странно». — И тут же спросил:

— Тоже будешь собирать грибы?

— Нет, — Ашим показал этюдник, — я буду рисовать.

Титаренко поставил две корзины на заднее сиденье: «Ну, поехали...»

«Газик» резво выскочил на асфальтированную дорогу. Поглядывая на Ашим-хана, я не выдержал:

— Ашим, скажи, что ты рисуешь в пустыне?

Проводник, поняв горожанина, ответил с улыбкой:

— Это только кажется, что пески мертвы. Наши ученые обнаружили на глубине более ста метров пойму древней реки, которая протекала тут миллионы лет назад. Выходит, в пустыне была вода, а значит и жизнь! Когда-то жили тут племена саков. Это были не только пастухи, но и искусные мастера, изготовляющие оружие и украшения. Еще Геродот писал о том, что когда похоронили прекрасную, умную и храбрую царицу одного из сакских племен, над ее могилой был сооружен курган высотой около 250 метров. Вот я и рисую ту природу, тех людей.

«Газик» свернул с дороги и на предельной скорости помчался по песку. Иначе нельзя. Сбрось газ — и тут же забуксуешь.

— Ашим, скажи, а почему грибы, за которыми мы едем, у вас называют «шайтан-гриб»?

— Не знаю, но только мой дедушка-чабан так рассказывал: «Когда смотришь в небо, где много-много звезд, невольно человека туда что-то манит. Так и грибы — их очень много, и они всегда влекут человека за собой, а потом его бросают». Еще дедушка рассказывал старую легенду о том, что раньше этих песков не было, а был край чудес: сады, реки, птицы. Красивый край, даже звезды завидовали. Однажды они не выдержали и упали, чтобы почувствовать эту красоту, и все вокруг выжгли.

— Хорошо, но почему же «шайтан-гриб» не едят ни овцы, ни лошади, ни верблюды?

— В нем очень много огня,— повернулся Ашим.— Может быть, от тех упавших звезд, а?

Титаренко, молча покручивая баранку, с интересом поглядывал на нас.

Через полчаса машина, тяжело урча мотором, виляла между барханами.

— Поедем где Верблюжья сопка, — Ашим-хан кивнул головой вправо. — Дождь той стороной прошел, там много будет грибов.

Я оглядывался по сторонам: выжженное солнцем пространство. «И здесь растут грибы?» — недоумевал я.

Вскоре Ашим попросил остановить машину. И действительно, только вышли из «газика», как заметили грибы. Титаренко достал корзину.

— Ну, приступаем!

Я достал нож, прошел шага три, нагнулся и срезал гриб.

«В чем же твое чудо? — Я повертел гриб в руках. — Почему ты царь грибов? Точь-в-точь боровичок, только ножка потоньше да шляпка поменьше, а такой же, с подпалинкой. Да и растешь ты на месте опавшего стебля морковницы. Выходит, питаешься за счет ее корней. А чем ты пахнешь?» — Я поднес гриб к носу и нечаянно коснулся его губами. Их словно обожгло. «Может быть, в них тепло от тех упавших звезд?» — вспомнились слова Ашим-хана. Сколько их тут! Как грибной хоровод... Вон еще один, другой, третий...

Я вспомнил, как однажды нашел гриб-дождевик. Прямо-таки небольшой мяч — без ножки, без шляпки. Чуть было не пнул по нему. Но потом сорвал, принес домой. Бабушка так и охнула:

— Внучек, ты же клад-траву нашел. Какое счастье! — Она обмыла гриб, сварила из него суп, а когда ели, историю рассказала о том, что, по преданию, Баба Яга летает по лесам и полям в поисках этого гриба. Наберет, высушит и все время пудрится, чтобы Кащею Бессмертному понравиться...

И тут я вздрогнул. В нескольких шагах от себя я увидел необычно высокий — сантиметров двадцать — гриб.

«Феллориния!» — мелькнуло в голове. Это был гриб с пальцеобразной шапкой и кольцевыми наростами. Я видел посланца далекого времени, добравшегося в наш век из мелового периода.

— Федорыч! — что было силы выкрикнул я.

Но пески перехватили зов.

— Ашим-хан!

Покачиваясь, спотыкаясь, я побрел неведомо куда, и тут слева показалась движущаяся точка. Это был Ашим-хан.

— Ашим! Ашим-хан, — облизывая пересохшие губы, произнес я. — Я видел этот гриб...

— Какой гриб? — проводник склонил голову.

— Ты рассказывал об упавших звездах... Я видел гриб, и в самом деле похожий на звезду...

— Феллоринию?! — неожиданно произнес Ашим-хан.

— Да! Ее!

— Не может быть! Я столько слышал про этот гриб, а вот увидеть все-таки не удавалось. Где он?

Мы кружили с проводником около часа по моим следам в поисках фелло-ринии. Но гриб словно исчез.

— Я давно мечтал увидеть этот гриб, — сокрушался проводник. — Я даже изобразил его...

И действительно, когда мы подошли к машине, я увидел Григория Федоровича, с интересом рассматривающего только что созданную картину. Яркие краски переливались на холсте. На заднем плане вихрь кружил желтый песок. На переднем, радостно взмахивая руками, бежал мальчишка. Бежал за песком, то ли отгоняя его, то ли встречая... Но то, что я увидел затем, удивило: в углу картины, испуская ярко-оранжевый свет, была нарисована феллориния. Точь-в-точь похожая на тот гриб, который я видел.

Сергей Каменев

Комментируют кандидаты биологических наук Т. П. Сизова и К. Л. Тарасов

О грибах, к сожалению, пишут мало. А между тем мир этих удивительных организмов необычайно интересен. Недаром, касаясь только внешних, лежащих, как говорится, на поверхности грибных примет, известный зоолог и путешественник Джеральд Даррелл признавался: «Я встречал столько разновидностей грибов по расцветке и по форме, что порой не сразу можно было решить, к какому царству природы их можно было отнести...»

Подобная встреча с необычным как по внешнему виду, так и «по месту жительства» грибом феллоринией описана и в зарисовке С. Каменева. Автору выпала редкая удача. Как ни парадоксально, но гриб этот при довольно широком распространении (а его находили в Африке, Южной Америке, на Ближнем Востоке, в Индии) встречается чрезвычайно редко.

Впервые в нашей стране феллоринию нашли в 1857 году в Арало-Каспийской пустыне. Затем, через 85 лет, его обнаружили в Джамбулской области. Но это были единичные находки. Более чаще он попадал в руки микологов в период с 1956 по 1967 год, все в той же Джамбулской и Кзыл-Ординской областях Казахстана.

Находки феллоринии привлекли к себе пристальное внимание ученых прежде всего потому, что грибы оказались представителями растительного мира мелового периода. Более шестидесяти миллионов лет тому назад они обитали в тропических лесах, а сейчас встречаются лишь в пустынях и полупустынях.

Различают два вида феллоринии — шишковатую и геркулесовую. Судя по описанию, автор встретился с феллоринией геркулесовой.

Не чаще, чем молния...

Меня заинтересовала судьба акул. Они повсюду известны как свирепые людоеды. А как на самом деле? Расскажите об этих представителях подводного мира и напечатайте побольше фотографий.

П. Шейко, Москва

Во все времена акулы привлекали внимание человека. Их боялись и слагали легенды, одна страшнее другой. Но так ли опасна акула в самом деле?

В последнее время ученые Кубы особенно тщательно изучают повадки, обычаи «кровожадных живых торпед», уже делаются и попытки использовать акул в народном хозяйстве.

В Мировом океане живет примерно двести пятьдесят видов акул. И только некоторые могут представлять потенциальную опасность для человека. Из обитающих в кубинских водах тридцати пяти видов, как установлено, лишь шесть опасны для человека. Это хакетон верде, кабеса де батеа, корну да, галано де лей, кабеса дура и балисеро.

Человек, как говорится, не входит в рацион питания акулы. Случается, они нападают на людей, но вовсе не из чувства голода. Чаще всего, видимо, мы, сами того не ведая, становимся для них неким раздражителем.

В Соединенных Штатах ведется Международная книга, в которой регистрируются факты нападения акул на человека. С начала века до середины 1979 года было зарегистрировано тысяча шестьсот пятьдесят два случая.

За период до 1959 года в книге зафиксировано четырнадцать случаев нападения акул в кубинских водах, а с 1959 года по настоящее время Институт океанографии Академии наук Кубы установил только... один случай.

Кстати, в кубинских водах отмечается наиболее низкая «агрессивная» активность акул. Ученые выяснили причину: оказалось, что Карибское море очень редко посещает акула хакетон верде, виновница большинства трагедий.

Если же сопоставить число нападения акул на человека с теми миллионами людей, которые живут и отдыхают на побережье и работают в море, то можно поставить знак равенства с числом поражения людей... молнией.

Все сказанное, конечно же, не означает, что с акулами можно обращаться как заблагорассудится. Но нельзя по незнанию и уподобляться не слишком грамотным предкам.

Дарио Гитарт Мандей, доктор биологических наук, советник Академии наук Республики Куба

Вы знаете Вилли?

В былые времена никто бы и глазом не моргнул, узнав, что Вилли Маккракен застрелил негра, но с тех пор нравы значительно изменились.

Судья почтительно сжимал в руке телефонную трубку, слушая начальственный баритон, доносившийся по проводам из столицы штата.

— Но нельзя же повесить человека только за то, что он пристрелил ниггера,— наконец сказал он.

— При чем здесь виселица? — огрызнулась трубка. — Я хочу, чтобы все выглядело благопристойно.

Судья покорно кивнул.

Свидетели обвинения и защиты сменяли друг друга. Присяжные важно восседали на отведенной им скамье. Молодой честолюбивый адвокат, прибывший из столицы, следил за неукоснительным соблюдением всех формальностей, и в итоге суд над Вилли Маккракеном стал образцом справедливости законов штата, обязательным для каждого из его жителей независимо от цвета кожи.

Обвинение представило все улики за исключением какой-то мелочи: того, что убитый, вернувшись после службы в армии, открыл автомобильную мастерскую и начал отбивать клиентов у Вилли Маккракена. Почему-то забыли упомянуть и о том, что Вилли был Третьим Великим Магом местного отделения Рыцарей Огненного Меча (Рыцари Огненного Меча — организация ку-клукс-клана.) и за неделю до убийства официально предложил конкуренту убраться из города или пенять на себя.

В последний день перед присяжными предстали главные свидетели, две женщины: одна — очень старая и очень черная, другая — не слишком молодая, но зато совершенно белая.

Первую, тетушку Хэтти, в городе считали колдуньей. Практически все сидящие в зале в свое время пользовались ее услугами, чтобы попросить любовное снадобье или амулет против дурного глаза. Немудрено, что к ней относились с необычным для негритянки почтением.

Присягнув, она показала, что обвиняемый, Вилли Маккракен, пришел к ее хижине, справился о Джексоне, и, когда тот появился на пороге, хладнокровно пустил ему пулю в лоб.

Жена Вилли, пухленькая соблазнительная блондинка, поклялась, что в момент убийства Вилли лежал с ней в постели.

Выражение лиц присяжных не оставляло сомнения в том, что, по их мнению, только круглый идиот мог уйти вечером от такой женщины...

Восемь Рыцарей Огненного Меча сидели вокруг стола в кухне Вилли. Он отхлебнул виски прямо из бутылки и вытер рот тыльной стороной руки. Пит Мартин протянул руку и отобрал у него бутылку.

— Хватит, Вилли. Никто не придет сюда, пока мы здесь.

— Вы-то не видите... — мрачно сказал Вилли. — А она каждую ночь сидит под большим деревом во дворе и ждет полнолуния, когда, по ее пророчеству, появится убитый ниггер.

— Ты пьян, Вилли, — ответил Пит Мартин. — Тетушка Хэтти мертва, и Джексон мертв. А мы, Рыцари, рядом с тобой и справимся с любым ниггером, живым или мертвым. Иди наверх и успокой свою Винни Мей.

Вилли встал и, шатаясь, поднялся по ступенькам. В темной спальне он стащил с себя одежду и лег рядом с мирно посапывающей женой.

Яркий лунный свет заливал спальню, когда Вилли открыл глаза. Из кухни донеслись голоса, пьяный смех. Медленно, словно зачарованный, Вилли поднялся с кровати и подошел к окну. Она должна сидеть там, под старым деревом, ссохшаяся черная мумия, ждущая... ждущая... ждущая...

Внизу под деревом никого не было.

— Винни, Винни Мей, — позвал Вилли.

Винни улыбнулась, взглянула на него, и тут же спальню огласил пронзительный вопль. Вилли невольно закрыл уши руками и с ужасом почувствовал на своем когда-то лысом черепе курчавые волосы. Вилли бросился к зеркалу. Толстяк с отвисшим животом исчез. Его место занял чернокожий незнакомец... но не такой уж незнакомый.

Винни Мей орала как резаная, и на лестнице уже слышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и Вилли с мольбой протянул руки к входящим Рыцарям.

— Нет, — прошептал он. — Я — Вилли. Вы знаете Вилли!

Когда они подошли к нему, он не выдержал. Шаг назад, другой, его ноги коснулись низкого подоконника, и в следующее мгновение он выскочил на пологую крышу.

Раньше Вилли не пробежал бы и мили, но теперь новое гибкое тело безо всяких усилий несло его сквозь ночь. Если бы не собаки, ему наверняка удалось бы уйти от линчевателей...

Теодор Р. Когсвелл, американский писатель Перевел с английского Виктор Вебер

Кукурузные посиделки

О ткуда берутся народные обычаи, с чего начинаются — вопрос очень сложный. Поде для ученых битв специалистов-этнографов необозримое. С кукурузными посиделками, по счастью, дело не так запутано. Сама кукуруза — уроженица Америки — появилась в Европе недавно. Привезли ее в конце XV века, а уж в следующем столетии она распространилась в большинстве стран с умеренным и субтропическим климатом.

Прижилась она довольно быстро, поскольку оказалась на многое пригодна: и скоту на корм, и людям в еду. Правда, хлеб из кукурузной муки сильно уступает пшеничному, зато лепешки из нее — особенно, когда горячие, с пылу с жару — ни с чем не сравнить. По вкусу пришлась людям крутая каша из кукурузной муки. Настолько понравилась, что стала национальным блюдом: у румын — мамалыга, у итальянцев — полента, у венгров — пулиска, у грузин — гоми. Едят ее с овечьим сыром, с луком, а то и так просто.

Кукурузу и хранить нетрудно, прямо в початках. Только надо ободрать широкие жесткие листья, в которые початок закутан, как дитя в пеленки, чтобы зерно подсохло. Эта необходимость и вызвала к жизни кукурузные посиделки. Поскольку обычай везде возник по одной причине, то и проходят посиделки везде — хоть в Италии, хоть в Венгрии — одинаково. Дело вроде бы несложное, но требующее коллективного труда. Собирается вся семья, да и соседей позвать можно, садятся кружком и проворно обрывают листья. Руки заняты, языки свободны.

И начинаются нескончаемые разговоры. Один вступил, другой продолжит — и так по кругу. Девушки хихикают, парни один перед другим остроумием и проворством щеголяют.

В венгерском языке выражение «тенгери моржольни» — «лущить кукурузу» — синоним русского «лясы точить». Выражение так прочно вошло в язык, что люди не замечают первоначального смысла. И поэт Янош Арань в поэме «Тольди», где действие происходит в XII веке, вкладывает его в уста героев, хотя до первого путешествия кукурузы через океан оставалось три с лишним столетия.

Початки оголены и подсушены, сухой лист пошел и скоту на подстилку, и на топливо. Сами кочерыжки тоже ждет печка. Смолов зерно, в крутой кипяток засыпают жесткую грубую муку, чтобы сварить мамалыгу, поленту, пулиску. Национальное блюдо, появившееся не так уж давно — не раньше и не позже обычая кукурузных посиделок.

Л. Ольгин

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №05 за 1983 год

Эшелон мира

Судьба фотопортрета

Стальные магистрали дружбы

Ночной десант

Всегда свежий кокос

Бамбуковая крепость

Когда прилетают аисты

Зловещие тени над Сиэтлом

Кубачинские смотрины

Чужой

Сначала были лапти из бересты

В городе Ромео и Джульетты

Остров Буян: быль или легенда?

Быстроногие масаи

Шанс на выигрыш. Часть II

Мост через млечный путь

Вижу солнце

Звездные грибы

Не чаще, чем молния...

Вы знаете Вилли?

Кукурузные посиделки