Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1983 год

Карпатское звено

Репортаж со Всесоюзной ударной комсомольской стройки — строительства экспортного магистрального газопровода Уренгой — Помары — Ужгород — ведут наши специальные корреспонденты.

П од нами скользила белая снежная земля, и по ней — тень нашего вертолета. Иногда тень ложилась на темные ленты дорог или падала на неровные, седые в эту пору леса. А в кабину пробивалось яркое солнце. Все молчали. Пилоты хмурились, и я знал почему: не прошла у них злость из-за долгого вынужденного ожидания погоды. И гостиница в Ивано-Франковске, где они базировались, порядком им надоела. Мне же думалось только об одном: о предстоящих встречах в горах, где располагались городки строителей газопровода Уренгой—Помары—Ужгород. И где жили люди карпатского участка.

Когда надоело смотреть в иллюминатор, я достал свой блокнот и начал просматривать запись: «Москва. Центральное диспетчерское управление Министерства газовой промышленности. Заместитель начальника службы по строительству Нелий Михайлович Полищук...»

Перед самой поездкой мы встретились с ним, и от него я многое узнал об этом уже знаменитом газопроводе. Полищук говорил, что, несмотря на сложности, связанные с запретом американского президента о поставке в Советский Союз газовых турбин, эти агрегаты мощностью двадцать пять тысяч лошадиных сил начали изготавливать на наших заводах. И первая турбина уже поступила на компрессорную станцию Ивдель на Урале. Полищук упоминал и о том, что транспортировка газа через компрессорные станции, которые устанавливаются через каждые сто — сто пятьдесят километров, связана с сильными шумовыми эффектами и потому приходится сооружать их вдали от населенных пунктов, лежащих на пути газопровода. Заботятся газовики и о сохранении природы, говорил Нелий Михайлович. Газ во время перекачки нагревается. Головной участок газопровода проходит в районе вечной мерзлоты. Меняется температурный режим, мерзлота расползается. Какой выход? Ведется строительство станции охлаждения газа, чтобы не нарушать экологическое равновесие северных зон. Полищук вспоминал, что во время строительства первого газопровода в районе Норильска, когда еще не было опыта работы в северных зонах, трубу проложили на сваях. А потом выяснилось, что нить газопровода перекрыла пути миграции оленей. Пришлось делать своеобразные арки-ворота, но и это не помогло, животные в них не шли... «Сейчас стараемся учитывать каждую мелочь, строить, не причиняя вреда ни природе, ни ее обитателям» — эти слова Нелия Михайловича я тоже записал в блокнот.

Нитка газопровода пересекает шестьдесят девять железных дорог, триста семьдесят автомобильных, на его пути такие реки, как Надым, Казым, Обь, Чусовая, Волга, Днепр, Днестр,— всего двадцать три крупные водные преграды, и, таким образом, возникает проблема сохранности водных ресурсов. Газовики финансируют исследовательские работы Министерства рыбного хозяйства, сотрудники которого дают рекомендации, и на их основе разрабатываются оптимальные решения, чтобы не нанести ущерба рыбным запасам. На каждой компрессорной станции устанавливают очистные сооружения.

Чтобы я представил, что значит прокладка труб в условиях Севера, Полищук рассказал, как работал он в Комсомольском, что в Тюменской области: «Едешь на машине словно по стиральной доске. Сплошные перепады. А обледенение дорог?! Трубоукладчики частенько не могли подняться в гору, и их приходилось тащить бульдозерами, тракторами. Мороз — под минус пятьдесят, ветры! Но ведь работать на северных участках можно только зимой. Для перевозки труб через реки приходилось намораживать лед. Клали ветки, заливали их водой, потом еще слой, и снова — водой... Только тогда пускали машину с турбинами весом под сто тонн... На западе, в Карпатах, — тоже нелегко, — заключил Полищук, — но трудности иные...»

— Когда прилетим, сразу свяжись с Внуковым, — услышал я голос командира экипажа. Он повернулся к своему молодому напарнику: — Внуков говорил, что надо слетать в Славское, взять технику…

В кабине снова повисла тишина, и небо скользило над нами плотным синим потоком с белыми, как пена, облаками...

С Внуковым я тоже встречался. Но это было уже в Ивано-Франковске, в полевом штабе, откуда ведется координация всех строительных работ на карпатском участке. Валентин Константинович Внуков — главный инженер Закавказского управления строительства трубопроводов.

Когда я вошел в его кабинет, он выдерживал телефонный аврал, говорил со мной, потом опять перебрасывал трубки телефонов, отдавал команды и беспомощно разводил руками, как бы сетуя на обычную обстановку своего кабинета. От него я узнал, что протяженность карпатского участка газопровода 187 километров. И что Карпаты — горы сложные и труднопроходимые. Строителям приходится нелегко: склоны рыхлые, обломочный скальный материал, смешанный с суглинками, много родников, мешает сильная обводненность района, трасса в основном проходит по глухим местам, потому надо прокладывать подъездные пути для техники, которая везет трубы, пригрузы, строительные материалы. Есть участки, куда можно подняться только гусеничной техникой или вертолетом...

— На трубопровод приходится навешивать многотонные пригрузы для того, чтобы придать ему устойчивость на заболоченных участках трассы, — говорил Внуков, — и пригрузы мы устанавливаем на таких участках чуть ли не каждые два метра. Например, в некоторых горных местах Львовской области надо уложить свыше двух тысяч подобных железобетонных «якорей». А всего на нашем участке свыше двадцати тысяч. Механизмам трудно работать на этих склонах — они скользят. При таком сложном рельефе должно быть смонтировано огромное количество колен-вставок... — Он прочел на моем лице непонимание и тут же пояснил: — Вставка — кривая из трубы, которая дает возможность поворачивать нить газопровода. Протяженность одних только кривых вставок достигает двадцати процентов от всей трассы.

Из слов Валентина Константиновича следовало и то, что на равнине трубы для укладки свариваются в секции из трех труб. Но в горах это практически невозможно: трубы на высоту поднимаются по одной или в редком случае сдвоенными...

Далеко впереди показались домики, точнее, вагончики.

«Выгода», — обронил командир экипажа. И весь сосредоточился на рычагах управления. Мы пошли на посадку. Целились на вершину холма, поблизости от поселка. Командир боковым зрением следил за мной: производит ли впечатление эта местность? Я же был занят тем, что сверху наблюдал за человеком, шедшим к посадочной площадке. Через несколько минут вертолет уже был на земле, и я сразу столкнулся с этим человеком лицом к лицу. В грубом шерстяном свитере, с тихими черными глазами, он назвался Сеником Вазгеновичем Геворкяном. Так я познакомился с начальником специального управления № 1. Его заместитель, в огромном черном тулупе, подошел позже. Несколько секунд они говорили между собой, забыв обо мне. Нетрудно было догадаться, что они продолжают разговор, начатый до нашего прилета. Речь шла о технике, о людях, проблемах, требующих безотлагательного решения. Так, как бывает обычно и ежечасно на любой стройке.

С холма открывался простор на все стороны. У подножия лежал городок — плотно пригнанные друг к другу разноцветные вагончики. В стороне от жилья чернели машины, бульдозеры.

— На трассу двинем сегодня же. — Я понял, что Геворкян обращается и ко мне тоже.

— Чем быстрее... — встрял было я, но тут же осекся.

— Тогда поехали, — сказал Геворкян своему заму. — Найди быстро шофера, а я пальто только надену. Встретимся у машины.

Они молча разошлись в разные стороны. Я же пошел к вагончикам и стал ждать...

Как только «уазик» тронулся, двинулись и далекие контуры гор, замелькали поселки. Потом нам попадались бредущие вдоль дороги группами или в одиночку горнолыжники, взвалившие "на плечи тяжелое снаряжение. Одетые в яркие костюмы, они вносили в окружающий бело-серый пейзаж что-то новое, непривычное тому, к чему я готовился. Думая об этом, услышал Геворкяна:

— Когда солнце щедрое, здесь просто роскошно. Но в прошлый сезон погода нас здорово подвела, лето и начало осени были мокрые как никогда, зима хуже всех здешних зим... Технику по мокроте поднимать — дело поганое...

Я уже отметил про себя, что Геворкян из породы людей, которые, кажется, никогда, ни при каких обстоятельствах не жалуются. Да и это не было жалобой.

Мы ехали уже в сумерках, и казалось, горы совсем рядом. Их массивы наступали на нас. Вдали белели неровные, рваные вершины.

Григорян — зам Геворкяна — спал, вобрав голову в огромный воротник своего полушубка.

— Вторую ночь на ногах, устал, — словно оправдывая коллегу, как бы про себя обронил начальник. — Дел было во сколько! — Он молча поднес руку к горлу. — Работает на газопроводе уже двадцать лет, — кивнул он на спящего, — бывал в Средней Азии, работал на Украине... В общем исколесил много... И курит много... — неожиданно сказал Геворкян.— Вот только... когда домой приезжает, дети его не папой, а дядей называют. — Геворкян помолчал и уже совсем серьезно заключил: — Сложная у нас профессия. Точно говорю, без дураков...

В Славское приехали, когда уже совсем стемнело. Небо было глубокое, полное звезд. Далеко-далеко залаяла собака. Иногда двери вагончиков распахивались, и в ночь врезались снопы яркого света.

Принесли ключ от свободного вагончика.

Едва рассвело, мы уже были на пути к трассе. В вездеходе сидели, тесно прижавшись друг к другу, рядом с водителем. А вездеход лез на горный склон. За стеклом открывалась заснеженная, накатанная машинами колея, которая, петляя, уходила за скальные выступы, туда, где лежала нитка газопровода. Решено было проехать вдоль всей трассы сваренных и уложенных труб. Их нитка заструилась вдруг рядом с нами.

Мы поднимались к тому месту, откуда несколько месяцев назад побежала эта нитка и куда — с другой стороны гор — через некоторое время придет другая и произойдет их стык.

Выскочили к белоснежному крутому склону, подобному настоящему лыжному трамплину. По его середине плавно тянулись стальные трубы.

— Вот здесь мы поработали здорово, — услышал я сквозь рев двигателя громкий голос Геворкяна.

Мотор взвыл с оглушительной силой, с разбегу вездеход пошел вверх и вдруг остановился.

Мы оказались рядом с бригадой Георгия Джулакяна. Люди очищали стыки труб, изолировали их, устанавливали пригрузы. Никто не поднял головы. Пока мы добирались к ним, я готовился к беседе с бригадиром, но, увидев людей в работе, понял: отрывать их от дела не решусь...

Я видел, как трубоукладчики под тяжестью многотонной трубы крошили гусеницами снег и мерзлую землю, слышал, как раскалывался горный воздух от свирепого хрипа их моторов. Запомнилось, как сверкала звездой на фоне зеленых сосен голубая вспышка сварки, а молодой парень в черной штормовке, из-под которой выглядывали синие полоски тельняшки, заметив меня, вдруг махнул рукой и весело крикнул:

— Как дела, дорогой?! — Светлые глаза смотрели открыто, и ветер ершил его мягкие волосы. У него было просто хорошее настроение. И дело свое он делал азартно и весело. Сварщик тут же забыл и обо мне, и обо всем на свете, он снова склонился над электродом, чертившим раскаленную линию по стыку двух труб. Он варил очередной стык громадного газопровода, приближая тот день, когда это уникальное сооружение протяженностью в 4451 километр будет давать тридцать два миллиарда кубометров газа в год от Уренгойского месторождения.

— Сколько же уложено труб на сегодняшний день? — не выдержал я и спросил сварщика.

— Сегодня утром была информация, нам говорили, около четырех тысяч километров, — ответил он, не поднимая головы от трубы.

— А сколько ты сварил стыков?!

— Не знаю, может, миллион! — отшутился он.

Ивано-Франковск — Выгода — Славское А. Кучеров Фото В. Устинюка

«Дело реки Двинуто»

Лондон, Холфорд-сквер, 30

Мистрис Йо разбудил стук в наружную дверь. Добропорядочная англичанка, мать четверых детей, она уставала за день и поэтому ложилась рано. Посмотрела на часы — одиннадцать. Должно быть, опять кто-то приехал к постояльцам. Странные люди эти супруги Рихтер. Образованные немцы, аккуратная нация, а комнаты не смогли обставить порядочной мебелью. Да что там мебель — штор долгое время не могли повесить, пока им не напомнила хозяйка. А эти постоянные гости, разговоры на непонятном для мистрис Йо языке... Но вот кто-то из Рихтеров спустился вниз, открыл дверь. Значит, это к ним.

Откинув цепочку, фрау Рихтер увидела на крыльце мужчину в плаще и шляпе, с саквояжем в руке.

— Здравствуйте, — сказал он по-русски. — Вы читали журнал «Гражданин» номер сорок семь?

Фрау Рихтер улыбнулась, открыла дверь, ответила также по-русски:

— Добрый вечер! Входите, Гражданин! Давно ждем!

— Прошу прощения за поздний визит. Заплутал в Лондоне.

Пока подымались по крутой лестнице на второй этаж, фрау Рихтер спросила:

— Первый раз в Англии?

— Да, впервые. Опробовал свой английский — никто не понимает.

— Это обычная история, когда учишь язык самостоятельно. Мы тоже первое время мучились. Пришлось брать уроки, переучиваться, а взамен Ильич давал уроки русского языка...

Наверху гостя поджидал коренастый мужчина в домашней куртке. Приезжий узнал его сразу — это был Ленин. Он крепко, как старому знакомому, пожал гостю руку, пригласил в комнату:

— Заходите, Владимир Пантелеймонович. А мы беспокоимся: куда, девался представитель Петербургского комитета Краснуха, по кличке Гражданин? Радченко сообщил из Питера, что Гражданин выехал по нашему адресу. Волновались, как удалось пересечь границу.

— А я, Владимир Ильич, чтобы не рисковать, по совету Радченко поехал через Финляндию. Финны помогли мне с паспортом и билетом. Так что добрался до Стокгольма без особых осложнений. Ну а оттуда ехал, уже не опасаясь охранки.

— И зря не опасались, — упрекнул Ленин. — В Европе полно ее агентов. Именно из-за угрозы арестов редакции «Искры» пришлось переехать из Мюнхена сюда, в Лондон. Так что мы здесь уже четвертый месяц.

Гость снял плащ, скользнул взглядом по комнате. Ленин и Крупская жили очень и очень скромно. Маленький стол, посудный шкаф, керосинка на табуретке...

— А я думал, Владимир Ильич, встретиться на Холфордсквер с немцами. Радченко дал мне адрес какого-то Рихтера. Готовился к переговорам на немецком и недоумевал, почему это дали пароль к немцу на русском языке.

— Доктор Якоб Рихтер — это я. Под таким именем прописался в Лондоне. Однако соловья баснями не кормят. Сейчас нам Надежда Константиновна чайку согреет, а мы пока побеседуем. Как там сейчас в Питере? Как ведет себя Вышибало?

В эту ночь Краснуха долго не мог заснуть.

Ленин... Как все-таки хорошо он знает положение в России, в местных организациях РСДРП! Дотошно расспрашивал его, Краснуху, буквально обо всем, но чувствовалось, что осведомлен о питерских делах очень и очень обстоятельно. Об этом, кстати, говорит и ленинская книга «Что делать?», которая появилась в Питере этой весной. Именно под влиянием этой книги Петербургский комитет и заявил о солидарности с «Искрой», многие его члены перестали верить «экономистам». Перестали доверять «Вышибале» — Токареву, который получил эту кличку за то, что предлагал «вышибить» из комитета интеллигентов и оставить в нем одних рабочих.

Где-то за полночь Краснуха встал, подошел к окну. Сразу громче стал слышен гул огромного города, не затихавший даже ночью.

Вспомнилось, как Ленин высоко оценил победу «левых» сил. Он сказал, что переход Петербургского комитета на позиции «Искры» может стать поворотным пунктом во всем российском социал-демократическом движении, и предложил конкретный план перестройки работы комитета так, чтобы объединить всю городскую организацию на искровских принципах.

«Доктор Рихтер» говорил, что с переходом на позиции «Искры» крупнейших организаций страны создается полная возможность поскорее созвать II съезд РСДРП. Скоро в английскую столицу для переговоров об этом должны приехать представители других социал-демократических организаций России.

...Уже занимался бледный рассвет, когда Краснуха заснул.

На другой день Ленин писал Плеханову в Женеву:

«Вчера приехал к нам товарищ, которого мы давно ждали...» Далее он сообщал, что приезжий пробудет в Лондоне полторы-две недели, просил Плеханова встретиться с ним в Женеве, чтобы противостоять возможному влиянию на него рабочедельцев.

С утра шел дождь. Он барабанил по крышам домов и омнибусов, по зонтикам прохожих. Ленину и Крупской пришлось пробираться на Сидмаус-стрит с зонтами. Здесь, в одном из домов, редакция «Искры» снимала пять комнат на двух этажах. Одну из них использовали под кухню и столовую, вторую берегли для приезжих товарищей, остальные три занимали члены редакции «Искры»: В. И. Засулич и Л. М. Мартов (Ю. О. Цедербаум), а также социал-демократ Н. А. Алексеев. Квартиру прозвали «коммуной», так как трое жильцов вели хозяйство сообща, закупали продукты и готовили пищу по очереди.

Когда Ленин и Крупская вошли в общую комнату «коммуны», здесь уже собрались В. П. Краснуха, «Музыкант» — П. А. Красиков, представитель «Северного союза» (Семена Семеновича) В. А. Носков, а также Мартов и Засулич.

На другой день Ленин и Крупская сообщали Радченко в Петербург:

«...у нас теперь Ваня, Музыкант и Семен Семенович. Единодушие полное. Вчера порешили следующее: Ваня, Русская организация «Искры», Семен Семенович фактически объединяются; Ваня и Семен Семенович выпускают заявления о своей солидарности с «Искрой». На основании постановлений весенней конференции Ваня + организация «Искры » + Семен Семенович устраивают Организационный Комитет для подготовки общепартийного съезда».

О цели, которую Ленин поставил перед Организационным комитетом, Надежда Константиновна писала самарскому агенту «Искры» Г. М. Кржижановскому: «Задача ОК подготовить благоприятную почву для съезда, т. е. завоевать комитеты, обеспечить повсюду наше влияние и т. п. ...ОК явится зародышем ЦК. Он будет иметь право кооптации и будет вводить новых членов».

Таким образом, российские искровцы узнали об организованной Владимиром Ильичем Лениным встрече в Лондоне, на которой было создано ядро будущего Организационного комитета по созыву II съезда РСДРП.

Участники встречи в Лондоне по приезде на родину с головой окунулись в работу. А в октябре Красиков сообщил редакции «Искры», что «Дело Реки двинуто»: совещание, на котором будет создан Оргкомитет, созывается в самое ближайшее время.

Явка: Псков, Петровский посад

«Где-то я его видел...» — подумал Радченко, глядя на мужчину, который, несмотря на холодное ноябрьское утро, был одет в легкое светлое пальто. Он стоял в вагонном коридоре и с нарочито безразличным видом смотрел в окно. И тут Радченко осенило — филер! Ведь именно этот субъект ходил за ним в Петербурге. Значит, увязался за ним и в Псков. Пока не берут, водят на крючке, значит, хотят узнать связи.

А едет Радченко по чрезвычайно важному делу. В Псков должны приехать представители различных организаций РСДРП, чтобы избрать Организационный комитет по созыву II съезда партии. В редакции «Искры» этому придают большое значение. А Аркадий везет с собой «хвоста». Что же делать?

В это время филер отвернулся от окна, бросил взгляд на Радченко и, как тому показалось, усмехнулся. «Поди, уверен, что рыбка из сети не уйдет», — подумал Радченко. А ведь охранка начала проявлять к нему усиленное внимание довольно давно, еще с лета.

Радченко сообщил об этом редакции «Искры». В письме Крупской он писал: «Меня и Красикова здесь проследили. Музыкант должен принять к сведению: справляются, хоть неофициально, у тех, где он бывал». Красиков в это время был за границей и должен был вскоре вернуться на родину, этим письмом Радченко хотел предупредить его об опасности.

В приписке к письму Крупской Ленин советовал Радченко: «Аркадию надо бы непременно уехать из Питера, раз проследили. Уехать теперь можно, раз мы повидаем Колю здесь. Пусть помнит Аркадий, что он у нас теперь почти один и что сберечь себя он должен во что бы то ни стало».

Однако Коля (Краснуха) в это время был в Лондоне, и до его возвращения Радченко никак не мог бросить дела.

В конце августа, когда приехал Краснуха, Радченко, сменив подпольную кличку Аркадий на Касьяна, уехал из Петербурга, став разъездным агентом «Искры».

Вот и Псков. Поезд еще не успел остановиться, как Радченко спрыгнул с вагонной подножки и побежал через вокзал на площадь, к стоянке извозчиков. Вскочил в первую пролетку, крикнул: «Поехали!» Извозчик дернул вожжи, и лошадь понеслась вдоль бульвара. Радченко оглянулся: вроде бы никто не гнался. По-видимому, филер, замешкавшись в вагоне, потерял его из виду.

А вечером того же дня на окраине Пскова, в тихом переулке Петровского посада, в квартире местного агента «Искры» П. Н. Лепешинского собрались гости. Жена Лепешинского — Ольга Борисовна — поставила на стол кипящий самовар, варенье, домашние ватрушки. Чем не именины!..

Работа совещания продолжалась два дня. Краснуха и Красиков рассказали о встрече с Лениным в Лондоне, о задачах, какие Ленин ставит перед Организационным комитетом. В конце работы распределили обязанности между членами ОК. Радченко было поручено заведовать транспортировкой литературы.

Когда все вопросы были решены, по одному стали расходиться.

Радченко появился на Псковском вокзале вечером. Осмотрелся. Вроде бы ничего подозрительного. Взял билет на ночной поезд, опустил в почтовый ящик заранее написанное письмо в редакцию «Искры», в котором сообщал о работе транспортной группы.

Наконец подали состав, началась посадка. Радченко взял чемодан, пошел к вагону, как вдруг...

Его остановил жандармский ротмистр, потребовал предъявить документы. Радченко подал паспорт.

Ротмистр пробежал его мельком и сказал:

— Очень сожалею, но вынужден просить вас зайти в здание вокзала.

В комнате станционного жандарма Радченко увидел филера, который увязался за ним из Петербурга, и понял, что разоблачен.

— Я протестую... — начал было Радченко.

— Э, бросьте, — перебил офицер. — Дело ваше дрянь. Письмецо-то ваше мы из почтового ящика изъяли. Погрели над лампой, а между строк-то шифр... — И вдруг крикнул: — Обыскать!

В чемодане у Радченко обнаружили конспиративную переписку. Нашли также чернильницу с бесцветными симпатическими чернилами. Офицер долго рылся в папиросной коробке, внимательно просматривая каждую папиросу.

Все это время Радченко сидел затаив дыхание — на дне коробки лежал адрес явки.

«Растяпа! Почему я его не выбросил?» — ругал он себя.

— Петровский посад! — неожиданно воскликнул ротмистр, вчитавшись в бумажку. — Тэк-с! Ну и ну! Это же здесь, в Пскове.

Радченко арестовали и под конвоем отправили в Петербург. На станционных часах был час ночи.

В эту ночь Лепешинский лег поздно. Писал письмо в редакцию «Искры», в котором извещал о состоявшемся в Пскове совещании и создании Организационного комитета. Состав комитета назвал по партийным кличкам, которые были известны в редакции. Рассказал также о решениях совещания, о намерении опубликовать извещение о создании ОК. Из-за позднего часа шифровку письма отложил до утра.

Под утро Лепешинских разбудил сильный стук в дверь.

— Открывайте! Полиция!

Ольга Борисовна бросилась в прихожую.

— Тише, ребенка разбудите!

В гостиную, стуча сапогами, ввалились жандармский ротмистр, пристав и двое полицейских. У двери встал дворник с всклокоченной бородой и заспанным лицом.

Жандармский офицер, оставляя на полу грязные следы, шагнул вперед.

— Господин Лепешинский?

— Да, а в чем дело? — спросил Пантелеймон Николаевич. — Я протестую против такого позднего вторжения. У нас маленький ребенок. Вы можете напугать его. Оля, — обратился он к жене, — будь добра, отнеси дочку в спальню.

Лепешинский надеялся, что жена уничтожит наиболее компрометирующие материалы, которые были спрятаны в спальне. И Ольга Борисовна поняла мужа. Взяла дочку с дивана, понесла в спальню, положила в кроватку, прикрыла детской шубкой. Лихорадочно открыв ящик стола, взяла лежавший сверху список участников конференции, сунула его в карман шубки. Склонилась над столом, чтобы просмотреть бумаги, но в это время вошел жандармский ротмистр.

— Тэк-с,— протянул он. — Что это вы там, госпожа Лепешинская, разглядываете? Нам тоже интересно... — И, грубо оттерев ее плечом от стола, начал перебирать книги и бумаги.

Ольга Борисовна не знала, куда муж положил письмо, которое писал ночью, и поэтому со страхом ожидала, что ротмистр вот-вот наткнется на него. Но тот, видно, не нашел в столе ничего интересного и принялся за книжную полку. Снимал книгу за книгой, встряхивал их так, что вылетали все закладки: листки календаря, старые рецепты, забытые письма, Ротмистр внимательно разглядывал каждую бумажку. Вдруг его лицо осклабилось в улыбке:

— Тэк-с! Вот это находка! Ого, знакомые имена: Гражданин, Касьян. Кстати, сегодня задержали вашего Касьяна на вокзале.

И тут же приказал Лепешинскому:

— Потрудитесь собраться, да побыстрее. Вы арестованы.

В эти дни были арестованы Краснуха, Шапошникова и другие искровцы. Обыски и аресты шли одновременно в Петербурге, Пскове, Новгороде и в других городах. Директор департамента полиции доложил о массовых арестах социал-демократов царю.

Однако оставшиеся на свободе искровцы действовали с двойной энергией: вскоре почти все организации были восстановлены. Большую работу проводили оставшиеся на свободе члены Организационного комитета, которыми руководил В. И. Ленин. В декабре Владимир Ильич писал в Харьков члену ОК Е. Я. Левину:

«Очень рады успехам и энергии ОК. Крайне важно приложить немедленно все усилия, чтобы довести дело до конца и возможно быстрее».

Члены Организационного комитета побывали во многих городах России, добились поддержки позиций ленинской «Искры», предлагали готовиться к партийному съезду, избирать на него делегатов, сообщали явки и пароли. И уже 16 (3) декабря П. А. Красиков докладывал редакции ч Искры»: «Объехал старые комитеты и Юг, субординация полная».

Получив извещение об образовании Оргкомитета, В. И. Ленин подготовил его к печати и опубликовал в 32-м номере «Искры». В послесловии, которым Владимир Ильич сопроводил текст извещения, подчеркивалась важность этого документа. «Объединение, восстановление целостности партии — самая насущная, настоятельно требующая немедленного решения задача русских соц.-демократов»,— писал Ленин.

А 17 (30) июля 1903 года в Брюсселе открылся II съезд РСДРП. Он стал поворотным пунктом в истории международного рабочего движения. На нем была создана революционная марксистская партия нового типа — партия большевиков.

Юрий Дашков, кандидат исторических наук

Женева-Брюссель-Лондон. 1903 год

К абинет и квартира В. И. Ленина в Кремле. В этом музее важна и значима каждая вещь, деталь обстановки, книга... Среди более чем десяти тысяч книг можно отыскать маленький томик: «Второй очередной съезд Рос. соц. дем. рабочей партии. Полный текст протоколов. Центр. Geneve, 396 стр». Самый важный экземпляр этого издания, сплошь покрытый пометками Владимира Ильича, хранится в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В музее он заменен копией, но есть в кремлевском кабинете еще два экземпляра, на одном из которых множество пометок Н.К.Крупской. Известно, что, уезжая из эмиграции в революционную Россию, Владимир Ильич и Надежда Константиновна распродали все свое нехитрое имущество, а документы и книги оставили в женевском архиве партии, взяв только самое необходимое, самое дорогое, в том числе и эту книгу. К ней Ленин неоднократно обращался при написании важнейшего труда «Шаг вперед, два шага назад».

Перелистывая тоненькие страницы, вчитываясь в выступления депутатов исторического съезда, закрепившего создание марксистской рабочей партии в России, начинаешь ощущать бурную атмосферу тех лет.

За тысячи километров съезжались делегаты в Женеву, где к тому времени печаталась «Искра» и куда переехали Ленин и Крупская. Лишь немногие из них ехали за границу легально. Одним из таких счастливцев был Александр Васильевич Шотман, который работал в то время на чугунолитейном заводе Нобеля и был партийным организатором Выборгского района. Шотман имел паспорт гражданина Финляндии и потому получил официальное разрешение на зарубежную поездку. Александр Васильевич решил тронуться в путь сразу после проведения демонстрации 1 мая. Он уволился с завода: Е. Д. Стасова — член Петербургского комитета — дала денег, чтобы поддержать мать и брата-калеку Шотмана, жившим на его зарплату, нашли и замену в партийной работе. Получив в Выборге заграничный паспорт, необходимые инструкции — явку в Женеве, пароль,— двинулся Александр Васильевич в Европу. Ему хотелось до съезда встретиться с лидерами партии, почитать партийную литературу. Сначала в Гельсингфорс, затем на пароходе до Любека, от Любека до Гамбурга, а там уж до Женевы...

Те, кто ехал на съезд нелегально, рисковали свободой и жизнью, так как шли зачастую контрабандистскими тропами. Неукоснительно соблюдалось правило — ехать поодиночке. Так из Тулы каждый своим путем отправились двое: Юноша — Дмитрий Ильич Ульянов и Браун — Сергей Иванович Степанов, токарь Тульского оружейного завода. Им повезло — оба добрались до места назначения, а из Петербурга прибыл лишь Шотман, второй делегат — Адель (Горев-Гольдман) — был арестован при переходе границы. Дмитрий Ильич вспоминал: «Ехать легально за границу мне нечего было и думать. И вот через целую сеть явок я добрался до Кишинева, оттуда меня проводили в одно местечко, находившееся верстах в десяти от австрийской границы. ...И наконец ночью, на телеге провожатый повез меня дальше. Версты за две от границы оставили мы телегу и пошли пешком. Пробирались по кустам без дороги. Вдруг послышался топот... Мы залегли. Спустившись к речке, пошли вброд. Течение было такое быстрое, что провожатый все время держал меня за руку. За речкой начались пшеничные поля, и мы пропутешествовали по этим полям всю ночь. Наконец провожатый привел меня в какую-то хибарку вблизи железнодорожной станции и сказал, что через два часа я могу садиться на поезд. Так я очутился за границей».

К началу июля в Женеву съехались все делегаты. Маленький домик в предместье Сешерон, где жили Ульяновы, был наполнен гостями, а когда нужно было с кем-то поговорить особо, шли в соседний парк или на берег озера. Если Плеханов почти никого у себя не принимал и мало вникал в быт приезжих, то Владимир Ильич снабжал деньгами, помогал подыскать квартиры, объясниться с их хозяевами. И для тех, кто впервые встречался с руководителями русской социал-демократии, Плеханов и те, кто с ним шел, были «вождями», а Ленин — товарищем, другом. Целыми днями шли беседы, собрания, лекции, уточнялись детали повестки дня, регламента, обсуждались основные документы. Предстояла жестокая борьба...

То было время, когда решался важнейший политический вопрос: будет ли создана в России пролетарская партия нового типа, по какому пути пойдет российское рабочее движение — скатится ли оно на путь реформизма или, руководимое этой партией, пойдет по пути последовательной борьбы против самодержавия и капиталистов.

Вскоре делегаты двинулись в Брюссель, где должен был проходить съезд. Лидеры бельгийской социал-демократической партии во главе с Э. Вандервельде взяли на себя организационные хлопоты — размещение в гостиницах, питание в маленьких ресторанчиках, принадлежавших членам социал-демократической партии. Ехали маленькими группками. Те, кто не владел языками, получали в спутники знающего товарища. Билеты куплены заранее — в разные поезда, вагоны. В Брюсселе явка была для всех одна — квартира Д. Кольцова, который направлял гостей по нужным адресам. Однако этот план был разрушен квартирной хозяйкой: благопристойной брюссельской мещанке не понравились частые гости, шумные, веселые, говорящие на каком-то непонятном языке. Она заявила Кольцовым: или посещения прекращаются, или они съезжают с квартиры. И вот жена Кольцова стоит у своего дома на развилке улиц, «вылавливает» в толпе своих гостей и тут же объясняет, где им предстоит жить.

Съезд открылся 17 (30) июля на площади Дю-Тоон в помещении бывшего Мучного склада. К сожалению, это здание, где проходили первые 13 заседаний, не сохранилось. Участники этого важнейшего события не замечали или не хотели замечать бедности помещения, простых скамей, скромного помоста для президиума. Солнце посылало свои лучи сквозь огромные алые полотнища, драпировавшие окна, и наполняло зал розовым светом. Большинство делегатов были молоды, счастье наполняло и ветеранов. Их было 52 человека, но, когда они запели «Интернационал», им казалось, что вместе с ними поют все, кто послал их сюда, кто остался там, на родине...

Председателем съезда избирается Г. В. Плеханов, вице-председателями — В. И. Ульянов и П. А. Красиков. Среди двадцати вопросов повестки дня (Программа партии, Устав РСДРП, выборы ЦК и редакции Центрального органа, отношение к Бунду и группе «Русский рабочий» и др.) не было ни одного, который не был бы продуман, подготовлен Лениным и в обсуждении которого он не принял бы самого активного участия.

Первый бой разгорелся по формулировке параграфа первого Устава партии. Мартовцы предлагали широко открыть доступ в партию всем, кто пожелает. Ленин и его сторонники отстаивали принципы демократического централизма в построении партии, ведущей массы к победе революции. А для этого мало лишь сочувствия, материальной помощи, необходимо самое активное участие в ежедневной черновой работе, участие, сопряженное с риском для жизни...

Вечерами делегаты собирались в одной из гостиниц и веселились от души. Они вырвались из недр подпольной борьбы, их пьянил воздух свободы. С. И. Гусев великолепным баритоном пел арии из опер, романсы. Под окнами собиралась толпа, но брюссельские буржуа с опаской посматривали на странных приезжих.

Через несколько дней стал заметен и интерес бельгийской полиции. Некоторые делегаты обнаружили за собой слежку — «хвост». Теперь мы знаем, что бельгийская полиция заинтересовалась русскими по просьбе царской охранки, которая сообщила, что в Брюсселе проводится съезд русских анархистов. Сначала в полицейское управление вызвали Р. С. Землячку, затем С. И. Гусева и Б. М. Кнунянца — в 24 часа им было предложено покинуть Бельгию. Вандервельде, ранее гарантировавший безопасность делегатам в «свободной демократической Бельгии», посоветовал побыстрее выехать из страны всем, иначе арест и общая высылка на родину неминуемы.

Решено было переехать в Лондон. Небольшими группками, из разных портов, разными маршрутами двинулись в Англию. Владимир Ильич выехал вместе с Н. К. Крупской, Н. Э. Бауманом и М. Н. Лядовым через Остенде-Дувр.

Новый большой город встретил делегатов, многие из которых впервые увидели Лондон, туманом, сутолокой уличного движения, огромностью расстояний. М. Н. Лядов вспоминал: «В таких разговорах (и в пути говорили о том же — о съезде.— Авт.) незаметно прошло время, и мы оказались уже в английском порту. Мы сели на отходящий в Лондон поезд и через несколько часов уже въезжали в английскую столицу. Мы долго ехали по улицам Лондона, или, вернее, по туннелям под городом. Впрочем, трудно было сразу разобрать, едем ли мы по туннелю или по улице: такой стоял туман и так много было копоти и дыма. Сами улицы, с узкими, высокими, совершенно однообразными домами, производили впечатление туннеля. Мы ехали, как я после узнал, по рабочим кварталам и наконец приехали на станцию Черинг-Кросс... Ильич чувствовал себя здесь совсем как дома. Он повел нас к старому лондонскому товарищу — Алексееву. Он снимал комнату в доме, расположенном на маленьком сквере. Ильич уверенно постучал привешенным к входной двери молотком три раза. Спустившийся с третьего этажа Алексеев приветствовал нас и потащил к себе в комнату».

Владимир Ильич рисовал товарищам подробнейшие карты — как попасть от места их жительства туда, где заседает съезд, ни у кого не спрашивая дороги. Какую кропотливую работу проделывал Ленин, можно понять, если учесть еще, что заседания проходили ради конспирации в разных местах. Эти карты были для товарищей надежнейшим путеводителем.

У Ленина, занятого трудной борьбой на съезде (Владимир Ильич выступал 57 раз, редактировал решения, протоколы и разрабатывал выступления), находилась возможность в свободное от заседаний время показывать делегатам Лондон, водить их на знаменитые воскресные митинги в Гайд-парк.

А над съездом, по выражению Крупской, «сгущались тучи». Все яснее и обнаженнее становилась разница во взглядах, все горячее выступали ораторы. Если по первому параграфу Устава победили сторонники Мартова, то при выборах в центральные органы партии большинство съезда (после ухода бундовцев и рабочедельцев) пошло за Лениным. Это большинство и стало ядром боевой революционной марксистской партии русского пролетариата. «Большевизм существует, как течение политической мысли и как политическая партия, с 1903 года»,— писал В. И. Ленин. Выдержав тяжелые бои с оппортунистами, Ленин и его сторонники отстояли Программу партии, подготовленную «Искрой». По настоянию Ленина в Программу было включено требование диктатуры пролетариата.

В своем гениальном труде «Шаг вперед, два шага назад», написанном под влиянием живых впечатлений, в результате глубокого анализа материалов, заложенных в протоколах съезда, Владимир Ильич писал: «Не могу не вспомнить по этому поводу (по поводу свершившегося раскола.— Авт.) одного разговора моего на съезде с кем-то из делегатов «центра». «Какая тяжелая атмосфера царит у нас на съезде!» — жаловался он мне.— «Эта ожесточенная борьба, эта агитация друг против друга, эта резкая полемика, это нетоварищеское отношение!»... «Какая прекрасная вещь — наш съезд!»—отвечал я ему.— «Открытая, свободная борьба. Мнения высказаны. Оттенки обрисовались. Группы наметились. Руки подняты. Решение принято. Этап пройден. Вперед! — вот это я понимаю. Это — жизнь. Это — не то, что бесконечные, нудные интеллигентские словопрения, которые кончаются не потому, что люди решили вопрос, а просто потому, что устали говорить...».

Товарищ из «центра» смотрел на меня недоумевающими глазами и пожимал плечами. Мы говорили на разных языках».

Закрытие съезда состоялось 10 (23) августа. К сожалению, лондонские адреса, где проходили заседания, неизвестны, неизвестно и здание, где закрылся съезд РСДРП, но мы знаем, что делегаты разъехались не сразу. Вновь и вновь Владимир Ильич беседует с теми, кто поедет в Россию, кому предстоит нелегкая и опасная битва за каждый рабочий кружок, за каждого члена партии — партии большевиков.

Очевидно, на другой день после закрытия съезда Ленин с друзьями посетил Хайгетское кладбище. Он не раз бывал здесь с Надеждой Константиновной, хорошо знал уголок, где под скромной плитой покоился прах Карла Маркса.

В минуты, когда небольшая группа большевиков стояла у неприметной могилы, они дали слово когда-нибудь поставить здесь памятник. Придет сюда Владимир Ильич с делегатами III съезда РСДРП в мае 1905 года, V съезд пришлет сюда делегацию с венком, а первый памятник К. Марксу Ленин заложит в Москве весной 1920 года. Будет выполнено и обещание, данное после II съезда: вопреки препятствиям, чинимым английским правительством, коммунисты поставят на Хайгетском кладбище памятник основателю научного коммунизма.

Делегаты разъезжались. Двинулись в Женеву и Ленин с Крупской. С ними ехали товарищи, у которых была работа за границей. Р. С. Землячка в своих воспоминаниях оставила живую и яркую картинку: «И вот не то по пути в Лондон или оттуда в Женеву нас настигла буря на море. Корабль качало как щепку. Мы с Надеждой Константиновной жестоко страдали от морской болезни. А Ильич, нахлобучив свою неизменную кепку, ходил в это время по палубе, ежеминутно заглядывая в каюту, чтобы осведомиться о нашем самочувствии. И он очень рассердился, когда кто-то из товарищей сказал, что он только крепится, а на самом деле должен был бы лечь... И предо мною вырисовывается крепкая фигура Ленина, борющегося с ветром и качкой...»

Л. И. Кунецкая, заведующая фондами музея «Кабинет и квартира В. И. Ленина в Кремле», лауреат премии Ленинского комсомола

На серебряном пути

Жители деревушек в Рудных горах редко ездили друг к другу в гости. А уж поездки в районный центр, городок Цшопау, были и вовсе не часты. Кому хочется лишний раз трястись по дороге — неровной, с крутыми поворотами, опасными подъемами, — хотя и звалась она когда-то гордо — Соляным путем.

Но хуже всего было с перевозками грузов. Из пятидесяти километров пути между промышленным центром округа Карл-Маркс-Штадтом и Рейтценхайном, что на границе с Чехословакией, именно этот отрезок — всего-то 17 километров — требовал реконструкции.

Нужно было завезти тысячи и тысячи кубических метров земли, выровнять овраги, полностью изменить профиль дорожного полотна. Тяжелой была эта двухлетняя работа, но к 1978 году она закончилась. И хоть по-прежнему значилась дорога на картах — как положено, суховато — Ф-174, даже деревенские жители, скептически поначалу настроенные, стали называть ее «дорогой гордости». Но сами деревушки вдоль обновленного красавца пути показались теперь... несовременными. Это задело самолюбие местных жителей, особенно молодежи.

Весной 1978 года в Цшопау собрались бургомистры и представители жителей пяти придорожных деревень. Тогда родилась мысль о соревновании на лучшую деревню, которое стало частью общественной инициативы «Делай с нами». Начать нужно было с плана работ. Среди сотен пожеланий и предложений представителей местных советов и Национального фронта были и такие: вспомнить про старинные постоялые дворы, которые следовало бы реставрировать, обновить верстовые столбы и придорожные камни у околиц, высадить деревья и цветы, построить укрытия от непогоды на автобусных остановках. Так родился договор, по которому его участники должны были не только строить «объекты», но и содержать их в порядке.

Деревня Горнау (в ней 2300 жителей) стала первой в соревновании. Деревенские острословы не упустят случая «подколоть» председателя местного совета Герхарда Регге (он — технолог на местной носочной фабрике): «Уж он-то сумел заставить нас побегать, носков не напасешься — так и горят!» И добавят добродушно: «Зато не забудет сказать людям спасибо».

Хотя Регге живет в деревне всего несколько лет, чувствует он себя старожилом. Именно он помог наладить «соседскую помощь» деревенским старикам, вместе с ним юноши и девушки обновили спортивный зал, даже кегельбан построили. Дошли руки и до перестройки почты. На месте бывшей свалки разбили площадку отдыха для автомобилистов.

Жителей Горнау догоняют хондорфцы. Сначала на центральной улице, а потом и в переулках подновили обветшавшие дома, подвели водопровод, установили ванны, посадили цветы и деревья. Но многие дома традиционного стиля решили не перестраивать, а лишь немного отреставрировать — и теперь есть что показать туристам. Председатель поселкового совета Фредди Фритцше мечтает развести на деревенском пруду лебедей (говорят, когда-то так было) и туристов катать на дрожках. Фритцше побывал в Берлине, где вместе с представителями ста других городов и деревень ГДР получил награду за успехи в осуществлении инициативы «Делай с нами».

Деревня Гросольберсдорф исстари славилась резчиками по дереву. Леса здесь хватает, и умелые руки не перевелись. Один из старейших жителей, 75-летний Курт Зайдель, ведет занятия по резьбе с молодыми умельцами. «Я-то помню, как здесь было, — говорит Зайдель. — А теперь вид с горы Кибитц на деревню стал еще краше».

Просторный старинный парк у гостиницы «Хайнцебанк» в Хильмерсдорфе, которую недавно тоже реконструировали, стал притягателен для дальних автопутешественников: здесь пересекаются две дороги. Одна, что реконструирована, — это часть древнего Соляного пути. Другая — дорога Ф-101.

Директор гостиницы рассказывает: «С тех пор как начались работы на дороге, у нас не пустует ни одно из ста с лишним мест. Дело ведь не только в дорожном покрытии, и не в новой площадке для автолюбителей, и даже не в навесах на автобусных остановках — хотя их построено уже пять, — и не в пятидесяти разбитых цветниках... Главное — как обновились наши деревни, главное — все это мы делаем сами, вместе. Но начиналось все с дороги...»

Все чаще вспоминают здесь, что дорога не просто носит номер Ф-101, но что она — часть древнего Серебряного пути Рудных гор. И добавляют: «И Соляной путь и Серебряный — это ниточки любви к родной земле».

Перевела с немецкого С. Кавтарадзе Кордула Фурер, журналист (ГДР)

Цветы для Ханоя

Е сли ханойцу нужны цветы, он отправляется в центр, на берег Озера Возвращенного Меча, или на городской рынок Донгсуан, или к храму Нгокшон. Здесь всегда можно встретить девушек-цветочниц из Нгокха — деревушки на окраине Ханоя.

Ранним утром приносят они в город широкие плетеные корзины, полные свежих, только что срезанных цветов. Вот эти белые гладиолусы, символ любви и чистоты, — для невесты, а красные розы — для почтенного юбиляра: красный цвет — символ радости и благополучия. Синий — цвет надежды, а сиреневый символизирует верность.

К полудню солнце припекает сильнее, и, чтобы сохранить цветы свежими, над ними натягивают тент — яркую красную материю, растянутую между бамбуковыми кольями. Материю цветочницы приносят с собой, весит она немного. Да и идти от Нгокха до центра Ханоя не больше получаса.

Расположилась Нгокха к западу от Ханоя. Когда-то ее называли «крепостью цветоводов». В XI веке здесь действительно была крепость — одна из тринадцати, построенных королем Ли Тхай То для защиты новой столицы — Тханглонга, Города Взлетающего Дракона. Молодой Тханглонг, нынешний Ханой, строился и укреплялся, постепенно окружали его все новые слободы, где селились ремесленники и торговцы. Город разрастался, деревушки вливались в него, становились кварталами. До сих пор идет от Озера Возвращенного Меча к рынку Донгсуан улица Хангдао, где живут ремесленники, здесь же мастерские, где можно и купить изделия. А на параллельной улочке Ханнганг плетут из бамбука прекрасные корзины, подносы для риса и широкие шляпы, укрывающие от солнечных лучей, изготовляют посуду искусные гончары. Деревушка Нгокха почти тысячу лет славится своими цветами.

Опытный цветовод знает, что подготовить почву под цветы не легче, чем под рис. Начинают работы еще в январе — феврале, когда со дна прудов достают тину и удобряют ею цветники. В мае землю перекапывают и ждут, когда она подсохнет. Тогда грунт переносят в помещение и измельчают. Но самые большие заботы приходят, когда семена лягут в почву и прорастут. Для защиты от солнца и дождя рассаду укрывают большими плетеными корзинами с загнутыми краями, похожими на лодки. Ростки хорошо защищены и свободно проветриваются.

Особенного внимания требуют гладиолусы. Их семена, величиной с рисовое зернышко, недостаточно просто посадить в землю и ждать ростков. Целых семнадцать месяцев, пока семена не превратятся в луковицу, их несколько раз выкапывают и промывают. И еще три месяца пройдет, пока из луковицы вырастет цветок.

Погода всегда доставляла цветоводам много хлопот. Поэтому люди из Нгокха знают множество примет. Если среди долгой засухи корни фикуса начинают светлеть — значит, выпадет обильный дождь. А если муравьи полезли на возвышенные места — жди наводнения.

В семье цветовода все обязанности четко распределены между домочадцами. Та работа, которая не требует больших физических усилий, например сортировка семян, поручается самому старшему поколению. Тут требуется квалификация, полученная за долгие годы, — от качества семян зависит судьба будущих цветов. Взрослые готовят почву и высаживают растения. Поливают их и ухаживают за ними дети. А вот отнести цветы на рынок — обязанность взрослых дочерей. Ранним утром уходят они в город, придерживая коромысло донг-гань, на котором раскачиваются бамбуковые корзины с цветами.

Каждое время года дарит свои цветы. Летом расцветают орхидеи, розы и гладиолусы, осенью появляются разноцветные хризантемы, но особенно много цветов в Ханое под Новый год — «Тэт». Ведь это еще и праздник цветов. Задолго до наступления праздничных дней в парках и на улицах высаживают хризантемы, георгины, астры и разноцветные бархатцы. Во Вьетнаме, где каждый пригодный клочок земли возделан и засажен рисом, люди все-таки ухитрились сохранить место и для цветов. Потому что они нужны всегда. И круглый год не падает спрос на цветы, выращенные в Нгокха — деревушке, где живут цветоводы.

М. Журавлева

Молодые аллеи

Д авным-давно в лесах вокруг замка Конопиште охотились на оленей и валили деревья. Отсюда дорога вела в ближайший город Бенешов, а оттуда совсем недалеко до Праги. Теперь по старой лесной дороге ходят только туристы. Сазавские леса, правда, остались, хотя далеко не такие непроходимые.

Леса эти, площадью восемнадцать с лишним тысяч гектаров, входят в лесхоз «Конопиште». Здесь сохранились столетние великаны и много еще непуганого зверья, а в водах Яновицкого потока водится форель. Тут создано училище лесоводов, и ученики принимают участие в программе сохранения генетической основы леса. На участках, где растет семенной прирост, ребята взбираются на деревья и собирают семена. Лес нужно восстанавливать. Оказалось, что его надо и лечить.

Если бы несколько лет назад кто-нибудь предсказал, что Крушные — Рудные горы «облысеют», в это трудно было бы поверить. Но это случилось. Осталась там только рябина да кое-где колючая ель. А пихта и сосна гибнут от вредных промышленных выбросов. Пихты, например, засыхают в возрасте 30—50 лет, хотя жить им отпущено — тысяча лет! А с душистой дугласской пихтой, наверно, придется проститься совсем. Раньше, бывало, хозяйки клали ее цветочки в бельевые шкафы, а отваром из листьев споласкивали волосы.

Ребят учат быть лесниками. Забот у лесника много: и проредить и подкормить деревья. Но есть еще беда, которой не было сто лет назад, когда нынешние большие деревья были тонкими прутиками. Двуокись серы, которая попадает в воздух из промышленных выбросов, вызывает повышение кислотности почвы. Особенно это портит грибы и ягодные кустарники — а что за лес без грибов и ягод? Да и нужны они не только человеку — ими кормятся животные.

Промышленность, конечно, должна развиваться, и машины должны ездить... Но сейчас во многих горных районах Чехословакии начинает гибнуть от серных выбросов ель стройная — распространенное в Чехии дерево. Ущерб не был бы так велик, если бы деревья не оказались ослабленными. Они не смогли защищаться от вредителя — пихтового короеда. В результате в Йизерских горах в 1979—1980 годах пришлось вредителя уничтожать, распыляя с вертолетов химикаты. Теперь в Йизерских горах высадили миллионы саженцев бука, который должен заменить ель.

Еще в начале 70-х годов страны — члены СЭВ составили «Развернутую программу в области охраны и улучшения окружающей среды». С тех пор чехословацкие и советские специалисты работают над созданием унифицированного фильтра для промышленных предприятий и теплоэлектростанций. Чехословакия уже получила от Советского Союза лицензию, которая решает проблему улавливания окислов азота из промышленных выбросов. А чехословацкие и польские ученые разработали способ добавления в дым из заводской трубы аммиака, который соединяется с двуокисью серы. В результате выбрасывается и оседает уже менее агрессивный сернокислый аммоний. Чехословацкие специалисты изучили советский метод, заключающийся в том, что дым соприкасается с окисью магния, которая задерживает серу. В реализации международной программы принимает участие более 360 научно-исследовательских организаций стран — членов СЭВ.

В 1974 году Социалистический союз молодежи Чехословакии положил начало движению охраны природы. Символом движения стал оранжевый бронтозавр и предостерегающий лозунг: «Бронтозавр этого не пережил!» Бедный ящер не вынес загрязнения окружающей среды.

Молодежь, участвующая в движении, заботится о чистоте рек, наносит на карту места выброса промышленных отходов, шефствует над заповедниками. Сажает новые деревья — «Аллеи молодого поколения». Чтобы деревья стали большими, о них нужно заботиться с рождения.

Первый салют Великой Отечественной

Июль 1943-го. После выгрузки в Козельске нашему 1545-му тяжелому самоходно-артиллерийскому полку, входившему в состав 4-й танковой армии, приказано сосредоточиться где-то поблизости от линии фронта.

В те дни нам было известно только то, что южнее — на Курском направлении — враг, сосредоточив огромные силы, в начале июля перешел в наступление. В ожесточенных оборонительных боях советские войска нанесли ему огромные потери и сами перешли в контрнаступление.

...Ночь. Мы на марше. Машину, хоть в ней почти полсотни тонн, на ухабистой дороге кидает как пушинку. В ушах гул, грохот — все-таки полтысячи лошадиных сил трудятся. Каково же механику-водителю Саше Никонову? За рычаги сел лишь месяца полтора назад...

Спрашиваю по переговорному устройству:

— Никонов, устал? Смеется:

— Никак нет, командир! Надо привыкать. Без мозолей что за механик?! Вот только ничего не видно. Хорошо хоть колея глубокая — машину держит.

Темно. К тому же пыль забила все, что можно. Не только через открытый люк механика-водителя не видно ничего, но, даже высунувшись в командирский, дорогу не увидишь. Не сбиться бы с пути, ведь в головной машине идем.

— Командир, куда? — слышу голос Никонова.

Развилка. Остановил машину, надо осмотреться. Сверяюсь по карте. Вот она, нужная дорога.

Смотрю на Никонова — зубы да глаза, остальное — черное от пыли.

— Может, подменить? Хоть отдохнешь немного, до привала?

— Нет, командир. Дотянем без подмены.

Любил он это слово — «командир». Хотя и сам имел такое же по рангу звание — «техник-лейтенант».

Уговаривать не стал. Уже известно — он да его друг механик-водитель второй самоходки Борис Сувальский ни за что не оставят своего места, если у них сохраняется хоть капля сил.

Помню, как в мае в Челябинске, на заводе, где получали технику, нам показали нашу будущую машину, эту стальную громадину — ИСУ-152. Ее собирали вместе с пожилыми рабочими подростки, почти мальчишки. В свои пятнадцать-шестнадцать лет им приходилось ворочать многотонными деталями. Никонов тогда две ночи помогал этим пацанам, а днем был на занятиях, в строю...

Но как же быть? Светомаскировочные устройства на фарах забиты пылью и дорогу совсем не подсвечивают. Решил попробовать светить «переноской» — ручным фонариком. Налепили на стекло бумажку с прорезью, и получилась световая стрелка. Усаживаюсь поплотнее на откинутый лючок механика и высвечиваю «зайчика». Мне сверху-то лучше ориентироваться. И Никонов теперь увереннее ведет машину.

...А вот и привал. Прямо на дороге.

Подбежал Иван Уколов, командир другой самоходки, «двойки»:

— Ну как, Никола, в голове-то трудно идти?

— Товарищ лейтенант, зато у нас пыли поменьше,— опережает мой ответ расторопный Федя Аладин, заряжающий из моего экипажа. Ему всего семнадцать лет.— Как там Фролов-то, еще не задохнулся? — Это он о своем друге, заряжающем уколовской машины.

С Уколовым же мы почти год вместе. Открытый, честный, смелый. В любую минуту готов прийти на помощь. В самой тяжелой обстановке первым шагнет вперед. И ловок, находчив. С ним было как-то сразу уверенно и надежно.

Проверили машины — катки, гусеницы, тормозные ленты. Все в порядке. Неисправностей не обнаружено.

Вопрос о машинах — особый. Это были новые мощные тяжелые самоходно-артиллерийские установки с пушкой-гаубицей 152-миллиметрового калибра. Их только что создали наши замечательные конструкторы и труженики тыла для борьбы с впервые появившимися на полях сражений в массовом количестве фашистскими «тиграми», «пантерами» и «фердинандами».

Подъехал командир полка — подполковник Карташов. Остановился возле уколовской машины. Тот вскочил, вытянулся для доклада.

— Вольно, вольно, ребята, — пробасил комполка. — Как машина? Может, есть грешки? — ткнул сапогом в провисшие траки.

— Мелочи, товарищ подполковник, — отозвался Уколов. — Траки— что, заменить минута. А машина хороша.

— Ну а в бою? Не, подведет? — настаивает Карташов.

— Не подведет! Увидите! Ведь орлы какие! — Уколов оглядел своих ребят.

— Орлы не орлы, а за Орел придется драться. И крепко. Так что готовьтесь. Может, даже завтра.

А тут Ала дин вездесущий:

— Ни одна зверюга, товарищ подполковник, не уйдет... Вот снаряды только тяжелы, нельзя ли было хоть немного сделать их полегче?

Карташов понимающе улыбнулся, глядя на щуплого с виду Аладина, которому трехпудовые снаряды, конечно, были не игрушкой.

Мы знали, что в этой войне у командира полка погибла жена, где-то у добрых людей осталась маленькая, лет четырех-пяти, дочурка, а старики родители остались на Брянщине, в оккупации.

Пока не взревели моторы, слышны глухие раскаты не то грома, не то взрывов. А на южной части неба — всполохи как зарницы. Там уже несколько дней ведутся тяжелейшие бои. Идет великое сражение, или, как назовут его потом, — Курская битва. И в эту битву, наверное, уже завтра вольемся и мы.

Вспомнились бои в июньские дни 1941 года на полуострове Ханко, когда враг обрушил на нас всю мощь своего первого удара, тяжелейшие бои на Невском пятачке, а еще раньше — в 39—40-х годах на Карельском перешейке при прорыве укреплений Маннергейма. Как все это по-разному и в то же время одинаково: и тревожное ожидание, и собранность, и какой-то приподнятый настрой, подтянутость, решимость друзей-однополчан.

...На рассвете полк был уже в своем районе. Едва заправили машины горючим, вернулся командир нашей батареи старший лейтенант Буртовой с задачей.

— Через час выступаем. На исходные позиции. Проверить прицелы. Нулевые. Покормить экипажи.— Как всегда, Буртовой немногословен.— Обстановка: наши войска под Курском бьют фашистов в хвост и в гриву. Теперь настал и наш черед — ударить под Орлом.

...Удар танкистов был неотразим. Вслед за валом огня они стремительной лавиной обрушились на вражеские позиции. Наши «зверобои», как назвали ИСУ-152 на фронте, выдержали все экзамены и показали свою мощь. Башни «тигров» и «пантер» сметало как рукой.

Позади уже несколько боевых дней. Враг отчаянно цепляется за каждый выгодный рубеж. Позднее стало известно, что наша 4-я танковая армия наносила удар по коммуникациям орловской группировки фашистов, угрожая ей окружением. Этим ударом она отвлекла на себя несколько танковых и механизированных дивизий гитлеровцев.

Сбив противника с одного из промежуточных рубежей, танкисты развили наступление в глубину. Нашей батарее приказано поддерживать танковый батальон майора Лискина. (Здесь я хочу сразу оговориться, что фамилию эту помню лишь на слух. Возможно, она была другой, близкой к этой.) До батальона недалеко — километра два. Добрались мы быстро. Танки были в небольшой лощинке, когда самоходки подошли к ним. Едва старший лейтенант Буртовой успел уточнить задачу, как началась атака на небольшую, всего лишь в несколько дворов, деревеньку в направлении Большой Черни.

Как только танки и самоходки вышли из лощинки и перевалили через гребень, все вокруг открылось— огонь, дым, взрывы, грохот. В небе — карусель самолетов, а вокруг них словно клочья ваты — разрывы от зениток. Задымилось несколько танков. Горят и вражеские машины. Черные шлейфы дыма медленно поднимаются вверх.

На окраине видны фашистские танки. И вспышки выстрелов. Бычков наводит. Выстрел. Взрыв. Фонтан огня, земли. Что там — неясно.

Правее встал Устинов.

В перелесках, в желтом хлебном поле, среди холмов в дыму трудно сразу обнаружить цель. К тому же пылевая завеса от взрывов бомб и снарядов. Шлейфы дыма, копоть, гарь.

Танки замедлили свое движение. А справа даже приотстали, развернувшись в сторону темневшего вдали леса. С опушки частые выстрелы. В ответ открыла огонь батарея лейтенанта Михаила Козлова. Она была как будто справа.

Вдруг вижу: Уколов разворачивается на месте почти на девяносто градусов влево. Громыхает выстрел. Взрыв чуть не под носом — метров триста. Стояла вражеская пушка. Била в борт. Как ее заметил Иван? Молодчина!

А танки Лискина опять пошли вперед. По противнику ударили эрэсами Илы. Вся роща задымилась, горит. Бьет наша артиллерия.

В наушниках голос Буртового:

— «Иртыши»! Вперед, вперед! Не отставать от коробочек. Наблюдать вправо. Вперед!

Команды-то, в общем, лишние. Мы и так почти в одной линии с танками. Так было определено еще до боя. Но вот соседи развернулись вправо, приотстали, и фланг открылся. Сверху, переворачиваясь через крыло, один за другим с воем бросаются в пике «юнкерсы». Их неубирающиеся шасси торчат как лапы коршуна.

Земля стонет. Машины вздрагивают от близких разрывов. Встал еще один танк, другой. А тут и наши краснозвездные появились. «Ястребки». Часть «юнкерсов» уходит, другие же догорают на земле.

— «Иртыши — один, два»! В излучине вражеские танки. С места огонь.— Это команда Буртового нам с Уколовым.

Излучина реки справа. Вглядываюсь. Точно, танки. Бычков тоже видит цель. Никонов же кричит:

— Куда поворачивать? — Ему из своего люка видно только поле хлеба да небо.

Аладин уже зарядил орудие. Выстрел. Недолет. Обманула лощина — цель казалась ближе.

— Готово! — кричит Аладин. Он уже загнал в казенник второй снаряд. Вот тебе и хрупкий, неказистый! Пятидесятикилограммовый снаряд со звоном залетал на свое место, даже без досылателя.

В это время стволы вражеских танков развернулись в нашу сторону и полыхнули вспышки выстрелов. Над моим открытым люком просвистела болванка. Даже завихрением обдало. Юркнул в люк, командую:

— Огонь!

И тут же у одного из фашистских танков башня буквально взлетела. А следом метнулся столб огня.

— Есть! Давай, Бычков, по второму.

Но по второму выстрелил Уколов, «Иртыш-два» — мой сосед по боевому порядку.

Сноп огня и земли снова закрыл цель. А когда все рассеялось — танки противника уже укрылись в саду. Один начал бить из-за сарая в сторону наших правофланговых танков — в борт. Видим вспышки, облака пыли.

Бычков докладывает:

— Разрешите сквозь сарай, бронебойным?

Я и сам так думал, ведь нельзя же давать ему стрелять.

Выстрел оказался точным — вражеский танк больше не стрелял.

Высокие хлеба, которые недавно мешали нам наблюдать за целями, теперь послужили защитой: из-за них были видны только башни наших танков и самоходок, танки же противника мы видели, что называется, в «полный рост».

— «Иртыш-один», «Иртыш-два»! Вперед! В линию!

Это Буртовой возвращает нас на свои места. Пока мы вели дуэль в излучине, танки батальона уже продвинулись вперед, а с ними и остальные самоходки батареи.

Вдруг мощный удар сотрясает машину. Сноп искр. Запах каленого металла. Гарь.

Кричу:

— Все целы?

Целы. Машина даже не остановилась. Больше того, после удара Никонов резко бросил ее вперед, в низинку. Ведь вторая болванка может оказаться «удачливее»! Эта же ударила в угловую часть брони и рикошетом отлетела, не пробив ее.

Удар был справа. Но кто, откуда?

Стоп. Вот она! В кустарнике на краю хлебного массива — пушка, водит стволом. Всплеск огня. Мимо. Мы не в поле ее зрения, но ведь она бьет по танкам. Как быть?

Решаю развернуться и, наведя орудие на ориентир в створе с пушкой, выкатиться на нее для выстрела. Всего лишь одного, но точного. На два времени не хватит — пушка упредит.

Едва машина вышла чуть повыше и в прицел стало видно пушку, ее ствол начал тут же разворачиваться в нашу сторону.

Но Бычков — орлиный глаз. Уже поймал ее на перекрестие.

— Выстрел! — И доклад сливается с грохотом.— Никонов! Назад!

Дым, пыль. А когда они рассеялись — пушки нет. Вот это Бычков!

...Атака в разгаре. На всхолмленной местности и в оврагах противник открывает внезапный огонь то с одной позиции, то с другой. Огонь с разных сторон. Дымят подбитые танки и остаются позади. Сердце сжимается от боли при виде бредущих раненых. Стиснув зубы, глядишь на тех, которые идут, растопырив, как крылья, обгорелые руки, или на тех, что несут еще и товарища.

Батальону приказано обойти позицию в районе Большая Чернь. Слева, по балке. Поворот прикрывают самоходчики — огнем по позиции противника, которую он занимает по урезу реки. Туда же бьет и артиллерия. Все задымлено. Целей не видно. Но не видит, наверное, маневра танков по балке и противник. И только когда танки вышли к речке, их заметил враг. Но мы уже на другом берегу реки — воды в реке не больше метра. Развернувшись, наши танки пошли в атаку.

И тут из-за бугра, в районе небольшой рощи, появилось несколько вражеских танков. Далековато. Возможно, не по нашему батальону ударят. Там ближе — соседний батальон атакует. Там же и самоходки другой батареи должны действовать.

Однако почему не слышно выстрелов? Боя нет. Дальность же до вражеских танков уменьшается. И их уже до двух десятков. Где же наши соседи? Почему молчат?

Вдруг все вокруг содрогнулось. Раздался грохот. По броне застучали камни, осколки. В триплексы ничего не видно. Поднимаю голову. Пикировщики Ю-87 заходят в круг— и один за другим бомбят. Трещат зенитки. Откуда взялись? Их не видно было до этого. Появились наши истребители. Налет отбит.

...И тишина. Какая-то гудящая. Словно в ушах миллион сверчков трещит. Откинул люк. Не узнать округи. Как будто пахарь все избороздил. Дымящиеся воронки. Колючий едкий запах взрывчатки.

А самоходки целы. Но на бортах брезенты в клочьях, дымят. С кормы все снесено. Крылья у машин оборваны, висят лоскутьями.

Смотрю — Уколов возится с гусеницей. Бычков опустил ствол, он забит грязью — надо чистить.

— Да побыстрее — ведь танки же идут! — Аладин, схватив разрядник, запихнул его в ствол с куском пакли и быстро начал чистить. — Наводи, скорее!

Вражеские танки уже приближались, выползая на холм между лощиной и перелеском.

За рощицей гулко зазвенели выстрелы, постепенно переросшие в канонаду. Но танки противника продолжали ползти. Идут на нас.

Буртовой командует — развернуться и отразить контратаку! Но задача и так ясна. Однако что это делают танки Лискина? До пяти штук развертываются, как и мы — вправо, а остальные почему-то попятились и скатились в лощину чуть левее. Непонятно, но этот хитрец наверняка что-то придумал.

Загрохотали первые выстрелы. Контуры танков противника прояснились. Среди них идут и несколько «тигров».

— Бычков! Огонь по «тигру»! — командую я. Но тот и без того понимает, кого бить первым. Конечно, «тигра».

Но Бычков что-то медлит. Танки разворачиваются и показывают борт, цель стала шире. Бычков этого, видимо, и ждал.

Гремит выстрел. Наша машина дрогнула. И в то же время в фашистском танке что-то блеснуло, он стал, затянулся дымом. Из люков появляются фигурки немцев.

Рядом громыхнуло орудие Уколова. Стреляет Устинов. Горит еще один фашист.

— Экономь снаряды! — слышу голос Буртового.— Бить наверняка! Маневрируйте! Не подставлять борта!

За Уколова особо рад. Как быстро справился он с гусеницей! Да, в бою другие мерки.

А враг идет, хоть и несет потери. Но и у нас загорелась самоходка. Чья? В дыму не видно номера.

И тут левее, почти на фланге контратакующих танков противника, из лесочка выскакивают наши танки. И с ходу огонь в борты фрицам.

Так вот что задумал Лискин. Не зря его между собой друзья иногда величали «академиком». Академии он не кончал, а смекалкой отличался отменной. А главное, конечно, опыт: он же с первых дней в боях и все на передовой. Чем не академия?

И сразу же у фашистов загорелось несколько танков. Огонь почти кинжальный в упор. Боевой порядок фашистов смешался. Одни начали развертываться в сторону атакующих танков. Другие — пятиться. Попались в капкан! Танки врага откатываются. Их уже меньше половины.

Вдруг наша машина снова содрогнулась, как от удара огромного молота. Как молнии сверкнули вспышки, искры. Это был удар в лоб. Однако и на этот раз броня не подвела. Честь и слава уральцам — надежно сработали!

«Мы же, наверное, на прицеле», — кольнула мысль.

— Никонов! Назад! Задний ход. Левее. Газу!

Никонов так рванул, что мы едва удержались на своих местах. А от натуги заглох мотор. Мы еще на виду. Конечно, можно зарядить, но сейчас, наверное, будет второй выстрел — не успеть.

— Заводи! Назад! — кричу я.

И вдруг стрелявший танк как-то озарился, но нет — это не выстрел. Он сам вспыхнул. В эти секунды я не слышал даже выстрела соседа. Это Иван Уколов точно всадил в фашиста снаряд. Спасибо, друг, от экипажа!

А в рации Уколов:

— Никола, жив?

— Живем! — кричу.— Спасибо!

Танки Лискина тем временем уже зажали фашистов с двух сторон. Теперь от них до противника всего лишь сотня метров. Стало ясно — Лискин решил протаранить противника. Кустарник ожил, ощетинился огнем. И среди звонких выстрелов родных тридцатьчетверок гулко ухают наши ИСУ, добивая уцелевших фрицев.

Враг начал отходить.

Открываем огонь по роще. Танкистам стало легче, враг прицельно стрелять не может. И танки наши врываются на позиции гитлеровцев, утюжат их.

Потом мы видели работу Лискина — раздавленные лафеты вражеских пушек, развороченные танки.

На опушке Лискин и Буртовой подтянули свои машины. Надо продолжать атаку. Но за рощей ничего не видно. Справа впереди темнеет лесок, в нем не просматривается противник — ни движения, ни дымов, тишина. Слева роща, и тоже вроде пустая. Где же противник? Куда отошел? Не помогают и бинокли. Вперед? Вдруг западня? Мешок?

Ожидать, пока пройдет разведка? А время-то идет! К тому же время работает и на врага.

Слышу, как Аладин и Фролов между собой говорят:

— А ведь между рощами-то вон какое расстояние — большое. Если на полной скорости рвануть, то можно бы и проскочить. Не попадут. Да и броня у нас что надо.

— Не то, друзья, не то,— говорит им Уколов.— Тут нужен и огонь, да помощнее. А мы же можем только с места бить. Потом наверняка и мины там наставлены. Мы остановимся, а этого и ждет противник. Здесь надо похитрее.

Появился Карташов. Приказ комбрига — атаковать. После огневого налета артиллерии и удара авиации. В роще слева — вражеская пехота. Ее накроет залп «катюш». Есть и танки. По ним будет нанесен основной удар.

— Буртовой! По сигналу — залпом, два снаряда, а потом за танками вперед!

— Товарищ подполковник! — обращается Уколов.— А что, если две самоходки послать в обход, по оврагу? Если противник в роще — ударим с тыла, первыми, а если нет фрицев — мы уже впереди! Разрешите?

Карташов подумал:

— Овражек, говоришь? Пройдете?.. Буртовой! Послать двоих, наверное, этих.— И показал на нас с Иваном.— А здесь огня хватит и без них.

Овраг оказался длинным. Он вывел нас почти за рощу. Рассматриваем в бинокль. Так и есть — вот они... В роще хоть и замаскированы, но хорошо были видны транспортеры, машины и даже танки. Враг затаился. Скатываюсь вниз к машине и докладываю Буртовому.

— Ждите сигнала,— ответил Буртовой.

Однако позиция у нас оказалась не совсем удобная. Выбравшись из оврага, мы оказались бы на виду у противника, не будучи готовыми открыть огонь. Посоветовались с Иваном. Решили, что лучше откатиться чуть назад: сохраним скрытность и сможем нанести удар внезапно.

Отводим машины и по буераку скрытно вползаем в кустарник, из которого можно открыть огонь по роще. Теперь уже противник в западне.

...Ракета! Загрохотали залпы. Из-за лесочка, чуть не задевая верхушки деревьев, вынеслись Илы, ведя огонь эрэсами. Прошлись над рощей, сбросив еще и бомбы.

Ударили и мы. Роща заполыхала. Слева загудели моторы, пушечная пальба. Появилась лавина наших танков.

В это время Аладин заметил, как выползают фашисты из рощи. Наши танки, наступавшие левее нас, этого не видели. Принимаю решение не упускать отходящего врага. Наш «зверобой» открывает огонь, а рядом уже гремят орудия Уколова и подошедшей машины Устинова.

Загорелся один, другой вражеский танк. Уходят за опушку.

Вдруг слышу:

— Николай! Прикрой! Слева!

Это Уколов. Смотрю, его машина в дыму и как-то неестественно завалилась. Командую механику:

— Обходи «двойку» слева! Стволом на ориентир — три. Бычков, наводи!

Круто развернувшись, самоходка поравнялась с машиной Уколова. Бычков уже наводит. Медленно тянутся секунды. Ведь противник уже тоже, наверно, поймал нас в перекрестье.

Так и есть — вспышка. Но враг оказался неточным, хоть расстояние не больше километра.

Грохочет теперь наш выстрел: Бычков как всегда — в острый момент — точен. В это же время по отходящим танкам ударили вновь появившиеся Илы. Чья-то твердая рука четко направляла действия разных сил. Били и артиллерия, и авиация, и танки. Казавшаяся нам иногда самостоятельность, отдельность той или иной машины от общего боя была лишь видимой. На самом деле работал огромный, хорошо отлаженный военный механизм при четком управлении всеми его деталями и детальками, какой была и наша батарея, моя машина, машины Уколова, Устинова, других.

И мне, вчерашнему солдату, хотя и много уже прошедшему фронтовых дорог за эти годы и только-только получившему лейтенантские звездочки, можно было только гордиться за причастность к этому организованному действию.

Потерян счет дням и ночам. Мы идем и идем по этим нескончаемым огромным полям, над которыми столбами стоят шлейфы дыма, стеной висит густая пыль. Часто меняем направление, в упорных, боях преодолевая рубеж за рубежом.

И снова вперед, вперед. Одно поле сменяет другое. Кажется, не будет конца этому движению сквозь гул и огонь. Но сознание крепко держит мысль, что где-то левее тоже идут напряженные бои — там Орел. А дальше, южнее, — Курск. Гигантская битва, стальной дугой охватившая курский выступ, одновременно вместившая в себя, как стало известно нам потом, действия нескольких операций: гитлеровскую «Цитадель» и советские — «Кутузов» и «Румянцев».

В смертельной схватке столкнулись миллионы людей, десятки тысяч орудий, танков, самолетов...

Никто из нас тогда не думал, что у врага уже наступила агония и мы его добиваем. Наверно, истинные масштабы этой великой битвы осознаем до конца только тогда, когда распишемся на стенах рейхстага в мае 1945 года. А возможно, и позже.

Однако мы все еще на поле битвы, и снова единственная и главная цель — вражеские танки. А пока надо помочь Уколову. Его машина сидит на воронке, уткнувшись стволом в грунт. Цепляем трос, оттаскиваем ее пониже. Там безопаснее.

...Наши танки и самоходки, наступавшие слева, уже вышли из леска и в развернутом порядке развили наступление. Вскоре к ним присоединилась и наша батарея. Преследуя противника, мы вместе с танкистами вышли в район Шемякина, где встретили новый шквал огня. Танков врага не видно, но вспышки частые. Появились потери. Засекаем цель — в густом саду и, уточнив наводку, по вспышке стреляем. Разрыв в саду — цель молчит. Вспышки прекратились. Уточняем следующую цель.

— Аладин, заряжай! Цель...

И вдруг — удар. Машина содрогнулась. Рация слетела с места. Резко опустился казенник. Дыра. Пробоина. Справа. Кто стрелял — не видно.

— Никонов, назад!

Мотор взревел, и вовремя. Вторая болванка чиркнула и, срикошетив, с каким-то булькающим перезвоном улетела.

Опустившись за пригорок, встали.

Ствол висит. В казеннике снаряд — Аладин до удара зарядил.

Слышу стук по броне. Смотрю в отверстие заглушки — ого! — командующий, генерал Баданов. По усам запомнил, когда он речь держал перед боями. А с ним еще кто-то.

— Куда, сынок, маневр держишь? Заманиваешь? — не то мягко, не то с оттенком стали в голосе спросил генерал.

— Болванка в цапфе,— отвечаю. Обошел, осмотрел.

— А пороху, видать, понюхали — вон сколько вмятин схлопотали. — И уже совсем помягче: — Ну, двигайтесь задним ходом.

Отъехали в лесок. Там наши ремонтники. Они все видели. Зампотех капитан Сергей Сыромятников осмотрел машину.

— Тяжело, но будем на месте делать. Менять орудие. С другой машины.

Нашли две крепкие березы с рогалиной вверху, завели бревно как перекладину, нацепили таль и приступили к делу — демонтировать пушку. Ремонт прошел «по правилам науки».

...А вскоре мы догнали полк. И снова в бой. Семеновское, Хотынец, Ветровский. Не обошлось и без потерь. Ранило Ивана Уколова. Не верилось, что так будет. Фантазию, решительность, находчивость — все ему дала природа. Под стать ему и механик-водитель Боря Сувальский. На точку выстрела машину ставил как ювелир. Да, был. В том же бою под Ветровским, где ранило Уколова, погиб Борис. Мы тогда отражали контратаку. Противник бил с фронта и контратаковал с фланга. Местность ровная, открытая — выручали только скорость и маневр с огнем. И в крошеве перекрестного огня один из вражеских снарядов угодил в борт уколовской машины. Машина загорелась, и обожженный Борис скончался на руках ребят.

В моем расчете тогда ранило Бычкова и Аладина. Осколками снаряда, когда меняли выбитый каток.

...Пока возились мы с катком, мимо проскочили наши танки, а с ними пехотинцы. Трещат автоматы. Звонко бьют тридцатьчетверки, добивая отходящего противника.

Пехота налегке, жара! А кое-кто в тельняшках — что за наваждение.

— Вперед, вперед, «царица»! Сам был в пехоте на Карельском.

Обгоняя нас, еще успевают и уколоть:

— Не отставай, броня. А то в Берлин не успеете.

Вот черти этакие! Ведь атака же — какой Берлин?

Правда, забегая наперед, надо сказать, что в Берлин-то я все-таки успел, даже расписался на стене рейхстага в мае сорок пятого. Правда, сейчас стерты эти наши росписи. Не беда, память не стереть...

...Но сейчас действительно обидно, ведь атака удалась и враг отходит, добивать бы только. Теперь друзья добьют.

А вот с тельняшками история... Много лет спустя, после войны, разговорились как-то с младшим братом о фронтовых делах, путях-дорогах и рассказал ему об этом. Он и говорит:

— Ведь это были мы, наверное. Наша морская школа, из которой нас направили под Орел в июле сорок третьего. Мы тогда пехотой были.

Жаль, не встретились, хотя и были рядом.

...Затем бои переместились дальше. К этому времени вернулись и раненые Бычков и Аладин. А мне пришлось принять батарею от раненого Буртового.

Запомнился еще один бой, поволновавший всех нас — карташовцев. Брали какую-то деревеньку, и вдруг кто-то объявляет:

— Братцы, мы же за родные места комполка деремся.

Название деревни не то Хлоповка, не то Хопово.

И словно увесистее стали наши и без того нелегонькие снаряды, еще точнее стали выстрелы. Когда деревню взяли — перед глазами только пепел, даже печных труб не видно было. Все разрушено и сожжено. От ненависти к оккупантам обжигало душу. У многих слезы на глазах.

Потом нас вывели из боя. Невдалеке — на ремонт и формировку. И вдруг известие — в деревню возвратились жители из окрестных лесов, уцелевшие от карателей. В их числе оказались и старики родители Карташова.

...Курская битва близилась к концу. Гитлеровские планы на лето сорок третьего года обернулись крахом. Потом история отметит, что гигантская битва на Курской дуге сломала хребет гитлеровской Германии, испепелила ее ударные бронетанковые войска, поставила Германию перед катастрофой.

Салют Родины 5 августа 1943 года в честь освобождения Орла и Белгорода был достойной наградой своим сынам. Первый салют Великой Отечественной.

Николай Шишкин, полковник, профессор, доктор военных наук, бывший командир самоходной установки

Звезда надежды

П ромелькнули освещенные площадки аэропорта, и автомобиль устремился в душную черноту, подсвеченную фарами мчащихся машин да россыпью звезд. Подставив лицо густо пропитанному выхлопными газами встречному ветру, я безучастно смотрел в темноту, в бездонное небо. Созвездия то появлялись на нем, то, как в планетарии, по велению невидимого оператора исчезали. Я присмотрелся и обнаружил, что многие мерцающие огоньки, которые вначале принял за скопления звезд,— это свет в окнах домишек, приклеившихся к склонам. Горы были черны, как и небо над ними, и тусклые огни убогих лачуг мешались со светом далеких миров.

Так произошло мое знакомство с Каракасом. Не удивительные небоскребы и шикарные торговые центры, не знаменитые многоэтажные проспекты и могучие бетонные автострады, а именно эти созвездия нищеты открывают счет впечатлениям о венесуэльской столице. Эти лачуги здесь называют «ранчос».

Ранчос на склонах окружающих Каракас гор видны сквозь стройные зубцы многоэтажных атлантов, они отражаются в светозащитных зеркальных стеклах, возникают неожиданно за углом респектабельного дома, нависают, как рок, над благополучными, аккуратно постриженными и причесанными кварталами местных богачей.

Так и просится избитая, банальная фраза: «Каракас — город контрастов». Но сказать так — все равно что назвать жителей всего континента латиноамериканцами.

— Вечером поедем в «Исаиас Медина Ангарита»,— сообщил мне член ЦК Коммунистической молодежи Венесуэлы Уго Кусатти.— Это пролетарский район. Туристов туда не возят. Зато друзей там принимают хорошо.

Этот район на карте Каракаса занимает верхний левый угол. Не его ли я видел в ночь приезда по пути из аэропорта? Странное дело, на карте в этом месте, почти пустом, одиноко голубели слова — «Исаиас Медина Ангарита» — имя генерала, занимавшего в годы второй мировой войны пост президента страны. Весь Каракас оставался справа. Прямоугольная планировка уютного исторического центра, поквартально обозначенные районы более поздней застройки, размах гигантских проспектов, смело рассекающих город во всех направлениях с паучьими развязками на разных уровнях, зеленые зоны сосредоточения похожих на дворцы вилл и коттеджей, стадионы, университет, ипподром — все это, расчерченное, расписанное, расцвеченное, оставалось восточнее. Там же, куда предстояло ехать нам, была пустыня.

Выехали задолго до назначенного часа. В этом был свой резон. Езда в Каракасе — дело непростое. Автомобиль здесь стал чем угодно — показателем уровня достатка, места, занимаемого его хозяином под солнцем,— только не средством, облегчающим жизнь. В одной автомобильной пробке я насчитал двадцать восемь машин.

А на соседней улочке выпускал ядовитые клубы черной копоти городской автобус-развалюха, до отказа набитый изнывающими от жары людьми. Он никак не мог втиснуться в проезд. Пассажиров в автобусе было раза в полтора больше, чем в лимузинах, парализовавших движение во всем квартале.

По категорическому заключению венесуэльских кардиологов, «большинство случаев инфаркта миокарда среди жителей Каракаса является прямым следствием положения на транспортных артериях, чрезмерно перегруженных автомобилями».

— Наш город обречен на паралич, — говорил известный венесуэльский ученый и общественный деятель Родольфо Кинтеро. Он был одним из организаторов форума «Город для человека». Десятки философов, социологов, экологов, архитекторов и врачей собрались обсудить перспективы развития Каракаса.

Выводы ученых не отличались оптимизмом. Каракас, отмечали они, не имеет единой градостроительной политики, он уже отрицает самого себя. Застройка ведется без учета насущных потребностей большинства жителей. Автомобили душат его. Город перенаселен, жилья не хватает, а то, что строится, недоступно дорого. Насаждение психологии потребительства, вещизма настраивает людей на ценности, идущие вразрез с интересами личности, города, общества в целом.

Пристрастное внимание к Венесуэле со стороны империализма США, напуганного успехами кубинской революции, оборачивается буквально насильственным внедрением в умы венесуэльцев сомнительных прелестей «американского образа жизни», его псевдокультуры. Процветают мафия, рэкет, наркотики, порнография, коррупция — слишком дорого обходится стране и ее столице эта навязчивая опека со стороны Соединенных Штатов.

Форум поставил много вопросов, поднял немало проблем. Но... рекомендации ученых повисли в воздухе. Осуществлять их так, как того требует агонизирующий город, некому.

— Каракас тяжело болен, — считает товарищ Кинтеро. — Ему необходима «скорая помощь».

Я вспомнил эти слова ученого по дороге в северо-западный район Каракаса. Лихой водитель Хорхе Гевара умудрился вырваться на широченный проспект и вырулить в относительно свободный ряд. Мы облегченно вздохнули. Но сзади, сигналя душераздирающей сиреной, нас догоняла «Скорая помощь». С трудом втиснувшись в соседний ряд, Хорхе уступил ей дорогу и сокрушенно покачал головой: «Недолго придется ей мчаться».

Он оказался прав. Отчаянно завывавший автомобиль замедлил бег перед неприступной трехрядной стеной едва ползущих машин. А где-то впереди произошло столкновение, требовалась врачебная помощь.

...Карта меня обманула. Поднимаясь по уходящим вверх улочкам, мы оказались в самых густонаселенных и, как их еще иногда называют за малое число автомобилей, «пеших» районах Каракаса. Хорхе и Уго Кусатти оживились. Они знали здесь каждую улицу, каждый дом.

— Красные зоны, — пояснил Уго, делая широкий жест рукой. — Этот район называется «23 января» в честь дня свержения в 1958 году диктатора Переса Хименеса. Дома были построены еще при нем, для продажи. А вокруг на горах были ранчос. Компартия организовала жителей лачуг, они спустились с гор и заняли пустовавшие дома. Перес Хименес был взбешен. По настоянию тогдашних хозяев земель он бросил против «новоселов» войска, но люди сплотились, и каратели получили отпор. Вскоре диктатора свергли.

Здесь много таких районов, и чуть ли не каждый дом — своя история самоотверженных схваток с диктаторами за право жить по-человечески. Люди выстояли. И хотя дома, в сущности, те же ранчос, разве что многоэтажные, условия в них все-таки получше, чем там. — Он кивнул в сторону гор.

Красные зоны всегда считались «взрывоопасными». Потому власти предусмотрели тут особые «удобства». Например, тюрьму: она называется «Образцовая». Сколько коммунистов прошло через ее казематы! Вот военная казарма. Ее тоже поместили здесь не случайно. Однако зловещее соседство не смущало обитателей красных зон. Народ укрепился, создал свои организации, систему взаимопомощи, кооперативы, собрал деньги на скромный, но зато не зависящий от милостей «отцов города» парк автобусов. И власти вынуждены считаться с этой реальностью.

...Наш «фордик» забирался все выше, выше и наконец остановился на площадке-пятачке.

— Дальше пешком, — сказал Хорхе. — Здесь на автомобилях не ездят.

Действительно, прямо от площадки тонкими муравьиными тропами круто спускались и поднимались улочки-щели. Домишки громоздились вдоль них, словно на плечах друг у друга. Порог одного — на уровне крыши соседнего. Снизу, навстречу нам, широко улыбаясь, поднимались ребята из местной ячейки Коммунистической молодежи Венесуэлы.

Познакомились, и Хосе Исраэль Эванс, член городского комитета КМВ, повел нас по поселку. Мы заходили в гостеприимные дома, нас угощали холодным пивом, сладкими бананами, рассказывали о своем житье-бытье. Солнце уже зацепилось за гребень горы, когда мы с Хосе вышли на плоскую крышу одного домика.

Далеко внизу зажигал вечерние огни огромный Каракас, уже простившийся с солнцем. В соседнем дворике две босоногие девчушки, блестя сережками, танцевали под музыку, доносившуюся из ближайшего бара. У одной на шее вместо украшения болталась на нитке крышка от кока-колы. Рядом, чуть не задевая шевелюру Хосе, тревожно гудели провода высоковольтной линии. Откуда-то слышался смех, пение под гитару. Перекосившись под тяжестью большого жестяного короба с водой, совсем крошечный мальчуган семенил по ступенчатой улочке. Вдоль нее текла вниз грязная зловонная жидкость.

— Вода — наша вечная проблема, — сказал Хосе Исраэль. — Она и благо и горе. Дают ее нерегулярно, часто в ночные часы. Люди ложатся спать, оставляя краны открытыми. Проспишь, баки переполняются, дом заливает. Нашему соседу, технику по ремонту лифтов, как-то после очередного такого наводнения предложили купить в рассрочку скромную квартиру в городе. Но только ежемесячные взносы, не говоря уже о первоначальном, съели бы почти всю его зарплату.

«Предпочитаю жить по колено в воде, чем по уши в долгах»,— ответил он и остался здесь. А вскоре его дом обвалился — подмыла вода. В период дождей оползни сдвигают, рушат целые кварталы...

Мы все здесь вечные строители, вроде муравьев, — продолжал Хосе. — Недавно покосилась вышка электропередачи. Кабель лопнул, упал на дом, убил ребенка, вспыхнул пожар. Но наш район еще рай по сравнению с Канкагуита, что находится по другую сторону горы. Там только начинают наш путь.

— А кто живет здесь?

— Одни, как моя семья, приехали из провинции, бежали от нужды, другие из города — от высокой квартплаты. Есть относительно зажиточные семьи, но подавляющее большинство — низкооплачиваемые рабочие, служащие, техники, много безработных, особенно среди молодежи.

В тупике узкой темной щели светился одинокий кошачий глаз затянутого зеленой тряпкой окна.

— Там собираются курильщики марихуаны. Место, известное властям. В том числе и полиции. Но ее это устраивает. Парадокс? Да нет же. Власти заинтересованы в сохранении такого порядка вещей. Для них куда опаснее, если молодежь будет здоровой, образованной, если будет организованна. Здесь в каждом квартале два-три бара, есть и весьма сомнительные заведения. Но нет ни одной спортивной площадки, где бы могли поиграть дети, или приличного клуба — молодежи собраться...

Дети рождаются и растут в условиях, возникших задолго до их появления на свет. Вдобавок им с пеленок вдалбливают мысль о «неизбежности» именно такого образа жизни. Дети входят в жизнь с подрезанными крыльями. Первые же самостоятельные шаги приносят им тяжелые, порой непоправимые увечья — моральные, психические, идеологические.

Хосе и его друзья решили объявить войну всему, что десятилетиями ослепляло молодежь поселка. Они бросились на штурм казавшейся неприступной высоты. Тогда, несколько лет назад, их были единицы, но они ясно видели цель. Надо было открыть молодым людям глаза на бессмысленность окружающего порядка вещей, вырвать их из цепких щупалец конформизма, апатии, зажечь интересом к новым ценностям.

Ребята открыли свой Центр культуры. Название громкое — весь он размещался в домике Хосе. Библиотечка, журналы, газеты, радиола, пластинки — с этого начали. Но книги, журналы, газеты и пластинки здесь были иными, нежели на прилавках местных лавчонок и в барах. Молодежь потянулась в Центр, как лодки, заблудившиеся в ночном штормовом море, на свет маячка. Здесь, в Центре, юноши и девушки могли вдыхать полной грудью так недостававший свежий, не зараженный перегаром дешевой и низкопробной «массовой культуры» воздух правды и знаний.

Возникновение Центра культуры встретили в поселке по-разному: одни с радостью, видя в нем окно в новый, ранее скрытый и недоступный мир, другие — с опаской, недоверием и даже с нескрываемой ненавистью. Но ребята держались стойко. Популярность Центра росла. Спрос на книги был велик. Искали не только беллетристику. Пришлось срочно создавать раздел политической литературы. Появились книги, советских и кубинских авторов. На них установилась очередь. На вечерах молодежь интересовалась международными событиями, политикой, искала пути ориентации в пестрой гамме позиций многих действующих в Венесуэле левых партий и организаций. Каждый вопрос нуждался в глубоком, убедительном и аргументированном ответе. Справляться своими силами было уже нелегко. Беседы о коммунистической партии, о Советском Союзе, о революционной Кубе стали обычным явлением в Центре. Вскоре ребята создали в поселке футбольную и баскетбольную команды, детские секции при них, свои музыкальные группы. Росла комсомольская ячейка, ее авторитет.

Так день за днем, из месяца в месяц разгорался в поселке чистый огонь маяка, зажженный руками маленькой группы молодых коммунистов. И те, кому он светит, уже никогда не собьются с верного курса. Их лодки уже не будут слепо блуждать в темноте, не сядут на мель, не дадут заманить себя в тупик.

Мы спустились с горы в душный, гудящий Каракас и еще долго бродили по незатихающим улицам. Взгляд то и дело обращался в сторону гор — таких же черных, как и небо над ними. Горы растворяли свои контуры в бесконечности ночного пространства, перемешивали скопления звезд с галактиками огней на склонах. Они уже не казались такими далекими, необычными и непонятными, как в ночь приезда в Каракас. Где-то среди них сверкала теплым, манящим светом знакомая мне маленькая звезда. Звезда оптимизма и надежды.

Лима — Каракас Александр Кармен, корр. «Комсомольской правды» — специально для «Вокруг света»

Новости экологии

Деревья-завоеватели

Ввезенные в свое время в США деревья и кустарники из Европы, Австралии и Бразилии стали настоящим бедствием в штатах Калифорния, Техас и Флорида. Идея акклиматизировать новые виды флоры поначалу казалась вполне разумной. Эти саженцы защищали плантации цитрусовых культур от северных ветров, неплохо выступали в роли декоративных растений в парках и вдоль дорог. Но вскоре выяснилось, что новички безжалостно вытесняют местные виды растений. Стало меньше и птиц — пернатые почему-то не пожелали строить свои гнезда на непривычных для них деревьях.

Наибольшие неприятности приносит высокий древовидный кустарник под названием бразильский перец, который интенсивно вытесняет не только деревья и кусты, но и травы. В его тени не растут даже самые непритязательные одуванчики. Бразильский перец каждое лето дает баснословные количества мелких семян. Птицы и ветер разносят их в разные стороны, и повсюду быстро появляются все новые и новые рощи этих кустов.

Перец облюбовал и болотистые участки, стал вытеснять камыши — естественные регуляторы содержания фосфатов в воде. В результате болота начали заплывать густой тиной. Теперь американские ученые настойчиво ищут методы борьбы с бразильским перцем.

Виновным оказалось... течение

Около шестнадцати миллионов птиц более полутора десятка видов внезапно покинули остров Рождества (Центральная Полинезия) в Тихом океане. На острове осталось огромное число брошенных гнезд с яйцами и птенцами.

Экологическая катастрофа, как полагают ученые, произошла по вине течения «Эль Ниньо». Птицы покинули остров, поскольку течение изменило свой характер, в результате Чего косяки рыб ушли в глубину и в другие районы океана. Орнитологи обнаружили на скалах огромное количество морских птиц, погибших от голода и потери сил. Им приходилось в поисках традиционной пищи улетать на большие расстояния от гнездовий.

Это событие, которое произошло в ноябре прошлого года, привлекло внимание ученых. Оно дает новые факты о зависимости климата и жизни, о связи течений с крупными биологическими метаморфозами. Специалисты предполагают, что подобные катастрофы происходили многократно и раньше. Изучение неожиданного явления и его последствий поможет в определенной степени прогнозировать возможные экологические изменения.

Зеленеет, но не растет

Высокая трава на лужайке — это прекрасно. А вот ее буйный рост на стадионе — это уже техническая проблема. Приходится выкраивать время между соревнованиями, чтобы вывести на поле косилку, подровнять зеленую травку, а все срезанные стебли затем тщательно подобрать...

От подобных хлопот на стадионе избавляет химикат марки «Мальцид», изобретенный специалистами ГДР. Этот гербицид не уничтожает траву, как другие подобные препараты, а лишь задерживает ее рост. Газон в течение всего спортивного сезона остается аккуратным, не требующим стрижки.

Добавим, что новое вещество безвредно для людей и животных. Его можно употреблять и на аэродромах, и в городских парках...

Соленая вода Мальты

Н есколько дней были дождливыми. Шквальный ветер то и дело приносил ливни, с потопом не справлялись уличные стоки. Но потом ярко светило солнце, и ничто больше не напоминало о прошедшей буре. Мальтийцы всегда радуются дождю — это редкое явление на сухих, страдающих от жажды островах. Реки текут здесь лишь несколько часов после дождя: почва и карстовые пустоты быстро вбирают воду, и водосборные резервуары наполняются очень медленно.

Поскольку проблема питьевой воды имеет решающее значение, на сбор и распределение дождевой и родниковой воды существует государственная монополия. Созданы также установки для опреснения морской воды.

Еще во времена мальтийских рыцарей остров испытывал жажду, и один из великих магистров ордена, Алоф де Виньякорт, в начале XVII века приказал построить акведук, чтобы снабжать столицу Мальты — Валлетту — питьевой водой.

Вечером, обнаружив в номере по большой пластмассовой бутылке с питьевой водой, мы вполне могли оценить значение этого непривычного рациона. Пресная вода здесь — большой дефицит, и за бутылку обычной воды, которая у нас течет из крана, на Мальте приходится платить дороже, чем за бутылку местного вина. В водопроводе здесь вода просто соленая. Солоноватый привкус имеет и еда, но особенно непривычно пить соленый чай или кофе. Мальтийцы шутят, что именно поэтому жители островов так любят сладкое и много его потребляют. Национальные мальтийские сладости делают из марципана в виде самых разнообразных фруктов и овощей.

Тайна грота Гар-Далам

Бури иностранных завоеваний столетиями бушевали над Мальтой, захлестывали ее разноязычием, приносили многообразие традиций и культур.

Мальтийский, как и любой другой современный язык,— это образ страны и летопись ее истории. Он подвергся сильному влиянию арабского, романских, германских языков. Разговорный и литературный мальтийский язык лишь в 1934 году вытеснил на островах итальянский, а спустя пять лет он был впервые зафиксирован в конституции как официальный наряду с английским.

В течение многих веков и даже тысячелетии судьба островов определялась их стратегическим положением в Средиземном море. В ясные дни на север от Мальты можно различить очертания Сицилии. Ее отделяют от Мальты всего восемьдесят километров. Мальта расположена на широте Туниса и отстоит от него лишь на триста километров...

Существует гипотеза, что Мальта была частью гигантского природного моста, некогда соединявшего Европу и Африку. В гроте Гар-Далам, на юго-востоке острова, исследователи обнаружили останки животных — карликовых слонов, гиппопотамов и гигантских лебедей. Эти удивительные открытия говорят о том, что двести пятьдесят тысяч лет назад остров был все еще связан с Сицилией, но уже отрезан от Северной Африки. Европой овладевал ледник, И животные отступали, следуя за уходящим теплом. Они не могли уже достичь другого берега, а пресной воды и растительной пищи становилось все меньше. Животные вырождались и вымирали — поколение за поколением,— пока не исчезли совсем.

— ...Достоверные археологические раскопки свидетельствуют, что первооткрывателями острова были рыбаки, прибывшие из Сицилии в конце пятого тысячелетия до нашей эры, — сыпалась скороговорка мистера Джона:

— Потомки первых поселенцев, используя мягкий местный камень и каменные орудия, строили громадные сооружения. Один из храмов того периода — Гипогеум — был высечен в скале и хорошо сохранился до наших дней.

Примерно в X веке до нашей эры на Мальте высадились финикийцы, бесстрашные мореходы, бороздившие Средиземное море. Именно к этим временам относятся первые памятники письменности, найденные на острове... Нашего гида, мистера Джона, очень трудно было перебить, но мы все же спросили:

— Мы слышали, что со времен греков Мальту называют «Медовым островом»?..

— Да, в мальтийском языке остались слова греческого происхождения. Согласно одной из версий название «Мальта» происходит от греческого «мели» — мед или «мелита» — пчела.

— Однажды арабский принц,— вмешался в разговор шофер автобуса,— желая доставить любимой удовольствие, привил на апельсиновое дерево черенок граната. Сочный плод с алой мякотью получил название мальтийского апельсина. Так гласит легенда...

— Эта культура действительно завезена из Туниса,— вернул себе инициативу мистер Джон.— Из Туниса в IX веке нашей эры и началось арабское завоевание островов, которое принесло экономические и культурные перемены. Арабы выращивали хлопок, лимоны. Они занимались ирригацией, используя при этом домашних животных.

В XI веке острова захватили норманны. Их сменили испанцы. В средние века значительную часть населения островов составляли моряки. Сотни судов приставали к берегам Мальты.

Крестьяне выращивали пшеницу, хлопок, тмин, оливы, экспортировавшиеся на рынки Европы. Строились города, расцветали ремесла. В этот же период сложился характерный только для Мальты общественно-политический институт — Университет. Это было отнюдь не учебное заведение. Так называли собрание глав всех свободных семей Мальты...

Человек, чье имя носит столица Мальты, — Жан Паризо де Ла Валет, — заложил первый камень города 28 марта 1566 года.

Город раскинулся на берегу одной из лучших естественных гаваней Европы. Он строился по плану итальянского архитектора Франческо Лапарелли, а помощником его был мальтиец Джироламо Кассар. С высокого холма, на котором стоит Валлетта, прямые, как стрелы, улицы сбегают к морю. Валлетту окружали высокие толстые стены, под которыми был вырыт глубокий ров. Единственным входом в город служили ворота за подъемным мостом.

До наших дней сохранился облик средневековой Валлетты: рыцарские замки, величественные дворцы, монументальные соборы, жилые дома, напоминающие крепости...

...По Парижскому мирному договору 1814 года Мальта была признана британской колонией, после чего Англия на полтора века превратила Мальту в свою важнейшую военную и торговую базу в Средиземноморье.

В годы второй мировой войны страна подвергалась непрерывным бомбардировкам немецких и итальянских фашистов. Было разрушено более двадцати тысяч домов, большие потери понесло гражданское население.

Следы войны в столице сохранились до наших дней...

В ста километрах от Комизо

Только в 1964 году Мальта обрела независимость, а 13 декабря 1974 года была провозглашена демократической республикой. Мальтийцы всегда будут помнить 31 марта 1979 года — день, когда последний британский солдат .навсегда покинул остров: Мальта добилась ликвидации английской военно-морской базы.

В 1981 году президентом страны стала Агата Барбара, борец против колониализма, член партии лейбористов.

Длительное английское господство на Мальте оставило в наследство сложную политическую и экономическую обстановку. Реакционные круги страны, пользуясь поддержкой империалистических сил, не теряют надежды повернуть колесо истории вспять. Как раз в те дни, когда мы были на Мальте, в парламенте республики шел разговор об острой внутриполитической борьбе.

— Эти события, — горячо говорил нам один из членов парламента, по партийной принадлежности лейборист, — имеют громадное значение для будущего страны. В, результате прошедших парламентских выборов лейбористы получили тридцать четыре места, а националисты — тридцать одно. В соответствии с конституцией лейбористская партия и сформировала правительство...

Националисты не оставляют опасны» попыток расколоть рабочий класс Мальты. Поддерживая так называемые «Свободные союзы», националисты стараются ослабить Всеобщий союз рабочих — самый прогрессивный и крупный на Мальте профсоюз. Впрочем, рабочих, испытанных в классовых боях, сбить с пути не так-то просто.

— Мы добились гарантированного минимума заработной платы,— рассказывал нам один из руководителей Всеобщего союза рабочих,— равной оплаты труда мужчин и женщин, пенсионного обеспечения и социального страхования. Развивается система бесплатного здравоохранения и просвещения, государственного контроля за квартирной платой, которая не должна превышать десяти процентов от заработка.

— А как решается проблема занятости?

— Увы, несмотря на усилия правительства, на Мальте до сих пор сохранилась безработица — четыре процента жителей острова лишены возможности трудиться. Впрочем, мы надеемся на быстрые темпы расширения промышленного сектора, ориентированного на экспорт. Правительство уделяет внимание развитию рыболовства и сельского хозяйства, помогает фермерам реализовывать экспортную продукцию по более высоким ценам, контролирует импорт зерновых, осуществляет программу мелиорации земель, лесонасаждения и сохранения вод, что особенно важно в условиях засушливого климата, выделяет дотации на приобретение фермерами современного сельскохозяйственного оборудования...

На дружеской встрече с мальтийскими коммунистами, в которой принял участие председатель Коммунистической партии Мальты Антони Балдакино, мы почувствовали тревогу прогрессивных мальтийцев за судьбу своей страны, за судьбу всего региона.

— На парламентских выборах 1981 года, — говорил Антони Балдакино, — коммунистическая партия призвала своих сторонников проголосовать за лейбористов: только так можно поддержать правительство Мальты, укрепить демократические завоевания и помешать возвращению прислужников НАТО и империализма. Во внешней политике коммунисты поддерживают курс правительства лейбористов, которое отстаивает принципы неприсоединения и равноправного сотрудничества с другими странами, выступает за мирное решение сложных международных вопросов. У населения средиземноморского региона много общих серьезных проблем. Одна из них — сохранение самого моря. Ведь в него ежегодно сбрасывается более двенадцати миллионов тонн органических веществ и индустриальных отходов. Мальта — одна из первых стран, ратифицировавшая в 1976 году Барселонскую конвенцию по защите Средиземного моря от загрязнения. Она — член Международного союза охраны природы и природных ресурсов. В 1976 году на Мальте был открыт региональный центр по изучению Средиземноморья. Научные лаборатории этого центра изучают воздействие загрязнения на морские организмы, следят за состоянием береговых вод, экологи выдвигают программы, запрещающие сброс отходов производства в море... Однако гораздо более опасно «политическое загрязнение»: в прибрежных районах растет число американских военных баз. Нас очень беспокоят планы размещения в Комизо, на острове Сицилия, американских ракет средней дальности. Ведь это всего в ста километрах от Мальты! Мы выступаем за превращение бассейна Средиземного моря в зону мира. Такое решение способствовало бы укреплению мира и безопасности во всей Европе.

Земля гигантов

По узким улочкам Валлетты мы вышли на смотровую площадку, с которой открывается великолепный обзор Большой Гавани. На ее изрезанных берегах приютились три города-крепости: Витториозо, который в давние времена был столицей Мальты, Коспикуа и Сэндлея. Самый удобный путь до них из Валлетты — морем, на остроносой мальтийской лодке-дгайсе.

Королевская дорога, а теперь улица Республики, вывела нас к Городским воротам. По-прежнему это единственный вход в столицу, единственная транспортная перемычка, соединяющая Валлетту с остальной страной. Близ ворот — развалины бывшего оперного театра Маноэля, одного из старейших театров Европы. Он сильно пострадал от фашистской авиации в годы второй мировой войны. Восстановление театра пока не по средствам молодой республике. Но и в разрушенном здании на спектакли собираются зрители. Декорациями служат развалины, а крышей — звездное небо.

В первые дни путешествий по Мальте мы с трудом различали границы населенных пунктов: деревни и городки сливаются друг с другом. Их застройка и архитектура впитали стили всех культур, которые оставили на островах разноязычные завоеватели.

Каждая квартира дома имеет отдельный вход с улицы, каждая дверь выкрашена в свой цвет. Дома имеют плоские крыши и внутренние дворики, а закрытые ставни и жалюзи, каменные полы сохраняют в домах прохладу. Навесные застекленные балкончики на вторых этажах служат крышей над тротуарами и оберегают прохожих от палящих лучей солнца.

Любимое занятие мальтиек — вязание. Спицы мелькают в руках мастериц, где бы они ни находились — в автобусе, дома, в гостях. Это женское ремесло, которым с древних времен славится Мальта.

Мальтийские мужчины известны как искусные ювелиры и стеклодувы. В одном из районных центров — Та-Кволи — расположено более полусотни ремесленных предприятий: там и производят и продают продукцию.

Вот в маленькой лавочке хозяйка, поджидая покупателей, ловко перебирает коклюшки, вывязывая кружева. А в соседнем магазинчике на старинном ткацком станке выделывается ткань.

В рыбацких деревнях на берегу залива, пестрящего разноцветными дгайсами, жители плетут сувенирные сумки, напоминающие рыбацкие сети.

Да и сами дгайсы сделаны весьма любовно и раскрашены в яркие цвета —  с обязательным присутствием голубого или зеленого. На носу лодки нарисован глаз — око древнеегипетского бога Озириса, охранителя мореходов...

По дороге к Мдине — древней столице страны (в этом плане на Мальте легко сбиться со счета — кажется, что ни город, то древняя столица) — руины храмов, воздвигнутых в четвертом и третьем тысячелетиях до нашей эры. Каменные идолы, наскальные изображения животных, стелы, алтари, стены, разрисованные бесконечными спиралями, которые мальтийцы называют кругами жизни, очаги, ниши оракулов, магические и ритуальные символы создают представление о древнейшей культуре острова. Сооружения из огромных каменных монолитов навеяли популярную легенду о населявших когда-то остров гигантах.

В самом центре Мальты на высоком холме, за мощными крепостными стенами, заложенными еще арабскими завоевателями, стоит город с узкими средневековыми улочками и величественными дворцами, украшенными фамильными гербами знатных норманнских родов. Старинные особняки города дополняет весьма характерная деталь: в бывших конюшнях теперь гаражи. Мдину называют городом молчания: экономическая жизнь давно уже переместилась в Валлетту, расположенную на побережье,— потому Мдина больше напоминает музей на открытом воздухе.

Пожалуй, только школьники и многочисленные туристские группы оживляют безмолвие Мдины. Ведь туризм — одна из самых доходных отраслей мальтийской экономики. За год около восьмисот тысяч человек приезжают сюда, привлеченные ровным климатом, свежим морским воздухом, теплым морем, пляжами, дружелюбием местных жителей, достопримечательностями и местными легендами.

...По преданию, возвращаясь из-под Трои на родину, в Итаку, Одиссей потерял в бурях и приключениях всех своих спутников. Разгневался на Одиссея бог моря Посейдон и выбросил его на пустынный остров. В прохладном гроте этого цветущего благоухающего острова жила нимфа Калипсо. Семь долгих лет не отпускала она от себя героя, обещала даровать бессмертие. Но велико было желание Одиссея увидеть дом и родных. Сколотив плот, отправился он в опасное путешествие на родину...

Эту легенду рассказал нам, украсив ее множеством мальтийских подробностей, шофер автобуса на острове Гоцо. Рассказал неспроста: мальтийцы называют этот остров еще и другим именем — Калипсо, полагая, что именно здесь прекрасная нимфа зачаровала Одиссея.

Немногочисленное население острова выращивает овощи, виноград, оливы, снимая по два-три урожая в год.

Бледно-желтые постройки из известняка, на фоне которых пламенеют бугенвиллеи, окружены заборами из цветущих кактусов. Кстати, плоды этого кактуса, сочные и сладкие, идут в пищу.

Знание страны вряд ли может быть полным, если не побывать в домах ее жителей.

Запомнился вечер, который мы провели у Тома — рабочего сухих доков. Том и его дочь Анджела — активисты Общества мальтийско-советской дружбы, они не раз приезжали в Советский Союз.

Старший сын Тома уехал на заработки в Австралию — не мог найти на Мальте работу. Во время поездок мы видели дома, на дверях или стенах которых изображены кенгуру. Это дома людей, вернувшихся из Австралии на родину.

Том рассказывал о себе:

— Сухие доки — одно из самых крупных предприятий на Мальте, здесь около пяти тысяч рабочих. Доки обеспечивают ремонтом все виды крупных средиземноморских судов. Правительство намерено и дальше развивать это перспективное предприятие. Его поддерживает наш профсоюз сухих доков, входящий во Всеобщий союз рабочих...

Семья была рада встрече с нами. Хлопотала бабушка, выставляя на стол мальтийские яства: пористый несоленый — в отличие от всей остальной еды — хлеб, фаршированные оливки, жареных мидий, марципановые чудеса. Наши разговоры касались волнующих всех людей на Земле тем: будущего детей, условий жизни, работы и, конечно, прочного мира.

Валлетта — Москва Е. Полякова, кандидат исторических наук, И. Шнейдерман, кандидат экономических наук

Костры рыбацких островов

Увеличить продуктивность внутренних водоемов и морских районов, прилегающих к побережью СССР, и усилить охрану рыбных запасов. «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1981—1985 годы и на период до 1990 года»

В се располагало к размеренному, неторопливому знакомству со здешней жизнью: уютный поселок в сосняке на берегу Братского моря, устойчивый запах вяленой и копченой рыбы, заманчивая пристань с катерами-ботиками. Однако стоило мне встретиться с главным инженером рыбозавода Леонидом Савельевичем Орищенко, как тот сразу же, после недолгой беседы, привел меня на пристань.

— Садитесь на «Юпитер», — предложил он, — и в бригаду вот к этому симпатичному парню. Звать его Владимир Ли. В зимовье поживете у него, с семьей познакомитесь — уезжать не захотите.

— Мне бы еще на Усть-Илимское попасть, — подал голос я. — Интересно взглянуть на молодое море.

— Устроим, — пообещал Орищенко. — Там у нас другой ас по лову — Иван Яковлевич Павлов. Целый остров у него. И зимовье тоже есть. Конкурент Володе, хотя они и друзья. В общем, в их лице одно море соревнуется с другим.

— У нас, Савельич, старое море, — заметил Владимир, — а у них молодое.

— Ну не скромничай, — заметил Орищенко, — у тебя в учителях какой рыбак был — родной отец. Всех облавливал!

— Состарился батя... — вздохнул Владимир.

— Братское-то у нас считается устоявшимся,— объяснил мне Орищенко.— А вот Усть-Илимское только вступает в свои права. Молодежь его и осваивает.

Леонид Савельевич и Владимир в чем-то были похожи друг на друга: оба темноволосые, коренастые, сдержанные, собранные. Только у Владимира Сафроновича пошире скулы и глаза светлые. По-видимому, общее занятие накладывает на лица людей сближающий их отпечаток.

Вечером я уже был в зимовье Владимира.

Наговорившись о сложностях рыбацкого дела в Сибири, напившись чаю у летней печки, я улегся в приготовленную постель и сразу же погрузился в сон, как в пучину таежного моря.

Проснулся затемно от негромкого, но властного призыва бригадира:

— Подъем!

Я вскочил, спросонья оделся и вытянулся перед Владимиром. А он чуть помедлил над кроватью с детьми, получше укутал их одеялом и мотнул головой на выход.

— Все уже на боте...

— За мной дело не станет,— пытался отшутиться я.

На ботике помогал бригаде чем мог: сортировал ящики, подавал рыбакам оранжевые непромокаемые робы...

Потом мне выпал свободный час, когда рыбаки стали подрезать ставной невод, то есть поднимать улов из котлов-ловушек. Я видел, какая это непростая, напряженная и захватывающая работа: ловкие движения людей в оранжевых костюмах, покачиванья лодки в зелено-лиловых волнушках, трепет замысловатых сетей, серебристые взблески рыбы, зигзаги чаек... Мне казалось, что улов невелик — так быстро рыбаки сбрасывали рыбу на дно лодки.

Однако, когда они подплыли к боту, все дно лодки было устлано сорогой, окунем, хвостатыми поленьями-щуками и бронзовочешуйчатым лещом.

— Подавай ящики! — весело скомандовал мне бригадир, и я снова включился в работу, успев спросить:

— Как улов, по вашим меркам?

— Добрый...

На Братском море я бывал много раз. Приходилось здесь встречаться и с моряками, и с лесозаготовителями. Так что и мой выход с рыбаками стал как бы продолжением начатого когда-то знакомства с людьми этого обширного края.

Но на этот раз, когда я собирался в поездку, начальник Иркутского рыбокомбината Степан Степанович Козулин посоветовал мне побывать и на новом море — Усть-Илимском. Конечно же, предвкушение новизны торопило меня туда, в места, где я еще не бывал. И вот, когда случилась оказия, я не устоял, вынужден был оборвать свое пребывание в бригаде Владимира Ли. И не без сожаления попрощался с ним...

В автофургоне-рефрижераторе я всю дорогу допытывался у шофера: «Как, по-вашему, разнятся уловы с обоих морей?» — «Когда как, — уклончиво отвечал мне опытный водитель. — Спытаете сами, когда приедемо к Ивану Яковлевичу».

С обстоятельным этим, под стать рыбакам, шофером Дмитрием Лу-пенко мы катили по сизой ленте знаменитой дороги Братск — Усть-Илимск. Мне, бывшему геологу, с трудом верилось, что дорога эта вся заасфальтирована. Казалось, что кончатся сейчас домики окраинного Братска и начнется в лучшем случае гравийное полотно с промоинами, выбоинами, разбитыми лежневками в болотистых распадках.

Но асфальтовая лента струилась и мягко утекала под колеса нашего автофургона, не выказывая никаких изъянов ни на склонах широкозахватных гольцов, ни на их каменистых гребнях, ни в распадках со ржавыми болотами. Незаметно наплыл на нас чистый, уютный леспромхозовский поселок Седаново, а дорога все так же ласково льнула к колесам рыбовоза. Только фиолетовых пятен иван-чая стало больше по сторонам да чаще застучали жучки и мотыльки в лобовое стекло кабины.

Лупенко уставился вдаль посуровевшим взглядом, механически накручивая баранку, пытаясь предугадать — с удачей встречают его рыбаки или нет? Море уже несколько раз било просинью в распадках. А теперь мы все-таки свернули на проселочную дорогу возле Подъеланского таежного опытного многоотраслевого совхоза и скатились к самому берегу Усть-Илимского моря...

— С уловом, парни! — выдохнул мой шофер и ловко развернулся на пятачке у ящиков, полных рыбой.

А обнаженные до пояса парни выгружали из МРБ все новые ящики. Разгрузкой заправлял, как видно, сам бригадир, сухощавый, среднего роста, быстрый, в тельняшке и сапогах-броднях.

— Принимай гостя, Иван Яковлевич, — представил меня Лупенко.

— А-а, слышали по рации, — расплескалась улыбка по подвижному лицу бригадира. — Гость приносит удачу... — И назвался Павловым.

Он широким жестом пригласил меня на бот, и я вскарабкался по крутому трапу на суденышко. Павлов принялся знакомить меня со своими людьми, стал называть каждого поименно.

Степенного, высокого, с курчавыми светлыми волосами и голубыми глазами навыкате звали Сергеем Чеботаревым. Коренастый, с мощным торсом, смешливо-улыбчатый, курносый и белобрысый, в мичманке с «капустой» на околыше был Виктор Беляков. Низкорослый, подвижный, с мелкими чертами лица и деловым взглядом назвался Геннадием Карсовым. Грузный, молчаливый, белокурый парень — Саней Мельником.

— Еще есть у нас повариха Галя Кондратович, — завершил знакомство Иван Яковлевич и подал знак отчаливать...

Зеленый остров, обрамленный каймой сахаристого песка, приближался. Я уже различал дымок из летней печи, девичью фигурку на пороге зимовья и стайку собак на берегу. А Павлов с улыбкой рассказывал, как повстречал на моторке недавно в море, километрах в семи от берега, отважную пловчиху-собаку, которая, видно, плыла за ротозеем-хозяином, забывшим ее в тайге. Рыбак подобрал собаку, доставил ее на остров и нарек Тайгой.

— Добрая будет добытчица. Теперь у меня девять собак на острове, — заключил бригадир, затем окинул таежные берега прицелистым взглядом и добавил: — В охотничий сезон мы переключаемся на пушнину, зверя, травим волков — откуда-то прикочевали серые.

Но меня больше волновал вопрос о рыбных запасах, и, когда я перевел разговор, он сказал:

— Да поживешь, порыбачишь — увидишь своими глазами, что рыба есть, плодится здорово. Только взять ее не так просто в наших подводных чащобах.

Выходит, здесь, как и на Братском море, улов упирался в неподготовленность ложа водохранилища под рыболовство. Щетина усохших деревьев вдоль берегов красноречиво говорила об этом. В пылу грандиозного строительства упустили звено в будущем хозяйствовании на новом море...

— Приходится самим корчевать дно, — продолжил Павлов, зло прикусив сигарету. — Муторно на душе, когда вместо рыбы в неводе — коряги. Правда, парни мои не ноют, настоящие водяные. — Бригадир обменялся взглядом с Мельником, стоявшим за штурвалом, и улыбка расправила жесткие складки на его лице.

На острове собаки встретили нас веселым клубком. Юная, стройная, голенастая повариха Галя призывно махала поварешкой:

— Скорей — остынет все. Два раза подогревала уже!

— Ничего — и третий раз подогреешь, — по-хозяйски заметил Виктор Беляков и окинул девушку ласковым взглядом. — Не изработалась, милая, вон как хорошеешь день ото дня.

— Будешь подковыривать, перейду на сети, — отбрила Галя парня.

— Нет уж, Галочка, — вмешался Павлов, — ты у котла нам нужнее. Давай-ка угощай обедом, дорогая.

Мы расселись на лавках за столом под деревьями и принялись за трапезу. Галя подала нам вареную молодую картошку, как мне объяснили,— с артельного огорода. В тазике посреди стола белели нежные куски малосольного сига. Рыбаки великодушно подвинули ко мне тазик с рыбой, а Галя ловко добавляла в мою миску картофеля. Потом повариха поставила перед всеми кружки с чаем цвета сосновой коры. Чай был высокосортный, крепкий, бодрящий, но парни устало сутулились над ним: сказывалась ночь, проведенная на закидном неводе. Выпив чаю, вся команда потянулась в зимовье, аккуратно обходя муравейник у самого стола. В зимовье парни попадали на нары и заснули.

— Теперь до вечера будут спать мертвым сном, — отметил Павлов. — А там новая закидка — до плана еще тянуть и тянуть.

Мы с бригадиром уселись на стулья-пни за стол, взялись за повторные кружки с чаем и завели беседу про рыбацкое житье-бытье на Усть-Илимском море.

— Есть люди, которым мил город с его суетой, — открывал мне свой взгляд на жизнь бригадир, — а я задыхаюсь среди городских теснин, все кажется, что воздуху не хватает. И дела себе найти не могу по душе. Да и как изменить воде, когда с нею связана, можно сказать, вся твоя жизнь...

Иван Яковлевич Павлов родился в 1948 году в таежном районе Красноярского края, и жизнь его, естественно, была связана с таежно-речным промыслом. С возрастом дала себя знать неуемная страсть к водным просторам, к большой рыбе. Так Павлов оказался на искусственных сибирских морях. Кое-что дали курсы мастеров лова, побольше перенял он у своего однофамильца с Байкала Алексея Ивановича Павлова. Алексей Иванович начинал свою рыбацкую жизнь еще в войну, мальчишкой тянул сети в бригаде из одних женщин. На Братском море учил молодое поколение рыбаков, среди которых выделял своего шустрого однофамильца.

— Метод воспитания у Алексея Ивановича был простой, — с почтительной усмешкой вспомнил ученик. — Справился по уму со снастью, он бурчит: «Ничего, можешь». А зазевался, охлестнет: «Тяни, раззява...»

Слушая Павлова, я поймал себя на мысли, что подспудно думаю о нашей беседе с Владимиром Ли у его зимовья. Мы говорили тогда об истории сибирского рыбопромыслового дела, вспоминали и восторженные строчки о байкальских богатствах сосланного в Сибирь протопопа Аввакума.

«Восстановить косяки можно,— говорил тогда Владимир.— Это значит, надо наладить строгий контроль за отловом, поставить на должную высоту рыборазведение, усилить рыбоохрану. Здесь же, кроме того, укрепить рыбацкие бригады, поддерживать всячески нашу привязанность к воде, а ке отталкивать нас от нее...»

Мне понятна была пристрастность Владимира к делам рыбацким во всесибирском масштабе. С первых же шагов в его зимовье становилось ясно, что люди здесь привязаны к своей работе накрепко: может быть, вода притягивает по-особому? И это несмотря на то, что жизнь и работа на воде тяжелая. По полгода рыбаки не видят дома, семьи. И все ради улова, который считается в килограммах. Килограмм же этот добывается по-разному в разное время года, и порой семижильные усилия рыбаков оказываются вне учета.

«Вот было ранней весной, — говорил мне Владимир. — Ставник у нас буквально в полынье, подбираемся к нему по льду, потом по пояс в воде, назад — ящики с рыбой на себе — по три километра до берега, только позвоночник трещит! А плановый отдел перевел наш улов на летние нормы — у них-то под окном, возле города, море уже оттаяло...»

— Все это верно,— подтвердил Павлов, когда я рассказал ему о нашем разговоре с Ли.— Только на нашем море все обстоит острее, от этого и работа азартней, как у первооткрывателей.— Он метнул взгляд на синеющие окна, вскочил и по-старшински рявкнул: — Кончай кемарить!

Парни выскочили из зимовья, словно солдаты, напяливая на ходу робы, и уселись за ужин, который в момент выставила Галя.

Пока я переодевался в предложенную мне рабочую одежду, рыбаки поужинали. Без суеты разобрали теплые куртки, припасы и направились к боту.

Через десять минут наш чистенький, ухоженный МРБ уже рассекал ночную тьму. По берегам замигали яркие точки рыбачьих костров. Не доходя до берега, мы пришвартовали судно к сухостоинке, сели в лодку и поплыли к вязкой косе.

Утопая в зыбучей грязи, пошли на костер, вокруг которого колыхались людские тени.

— Наши помощники из совхоза, — объяснил Павлов, кивнув на большой костер. — Приезжают помогать из Седанова, даже из самого Братска. Улов-то надежный.

— И точно знают, что будете здесь забрасывать невод?

— Это у нас почти что единственная тонь на всем море. И то сколько очищать пришлось, корячиться, за лесозаготовителей отдуваться. А чистую запаску иметь необходимо. С этой стороны, к примеру, ветер, как сегодня, поехали заводить с другой...

Ветер действительно становился все ощутимей. Волны хлестко накатывались на отлогий берег, раскачивая лунную дорожку, и пламя костра бросалось то на одного, то на другого. Парни уклонялись, защищали свою одежду, но от костра никто не отходил — огонь согревал, сближал, настраивал на добрый лад.

Наша команда потеснила помощников, но разместились все, и сразу вместе с пачкой папирос по кругу пошли шутки по поводу погоды, и вида на улов, и разных примет на этот счет. Со стороны можно было подумать, что этим парням даже по душе отдыхать у костра. Но нет-нет кто-нибудь поднимал голову и устремлял взгляд на плоскую лунную дорожку, подставлял лицо ветру.

Наконец сам бригадир встал, швырнул в костер папиросу и объявил:

— Стихает. Пора заводить.

У костра началось оживление, недалеко зафырчали колесные трактора и вспыхнули фары. Натыкаясь на плавник, мы потянулись к берегу. Сергей Чеботарев и Геннадий Кар-сов как самые опытные сели в лодку с неводом, еще двое устроились рядом в другой — для заводки правого крыла, и обе пары тихо ушли на веслах в ночь.

Оставшиеся во главе с бригадиром разделились на две группы, зашли в самую грязь у уреза воды и стали ждать сигнала. Скоро лодка подтянула правое крыло, фалы подцепили к тракторам, и все уставились во тьму на рейде. Вдруг там вспыхнула спичка, Павлов взмахнул рукой, и оба трактора потащили невод.

Наша группа под руководством Сани Мельника дожидалась своей минуты, и Саня от нетерпения пошел в воду.

— Есть!

Тракторы замерли. Мы подхватили ослабшие мокрые фалы и по знаку бригадира стали сводить крылья, одновременно выбирая их на себя. Ноги уходили в грязь. Топь не выпускала сапог. От напряжения что-то похрустывало в спине. Пот щекотал веки. Крики рыбаков подхлестывали, но сил не прибавлялось, и невод, кажется, стоял на месте. Однако Павлов дирижировал, и крылья потянулись по песку. В них засеребрилась рыбешка. Главная же добыча должна быть на мотне. И мотню надо выводить с предельной осторожностью, без перекоса, подхватисто — это я помнил с детства. Рыбаки знали все тонкости своего дела и сейчас дружно-сноровисто вытаскивали огромный сетчатый куль.

А Павлов чувствовал ход невода, кажется, всем своим существом. Он перестал дирижировать только тогда, когда потянулась на отмель, сужаясь, сама ловушка-мотня. Здесь рыбаки ухватили поддон, вытянули его и образовали гамак, в котором кишела рыба. Мотню держали теперь все, кроме лодочной команды. Те, кто был в ближней лодке, подошли к переполненному сачку и стали выгребать из него рыбу в лодку сетчатым черпаком.

— Подвинули план, подвинули, — подмигнул мне Павлов, проскальзывая мимо. — Постояла бы погода еще с полмесяца, все было бы в ажуре.

По лицам рыбаков, попадающим в лунный подсвет, по веселой их перебранке было видно, что сегодняшний улов состоялся. Оставалось молить небо о хорошей погоде.

Не успели мы перегрузить рыбу в ящики, как на чуткой поверхности моря заиграли сполохи зари. Ботик взял направление к зимовью, и рыбаки повалились в кубрике на тулупы и куртки, стараясь не упустить свободной минуты для сна.

Я ощутил прямо свинцовую тяжесть в коленях и тоже рухнул рядом с кем-то на заманчивую подстилку.

С этого недолгого сна началась для меня неделя рыбацкого режима. Кажется, не успевал я свалиться на постель в зимовье, или на чей-то тулуп в кубрике бота, или просто на песок у костра, как тут же кто-нибудь из рыбаков трепал меня за плечо: «Вставай, друг, пора за дело!»

Неделя выдалась напряженная, и под конец парни просто валились с ног. Павлов остался встречать жену с ребятишками, которые приезжали на субботу и воскресенье на остров из Братска, и мы пошли на дальний ставник без него. Не успели отойти от причала в предрассветную зыбь, как парни, кроме Сани Мельника, полезли в кубрик и затихли там. Голова у Мельника клонилась к рожкам штурвала, веки тяжело наплывали на глаза, но рулевой пытался улыбнуться, потряхивая гривой русых волос.

— Давай я постою, а ты отдохни, — сказал я. — У меня впереди отдых.

Мельник благодарно кивнул, передал мне штурвал и показал на раздвоенную вершину гольца в синем заморском хребте.

— Держи на двуглавый, сушняк на пути обходи...

Он уселся на табурет, приткнулся в угол и заснул, как намаявшийся ребенок.

А мне сразу сбил сон утренний хиуз, бьющий через смотровое окно с выбитым стеклом. Еще взбодрило до лихости ощущение кормчего. По-видимому, это внутреннее повеление живет в каждом мужчине — в ответственный момент стать за кормило и повести ладью с командой к нужному берегу.

Я вел ботик в указанном направлении, благо ходить по азимуту научила геологическая служба и у малого штурвала был не новичок. Двигатель работал чисто, сухостоины обозначались все четче на светлеющем водном зеркале, и большую часть своей вахты я любовался сиреневыми заливами, острыми песчаными косами, грядами внушительных гольцов и разветвленной водной долиной между ними. Можно было, кажется, плыть очарованно так до вечера, но Мельник и во сне точно почувствовал время подхода к ставнику. Как только стали различимы окрылки ставника над водой, вахтенный затянул, перекрывая шум дизеля:

— Свистать всех наверх!

Команда затопала по палубе. И в какой уже раз я поразился слаженности действий рыбаков, точности их реакции.

Бот в один момент был привязан, как конь, к сухой лиственнице. Мы спрыгнули в лодку, подгребли к ставнику и зашли в проход... Под энергичные выкрики Геннадия Карсова потянули в лодку поддон, выдергивая на ходу рыбу из ячеек.

Я никак не мог привыкнуть резко выдергивать трепещущую рыбу из нитяной петли, деликатничал, поэтому тормозил общий потяг котла. И не удивился окрику Гены.

— Чего телишься, тезка!

— Он же не спал, штурвалил, — поспешил мне на помощь Мельник, незаметно прихватывая часть моей полосы.

— Я ради общего интереса, — пробурчал Гена, — чтоб к бане поспеть. Опять же гости с материковыми гостинцами, поди, ждут.

Скоро мы по колено в рыбьем плеске подбились к ботику, быстро рассортировали улов по ящикам и взяли направление на остров. Он уже отделялся от волнистого сплошняка, словно цветущая куртина, остров Павлова и его парней. Сегодня на этот клочок суши должны были прибыть гости с посылками, и сейчас разговоры перешли на эту желанную тему. И бинокль пошел по рукам команды, выдавая понятное нетерпение молодых рыбаков.

Кто-то ткнул мне в руку бинокль, и я машинально поднес его к глазам.

Остров приблизился настолько, что я различил двух новых женщин на берегу, самого Павлова с вихрастым малышом на руках и еще одного мальчишку лет десяти, который старательно дергал пусковой шнур лодочного мотора.

— Приехала вся семья к нашему бригадиру, — объяснил Мельник с ласковым вздохом. — Жена Любовь Ивановна, Андрейка, который на руках, Вадик — вон заводит мотор, бредит рыбалкой, оголец...

— У Павлова двое да у Володи Ли двое, — стал перечислять я. — Вот уже подрастает новая бригада.

— К тому времени новое море подоспеет, — подхватил Мельник. — Богучанская стройка вовсю разворачивается. Скоро оно там разольется, родимое!

«Разлиться-то разольется, — заключил я про себя, — да сколько надо вложить в него труда и души, чтобы стало оно родимым?»

Братское море — Усть-Илимское море Геннадий Машкин Фото А. Лехмуса

Чтобы войны не было

«…Т ут раздался грохот, похожий на раскаты грома. Грохот обрушился... как удар. Мир вокруг куда-то исчез. На Земле не существовало уже больше ничего, кроме пурпурно-алого, ослепительного сверкания... Все другие огни погасли, и в этом слепящем свете, оседая, рушились стены, взлетали в воздух колонны, кувыркались карнизы, и кружились куски стекла.

...Казалось, что огромный пурпурно-алый клубок огня бешено крутится среди этого вихря обломков, яростно терзает землю и начинает зарываться в нее подобно огненному кроту...»

Как-то даже не верится — эти строки были написаны в 1914 году. Произведение, из которого взято столь узнаваемое теперь описание взрыва, называлось «Освобожденный мир». Автор — Герберт Уэллс.

Никогда еще завтра человечества не зависело в такой мере от его сегодня.

С альтернативой — либо мир и будущее, либо война и конец настоящему — человечество столкнулось в середине нашего века.

Когда же возникла эта страшная атомная проблема? Сорок лет назад, когда американский президент подписал решение о начале секретного проекта «Манхэттек»? Или в самом начале века, когда Резерфорд вместе со своим ближайшим помощником Фредериком Содди открыл трансмутацию атомов?

Не физики склонились над картой Японии, выбирая цели, росчерком пера предоставив «право»: городу Киото — жить, Хиросиме и Нагасаки — погибнуть. Американских военных интересовали поражающие факторы нового оружия, а в Хиросиме было больше деревянных построек, было чему гореть... Кстати, сейчас общеизвестно, что во время своих варварских бомбардировок Японии американские военно-воздушные силы почему-то избегали наносить малейший урон Хиросиме и Нагасаки. «Гуманизм» янки не был проявлением каких-либо симпатий. Они заранее просчитали, что эти города по своим параметрам очень уж вкладываются в зону разрушения новых бомб. И поэтому, пустив в ход «Малыша» и «Толстяка», они хотели узнать точную картину разрушений от атомных бомб, куда бы не вклинивались «показатели» от других бомбардировок. И американский политик, президент Трумэн написал: «В самой крупной в истории азартной научной (!) игре мы поставили на карту два миллиарда долларов и выиграли». Не зря он служил эталоном «стопроцентного американца»! Только нация, не знавшая за последние два века военных действий на собственной территории, способна считать «эффект Хиросимы» на доллары...

И все-таки утверждать, что ученые тут совершенно ни при чем, тоже нельзя. Ведь был Теллер, и не забыто высказывание Энрико Ферми о том, что, дескать, взрыв атомной бомбы — это «прекрасная физика»... И уже в наши дни дает, ухмыляясь, интервью «отец» нейтронной бомбы Сэмюэл Коэн, потрясший цинизмом даже видавших виды западных газетчиков!

Коэн — это из области людоедства. Но ведь были примеры и трагической слепоты, и элементарной близорукости. Основатель атомной физики Эрнест Резерфорд в тридцатые годы едко прошелся по адресу любителей сенсаций, поверивших в то, что человечеству под силу будет обуздать и использовать энергию атома. Он счел достаточным бросить: «Вздор!» — и даже не вступил в дискуссию. Его коллега Нильс Бор искренне пытался остудить горячие головы энтузиастов с помощью «хладных чисел». Самые светлые умы в науке упорно не признавали очевидного за считанные годы до успешного осуществления первой цепной реакции. А когда проект «Манхэттен» был уже в разгаре, высказался военный эксперт адмирал Уильям Лихи: «Самая большая глупость, которую мы когда-либо совершили... Такую бомбу никогда не построят, я утверждаю это как специалист по взрывчатым веществам». Но то адмирал, а вот как объяснить слепоту Бора, Резерфорда?!..

А в научной фантастике об атомной бомбе «знали» и предупреждали уже давно, и приоритет здесь принадлежит, между прочим, не Герберту Уэллсу. В романе английского писателя Роберта Кроми «Удар судьбы», видимо, впервые было описано «сверхоружие»: одновременный взрыв всех его запасов способен был якобы не только разнести вдребезги земной шар, но даже сообщить заметный импульс всей солнечной системе! Появилась книга в... 1895 году — и, разумеется, прошла незамеченной. Мало того, что в Англии бушевали страсти вокруг уэллсовской «Машины времени», — у читателей той поры уже сформировались кое-какие представления о мере научной достоверности, пусть и в фантастике.

Через год после уэллсовского «Освобожденного мира» выходит роман «Человек, встряхнувший Землю», созданный американским писателем Артуром Трэйном в соавторстве с известным физиком Робертом Вудом. Мало того, что это одно из первых произведений, в которых обсуждаются последствия применения атомного оружия, а лучевая болезнь описана, видимо, впервые, но авторы задумались и над перспективами использования разрушительной энергии во благо, а не во зло.

И в нашей стране вскоре выходят сразу две книги, в которых ясно звучит тема атомной опасности. В романе В. Никольского «Через тысячу лет» встречается удивительная фраза о том, как во время неудачного эксперимента «атомы отдали скрытую в них энергию» и «взрыв тысяча девятьсот сорок пятого года стер с лица Земли пол-Европы»... А в романе «Бунт атомов» В. Орловского детально и с поразительным предвидением описывается борьба человечества против угрозы атомного самоуничтожения. Даты выхода книг в свет — 1927 и 1928 годы...

А времени оставалось все меньше, стрелки часов истории завершали положенный круг. На таком фоне и произошла самая знаменитая и чаще других упоминаемая история с произведением малоизвестного американского фантаста Клива Картмилла.

Рассказ, название которого можно перевести двояко — «Черта смерти» или «Крайний срок», — вышел в мартовском номере журнала «Эстаундинг» за 1944 год. И тут же у редактора начались неприятности: в его контору нагрянули агенты ФБР. Их реакция была понятна, ведь автор рассказа подробно описал технологию изготовления атомного оружия! И хотя проведенное расследование быстро показало, что никто из штата редакции и авторского состава доступа к секретнейшей информации по проекту «Манхэттен» не имел, подозрения улеглись далеко не сразу.

Что и говорить, Картмилл угадал и описал буквально все! А спустя четыре месяца журнал опубликовал письмо, в котором постоянный читатель в пух и прах разносил Картмилла за «научную несостоятельность» его идеи! «Все эти штучки с соединением двух докритических масс урана-235 с целью вызвать цепную ядерную реакцию не выдерживают никакой научной критики. Это не научная фантастика, а весьма посредственная «фэнтези»,— заявлял скептик. Хотя, вероятно, и сам автор удивительного рассказа тогда вряд ли догадывался, как мало времени осталось его идее ходить в «фантастических».

Но стрелки часов уже стояли на предсказанной черте. Ранним утром в «черный понедельник» 6 августа с базы на острове Тиниан поднялся в зловещий рейс бомбардировщик Б-29 — «летающая сверхкрепость и, которой командовал капитан ВВС США Клод Изерли...

Спустя четверть века после Хиросимы американский фантаст Айзек Азимов писал: «Итак, была взорвана атомная бомба, и неожиданно это событие сделало научную фантастику респектабельной. Впервые фантасты явились миру не как группка чокнутых фанатиков; мы сразу же ощутили себя в положении кассандр, которым мир отныне внимал с почтительным смирением. Но, право же, мечтал бы я оставаться до конца дней своих «чокнутым» в глазах всего света, чем достичь нынешнего признания такой ценой, ценой нового дамоклова меча над головой человечества».

Не прошло и полувека, как былые страхи материализовались: если Уэллс только фантазировал, то Рэй Брэдбери наверняка был знаком со свидетельствами очевидцев бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. А спустя двадцать лет появился «Мальвиль» Роберта Мерля, в котором за некой «литиевой» бомбой уже ясно виднеется вполне реальная нейтронная. И вот что знаменательно: Брэдбери говорит только о городе, поднявшемся на воздух, но Мерль — уже о целой планете, которую убили «в самый разгар весны»...

В западной фантастике пятидесятых годов тема третьей — и последней — мировой войны оставалась едва ли не самой популярной. Тут все перемешалось — и панический ужас, и осознанный протест. А ремесленникам и коммерсантам от литературы их прагматический нюх безошибочно подсказывал, что тема не выдохнется ни через месяц, ни через год.

Конвейер американского книжного рынка с его культом потребительства быстро приспособился к нестандартной новой продукции и, перемолов ее, начал штамповать «концы света» промышленными партиями. И, случалось, голос таких художников, как Брэдбери, заглушался шумом коммерческого прибоя, накатывавшего на прилавки чередой волн кошмаров, сработанных под одну копирку.

Могут возразить: мол, кошмары — это тоже предупреждения, тоже сигналы об опасности. Это смотря с какой целью предупреждать. Мемориал в Хатыни — страшный памятник, но он заставляет действовать, бороться, хоть что-то предпринимать в защиту мира, но только не сидеть сложа руки. Цель литературы ужасов — запугать читателей, вселить в них неописуемый страх перед будущим, перед техникой, перед наукой, оторвать от реальности и подчинить року неизбежности.

В июне 1982 года в Кельне собрались писатели из сорока восьми стран мира. Повестка «Интерлита-82», сформулированная академично: «Современные писатели и их вклад в дело мира: границы и возможности», — мало отражала те страсти, что кипели на этой встрече. Все понимали, сколь самоубийственна гонка вооружений, все отдавали себе отчет и в том, что писателю ныне не отсидеться в башне «чистого искусства». Но как по-разному все это понимали.

Много было недоверчивых. Их приходилось убеждать и эмоциональными речами, и призывами к совести, и цифрами. А цифры эти заслуживают того, чтобы вспомнить о них и здесь.

Над Хиросимой взорвалась бомба, которой со злой иронией дали прозвище «Малыш». Ее тротиловый эквивалент равнялся «всего лишь» двадцати килотоннам. И тем не менее этот взрыв разом убил около ста тысяч человек, многие скончались впоследствии от ранений и облучения. Но и сейчас, спустя тридцать восемь лет, «белая смерть» — лейкемия — продолжает косить людей. Общее число жертв Хиросимы сейчас превышает двести тысяч человек. А число живущих ныне «хибакуся» — так в Японии называют инвалидов, уцелевших после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, — почти в два раза больше.

А ведь взорвался-то над Хиросимой всего лишь «Малыш»! В наши дни американская подводная лодка «Посейдон» имеет на борту шестнадцать ракет по десять боеголовок каждая. Их общий суммарный заряд эквивалентен ста сорока миллионам тонн тринитротолуола. А вот резюме документа, подготовленного экспертами ООН: «Общая мощность всего существующего ныне ядерного оружия равна мощности одного миллиона бомб, подобных сброшенным на Хиросиму».

Много это или мало? Вопрос звучит наивно и безответственно. Этой мощности хватило бы, чтобы убить планету Земля много раз. Человечеству достаточно и одного...

Вот строки из заявления «О последствиях использования ядерного оружия», сделанного экспертами из разных стран мира (в том числе и из СССР) в 1981 году:

«Недавние заявления (представителей американской администрации. — Вл. Г.) о возможности победить или хотя бы выжить в ядерной войне, вероятно, отражают неспособность правильно оценить ее последствия с медицинской точки зрения: любая ядерная война неизбежно приведет к гибели, болезням и страданиям огромных масс населения, лишенных возможности получить эффективную медицинскую помощь... Объективный анализ возможностей медицины в борьбе с последствиями ядерной войны заставляет сделать единственный вывод: спастись мы можем, лишь предотвратив ядерную войну».

Предупреждая человечество об опасностях, которые несет с собой гонка вооружений, ученые приводят и иные соображения. Известно ли мировой общественности, спрашивают они, какие средства отвлекает подготовка к войне от мирного строительства? Как она истощает ресурсы — сырьевые, энергетические, людские? Журнал «Курьер ЮНЕСКО» приводит такие факты: «...на строительство и развертывание 200 американских межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования «MX» необходимо затратить приблизительно 10 000 тонн алюминия, 2500 тонн хрома, 150 тонн титана, 24 тонны бериллия, 890 000 тонн стали и 2,4 млн. тонн цемента...» На военные цели идет пять-шесть процентов всего мирового потребления нефти. Это больше, чем количество нефти, которое используется, например, Францией!

И в этой связи интересно заглянуть в книги писателей-фантастов. На их страницах, как в увеличительном стекле, проступают не только картины грядущего; в фокусе этой уникальной линзы литературы порой вспыхивает огонь самых больных проблем сегодняшнего дня.

Сорок пятый год остался в памяти человечества как год Победы и год Хиросимы. Жуткое предзнаменование — этот отвратительный «гриб», вставший над миром как раз в тот момент, когда людям следовало бы облегченно вздохнуть после стольких страданий. А ровно через год началась новая война, война необычная — «холодная». Не рвались снаряды, не косила смерть десятки миллионов людей, а мир в результате все-таки оказался перед пропастью, и само его будущее было поставлено на карту.

Как известно, один из самых ярых стратегов «холодной войны» министр обороны США Форрестол просто свихнулся на своей ненависти к «красным» — ив буквальном смысле тоже: с криком «Русские идут!» он выбросился из окна на асфальт. С тех пор прошло вот уже более четверти века, но истошный крик этот стоит и по сей день, то чуть затихая сообразно изменениям в политическом климате, то нарастая с новой силой.

Как мы помним, атомная монополия США приказала долго жить. Но вспомним и другое: нас вынудили пойти на срочное наращивание ядерного потенциала. Как сейчас вынуждают идти на необходимые меры заявления американского президента, объявившего новый «крестовый поход против коммунизма».

Шестидесятые годы отозвались на Западе очередной волной запугивания обывателей. В американских и английских книгах тех лет чего только не понаписано! Первоначально вопль «Русские идут!» зародился в устах безумца; можно поверить даже и тому, что ранние сочинители произведений на тему «красной опасности» также находились в некотором помешательстве, раз искренне верили в собственные кошмары. Однако, когда в наши дни за перо берутся холодные сапожники, профессионалы бестселлеристики, то, разумеется, ни о какой болезни говорить не приходится — всего лишь чутье золотоискателей, расчетливо прикидывающих, где копать...

Видно, кому-то очень нужно, чтобы все это находило сбыт,— и в бой брошено кино. В 80-х годах на экраны выходят один за другим шпионско-фантастические боевики резко антисоветского характера. Пропагандистской машине приходится постоянно наращивать темп, раздувая истерию, не давая потребителю расслабляться, передохнуть — а ну как читатель или зритель хоть на секунду задумается. Подключается телевидение, и теперь уже десятки, сотни миллионов задыхаются у экранов от ужаса перед «красной опасностью».

На таком мрачном, даже паническом фоне советская фантастика — явление (для западного читателя) и вправду фантастическое. Все в ней есть — космос, роботы, мир светлого будущего, путешествия во времени. Но почему же никто и ни с кем практически не воюет?

Правда, не только безоблачное грядущее описывается в советской фантастике, часто, очень часто приходится возвращаться мыслью и к недавнему прошлому. Никто не забыл той реальной войны, что унесла двадцать миллионов жизней одних только советских людей. Многие писатели-фантасты сами воевали, а те, кто помоложе, сражались для Победы на своем фронте — в цехах заводов. Мирным и счастливым будущее само по себе не станет, надо еще побороться за него, выстрадать его, надо было драться за него в прошлом, приходится драться за него и сейчас. К тому же, как можно забыть о пережитом, когда снова зашевелилась в мире коричневая нечисть, забряцали оружием «стратеги», слишком быстро забывшие урок, преподнесенный историей!

...В год первого спутника вышел в свет роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» — первая по-настоящему значительная панорама коммунистического будущего человечества. Но за светлыми далями, нарисованными фантазией писателя и мыслителя, за звездной романтикой и духовными исканиями героев — не забыть тревожной ноты, прозвучавшей на самых первых страницах. Сияющая утопия начинается с эпизода, когда звездолет «Тантра» в ожидании встречи кружит возле мертвой планеты. Теперь уже — мертвой... Такой тревожный мотив, конечно, не случайность. Зачем-то писателю нужно было предварить свое путешествие в мир, где забыто слово «война», таким вот напоминанием.

Уже взрыв над Хиросимой, предсказанный фантастами, с наглядной силой продемонстрировал, насколько близка эта литература, считавшаяся долгое время отвлеченной, к самым насущным проблемам современности. Позже мир узнал и о других «достижениях» щедрого на средства массового убийства человеческого ума: нервно-паралитических газах, бактериологических атаках, космическом лазерном оружии, нейтронной бомбе... И здесь фантастика тоже выступила, к сожалению, в роли пророка.

По оценкам швейцарского эксперта Жана-Жака Бабеля, человечество за последние шесть тысяч лет своего существования пережило 14 тысяч 513 войн, в которых погибло три миллиарда шестьсот сорок миллионов жителей Земли. Если усреднять, то каждая война обходилась приблизительно в четверть миллиона человеческих жизней... Если усреднять...

В нашем столетии счет идет уже на десятки миллионов: в плервой мировой войне погибло около 25 миллионов человек, а во второй — вдвое больше.

С 6 августа 1945 года цивилизация вступила в эру самоубийственных средств разрушения. Либо война уничтожит все, что создал человек на Земле, либо так же однозначно и бесповоротно будет уничтожена сама война.

Если эту проблему не решить, то решать остальные будет некому. Ни времени «другого» не будет, ни каких-то «других» попыток. Решать надо единственным образом и сейчас. Чтобы наступило то (далекое или близкое?) завтра, когда человечество, переведя дух после трудной работы, могло бы сказать: вчера мы победили войну.

«После атомных взрывов... нам стало совершенно очевидно, что эти бомбы и те еще более страшные силы разрушения, предтечами которых они являются, могут в мгновение ока уничтожить все, созданное человечеством, и порвать все существующие между людьми связи».

Эти строки были написаны писателем-фантастом Гербертом Уэллсом еще семь десятилетий назад...

Прогрессивному человечеству нельзя забывать эти слова в своей неустанной борьбе за мир.

Вл. Гаков

Сказки с берегов Тезы

И з Москвы до Холуя, что в Ивановской области, километров четыреста. Издавна стоит Холуй на русской земле, есть о нем упоминание еще в рукописях XV столетия. Когда-то там было родовое имение князя Дмитрия Пожарского. Испокон веков не менял Холуй свое имя, но откуда пришло оно? Откроем «Толковый словарь живого великорусского языка» В. Даля: «Холуй, халуй... — сор, дрязг, нанос от разлива, коими заволакиваются луга». Но старший художник Холуйской фабрики художественной лаковой миниатюры Владимир Андреевич Белов, заслуженный художник РСФСР, толкует понятие «холуй» расширительно: «Это ведь не только нанос от разлива, это и сами разливы, и те малозаметные в половодье течения, которые прокладывают себе путь в новом месте, подлаживаясь к изменившемуся руслу. В таких протоках, холуях, удобно было ставить рыболовную снасть — ее называли «холуйник». Отсюда, верно, и древнее название поселка. А уж значительно позже родилось и слово «холуй» — вертлявый, угодливый человек, не имеющий собственного мнения. Но это уже более позднее слово...»

Холуй лежит на берегу реки Тезы. Издали заметны высокие купола Троицкой церкви и — среди россыпи домов — солидное из светлого кирпича здание фабрики. Церковь, вчерашний день Холуя, напоминает, что местные мастера в старину были известны как иконописцы. Когда Карамзин отправил по просьбе Гете в Веймар образцы русского иконописного письма, в посылке лежали и две холуйские работы. В XIX веке здесь начали писать массовую, расхожую икону — небольшого формата, написанную незамысловато, но вполне профессионально. Потом иконы начали золотить так называемым «чеканым узором» — с тиснением. Особенно ярко расписывалось обрамление, воспроизводящее орнамент, характерный для эмали.

Сейчас на фабрике имеется небольшая комнатка, где находятся иконы, собранные энтузиастами в двадцатых-тридцатых годах. Фабрика приютила коллекцию, но у нее нет ни сил, ни возможности описать и каталогизировать ее. Вот закончится ремонт в Холуйском музее — найдется здесь место и иконам.

После Октябрьской революции богомазы Ивановской области начали пробовать себя в росписи различных изделий. Первыми нашли путь к новому лаковому промыслу живописцы Мстеры, за ними палешане. Палеху повезло, уже первое поколение художников по лаку дало такие самородные таланты, как Голиков, Баканов, Зиновьев, их искусство было высоко оценено Максимом Горьким. Его стараниями Палех был причислен к Художественному фонду, что означает: каждый палешанин — лицо творчески самостоятельное. В то же время Холуй, Мстера, Федоскино по-прежнему относятся к Министерству местной промышленности. В Холуе только тридцать человек — «творцы», которые создают новые вещи для выставок, музеев, научно-исследовательского института народных художественных промыслов, образцы для самой фабрики. Еще сто двадцать художников повторяют эти мотивы. Но «исполнитель» может не только писать один из более чем трехсот пятидесяти сюжетов, он может творчески их перерабатывать.

Если холуйской иконе лет четыреста, то холуйский лак относительно молод: ему полвека.

Сохранились ли в холуйской миниатюре традиции иконописи? Когда смотришь на праздничные, подчеркнуто декоративные коробочки, на веселую пляску зеленых, красных, желтых тонов, на смелое обращение к новаторским сюжетам (в Холуе уже пробовали положить на лак и спорт и балет), видишь, что Холуй, конечно же, искусство современное. Да и знаток лаковой миниатюры Павел Корин подчеркивал, что «основоположники искусства Холуя проявили себя как искатели прекрасного в новой жизни». Но стоит вглядеться в крепко слаженную композицию, в тонкую проработку деталей, отметить традиционные для иконописи красно-коричневые, желто-зеленые и темно-синие тона, искусный золотой орнамент, как начинаешь понимать, что древняя иконопись живет в сегодняшней миниатюре своим отточенным мастерством, взвешенным равновесием тонов, психологичностью ...

Я беседую с главным художником фабрики Борисом Кирилловичем Новоселовым, когда в кабинет входят трое. Невысокий юноша мне уже знаком, это художник Сергей Теплов. Сергей говорит:

— Борис Кириллович, вот отец и жена приехали, можно я покажу им фабрику?

— Пожалуйста, Сережа.

Но Теплов-старший не спешит покинуть кабинет:

— Как мой сын, справляется? Ведь вот — кончил в Иванове художественное училище, направили на хорошее место, так нет, заупрямился: хочу изучить лаковую миниатюру. В Холуе. Там, говорит, любую новую идею примут — лишь бы интересно да мастеровито.

Новоселов улыбается:

— Мы действительно народ вольный, это Сережа верно подметил. Еще в грамоте царя Алексея Михайловича говорилось: «В сельце Холуй поселяне пишут святые иконы без всякого рассуждения и страха».

Палех — признанный центр лаковой миниатюры — скорее тяготеет к символу, к условности; Холуй же ближе к человеку, к реальности. Да и по цвету есть разница: Палех предпочитает черный фон, в Холуе пишут по белому и по цветному. Там боятся «размыть» традицию, мы же считаем: пусть молодые художники пробуют себя в Холуе, у него диапазон широкий, всем места хватит.

Ваш Сережа работает уверенно, смело. А кто жена, врач? Ну и прекрасно, пусть к нам переезжает. Мы вон сколько квартир строим. И миниатюра будет писаться совсем с другим настроением, когда жена рядом.

— Ну уж и с настроением? Новоселов горячится:

— Именно так. В миниатюре отражается и твой темперамент, и солнечное утро, и вчерашняя размолвка с другом. Картина — существо живое, она вбирает в себя биотоки человека и, можно сказать, имеет собственное биологическое поле. Мы это ощущаем на каждом шагу. Вот, скажем, одна из главных наших проблем — образцы; старые приходят в негодность, новых не хватает. Федоскинцы попытались делать цветные фотографии и с них писать копии. Это не для нас. Фотография мертва. Если же у тебя дома шкатулка, писанная с живого образца, она как будто связана невидимыми нитями с оригиналом, в котором живет душа художника. Вот посмотрите, как работают художники, сами убедитесь...

Тешюв-отец — потомственный рабочий машиностроительного завода, человек основательный, он все хочет знать от «а» до «я». И мы вместе отправляемся по цехам. Сопровождает нас Владимир Андреевич Белов.

На первом этаже — заготовительные цеха. Здесь листы красноватого картона смазывают клеем, обматывают вокруг шаблона и такой «навив» кладут под пресс. Спрессованный картон — это и есть папье-маше, по которому (а вовсе не по дереву, как думают иногда) пишут лаковую миниатюру. В заготовительных цехах делают шкатулки, пудреницы, портсигары, коробки, пластины — в Холуе в работе больше шестидесяти видов изделий. Заготовку грунтуют смесью сажи и глины. Глина — с берегов Тезы, знаменитая своим качеством, за ней сам Палех сюда жалует.

На втором этаже сидят художники. На столах — большие, яркие лампы с лупой, чашечки с красками, кисти. Краски готовят, «творят», как здесь говорят, художники сами: растирают сухой пигмент эмульсией на яичном желтке. И кисти готовят сами — ведь горстку волосков, полученную со склада, надо еще превратить в надежный инструмент для письма: выдернуть лишние волоски, подровнять края.

Под рукой у художника и другие инструменты: каменная ступка — курант, птичье крыло или заячья лапка, которыми смахивают пемзу, собачий или лучше волчий зуб (на худой конец, зуб теленка) — ими полируют золото.

Владимир Андреевич подходит к Оксане Гусак, молодой художнице из экспериментальной творческой группы, и рассматривает почти готовую шкатулку — «В гостях у царя Салтана». Она создавалась, конечно, не один день, и я видел, как это происходило.

Сначала Оксана выбрала с Беловым из многих набросков эскиз и попробовала различные сочетания цветов. И только тогда приступила к работе по поверхности шкатулки. Черный фон покрыла белилами, потом наложила основные пятна: сначала все зеленые, потом красные, затем желтые. Лишь под конец прошлась золотом. Краски накладываются в несколько слоев, более густые тона как бы растекаются от основного водораздела, называемого ч пробелом». Миниатюра приобретает рельефность и воздушность. При работе с миниатюрой есть одна принципиальная трудность — выписать все детали и в то же время не растерять целостность композиции. Оксане это удалось — картина очень цельная, и в то же время хочется рассматривать каждый фрагмент.

Вся сцена обрамлена орнаментом из золотых белок, сцепившихся хвостами.

— Самое трудное — придумать композицию и детали, а писать миниатюру меня в школе научили, — говорит художница.

Оксана, как и почти все здешние художники, — выпускница Холуйской художественной школы, созданной сорок с лишним лет назад. Самая война, декабрь 1942-го, а в Совете Министров РСФСР подписывается постановление об учреждении в поселке художественной школы лаковой миниатюры. Питомцам этой школы обязан Холуй своей сегодняшней славой. Молодые мастера Виктор Елкин, Володя Седов — лауреаты премии Ленинского комсомола.

Художественный совет фабрики собирается каждую неделю и рассматривает новые работы. Сегодня как раз обсуждают шкатулку Оксаны Гусак. По мне — и придраться не к чему, но вот слово берет один из опытнейших художников, Николай Николаевич Денисов:

— Работа хорошая, но вот квадрат стола как-то выпирает...

А ведь точно — выпирает, как это я сразу не заметил?

Не удержался от замечания и Белов:

— Говорил я тебе, Оксана, поправлял, а все же Салтан получился недостаточно пластичным: он ведь сердцем чует, что гости — с вестями от родного сына, и весь устремляется к ним...

И все это они требуют от небольшой, с ладонь, миниатюры!

Председатель совета директор фабрики Анатолий Александрович Каморин считает, что самовар, который держит Бабариха,— неуместен, самовары известны со средины XVIII века. Точно называются даты и мастерские в Туле, где их делали.

Все члены художественного совета находят, что работа по реалиям слишком напоминает двор царя Алексея Михайловича, а пушкинские сказки должны быть как бы вне времени.

Так же, надо сказать, придирчиво старший мастер и главный художник осматривают «массовку» (массовую продукцию). Все оценки даются мгновенно, с одного взгляда на миниатюру, в которой тысяча деталей. Кажется, будто в голове у художественного контролера точнейшая фотография образца, сотен образцов, и копия сверяется с оригиналом сразу и безошибочно.

К счастью, нарисованное темперной краской всегда легко снять, подправить, переделать. Лишь когда работа окончательно принята, ее раз за разом покрывают лаком — «лачат», подогревая в сушительных печах до температуры около 60 градусов. Только лак придает миниатюре законченность, навечно фиксируя рисунок. Потом изделие полируют. Почти каждый второй художник на фабрике — женщина. Любопытно, ведь раньше миниатюру делали одни мужчины.

— Удивительно другое, — замечает Белов, — что прежде без женщин обходились. Миниатюра ведь — искусство тонкое, прилежное. Да и фантазия у женщин богатая... Вот Оксану мы хоть и критиковали на совете, а ведь хорошо работает!

Мы стоим с Беловым на бревенчатом мосту и смотрим на спокойную, ленивую Тезу, которая вроде бы без труда умещается в своих берегах; правый берег совсем отлогий, через каждые пятьдесят метров на нем чернеет лодка, другой — чуть повыше. Но в апреле — мае Теза подминает под себя оба берега, и люди отправляются на работу, в столовую, в магазин на лодках. Весной в Холуе без челнока, что зимой без рукавиц, делать нечего.

В 1979 году река поднялась до самой фабрики, в кабинете директора воды было по щиколотку. Миша Печкин, художник и хранитель богатой библиотеки при фабрике, вынужден был вывезти часть книг. Вывозил на лодке, спасая от буйной весенней Тезы монографии по Возрождению и малым голландцам.

А иконы куда денешь? Пострадали они той весной, их теперь реставрировать бы надо. Да только реставрация дело тонкое, специальное, на фабрике минуты свободной нет, план жмет, шутка ли, шестьсот тысяч рублей. И все золотом: холуйский лак идет во Францию, Италию, Западную Германию, Америку. «Вот если бы фабрика принадлежала Художественному фонду...» — высказывали художники заветную мысль.

— Владимир Андреевич, я видел ваши работы «Ермак» и «Андрей Рублев». А новые есть?

— Да когда же? Днем на фабрике, с учениками вожусь, потом готовим с Печкиным вечера по истории живописи да на огороде еще картошка не копана...

Владимир Андреевич лукавил, я видел у него дома множество эскизов, посвященных древнему Киеву. Но, видно, еще не пришла пора говорить об этом.

...Автобус из Холуя уходит в шесть утра. Я вглядываюсь в непроглядную тьму, жду появления света фар на том берегу. И вдруг значительно выше, по черной доске горизонта, внезапно ложится смелый и широкий зеленый мазок, за ним алый и, наконец, желтый и золотой — это поднимается солнце.

Холуй, Ивановская область Г. Гаев Фото В. Антонова

Новая встреча с «Терра аустралис». Часть II

Окончание. Начало в № 6/1983.

М ы, конечно, не окажемся первооткрывателями, сообщив, что в Южном океане буквально все поражает размерами. Необычайно велики заснеженные просторы Антарктиды, громадны шельфовые ледники. Грандиозны айсберги. Одна из таких плавучих гор, обнаруженная семнадцать лет назад в Море Космонавтов, оказалась длиной сто шестьдесят километров, а шириной семьдесят два. Каково! К тому же и толщиной этого ледяного мастодонта Антарктида не обидела — около четверти километра. И если перевести это на язык весовых категорий, то получится два с четвертью триллиона тонн!

Самый большой пролив в мире — тоже здесь, в Южном океане. Он носит имя Дрейка. А основное местное течение переносит воды почти столько, сколько все крупнейшие потоки остальных океанов. Границы этой гигантской, устремленной на восток реки лежат в зоне господствующих западных ветров южного полушария — между 35—40 и 50—60 градусами южной широты. Наши специалисты подсчитали, что ширина его в районе десятого меридиана достигает восьмисот миль.

Называют это течение по-разному: Дрейф западных ветров, Великий восточный дрейф, Антарктическое циркумполярное, то есть огибающее полярную область, Соединительное — соединяющее обращение вод трех океанов...

Многое изучено и разгадано в природе Антарктического циркумполярного потока. Но «белых пятен» еще немало. Нашу экспедицию интересовало, однородна ли структура течения, распространяется ли оно до самого дна?

Или, может быть, существует не менее мощное, расположенное над ним противотечение, несущее воды на запад?

Гидрологи Валерий Феденко и Георгий Безуглов вместе с другими сотрудниками плавающего института попытались дать ответ на этот нелегкий вопрос. Десятки раз трос с притороченными к нему АЦИТТами — автоматическими цифровыми измерителями течения и температуры — покрывался толстой коркой льда, не шел вглубь. Приходилось то и дело скалывать намерзающую коросту, выдерживая изнуряющую бортовую качку и ледяной пронизывающий ветер.

А гидрологи тревожились все больше и больше. И вовсе не за себя, а за приборы, которые выдержали испытание в Черном море, Индийском океане и в Атлантике на «отлично», а здесь, в этих суровых условиях, могли выйти из строя. И наконец-то успех — ученые обнаружили распространение однородных водных масс не только в широтном, но и в меридиональном направлении.

Заботила ученых и загадка больших одиночных волн, «волн-убийц». Сейчас установлены районы их возникновения и один как раз здесь, в Южном океане.

В 1965 году неподалеку от Оркнейских островов погибли два английских траулера: «Блю Глисадер» и «Бастон Пайонир». Океан поглотил их столь стремительно, что команды не успели даже подать сигнал бедствия. А причина, как выяснилось позднее,— отраженные волны, те самые, которых окрестили «убийцами». Беспорядочно возникающие в районах относительного мелководья, высокие, «пирамидальные», они представляют настоящую опасность. А по каким законам рождаются эти волны — тут непонятного еще предостаточно.

В середине января, пятнадцатого числа, нас встречали полярники со станции Молодежная. Передав приветы с Большой земли и ответив на многочисленные вопросы, мы тут же стали готовиться к будущим работам по определению положения «великого непоседы» — Южного магнитного полюса. Надо же быть таким неуемным — каждые двадцать четыре часа перескакивать в ту или иную сторону почти на тридцать метров! Еще раз проверили приборы, вновь опробовали непотопляемый и немагнитный полимаран кандидата технических наук Роберта Ряйккенена. «Спрут» по-прежнему показывал отличную маневренность, ловко плавая во льдах под парусом. Видимо, это его качество оценили и пингвины, поначалу с удивлением взиравшие на невиданное чудо, а затем, не выдержав, плюхнулись в воду и принялись состязаться с полимараном в скорости.

К вечеру покончили с «тренировками» и продолжили свой путь, лежащий невдалеке от Земли Эндерби. На следующий день, где-то после обеда, по курсу открылись горы Биско, Симмере и Кодрингтон, казавшиеся совсем рядом. Спустя какое-то время за снежным горизонтом алмазным блеском ударил в глаза отраженный свет от трех вершин. Сделав необходимые замеры, выяснили, что это пики гор Сертоппен и Кордуэлл.

— Но ведь по карте до них более ста шестидесяти километров! — изумился кто-то, впервые попавший в Южный океан.

— Вам выпала большая удача лично познакомиться с эффектом сверхвидимости в Антарктике, — пояснили специалисты. — Интереснейшее, знаете ли, явление...

А затем был Мирный. Проход к нему оказался плотно закрытым ледовой перемычкой. Вертолетная разведка и анализ радиоинформации не слишком-то утешили: несколько меньше льда «виднелось» лишь у северо-западной оконечности шельфового ледника Шеклтона. Но это был хоть ничтожный, но все-таки шанс. Им мы и решили воспользоваться.

И снова корабль задирал форштевень, содрогался от ударов льдин массива, поименованного моряками «ловушкой для кораблей». Видимость ухудшилась до предела. А «Адмирал Владимирский» шел и шел вперед.

Двадцать второго января мы наконец-то одолели ледовую перемычку и вышли на чистую воду. Произвели замеры западной границы шельфового ледника Шеклтона. Выяснилось, что за двадцать семь лет, со времени последнего измерения, она сместилась на 3,4 километра к западу.

Ранним утром следующего дня подошли к Мирному и стали на якорь в миле от острова Хасуэлл. Вольно или невольно, но, как всегда в нашем необычном походе, осознаешь, что всюду на пути мы пересекаем не только географические меридианы, но и исторические. Вот и научная станция Мирный — одна из координат на таких меридианах. Первая советская антарктическая, развернутая на местном континенте более четверти века назад — память о подвиге шлюпа экспедиции русских первооткрывателей Антарктиды.

Несмотря на ранний час, в Мирном уже бодрствовали. А вскоре на борт прибыли коллеги с континента, и мы тут же организовали нечто вроде ученого совета, на котором обсудили все варианты совместных гидрологических исследований, топографических и метеорологических наблюдений. Их мы провели множество. И, пожалуй, более всего удались топографические изыскания. Выяснилось, что остров Входной— вовсе не единый массив, как считалось до сих пор, а конгломерат из четырех внушительных скал. Обнаружили мы и три скалы, ранее не значащиеся на картах.

Теперь нас ожидала увлекательная работа — определение Южного магнитного полюса. Тысячи раз менял «великий непоседа» свое местопребывание, беспокойно блуждая по Южному океану, выбираясь временами на сушу Земли Виктории или на льды Антарктиды и опять отправляясь в океан. Чего ищет он — неведомо. Но нам знать координаты его очередной «пристани» необходимо. Занимала нас и еще одна мысль...

Во время экспедиции 1841 —1843 годов английский мореплаватель Джемс Росс, подойдя к Южному магнитному полюсу на двести пятьдесят миль, определил его координаты, как 76 градусов южной широты и 145 градусов восточной долготы. Профессор Карл Гаусс, автор теории земного магнетизма, примерно в это же время вычислил их по-своему: 66 и 146. Французские мореплаватели под началом Дюмона Д"Юрвиля пятью годами ранее Д. Росса установили местоположение блуждающего полюса в иных координатах — 75° 20" и 132° 30". Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен в письме Крузенштерну указал 76° южной широты и 142° 50" восточной долготы. Позднее была еще масса самых различных «установлений», но теперь всем ясно, что славу первого точного вычисления Южного полюса вправе поделить с Беллинсгаузеном только Росс.

Все известные определения Южного магнитного полюса до сих пор получали различными способами, кроме одного — в условиях открытого моря. Нам предстояло восполнить этот пробел...

В течение нескольких суток бороздили океан «Адмирал Владимирский» и «Фаддей Беллинсгаузен», вычерчивая галс за галсом границы района, по которому перемещался «букет» вертикально направленных магнитных силовых линий. Поиск шел по дугам двух окружностей. Наше судно выполняло измерения на так называемой «критической дуге», то есть на столь близком расстоянии от магнитного полюса, где приборы работают на пределе своих возможностей. «Фаддей Беллинсгаузен» вел такие же измерения, находясь значительно севернее, в зоне уверенных показателей аппаратуры. И вот поставлена последняя точка: Южный магнитный полюс «плавает» теперь на 60 миль севернее, чем восемь лет назад.

Едва мы успели завершить свою «полюсную» программу, как радисты сообщили:

— На станции Ленинградская трое больных. Просьба срочно эвакуировать.

Немедленно берем курс к ледовому материку. Но не зря же этот район Южного океана называют полюсом ветров... Над кораблем завывает обжигающий ветер, со всех сторон бьют снежные заряды, видимость — пять-шесть кабельтовых. А о качке и говорить нечего — сплошная болтанка. Антарктика не упустила случая еще раз показать свой норов.

Поднять вертолет в этакую круговерть? Безумие. Остается только ходить вдоль кромки льда и в самом прямом смысле ждать у моря погоды. Прошли томительные сутки — никаких изменений к лучшему. Но не терять же драгоценные часы на бесплодные променады. И научный штаб предлагает:

— Поблизости острова Терра-Нова. Ночью можно провести их обследование...

— Принимается.

Вот где, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Подойдя к Терра-Нова на три мили, мы изумились — кроме мелкобитого льда, кругом ничего не заметно. Ладно, можно глазам своим не поверить, но и на экране радиолокатора нет ни единой приметы островов! Капитан отдает команду:

— Ход самый малый! Курс — прямо на острова!

Одна миля до них. Полмили... Мы, что называется, уже просто сидим на островах! А эхолот показывает — под нами толща воды в... семьсот тридцать три метра. Все еще не верим, напряженно вглядываемся в горизонт. Видимость пять миль, но вокруг только мелкобитый лед. А в лоции ведь черным по белому записано, что здесь скалистые острова, да к тому же и площадью ни много ни мало в целую милю! Что ж, еще одна поправка лоции обеспечена...

Очередные сутки снова прошли в ожидании. На некоторое время прекратилась связь с Ленинградской. Но мы не унываем. Дождавшись мало-мальски приличной, как говорят моряки, средней видимости, ранним утром на континент отправился вертолет. Через два часа наша стальная стрекоза с больными возвратилась на борт. И тут, словно спохватившись, задул сильнейший ветер, снегом замело весь корабль, волны восьмибалльного шторма начали заливать палубу. Но мы теперь споро уходим к морю Росса. У мыса Адэр, повернув на юг, и вовсе избавляемся от шторма.

Следующим утром в проливе Мак-Мердо перед нами во всем величии открылся остров Росса. Жалко, конечно, что из-за шапки облаков не видно почти четырехкилометровой вершины Эребуса — единственного действующего вулкана в Антарктиде. Вспомнили Роберта Скотта, увидев домик-музей его имени, стоящий у подножия горы, поблизости от американской станции. В бинокль разглядели памятник-крест, водруженный в честь погибших покорителей Южного полюса, с почерневшей от времени доской. Слов на ней не разглядеть. Но мы ведь помним и их фамилии, и строку-эпитафию: «Бороться и искать, найти и не сдаваться...»

В тринадцать ноль-ноль берем курс на Веллингтон. Позади антарктический маршрут наших прославленных предков Ф. Ф. Беллинсгаузена и М. Ф. Лазарева.

Молодежная — Мирный — море Росса Л. И. Митин, контр-адмирал, научный руководитель кругосветной экспедиции; С. А. Дорогокупец, капитан-лейтенант

Дом у кромки неба

Л ошади опустили головы, часто трогая губами быструю вспененную воду реки. Потом они вразнобой процокали копытами по дну Большой Хатипары и, сбивая вьюками капли дождя с огромных листьев подбела, похожих на уши слонов, полезли вверх. Мой проводник, научный сотрудник Тебердинского заповедника Григорий Яковлевич Бобырь, заметил:

— Тут и начинается медвежье царство!..

Сказал, и мы двинулись дальше. Внизу оставались просторные долины. Их сменяла штыковая отточенность елей и скал. Тропа горбится, крутой ломаной забирает в небо, время от времени краснея цифрами табличек, закрепленных на неохватных соснах: 1700, 1800... 2000...

Григорий Бобырь наметанным глазом схватывает следы, оставленные бурым хозяином.

Вот присела у тропы, поникла, темнея обломанной верхушкой, окладистая груша-дичок. Значит, недавно, скорее вечером, взобрался на нее косолапый и пировал всласть: сломает ветку, смахнет с нее груши в пасть и сладко зачавкает. Покончив с веткой, сунет ее под себя, примнет, чтобы сидеть барином, и примется за следующую. А чтобы оставить память того пира и отвадить непрошеных гостей от своего участка, встанет медведь на задние лапы, хватит передними по молодой сосенке, и засветится деревце разодранным боком, потекут тягучие смолистые слезы.

Но у Григория Яковлевича есть своя догадка на сей счет: не только и не столько для соперников оставляет зверь эти задиры на стволах, — они для мохнатой подруги, которая вешними днями мая или в теплую пору июня отыщет его по тем следам-метам. Встречаются они обычно через год, через год же обновляются и задиры на стволах.

Не ленится медведь, добывая пищу, «бить поклоны» и земле со всем, что в ней шевелится, живет, ползает. Подойдет к старому камню, по макушку вросшему в землю, наклонится, словно прислушивается, и вдруг единым махом вырвет, опрокинет сутулую глыбу. И не успеет потаенный, норный народец, прятавшийся под ней и оглушенный светом, кинуться врассыпную, как окажется в медвежьей пасти. Вот и сейчас: среди предзимней наготы альпийских лугов нет-нет да и мелькнут вывернутые камни, замершие над темными, разоренными лунками. Отсюда и бытует у местных егерей да окрестных охотников присловье: медведь «камни сушит».

Бобырь на минуту останавливается, поджидая меня с моим гнедым, а потом, взяв своего Свана под уздцы, летящей походкой поднимается по крутой тропе. Недаром говорят о нем: ходок редкий — и коня уморит!

Не сразу сладилась, определилась судьба этого веселого, стремительного человека.

— У меня, — шутит он, — две биографии. Первая — приблизительная, как костюм до первой примерки, а вторая...— И уже серьезно заключил: — Вторая — окончательная.

Конь привычно торопится за ним, высекая подковами искры, и в перестуке копыт как бы складывается: «Из-бер-баш... Из-бер-баш... Из-бер-баш...»

Память Бобыря послушно выхватывает из той, первой, биографии Избербаш, город между морем и горами, ослепшие от солнца берега озера Папас и торопливый лет уток над утренними камышами. А потом резкий поворот ствола наперерез летящей утке и долгое, уже безжизненное падение сорванного выстрелом птичьего тела...

Когда отзвучал последний школьный звонок, родители сказали:

— Шататься с ружьем — это не дело. Выбирай что-нибудь посерьезнее.

И он выбрал индустриальный техникум в Днепропетровске и специальность энергетика, а после службы на флоте поступил в Криворожский горнорудный институт. Потом был Средний Урал и горно-обогатительная фабрика, на которой изготовляли окатыши — сырье для металлургической промышленности.

Но все равно неодолимо манил лес с теснотой стволов и густыми, словно отвердевшими туманами, со зверьем и птицей и укромными лесными полянами, где полыхали в летнюю пору ягодные пожары. И снова появилось в его квартире ружье, а в числе близких знакомых — заядлый охотник дядя Степан, не раз ходивший на медведя. Благодаря ему и оказался Бобырь в один морозный январский день на заброшенной лесосеке...

Шли долго. Наконец Степан остановился.

— Там... — Охотник показал на поваленную сосенку, придавленную сугробами. Из чуть заметного отверстия с желтоватым оттаявшим снегом по краям лениво сочился наружу парок.

— Там он, — повторил Степан, и его давнишний приятель Прохорыч согласно кивнул. — Будем подымать...

Из ствола лежавшей неподалеку молодой осины вытесали длинную жердь, и Бобырь с застучавшим вдруг сердцем двинулся к берлоге.

Медленно, как бы меряя глубину в протоке, сунул жердь в отверстие. Прошло несколько секунд зловещей тишины, и вдруг сугроб взорвался, брызнул во все стороны белыми осколками. Огромная темная туша выметнулась из берлоги и с рявканьем пронеслась мимо охотников. Вдогонку хлестнули выстрелы...

Медведь шел весь день под злой собачий лай. И только когда тайга уже добирала последние лучи солнца, охотники увидели его. Зверь лежал на снегу под деревьями и хрипло рычал. Уже осипшая от лая собака бросилась на зверя, но каждый раз, не сделав последнего прыжка, яростно хватала зубами окровавленный снег и отскакивала. Тогда охотники разделились. Бобырь остался метрах в ста от медведя, а Степан и Прохорыч стали заходить с боков, и, дождавшись, когда зверь, отгоняя лайку, двинул корпусом, Прохорыч выцелил его открывшийся левый бок и выстрелил. Все было кончено.

После той охоты что-то в Бобыре повернулось. Ночами с необъяснимым постоянством возникал перед его закрытыми глазами тот холм с заснеженными елями, а под ними с каким-то безнадежным напряжением поднимал голову раненый медведь...

Вскоре Григорий Яковлевич Бобырь принял решение, переменившее его судьбу. Подал заявление на заочный факультет Всесоюзного сельхозинститута по специальности охотоведение и после его окончания приехал в Тебердинский заповедник.

...Между тем тропа отвесно ввинтилась в облака, пришлось снова спешиться и дальше вести лошадей в поводу. Вскоре на самом краю каменной кручи возникла крошечная избушка. Расседлав и стреножив лошадей, начинаем готовить нехитрый ужин. К ночи печь играла ровным огнем, золотые стружки пламени густо облепили поленья. Григорий Яковлевич, разомлев от тепла и чая, заметил:

— Летом 80-го года тут такое творилось...— и рассказал, как спасали эту избушку.

...Около 16 часов лесник обхода Еременчуков заметил над Малой Хатипарой высокий столб дыма. Прискакав на кордон, связался по рации с управлением заповедника; в лабораторном корпусе сразу завыла сирена.

Григорий Яковлевич, только вернувшийся с полевого маршрута, наспех оделся и выскочил из дома. К конторе уже бежали люди. Противопожарная группа, разобрав ранцевые опрыскиватели и навьючив лошадей, бегом двинулась к месту пожара — двенадцать километров горной тропы.

Когда прибыли на кордон, у Бобыря екнуло сердце: дым поднимался в районе избушки. С ледников рванул штормовой ветер, и лесник озабоченно поднял голову:

— Скорей, ребята! Огонь теперь не пешком, верхом поскачет!

Но все и так почти бежали. Слышно было только частое дыхание людей да изредка стук камня, сорванного копытом, — и сразу нервный всхрап лошади.

Прошли еще с километр и тут увидели огонь. Неровной красной дугой он охватывал подножие каменного сброса, на краю которого стояла избушка. Огонь, не в силах одолеть отвес скалы, шел в обход, карабкаясь по склону.

Лесник облегченно перевел дух:

— Успели! Пока еще подстилка горит, не деревья! Ветер-то сверху на огонь давит, не пускает! — Потом скомандовал: — Сметай хвою! Делай полосу!

Огонь на флангах начал стихать. Но в одном месте все-таки дотянулся до гребня скалы и со зловещим шипением двинулся к избушке. Тогда подоспевший с лаборантом Бобырь вспомнил старое таежное правило: «гаси огонь огнем». Смочив стены избушки водой, он отбежал на несколько метров и чиркнул спичкой, потом еще и еще. Хвоя быстро зажглась, и ветер с треском понес пламя вниз, оставляя позади черную спасительную полосу. Две стены огня сшиблись, подняв тучи искр, но гореть вокруг уже было нечему, и пожар стал стихать. Залили, а потом и засыпали землей последние дымящиеся пятна золы...

Избушку эту построили из-за особенностей миграции медведя. Все существовавшие ранее методы учета здесь не подходили. Пробовали складывать места залегания медведей в берлоги. Но, как правило, звериный барометр вовремя подскажет медведю срок наступления ненастья, и он уйдет в тишину берлоги, прежде чем первые снежные хлопья закружатся над склонами. Уйдет как в воду нырнет, не оставив никаких следов. Есть и другой метод: определение и замер следов, что дает возможность установить индивидуальный участок зверя. Но в летнюю пору много не намеришь: на хребтах — камень скальных выходов, в лесу и на полянах — подстилка из хвои и молодой травы — они скрывают следы, как бы надевают на медведя шапку-невидимку, и он исчезает, словно растворяется в беспредельности леса и гор.

Пытались, наконец, считать следы медведей, недавно вышедших из берлог. Но на прогреваемых склонах и в долинах снег тает еще до выхода медведя из берлоги, и следов не видно. В верховьях же долин копятся к весне многометровые снега — ни пройти, ни проехать, — да и чуткие лавины могут в любую секунду сорваться вниз от звериного рева или человеческого голоса — и горе тому, кто окажется на их пути...

Вот тогда и родился еще один метод, проверенный практикой семи лет постоянных наблюдений, — зрительный подсчет медведей на открытых местах, в верховьях ущелий. У одного из таких мест и была поставлена избушка.

С первыми майскими днями начинается для работников заповедника горячая пора: все научные сотрудники — зоологи, лаборанты и егеря выходят на заранее определенные рубежи у верхней границы леса и начинают наблюдения: какого числа, в какое время, откуда и куда шел зверь, какой величины и окраски. Не забудут посмотреть и следовые «наброды»: поеди, обкусанные ветки, перевернутые камни и пни, разоренные муравейники, до которых так охоч хозяин леса. Постепенно, строка за строкой складывается медвежья биография.

Сейчас, после семи с лишним лет наблюдений — за эти годы было 150 личных встреч с медведями! — Бобырю удалось собрать достаточно полные сведения о жизни зверя в условиях гор Кавказа. И выходит по тем данным, что одна из особенностей поведения кавказского медведя — перемещение его по высотным поясам в поисках корма.

Во второй половине марта тронутся с южных склонов снега, громкой водой обрушатся в долины, и, разбуженные этим шумом, заворочаются, выйдут из берлог медведи. Погревшись на солнышке и поймав ноздрями ветер, долго будут искать в нем сладкие запахи молодой травы или набухающих соками кореньев. Одних этот ветер приведет в буковый лес, где в прошлогодней листве немало укрыто трехгранных, будто крытых темным лаком орешков. Другие выберут южные лесные склоны, где на пригревах уже густо лезет ранняя зелень. Но большинство идет к лавинным выносам. Там, в многометровой снежной толще, погребены попавшие в лавину туры и серны...

Не прочь косолапый и поохотиться в эту пору за турами и сернами, когда они спускаются в лесной пояс за первой зеленью. Понимая, что не ему тягаться с ними по скалам да осыпям, медведь старается отрезать стадо от скальных участков и попытать счастья в чистом поле. При этом зверь хитрит, с равнодушным видом начинает бродить возле стада, постепенно, шаг за шагом, подбираясь к нему на верный бросок. Но вот расстояние сокращается до восьмидесяти метров, и крайние животные — сторожа, давно уже взявшие медведя «на прицел», резким свистом поднимают стадо, которое уходит на ближайшую скалу. Медведь, добежав до скального отвеса и застонав от досады, бросается в обход. Но теперь уже все стадо начеку и, точно определив направление медвежьего броска, поднимается на следующую террасу. Так повторяется несколько раз, пока стадо не уйдет на недоступные для медведя скальные участки.

И все-таки случается — голод погонит туров или серн с одного хребта на другой через снежники скальных цирков, седловины хребтов, верховья речных долин, заваленных еще снегами, и тут медведь их настигает.

Но придет май, зазвенит в лилово-белые колокольца шафранов и бессмертников, и косолапый двинется на лесные поляны у верхней границы леса, на субальпийские луга и лавинные русла. «И тут он крепко стоит, до самого июля», — говорят егеря. А когда в июле начнет зверь «менять зиму на лето» и мхом-бородачом повиснет на нем старая ослабевшая шерсть, уже не спасая от докучных мух и слепней, поднимется он еще выше — на альпийские луга, где набравший силу ветер, падающий с ледников, сдувает надоедливых насекомых.

Привольно тут медведю. Еды вдоволь, а станет жарко — переберется на снежники, длинными языками замершие среди скал, или, смяв штилевую гладь голубой воды, будет купаться в высокогорных озерах. Когда же лето повернет на закат и задрожат над ночными горами августовские звезды, медведь простится с поднебесным простором альпийских лугов, где начинают засыпать травы, и спустится в нижний пояс леса. Тут с конца июля, а у верхнего пояса — до конца сентября зреют, набираются тугого румянца ягоды малины, брусники, темно светятся нитки смородины, кругло выпирают из зеленых еще воротников коричневые орехи лещины, и медово пахнут тронутые ранними ночными холодами россыпи диких яблок, груш, слив. И затаится, притихнет тогда лес сверху донизу от медвежьего набега, от жадного урчания, от треска веток...

Так и кочует медвежий род от земли к небу и от неба к земле, неспешно собирая свою дань с леса и лугов, вслед за ним круглый год выходит на звериную тропу Григорий Яковлевич Бобырь, и случается при этом всякое, иногда на предельной грани риска, возле самой беды.

...Июльский день давно распахнул свои ворота, и солнце распугало все тени. Снизу, от самой границы леса, изредка доносились крики альпийских галок и тянуло разогретой хвоей, а здесь, у ледников, стояла тишина.

Сопровождавший Бобыря лесник Саня Малышев тронул его за плечо: «Смотрите!»

На белом склоне снежника показались и стали медленно приближаться четыре темные точки. Бобырь поднял бинокль — медведи.

Они спустились к скале, поросшей зеленью, и медведица ткнулась мордой в траву, набираясь соков для своего голодного тела, кормившего трех малышей, а медвежата затеяли возню.

Бобырь бросил полевую сумку егерю и, схватив фотоаппарат, начал торопливо спускаться по снежнику к медведям. Но подтаявший снег не держал, проседая, с громким шорохом катился вниз. Григорий Яковлевич перебежал на осыпь, но теперь загремели, заскользили по склону плитки сланца. Медвежата насторожились и, заметив Бобыря, скрылись за скалой. А он, понимая, что упускает редкие кадры, прыгнул на снежник и, набирая с отвеса бешеную скорость, понесся вниз.

Тут-то из-за скалы и выросла медведица.

Бобырь, уже не в силах что-либо изменить, летел прямо к скале. Медведица, опершись передними лапами на каменную полку, стояла и недобро ждала. Когда до нее осталось несколько метров, Бобыря вынесло на полосу осыпи и швырнуло на спину. Медведицу осыпал град камней. Она яростно рявкнула и бросилась... вслед за убегавшими вверх по соседнему снежнику медвежатами.

Бобырь открыл глаза, выплюнул изо рта несколько камешков и медленно встал на ватные ноги. Пробормотал: «Будем считать — пожалела».

...Время давно перевалило за полночь, и последние остывающие угли метят пол трепетными бликами. Стелем на нары подсохшие дождевики и куртки, в изголовье кладем седла, и Бобырь говорит:

— Неожиданный зверь. Не всегда угадаешь, как поступит. Тем более что зрение у него сравнительно слабое и в сумерках его порой подводит. Помню, здесь, на Малой Хатипаре...

...Вечерело, и остывающий воздух все острее пах сыростью, землей, хвоей. Бобырь лежал под корневым выворотом сосны и ждал. Тот медведь всегда приходил на закате. Скользящим, почти кошачьим движением он теснил кривые березки и бесшумно появлялся у скалы. Потом спускался к ручью, где набиралась росою высокая трава, или, одолев седловину хребта, с хрустом начинал мочалить стебли борщевника в соседнем распадке.

Он появился, когда солнце уже задевало боками край горы. Спугнув кабанов, кормившихся у ручья, медведь обнюхал их следы и стал подниматься по склону в сторону Бобыря. В этот момент на хребет вылетело и затанцевало, то смыкаясь, то дробясь на фоне багрового солнечного диска, стадо серн, и Григорий Яковлевич поспешно достал бинокль. Когда же от темноты стало ломить глаза, он не увидел, а скорее почувствовал, как в метрах двадцати заходили ветки кустов, и подумал было удивленно: «Кого это несет?» Кусты раздвинулись, и он понял — медведь. Зверь медленно переходил поле надвигающегося тумана, становясь все ближе, крупнее, словно глыба, обтекаемая пенной рекой, и Бобырь, как в тягостном сне, завороженно смотрел на него, еще не зная, что сделает медведь в следующую минуту.

Бобырь приподнялся, встал на колени. Медведь на мгновение остановился и снова, как бы примериваясь, двинулся к нему. Григорий Яковлевич бессознательно схватился рукой за чехол, в котором висел перочинный нож. Зверь замер, вытянул морду в его сторону, понюхал воздух и опять направился к Бобырю. Их разделяло метров шесть, когда Григорий Яковлевич вскочил на ноги, но медведь все тем же прицеливающимся шагом продолжал движение. Бобырь, сам не зная зачем, лихорадочно начал считать про себя метры: «Пять, четыре, три...» Когда осталось полтора, в мозгу вяло проскочило: «Все...» Он не успел больше ни о чем подумать, потому что резкий хруст ветки, сломленной медведем, бросил его тело вперед. Бобырь закричал и сделал стремительный выпад навстречу медведю. Тот ошалело фыркнул, отпрыгнул в сторону и, зацепившись за ствол небольшой березки, перевалившись через нее задом, круша кусты, ринулся в лес.

Тогда Бобырь сел на ствол, отер вспотевший лоб и, вдруг вспомнив, как нелепо медведь кувыркнулся через березу, начал хохотать, все еще стискивая ладонью колодку перочинного ножа...

Мы провели в избушке несколько дней. Возвращаясь с наблюдений, Бобырь садился у семилинейной лампы и делал долгие записи в дневнике. И вот настало наше последнее утро. Рассвет будто прислонился к окошку, обметая стекла белым светом. Было в нем что-то яркое и неожиданное, даже опасное. И, словно угадав мои мысли, резко встал с нар Григорий Яковлевич, начал торопливо натягивать непросохшие сапоги:

— Снегопад! Тропу заносит!

Он рывком открыл дверь. Лошади пришли к самой избушке и стояли понурившись под елью. Бобырь ступил за порог, провалившись в сугроб по голенища. А снег огромными хлопьями кружил над лесом, засыпая избушку, деревья и косые холсты альпийских лугов.

Мы бегом выносим вьюки, седлаем коней и, держа их в поводу, выходим к опушке. Тропы уже нет. Есть только валуны, ушедшие по плечи в снег. Григорий Яковлевич идет впереди со своим Сваном.

Покрываясь испариной, месим снег, собирая силы для броска через самый опасный участок, где тропа лепится по голому крутому склону, оставляя полладошки земли, куда можно ступать. Вот и этот участок. Бобырь, разгребая снег ногой, ищет карниз. Потом, определив направление, крепче берет повод и разом посылает тело вперед: «Пошел!..»

Потом мы снова спешим, почти бежим по крутогору, уходя от снежного плена. Мелькают в обратном порядке указатели высоты, и наконец, словно разогретый нашим бегом, потеплевший воздух плавит снег, переполняя желоб тропы бегущей водой, а лес — шорохом и звоном.

Через два часа мы добираемся до усадьбы заповедника и прощаемся. Я иду в гостиницу, а Бобырь, гремя негнущимся плащом, возвращается домой.

Через несколько дней он снова уйдет в горы, в который раз будет преодолевать крутизну троп и напряжение высоты, чтобы увидеть и понять еще одну тайну медвежьей жизни.

Тебердинский заповедник А. Суханов

Заоблачные тропы Занскара. Часть I

Главы из книги М. Песселя «Занскар», которая готовится к выходу в свет в издательстве «Мысль».

Занскаре, крае «белой меди», согласно поверьям поселились феи. Это край черных волков и голубых маков, край снежных барсов, край ледников и тундры, пронзительных ветров и морозов.

До сих пор мало кто занимался исследованиями этого района — о нем лишь упоминают редкие путешественники, бывавшие в Западных Гималаях. А ведь княжество Занскар основано в 930 году нашей эры.

Причина кроется в том, что Занскар — один из высочайших и наиболее труднодоступных обитаемых районов нашей планеты. Долина тянется на триста двадцать километров, а ее дно находится на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря. Чтобы попасть в Занскар, надо преодолеть один из труднейших перевалов главного хребта Гималаев на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря. Если учесть, что перевалы открыты лишь четыре месяца в году, то выходит, что долина отрезана от остального мира почти весь год.

Чтобы добраться до Занскара, я полетел в Индию. В Нью-Дели пересел на другой самолет и попал в Сринагар, столицу Кашмира. На полпути между Сринагаром и городом Лех находился старинный торговый центр, деревня Карджиль. Я решил, что это будет исходный пункт моего путешествия.

И вот наконец ранним утром сринагарский автобус, переваливаясь с боку на бок, тронулся в двенадцатичасовое путешествие.

Данное путешествие не относилось к разряду обычных по одной простой причине: этот автобус — единственное средство общественного транспорта, которое переваливает через грандиознейший горный массив мира — Гималаи.

Покинув кашмирскую долину, автобус упрямо полез вверх; его усилия сопровождались душераздирающими скрипами — на первой скорости он вскарабкался на крутой склон перевала Дзоджила. Я так и не понял, как этой петляющей дороге удается не сползать с основания из мокрого гравия.

Трясясь на выбоинах, я вспоминал об Уильяме Муркрофте, английском исследователе, который прошел по Дзоджила в 1830 году.

Муркрофт был врачом. Его наблюдения фауны и флоры Ладакха очень интересны; к несчастью, и он, и его спутник Требек умерли во время странствий, о которых мы знаем лишь из дневника, доставленного в Индию слугой после смерти исследователя.

Между 1820 и 1825 годами Муркрофт встретил в Ладакхе, недалеко от Драса, человека, похожего на бродягу. На самом деле то был венгерский ученый Кереши Чома — первый европеец, посетивший Занскар и пробывший там довольно долго. Он оставил после себя десятки трудов. Но о Занскаре упоминал лишь как о месте, где страдал от ужасных морозов и где замуровал себя в келье, чтобы без помех изучить тибетский язык.

...Когда я добрался до Карджиля, было шесть часов вечера. Мой багаж сбросили с крыши автобуса прямо на мостовую главной базарной улицы, по которой прогуливались мусульмане в тюрбанах и ладакхи в высоких шапках из шелка. Я обратился на тибетском языке к стоявшему ближе всех человеку и попросил помочь донести багаж до гостиницы, которую приметил в боковой улочке. Хозяина на месте не оказалось, и я отправился побродить по Карджилю и выпить чаю.

Все путешественники, посетившие Гималаи, жалуются на «отвратительный тибетский чай». Я не согласен с критиками. Плохой тибетский чай действительно отвратителен, но хороший тибетский чай — великолепный напиток, если принимать его за то, что он есть на самом деле,— иначе говоря, за бульон. Поскольку это — суп со сливочным маслом, и ничто иное. На чай он похож лишь цветом, а вкус ему придают масло и соль.

В гостиницу я вернулся поздним вечером. Мне повезло — в тот день в Карджиль прибыла группа занскарских монахов. Хозяин гостиницы знал этих людей и уверял, что поговорит обо мне. Они вскоре собирались отправиться домой и, быть может, захватят меня с собой.

Стояла уже поздняя ночь, когда раздался стук в дверь. На пороге возникли два молодых монаха — крепкие щекастые парни. У них были бритые головы, ярко выраженные монгольские черты лица и хитрющие раскосые глаза. Я знал, что монах в Гималаях необязательно служитель культа или набожный человек. Это звание может означать, что данное лицо учится или училось в одной из буддистских школ или университете, которые на Западе упорно именуют монастырями. Монахи (трави) являются на самом деле учениками, которым преподают профессора (геше) под надзором лам. На первый взгляд мои два монаха явно относились к разряду учеников-бузотеров.

Один из них, Нордруп, был весьма обходителен. Он сразу заявил, что будет моим проводником,— его даже не посетило сомнение, что я могу отдать предпочтение другому. Нордруп сообщил, что на следующий день из Карджиля должен отправиться грузовик. Он пройдет вверх по долине Суру до монастыря Рангдум, где нас ждут лошади. Всего день пути.

В шесть часов утра грузовик действительно стоял на базарной улице. Машина была нагружена с верхом, когда на нее взгромоздили еще и мой багаж. Я занял место в кабине, и колымага, гремя, выехала из Карджиля.

Долина Суру выглядит настоящей пустыней — ни клочка травы на скалистых склонах, подпирающих ледники, которые сползают с обрывистых пиков. Крохотные деревеньки походили на зеленые пятна на сером ковре. Вскоре долина начала сужаться, и довольно сносная до сих пор дорога превратилась в сплошной кошмар. Два раза мы слезали и подталкивали грузовик. У меня нещадно колотилось сердце — мы достигли высоты в три тысячи триста метров над уровнем моря.

К трем часам пополудни проехали шестьдесят километров — это после семи часов пути с несколькими короткими остановками!

Пришлось выгрузиться неподалеку от деревушки Пакарачик, окруженной блестевшими в вечернем солнце ледниками. На востоке вздымались два грандиозных пика — Нун и Кун, соответственно 7135 и 7427 метров над уровнем моря. Эти близнецы служат как бы северо-восточными вратами княжества.

Я установил палатку, а Нордруп занялся разборкой моего багажа и своих покупок. На следующий день я уже был на ногах с шести часов утра, а в одиннадцать раздался рев мотора. Вскоре показался грузовик. Он был нагружен куда больше первого. Водитель собирался добраться до Рангдума по неоконченной дороге — он вез продукты и горючее в лагерь дорожных строителей. Небольшая пламенная речь и пригоршня рупий послужили мне и Нордрупу пропуском на борт грузовика. Усевшись на свой багаж, который громоздился на неустойчивой пирамиде из ящиков и бочек, мы тронулись дальше, откатив на обочину дороги развалину, доставившую нас сюда.

Вымотанные до предела, покрытые пылью, продрогнув до костей и чудом избежав аварии, мы выкатились на сухое, забитое камнями речное русло и по нему добрались до высокогорной болотистой равнины. Со всех сторон нас окружали заснеженные вершины. В центре обширного плоскогорья торчал одинокий холм, увенчанный красными массивными строениями монастыря Рангдум.

Я сразу почувствовал, что попал в сердце снежного континента. Грузовик миновал деревеньку, обогнул монастырь и, проехав еще два или три километра, остановился рядом с кумирней. Здесь заканчивалась дорога. Отсюда начинался мой трудный пеший путь.

Когда я проснулся на следующее утро, палатку покрывала тонкая корочка льда, а ведь по календарю наступило 26 июля. Выход был назначен через два дня.

Обычно горы подавляют. Они закрывают солнце и приближают горизонт. Высокогорье Гималаев — счастливое исключение. Воздух здесь так сух и прозрачен, что вершины видны за сто пятьдесят километров. Создается впечатление, что окружающий мир уходит под землю, а ты стоишь на вершине или крыше мира и видишь вокруг себя проваливающиеся в бездну пики.

Миновав величественный портал с тяжелыми деревянными воротами, я оказался в мощеном дворике, где резвились ребятишки. Головы их венчали шапки из красновато-оранжевой шерсти, к которым кое-где были пришиты куски бирюзы или прикреплены цветы. Девочки, как и их матери, носили ниспадающие до земли платья из грубой шерсти винного цвета. Из-под выреза платьев виднелись яркие шелковые блузы. Длинные праздничные бордовые одеяния мальчиков были уменьшенной копией отцовских одежд. Талию перехватывал широкий красный пояс. Эту шерсть, вероятно, изготавливали на чесальных машинах, и выглядела она ворсистой и теплой.

Пройдя еще через одну дверь, я очутился в другом, более просторном дворе: в центре его высился чортен (так здесь называют ступы) и древко с молитвенными флажками.

Двор буквально кишел паломниками. Женщины выглядели особенно нарядными — яркие, расшитые серебром плащи, на головах кожаные ленты, украшенные сотнями кусочков бирюзы. Некоторые из этих камней были размером с ладонь. Камни не обрабатывались и походили на гальку. Хотя они менее ценны, чем гладкая синевато-зеленая афганская бирюза, занскарские камни тоже прекрасны.

Прически дам достойны особого описания. Женщины заплетают волосы во множество косичек (иногда их сто восемь — священное число) и укладывают по обе стороны головы. Под четыре косички на уровне висков подкладываются два куска черного каракуля, вырезанного в форме вислых собачьих ушей. Затем на голову накладывается полоса кожи от десяти до двадцати сантиметров шириной, спускающаяся до середины спины. К этой полосе крепятся рядами куски бирюзы. Если женщина богата, камней много и они весьма крупны. Если же она бедна, то бирюзины помельче, иногда их заменяют стекляшки и куски коралла.

Эта тщательно разработанная прическа — перак — дополняется ювелирными изделиями: небольшими серебряными коробочками-амулетами, тяжелыми серебряными серьгами с бирюзой, массивными колье из серебра. У некоторых женщин на груди золотые или серебряные четки — круглые или прямоугольные пенальчики, в которых находятся священные статуэтки, тексты молитв...

Покинув центральный двор, я направился в небольшую пристройку. Там уже сидели люди. В низком помещении стоял громадный медный чан с чангом, который щедро разливали в десятки протянутых чашек.

Чанг — гималайское ячменное пиво — не имеет себе равных среди напитков. Он очень питателен, слегка пьянит, вызывая легкую эйфорию, но крайне редко приводит к состоянию полного опьянения. Это подлинно гостевой напиток. Ни одна церемония, ни один религиозный праздник не обходятся без того, чтобы у ворот монастыря не потчевали чангом. Некоторые общины имеют священные поля (поля невне), где произрастает ячмень, из которого варят пиво для празднеств. По вкусу хороший чанг напоминает апельсиновый сок...

Обещанные Нордрупом лошади так и не появились. Но мой спутник не относился к тем людям, которые теряются в затруднительной ситуации. Он перехватил караван, идущий в нужном направлении, и договорился, чтобы мне предоставили четырех пони.

Так я с моими новыми друзьями повернулся спиной к Рангдуму, грузовикам, к проложенным дорогам и ступил на тропу, обозначенную на карте штриховой линией.

— В Занскаре, — говорил мне Нордруп, — мы не привыкли к лошадям и в основном используем ослов и дзосов — это помесь коровы с яком. Но в последние годы, с появлением дороги в Карджиль, мы все чаще отправляемся туда и покупаем себе пони.

Мы шли рядышком, и Нордруп рассказывал, что жители Занскара редко бывали в Карджиле до постройки дороги. Я узнал также, что занскарцы почти не покидают своей долины, а небольшой торговый обмен с Лахулем и Кулу осуществляется по тропе через Главный Гималайский хребет, где лошадям не пройти.

Вдоль тропы росли дикие цветы, в основном эдельвейсы. Занскарцы, как и прочие гималайцы, разжигают огонь, ударяя по куску кремня или горного хрусталя металлическим предметом так, чтобы искры падали на сухие лепестки эдельвейса или высушенные растертые листья чертополоха. Трут они заменяют шариками из волокнистой бумаги.

К середине дня мы остановились перекусить. Нордруп с двумя спутниками развели костер из кизяка. Когда вода вскипела, они бросили в нее листья чая, соль и масло. Затем каждый из троицы насыпал в чай по горсти ячменной муки (дзамба) из собственных запасов. Они с большим удовольствием поели этого варева. Мне нечасто доводилось видеть, чтобы гималайцы пили холодную воду. Они считают, что это вредно для здоровья. И напротив, охотно просят налить «чашку горячей воды».

Глянув на восток, я различил перевал Пеней, к которому мы поднимались. Поражала полная обнаженность перевала — то была унылая ледяная тундра, она казалась мне нескончаемой. Двое суток ходьбы, и ни одной деревушки — этим можно было измерить степень изолированности Занскара. А ведь этот длинный перевал — самый удобный доступ в княжество.

Нордруп сказал мне, что перевал был границей, где начинались пастбища Занскара. Ночь почти уже опустилась, когда я увидел вдали зеленую массу ледника, чьи растрескавшиеся волны плыли под нами. Мне казалось странным ступать по совершенно сухой земле, находясь над ледником. Это объясняется тем, что, оказавшись под прикрытием высокого хребта, мы попали в так называемую «дождевую тень», то есть в район, где выпадает мало осадков. Занскарский хребет — место, где граница вечных снегов проходит выше, чем в любом другом районе земного шара. В разгар лета она находится на высоте шести тысяч метров над уровнем моря!

Несколько километров мы шли по этому горному плато, а потом тропа резко пошла вниз вдоль обрыва и уткнулась в первые морены ледника, который мы видели сверху. Решили разбить здесь свой лагерь. Я продрог от холода и поспешил расставить палатку. Мои спутники спали на открытом воздухе. Они соорудили из седел и багажа убежище от ветра, там и провели всю ночь, прижимаясь друг к другу под одним одеялом.

Наутро я проснулся, клацая зубами, и приготовил для всех чай. Мы с трудом отыскали животных — за ночь они отошли далеко в сторону от лагеря. Их опять пришлось седлать и навьючивать — долгая и скучная работа, которую предстояло повторить в полдень.

Под звон колокольчиков, перестук корзин и мешков мы спустились по тропе до пенистого потока, несущегося с Занскарских гор, и перешли его вброд.

Нордруп сообщил, что мы находимся в провинции Стод («Верхняя») — одном из четырех районов Занскара. Три из них располагаются, как спицы колеса, вокруг центральной провинции Джунг, что означает «центр, власть». Каждой из провинций правили знатные семьи, подчинявшиеся князю Падума, а северная провинция находилась под управлением княжеского рода Дзангла.

После перехода вброд еще одной речки мы встретились с караваном. Обе процессии остановились, а я, воспользовавшись этим, уселся на землю, чтобы передохнуть, и не сразу заметил, что люди принялись разгружать наших пони. Нордруп объяснил мне, что он возвращается в Рангдум вместе с лошадьми, которыми мы пользовались, а я продолжу путешествие на пони его приятеля Лобсанга, молодого монаха из встречного каравана.

Я обеспокоился, поскольку надеялся на Нордрупа, на его хорошее знание тибетского языка, к тому же он умел читать и писать, что должно было облегчить мне изучение истории княжества. А теперь меня передавали на попечение совершенно незнакомого человека. Я был готов отвергнуть новый договор, но Нордруп, обаятельно улыбаясь, заверил, что вернется через трое суток и я могу подождать его в доме брата, в Тхунри. Он прибудет туда вскорости, а я меж тем смогу посмотреть состязания лучников, которые не должен пропустить никоим образом.

Нордруп отличался одновременно дерзостью, прямотой, непостоянством и... действенностью. Лобсанг, как я вскоре понял, был полной противоположностью ему. Он был немногословен, медлителен, обязателен и, к счастью, как и его друг, никогда не терял доброго и шутливого расположения духа.

Друзья походили на братьев и очень редко расставались. Несколько лет подряд в начале зимы, перед тем, как снег завалит перевалы, они вместе отправлялись в Индию и после трех суток езды по железной" дороге добирались до штата Майсур, где в школе учили детей тибетскому языку. Поскольку Майсур отделяет от Занскара расстояние в две тысячи ;километров, я отдал должное их предприимчивости. Позже узнал, что они совершали и более далекие путешествия, принесшие им славу в Занскаре. Они исходили вдоль и поперек весь обширный мир Гималаев; побывали в Бутане, Лхасе, Калькутте, Непале; монастырь поручал им закупать золотые чернила для написания священных текстов, краски для фресок и прочие товары, как, например, колокольчики и ритуальные барабаны.

Целый день мы шли по пустынной местности, преодолевая склоны, покрытые каменными завалами и моренами. Неожиданно мое внимание привлек небольшой цветок, растущий рядом с тропой. То был голубой мак, редчайшее растение, которое я давно искал, но ни разу не видел за все восемнадцать лет скитаний по Гималаям. Голубые тибетские маки — предмет зависти любого ботаника.

По всем своим признакам этот цветок и его листья идентичны (по крайней мере, для профана) красному маку наших лугов. Но четыре его лепестка горят ярко-голубым цветом, а при особом освещении дают пурпурные блики. Его тычинки и пестик — желтого, а не черного цвета.

Вскоре наш караван оказался у перевала, над которым высились башня и руины небольшой крепости Ра Дзонг. Мы вступали в обитаемую часть Западного Занскара. У моих ног расстилалась обширная, почти ровная долина, окаймленная пиками; языки стекавших с них ледников словно слизывали с равнины громадные морены.

Ночь мы провели на краю небольшого поля деревни Чибра.

Утро выдалось холодным и мрачным, тяжелые облака крышей нависли над долиной. Мы брели по траве, пока не добрались до деревни Абранг — десятка три домов с гладкими стенами, с прорезанными кое-где узенькими оконцами, которые позволяли их обитателям высунуть голову наружу и поглядеть, кто идет мимо. В этой части страны стены домов известью не белят. Вокруг домов лежат небольшие орошаемые поля нежно-зеленого ячменя. В провинции Стод, расположенной на высоте четырех тысяч двухсот метров над уровнем моря, нет ни деревьев, ни кустарников.

Мы миновали еще пять деревушек, лепившихся на горных карнизах, пока не добрались до большого села Пхе, перед въездом в которое высился чортен. Как и почти все чортены в Занскаре, он не имел заостренного шпиля с тринадцатью утолщениями, характерного для этих памятников. Все объясняется просто — по традиции шпили вырезаются из большого ствола дерева, а местным крестьянам такое дерево негде достать или купить. Эти укороченные чортены стали как бы дорожными столбиками на моем пути по тропе, огибающей горы Занскарского хребта.

К вечеру долина стала шире, и в деревнях появились первые деревья, высаженные по берегам небольших оросительных каналов. На этой высоте выживали лишь тополя и ивы. Пышные ивовые ветви обрубаются каждые три года и служат топливом. Из тополей строят дома. Когда ствол достигает определенной толщины, его спиливают примерно на метровой высоте от земли. Верхнюю часть пня обмазывают глиной, что вызывает рост боковых побегов; эти ветви затем спиливаются, и они идут на изготовление балок.

В одной деревеньке я с приятным удивлением наткнулся на сад, разбитый на нескольких сотнях квадратных метров. Такие «парки» — роскошь в Занскаре.

Была уже почти ночь, когда мы вошли в Тхунри — тридцать или сорок домов, скучившихся над полями, которые террасами сбегали к реке. Один из крестьян отвел меня в дом брата Нордрупа — Наванга, молодого высокорослого монаха. Низенькая деревянная дверца вела на первый этаж — темное помещение для скота. Наванг взял меня за руку и по крутой лестнице привел наверх, на террасу. Еще одна низкая дверь открывалась с террасы в небольшую пустую комнату, где в небольшом глиняном очаге горел несильный огонь. Эта единственная в доме комната была сумрачной и задымленной, но в ней было тепло.

Когда утром я выбрался из жилища Наванга, жители деревни — женщины, украшенные драгоценностями, и мужчины в праздничных одеяниях — уже направлялись небольшими группами к монастырю. Вокруг чинно ступающих родителей крутились ребятишки.

Тем временем я заключил с Лобсангом договор, по которому он с тремя пони должен был сопровождать меня в путешествии по Занскару. Мы договорились и об общей стоимости лошадей и ежедневной оплате его услуг.

Пока мы ели незамысловатое блюдо из риса, сваренное Навангом, появилось множество жителей деревни. Они бесцеремонно усаживались рядом с нами. Мой спальный мешок вызвал одобрительные восклицания и пространные комментарии, как, впрочем, и кухонные принадлежности, часы, рубашка. Я, в свою очередь, спрашивал, как называются и сколь разнообразны их одежды, сшитые из шерстяной материи, которую ткут сами жители. Таким образом я узнал, что в Занскаре женщины занимаются прядением шерсти, а ткачество — профессия исключительно мужская.

Несмотря на обилие коз, шерстяная одежда в Занскаре стоит очень дорого из-за высокой стоимости рабочей силы, и мало кому по карману сменить одежду более чем несколько раз за всю жизнь. Повседневное платье пестрит заплатками, но почти все занскарцы имеют про запас одежду, подобную нашему «воскресному костюму»,— я убедился в этом во время праздника.

За ночь тонкий и нескончаемый дождь нанес сильнейший ущерб перекрытию над комнатой, в которой мы спали. Крыши занскарских домов делаются из ивовых ветвей, уложенных на балки из тополя, сверху насыпается слой земли. Когда сухо, такая крыша обладает твердостью обожженной керамики, и этот строительный материал исключительно подходит для района, где дожди — редкость.

Отсутствием дождей объясняются и плоские крыши без водостоков. Но после двух суток мелкого дождя сухая пористая земля превратилась в грязное месиво, и вода капала с потолка, смывая по пути сажу с балок.

Наванг был обеспокоен. Он опасался, что дождь окончательно размоет крышу и стены, и остатки дома тоже превратятся в руины. Встав ранним утром, он вышел на террасу и принялся бросать на крышу землю, чтобы закрыть дыры.

Покончив с ремонтом, мы напились чаю (я — с сахаром, мои друзья — с солью) и отправились смотреть состязания лучников.

Мужчины воздвигли на берегу ручья мишени — две кучи камней в пятидесяти шагах друг от друга. Затем на откос каждой кучи уложили круг из черной кожи, а в центре его прилепили комочек глины — «яблочко». На равном расстоянии от обеих мишеней, но вне зоны полета стрел был разбит большой шатер из белой хлопковой ткани, обшитой голубыми лентами. Внутри разложили большие прямоугольные подушки, на них расстелили ковры. Земля вокруг шатра также была устлана коврами.

В два часа дня из монастыря спустилась процессия — впереди шел барабанщик, а за ним цимбалист и два музыканта, усердно дувших в некое подобие гобоев. Затем выступал староста деревни, самый богатый в районе человек. Это был настоящий великан с громоподобным голосом: он на голову возвышался над самым высоким жителем деревни.

Сидя вокруг шатра, мужчины смешивали дзамбу с мукой из сушеного зеленого горошка. Затем они добавили в смесь тибетский чай и приготовили из этой массы тяжелые пироги в форме кирпичей. Откуда-то принесли три медных чана, в каждом из которых можно было бы сварить целого страуса, если бы они здесь водились. В чанах плескался чанг — несколько сотен литров пива!

Двое мужчин срубили иву и обрубили ветви, оставив лишь несколько веток на верхушке. Ствол обвили темно-синей лентой, на которой черной тушью были написаны молитвы. Затем мачту установили перед входом в палатку.

Когда все было готово, появились женщины Тхунри. Они сели на корточки спиной к каменной ограде, как бы продолжавшей заднюю стенку шатра. Мужчины сгрудились вокруг шатра, в котором заняли места несколько монахов, староста деревни и местные должностные лица, одетые в праздничные платья. Голову каждого мужчины венчал убор довольно странного вида, похожий на набитый шерстью цилиндр. Они проверяли стрелы. Небольшие луки грудой лежали у центрального столбика шатра.

Вдруг раздалось громкое пение — сигнал к началу праздника. Принялись разливать чанг в чашки, которые и мужчины, и женщины извлекли из особого кармана на груди. Деревянные и серебряные чашки наполнялись до краев. Операция повторялась дважды, затем распорядитель переходил к следующему в очереди.

Вскоре лучники направились к одной из мишеней, стали спиной к ней и натянули луки. Потом развернулись. В воздух взвилась туча стрел, многие из них пролетели мимо цели — толпа откликнулась на первый залп свистом и хором радостных воплей. Лучники подобрали свои стрелы и все вместе выпустили их во вторую мишень. Лучникам, среди которых были староста деревни и монахи, было далеко до чисто военной меткости бутанских лучников, которые попадают в яблочко с расстояния в сотню шагов.

Затем всю ночь в селении слышались песни. В иных местах подобный праздник не обошелся бы без стычек и драк. Но наутро деревня вернулась к мирному и тихому существованию...

Лобсанг оказался очень полезным попутчиком. Он называл мне встреченные по дороге деревни и монастыри, сообщал имена местных начальников (джемпо) и знатных семей (лумпо).

Я решил посетить дом Лобсанга на юге провинции Джунг и нанести визит князю Дзангла, одному из двух людей, деливших титул гъялпо Занскара. На тибетском этот титул означает «победитель» и может употребляться лишь по отношению к независимому монарху.

Когда мы покинули Тхунри и миновали деревню Траканг, долина стала шире.

К полудню, обогнув холм, мы оказались перед гигантским естественным амфитеатром. На его склонах располагались четыре деревушки и несколько отдельно стоящих больших строений. Издали приклеившиеся друг к другу домики походили на крепость. Меня снова поразила сдержанная элегантность гималайской архитектуры. Здания плотно сидят на скалистом основании, белые стены слегка наклонены внутрь. Их единственное украшение — симметричные окна, обведенные черной полосой.

Амфитеатр прилегал к громадному пику, со склонов которого с ревом неслись потоки, разделявшие деревни.

Деревня, у которой мы отдыхали, называлась Кончет. Здесь жил брат Лобсанга. Сам Лобсанг занимал отцовский дом, который стоял в горах в нескольких километрах отсюда. Он и объяснил мне суть древнего обычая «малых домов»:

— Когда старший сын в семье женится, он автоматически становится дакпо — владельцем дома и земель. Отец отходит от активной жизни и удаляется в так называемый «малый дом».

В Занскаре этот обычай педантично соблюдается из поколения в поколение, и у каждой семьи есть два дома: большой дом, где может быть до пятнадцати комнат, и малый дом, который располагается либо по соседству, либо вдалеке от главного жилища. Таким образом, каждая деревня состоит из двух типов строений: просторных домов, где живет старший сын с семьей, и малых домов, куда переходят «родители-пенсионеры», старые тетки, бабки, дети-холостяки, а также дети, ставшие монахами.

Я решил осмотреть Кончет, где у ручья заметил несколько небольших водяных мельниц с горизонтальным колесом: струя воды направлялась на лопасти из желоба, выдолбленного из цельного ствола дерева. Эта система проще, чем европейские мельницы с вертикальным колесом, и больше походит на современные турбины. Местным жителям не надо преобразовывать вертикальное вращение в горизонтальное, и они с помощью этих мельниц изготавливают муку из жареного ячменя для дзамбы. Ячмень — основная, если не единственная пища всех гималайцев тибетской культуры. Дом брата Лобсанга стоял в конце узенькой улицы на вершине скалистого выступа. Позади жилища, спрятавшись от солнца, сидел и ткал красивый старик. Это был отец Лобсанга. Он с улыбкой показал мне свой ткацкий станок. Поскольку дерево здесь редкость, машина была собрана из крючковатых веток, и вся конструкция выглядела шаткой и узловатой, но работала превосходно. Я мало смыслю в ткачестве, но думаю, что станок с четырьмя педалями для подъема и опускания основы был типа «жаккард». Челнок пробрасывался вручную. Отец Лобсанга ткал из шерсти-сырца, и у него получалась длинная полоса шириной в тридцать сантиметров. Эту шерстяную ткань, идущую для изготовления одежды, либо оставляли в естественном виде, либо красили в красный цвет вытяжкой из корней.

Чуть выше деревни проходил оросительный канал, по берегу которого я дошел до стоявшего в одиночестве домика Лобсанга. Он прилепился к склону высокой горы вдалеке от других — среди оазиса изумрудных полей, окруженных каменной пустыней. Поля пересекал ручей, который небольшим водопадом обрушивался с уступа рядом с домом.

Лобсанг вышел мне навстречу и пригласил на террасу, где возле квадратного отверстия высились поленницы дров. Отверстие вело внутрь дома. Спустившись по крутой лестнице, мы попали в своего рода летнюю гостиную, нечто вроде внутреннего дворика.

Вначале Лобсанг представил меня Иби, своей двоюродной бабушке, крохотной, хрупкой и сухонькой женщине. Затем пришел черед Аниче, самой старой из его двоюродных бабушек, высокой крепкой женщины воинственного вида, и двоюродной тетки Аничунг, на чьем улыбающемся личике сверкали два крохотных черных глаза.

В доме Лобсанг лишался всей своей властности и превращался в любимое дитя трех обожавших его древних теток. Ведь он был монахом, студентом-холостяком— их гордостью и радостью.

Иби, очень старая женщина, была истинной душой дома.

Позже Лобсанг подробно рассказал мне о жизни этой своей двоюродной бабки. Она овдовела в двадцать три года и занялась коммерцией — занятием совершенно необычным для молодой красивой женщины. Но самым удивительным был размах ее путешествий. Она жила и в Калькутте, и в Лхасе, и в Сарнате, и в Бутане, куда наведывалась каждые два-три года. Она постоянно была в движении, закупала краски, тушь и бумагу для монастыря Карша.

Я смотрел на эту женщину в лохмотьях и не верил собственным глазам. Ей исполнилось восемьдесят два года, и мне с трудом верилось, что она в годы британского владычества отваживалась покидать безопасный дом в диких горах и предпринимать путешествия за тысячи километров.

По-видимому, Лобсанг содержал этот дом и живущих в нем на те деньги, которые зарабатывал во время путешествий сдачей внаем лошадей. Он же вместе со старшим братом возделывал поля вокруг дома, чтобы помочь отцу, которому тяжкий труд был уже не под силу. Но самой главной заботой Лобсанга было обеспечить отца и трех старушек достаточным количеством пищи и дров на долгую зиму, которую они проводили, почти не выходя из дома, отрезанные от остальных снежными сугробами.

Зимой жить и спать в патио было невозможно из-за суровых морозов. И вся деятельность переносилась в «зимнюю гостиную». Это полуподземная комната, в которую можно попасть, пройдя ряд хлевов, где размещались козы, бараны, яки и пони. Хлевы соединяются низенькими дверцами, почти не пропускающими холодный воздух. В той комнате не было окон, и она освещалась лишь огнем очага и маленьким квадратным дымоходом, выходившим во внутренний дворик. Эти подземные гостиные, существующие почти в каждом доме, нагреваются в основном теплом животных.

Перед тем как заснуть, Лобсанг сказал мне, что утром мы отправимся пешком в его монастырь, в Каршу. Это даст пони однодневный отдых, а теткам позволит заготовить провизию для похода в Дзангла.

Продолжение следует

Мишель Пессель Перевел с французского А. Григорьев

«Карманные динозавры»

Если бы не длинный-предлинный хвост, досадно напоминающий крысиный, только покрытый роговыми пластинками, этих животных можно было бы сравнить с миниатюрными лошадками в средневековых латах.

Тем, кто живет в восточном полушарии, довольно трудно представить себе этих зверьков, привычных для жителей другого полушария и распространенных от Ла-Платы до Миссисипи. Они живут в степях и пустынях, в саваннах и на опушках лесов обеих Америк.

Пугливые, нескладные, не очень-то сообразительные, они тем не менее весьма обаятельны. Эти «карманные динозавры» — герои многих сказок и преданий. Ювелиры запечатлели зверьков на кольцах, серьгах, брошках.

Сравнение с динозаврами не случайно. Ведь броненосцы, насчитывающие двадцать один вид,— едва ли не чемпионы по выживанию. Их предки бродили по планете пятьдесят пять миллионов лет назад. Людей тогда, разумеется, не было, и столкновений между теми броненосцами и человеком не могло быть в принципе. Но если такую встречу вообразить, то разумному участнику контакта не позавидуешь, хотя среди доисторических гигантов Южной Америки броненосцы особенно не выделялись — самые большие были всего лишь... с современного носорога. У некоторых видов окостеневшие пластинки на спине срастались, образовав сплошной панцирь. У других на хвосте имелись разросшиеся массивные костяные шипы, этакая «булава», которая гуляла по спинам врагов.

Два с половиной миллиона лет назад, когда из океана поднялся Панамский перешеек, броненосцы, к тому периоду уже сильно измельчавшие, расселились также и в Центральной Америке. Впрочем, некоторые виды и в те времена были поболее медведя.

Другое название броненосцев — «армадиллы», что значит по-испански «несущие доспехи». Длина самого крупного современного вида — гигантского броненосца — около метра, и похож он на крота, выглядывающего из-под половика: его спина покрыта панцирем-«попоной».

Эти приземистые полуметровые зверьки сверху и с боков покрыты толстыми роговыми щитками, которые лежат на соответствующих им костяных пластинках или кожных окостенениях. Щитки расположены поясами, часть их связана эластичной соединительной тканью. И поэтому в случае опасности ярко-желтый трехпоясный броненосец сворачивается в клубок, как еж, и враги — койоты, волки, пумы, собаки — остаются с носом.

Более уязвим его девятипоясный сородич. Он не умеет сворачиваться, хищникам несложно разгрызть его броню, а живот, покрытый редкой длинной шерстью, вообще не защищен. Его вполне может догнать и человек, не говоря уже о быстроногих хищниках. Поэтому у девятипоясного есть две тактики спасения. Или он быстро-быстро закапывается в землю прямо на глазах у изумленного преследователя, или же галопом бежит в лесную чащу, смело продираясь сквозь самые густые заросли.

Броненосцы — животные роющие, и поэтому у них лапы сильные, с острыми когтями. Для армадиллов характерен неинтенсивный обмен веществ, поэтому они потребляют меньше кислорода, чем другие млекопитающие их размеров. Зато лапы снабжаются кровью очень хорошо благодаря густой сети кровеносных сосудов.

Живут армадиллы в глубоких, до семи метров, норах. Там чисто и уютно: зверьки то и дело меняют подстилку из сухих листьев и травы — перед входом всегда горка выброшенных старых листьев. Норы гигантских броненосцев до того велики, что в них может вползти человек. Нора девятипоясного — надежное убежище, зверька трудно вытащить из нее: он упирается бронированной спиной и лапами в стенки, а за скользкий хвост — хотя и длинный, до сорока сантиметров, — не ухватишь. Если броненосец зарылся более чем наполовину, вытащить его из норы за хвост не сможет даже очень сильный человек.

Так же, как у всех роющихся в земле животных, у броненосцев лучше других чувств развито обоняние. Глаза зверьков хорошо защищены от земли и песка — на коже нижнего века есть возвышение, покрытое чешуйками, которое прикрывает глаза.

Многие сельские жители недолюбливают броненосцев — они утверждают, что скот ломает ноги, попадая копытами в армадилловы норы. Но поскольку зверьки предпочитают устраивать свои жилища поближе к деревьям, на крутых берегах ручьев или в лесу, то упрек этот малоосновательный. А вот то, что в поисках личинок и жуков армадиллы портят корневую систему зерновых, — это правда. Гигантские броненосцы жестоко пострадали за этот грех — были почти полностью истреблены и в Бразилии, например, находятся под охраной закона. Однако ущерб возмещается сторицей: армадиллы разрыхляют землю, и в почву поступает больше воздуха. А главное — они уничтожают вредителей: один зверек поедает до ста килограммов насекомых в год. Наиболее дальновидные фермеры в США стали разводить броненосцев специально.

Летом зверьки целый день дремлют в норах, а с наступлением сумерек выходят поодиночке на поиски пищи.

Подслеповатые, но обладающие прекрасным обонянием, броненосцы чуют добычу сквозь землю на глубине двадцати сантиметров. В их желудках находят тарантулов, скорпионов, мелких змей, лягушат.

Множество броненосцев погибает по ночам на дорогах — не столько под колесами, сколько под машинами. Виной тому рефлекс зверьков: испугавшись чего-нибудь, они подпрыгивают вертикально вверх и разбиваются о днища автомобилей.

Индейцы в Мексике и других странах Латинской Америки специально тренируют собак и охотятся на броненосцев, чье белое нежное мясо напоминает лучшие сорта свинины. Панцири продаются как сувениры, из них делают корзинки, ящики и даже музыкальные инструменты.

А Брем так описывал охоту на шестипоясного броненосца: «Охотятся обычно при лунном свете. Охотник вооружается толстой палкой из твердого дерева, которая на конце заострена, и отыскивает дичь при помощи собак. Почуяв преследование, зверек бежит к своей норе или быстро вырывает себе новую. Но если собаки доберутся до него, прежде чем он достигает норы, он погиб. Так как собаки не могут прокусить его, то крепко держат зубами и лапами, пока не подоспеет охотник. Если броненосец успел скрыться в нору, охотник старается расширить ее палкой, чтобы можно было схватить животное за хвост. Но это далеко не верный способ извлечь зверька. Если рядом есть вода, то ее льют в нору, стараясь выгнать оттуда броненосца, или же у входа ставят ловушку».

Индейцы восточной Бразилии охотятся за трехпоясным шаровым броненосцем и жарят его в собственном панцире. Этот вид хорошо живет в неволе, ест фрукты, тыкву, салат и быстро становится ручным.

В прошлом веке девятипоясные броненосцы стали с неожиданной стремительностью распространяться на север от Мексики. Редкое млекопитающее с такой быстротой завоевывало новую территорию обитания, что в настоящее время зверьки встречаются повсюду на юге США. А вот во Флориду они были завезены специально как животные, уничтожающие вредителей на полях.

Во время миграции в 40-х годах в поисках нового ч жизненного пространства» броненосцы совершили своеобразный первопроходческий подвиг — пересекли Миссисипи. Они очень неплохо плавают: резким вдохом вбирают в себя побольше воздуха — так что наполняются не только легкие, но и желудок и даже кишечник, и, бросившись в воду, или плывут, загребая лапами, или бегут по дну реки. Они способны задерживать дыхание на пять-шесть минут. Конечно, Миссисипи слишком глубока и широка для таких плаваний. По всей видимости, зверьки штурмовали реку, путешествуя «зайцами» на плотах и паромах, или перебегали по мостам.

В неволе самки броненосцев не кормят детенышей и даже порой, под давлением стресса, пожирают их. Элеонора Сторрс и другие исследователи сами кормили малышей, взятых для экспериментов в лабораторных условиях. От соски крошки отказывались, приходилось вводить пищу с помощью зонда, вставать ночью по будильнику каждые два часа. В дальнейшем опыт был учтен, и ученые научились раскапывать норы броненосцев и забирать детенышей в том возрасте, когда они уже могут самостоятельно питаться.

Брем считал, что броненосцы — семейство вымирающее. Сейчас под угрозой истребления находится только гигантский броненосец.

Зато девятипоясные сородичи живут и здравствуют почти по всему западному полушарию.

В. Задорожный

Шанс на выигрыш. Часть IV

Окончание. Начало в № 4,5,6/1983

К приходу Полин мы уже поужинали и сидели, потягивая кофе. Джонни просил передать, что завтра вечером либо послезавтра утром он приедет на Сто пятидесятую милю и будет ждать там встречи со мной.

Ночью я услышал, как открывается дверь. В комнату тихонько вошла Сара Гаррет с зажженной свечой и, склонившись надо мной, шепотом спросила:

— Вы спите?

— Нет.

— Тогда я должна кое-что вам показать.

Она пошла в угол, где стоял громадный сундук с резной крышкой. Послышалось бряцанье ключей. Сундук был полон всевозможных нарядов, от которых разило нафталином и лавандой.

Скоро на полу выросла целая гора одежды. Старушка покопалась на дне сундука и подошла к моему изголовью с двумя жестяными коробочками. Затем с волнением вскрыла одну из них. Жестянка оказалась набита золотыми монетами и небольшими слитками, завернутыми в кальку. В другой коробочке покоился золотой песок.

— Я еще никому этого не показывала, — сказала Сара.

— Почему же вдруг мне такая честь?

Она вздохнула и, закрыв коробки, спрятала их обратно в сундук. Потом сложила назад одежду и щелкнула замком.

— Это все, что оставил отец, — объяснила Сара. — Было, конечно, больше, но ведь мы жили на эти деньги. Здесь моя доля, а Руфь свою куда-то вложила и в итоге лишилась всего.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что вы мне понравились. Однажды я влюбилась, но мой... мой друг не ответил мне взаимностью. Как и вы, он приехал сюда из Англии. Вы очень похожи на него, Брюс... Ну, я пошла, не хватало еще, чтобы сестра застала меня в комнате у мужчины, — Сара лукаво сверкнула глазами. — Я уже стара, и в жизни моей было не ахти сколько хорошего. Даже отцовское наследство не пошло мне впрок, как видите. Джин рассказала, что случилось в «Королевство, и я хочу, чтобы вы знали: вам нет нужды беспокоиться о деньгах. Только дайте мне знать...

— Но это невозможно... — начал было я, однако Сара жестом заставила меня замолчать.

— Не дурите, Брюс. Мне эти сокровища уже ни к чему, и я хочу вам помочь. Моего возлюбленного звали Стюарт Кэмпбел, теперь вам все ясно? Спокойной ночи.

Через несколько часов я уехал. Небо едва начинало светлеть. Я прошел вдоль берега озера к дороге и остановил один из ехавших со стройки грузовиков. Он и довез меня до Сто пятидесятой мили. Джонни ждал меня вместе с двумя газетчиками из Штатов, теми самыми, что были прошлой осенью в «Королевстве» и нашли тело моего деда. Их звали Стив Страхан и Том Джонс. Янки были в отпуске и решили нам помочь. Уяснив себе ситуацию, они тут же сели за телефоны и обзвонили окрестных фермеров. Спустя несколько дней в нашем распоряжении было около тридцати лошадей. Пятнадцатого июля мы пригнали их к входу в долину, а на следующее утро, как и было условлено, туда приехал грузовик с нашими канистрами. На доставку в «Королевство» первых пятисот галлонов ушло больше суток.

Атмосфера на буровой царила напряженная. Через два дня мы привезли еще пятьсот галлонов. К этому времени Гарри вгрызся в землю до глубины пяти тысяч футов, и дело спорилось.

Волна энтузиазма захватила даже Джонни, который признался мне, что хотел бы остаться в «Королевстве» подольше и никуда не уезжать. Тем же утром появился Бой Блейден.

Шли дни, и напряжение становилось все невыносимее. Мы пробивались сквозь кварц, и дело шло медленнее, чем нам бы хотелось. Кое-кто из буровиков свел дружбу с рабочими Треведьена и от них нам стало известно, что завершение строительства намечено на двадцатое августа. Компания Ларсена планировала начать затопление в тот же день.

В начале августа мы добрались до пяти с половиной тысяч футов, и Гарри начал проявлять признаки нетерпения, которое тут же заразило всех членов его команды. Пятого августа в девять утра глубина скважины равнялась 5490 футам. Все в тревожном ожидании собрались вокруг вышки. Я держался поближе к Гарри. Наконец датчики показали глубину в 5550 футов, и я, не выдержав напряжения, отвел ирландца в сторону.

— Послушай, Гарри, — сказал я. — Что, если нефть находится не там, где мы рассчитываем? До какой глубины ты готов продолжать бурение?

— Не знаю, — ответил он. — Ребята начинают роптать.

— Тебя устроит поблажка в две тысячи футов?

— Да ты с ума сошел! Это же две недели бурения. Мы закончим в тот же день, что и Треведьен свою плотину. Да и топлива нет.

— Я привезу.

Глаза Гарри превратились в узенькие щелки.

— В чем дело, Брюс? Ты водишь нас за нос?

— Нет, просто хочу знать, какой допуск ты даешь на возможные ошибки.

Он поколебался и сказал:

— Ладно, будем бурить, пока не сожжем все топливо, которое уже здесь. Это еще четыре дня. Глубина скважины превысит шесть тысяч футов.

— Нет, давай сделаем допуск побольше.

Он схватил меня за руку.

— Послушай, Брюс, парни не согласятся. Мы все уже на пределе, я лишился двух грузовиков, буровая не окупается, ребята вкалывают почти задарма. Если мы не найдем нефть...

К нам с решительным видом подошел Клиф Линди, начальник дневной смены.

— Строение пород изменилось, — объявил он. — Вулканическое внедрение с плотностью гранита. Проходим два фута в час. Ради бога, Гарри, давай уносить отсюда ноги, пока не прогорели дотла!

Гарри промолчал. Он смотрел на меня своим тяжелым взглядом и ждал, что я скажу.

— Это те же породы, которые остановили Кэмпбела, — пролепетал я. — Если удастся пробиться сквозь них...

— При двух-то футах в час?! — с нервным смешком спросил Клиф. — Это еще месяц работы. Нет, Гарри, мы — пас!

— Интересно, какова толщина этого слоя? — Гарри поскреб пальцами скулу. — В горах обычно попадаются вулканические пласты не мощнее ста футов.

— Даже если и так, все равно бурить придется четверо суток, — отвечал Клиф. — К тому же мы не знаем, что там внизу. Я лишь буровик, не геолог, но и не такой дурак, чтобы поверить в месторождение, залегающее сразу же под вулканической интрузией.

Подошла Джин.

— Мне очень жаль, Брюс, — проговорила она, беря меня за руку.

— Вы слышали наш разговор?

— Нет, мне Бой рассказал. Я сварю вам кофе. — Она пошла на ранчо и скоро вернулась с чашкой. Пока я пил, Джин стояла рядом и тихонько поглаживала меня по волосам. Я стиснул ее маленькую ладонь, а секунду спустя сам не пойму, как Джин уже была в моих объятиях. Но в тот же миг меня обожгло воспоминание о словах лондонского врача. Я вздрогнул и, поспешно отпустив Джин, пробормотал:

— Мне пора на вышку.

Утром произошло одно событие, которое разом пробудило в Гарри ирландца и круто изменило весь порядок вещей в нашем лагере. Мы сидели за столом и завтракали, когда вдруг послышался стук, дверь распахнулась, и вошел Питер Треведьен. Все изумленно уставились на незваного гостя. Заметив выражение наших физиономий и поняв, что дела у нас хуже некуда, он предусмотрительно оставил дверь ранчо открытой и не рискнул отойти от порога больше чем на шаг.

— Вэтерел, я привез вам телеграмму, — сообщил Питер.

«С чего это ему взбрело в голову так обо мне заботиться?» — подумал я, беря протянутый конверт. Впрочем, все стало ясно, едва я пробежал глазами депешу:

«Генри Фергюс подал гражданский суд иск связи якобы мошенническим присвоением вами прав полезные ископаемые срочно приезжайте подтвердите платежеспособность».

Телеграмма была подписана адвокатами, которых я нанял в Калгари.

— Что там, Брюс? — спросила Джин.

Я молча подал ей телеграмму, и Джин пустила ее по кругу. Увидев, с какими лицами ребята читают депешу, я понял, что настала пора проститься с последними надеждами, и лишь воспоминание о разговоре с Сарой Гаррет спасло меня от паники.

— Ну вот и взяли тебя в оборот, — сказал Гарри.

— Фергюс просил передать кое-что и на словах, — добавил Треведьен. — Можно не доводить дела до суда. Продавайте «Королевство». Фергюс предлагает все те же пятьдесят тысяч.

Я пошел к столу и сел писать ответ. Когда я заканчивал, напряженную тишину комнаты вдруг разорвал гневный крик Гарри:

— Две тысячи за машину?! Да вы спятили!

Повернувшись, я увидел, что Гарри и Треведьен стоят в углу. Питер ухмылялся, а Гарри, покраснев, сжимал и разжимал кулаки.

— Вы знаете, что я разорен и не могу платить таких денег, — проговорил он.— Называйте настоящую цену! Будьте же благоразумны, Треведьен.

— Благоразумней некуда! — отрезал Питер, пятясь к двери. — Я беру с вас ровно столько, сколько стоит ремонт дороги.

— Я вашу дорогу не ломал.

— Значит, произошло случайное совпадение, в результате которого ваши грузовики оказались здесь едва ли не раньше, чем мы успели расчистить завал? Так вас понимать? Ладно, согласен: вы не пользовались подъемником, не учиняли взрывов. Стало быть, все это железо попало сюда по индейской тропе. Что же мешает вам вывезти его тем же путем? — Он повернулся ко мне: — Что передать Фергюсу?

Я обвел взглядом лица своих товарищей и сказал:

— А вот что: всеми доступными средствами я постараюсь предотвратить затопление моего участка. Если Фергюс не хочет потерять еще больше, чем уже потерял, пусть замораживает свою стройку и ждет решения суда. Можете также отправить от моего имени вот эту телеграмму. — Я протянул ему листок.

Питер машинально взял бумажку. Думаю, мои слова так его обескуражили, что он буквально утратил дар речи. Мельком пробежав глазами текст, он посмотрел на меня и выдавил:

— Вы с ума сошли. Где вы возьмете денег?

— А это уж не вашего ума дело!

— Вы просто не понимаете, с чем собираетесь бороться.

— Прекрасно понимаю. Я собираюсь бороться с шайкой лживого сброда, которой ничего не стоит совершить подлог, поджечь бензовоз, находящийся на чужой территории, и попытаться всеми правдами и неправдами прибрать эту территорию к своим грязным лапам. Видит бог, я не хотел обращаться за помощью в суд, но если угодно Фергюсу, давайте драться. Скажите ему, что результаты бурения вкупе с отчетом Винника способны удовлетворить любую канадскую судебную инстанцию. Скажите ему, что нефтяной фонтан забьет здесь прежде, чем он загонит последний кирпич в свою дурацкую плотину. Вы все поняли? Если да, то вон отсюда!

Треведьен смерил меня озадаченным взглядом.

— Чего же тогда Кио хочет вывозить свой хлам?

— Да потому, что мы уже почти закончили! — быстро сказал я. — А теперь убирайтесь!

— Слышите, что сказал Вэтерел? — взревел Гарри, грозно надвигаясь на Питера. Буровики повскакали с мест, На их лицах было начертано непреодолимое желание вышвырнуть Треведьена. Почуяв, что запахло жареным, Питер резко повернулся и пулей выскочил на улицу.

— Ну уж теперь-то мы тебя не оставим, — устало произнес Гарри.

Я провел ладонью по лицу.

— Это был блеф, Гарри, блеф от начала до конца. Но будем бороться.

— У тебя действительно есть деньги?

— Да,— я посмотрел на Джин. — Собери мне вещички, будь добра.

— Ты в Калгари?

— Да. Гарри, ты будешь бурить дальше?

Он обвел взглядом свою команду.

— Как, ребята? Зададим этим жуликам перцу?

Буровики заулыбались и одобрительно закивали.

— Считай, что сделано. — Гарри хлопнул меня по плечу. — А ты у нас расцветаешь не по дням, а по часам, старина. Раньше-то тебя, помню, чуть не ветром сдувало, а теперь вон какой бравый молодец! Пошли запускать бур, ребята. Удачи, Брюс!

Дождавшись темноты, я въехал в Каним-Лейк и двинулся к дому сестер Гаррет, прижимаясь к стенам хижин, стараясь держаться в тени. Дверь мне открыла сама Сара. Вид у нее был такой, словно она уже знала, зачем я пожаловал.

— Вы, наверное, очень спешите? — спросила старушка.

— Да, мне надо в Калгари.

Она прошла в свою комнату и вынесла оттуда две заветные жестяные коробочки.

— Вот, возьмите. Надеюсь, этого хватит.

— Вы понимаете, что я, возможно, не сумею вернуть долг?

Она улыбнулась.

— Это не долг, а подарок.

У меня перехватило дыхание. Уже на пороге Сара Гаррет спросила:

— Вы женитесь на Джин? Она же вас так любит, вы это знаете?

Я медленно кивнул.

— Да. Но мы никогда не поженимся. Я болен и скоро умру. Только пусть это будет нашей с вами тайной.

Утром седьмого августа я прибыл в Калгари, положил золото в банк и, отправив Бою необходимую сумму, пошел к моим адвокатам. Здесь я узнал, что Фергюс забрал свой иск назад. Юристы посоветовали мне ускорить темпы бурения, с тем чтобы, добыв нефть, я мог потребовать с Фергюса такую компенсацию на случай затопления «Королевства», которая сделала бы его проект нерентабельным и заставила бы компанию Ларсена остановить стройку.

На следующее утро в гостиницу, где я остановился, явился Эчисон. Он был зол как цепной пес, и это меня нисколько не удивило, ибо пришел Эчисон с новым предложением Фергюса: сто тысяч долларов. Искушение было слишком велико, и я едва не сдался перед огромностью этой суммы. Как ни странно, выручил меня сам Эчисон, который заявил:

— Мы требуем одного: чтобы вы публично признали неправоту Кэмпбела и довели до всеобщего сведения, что нефти в этом районе Скалистых гор никогда не было, нет и быть не может.

Я посмотрел на железнодорожные рельсы за окном. Сделать подобное заявление значило окончательно заклеймить деда как лжеца и мошенника, а самого себя — как последнего труса.

Эчисон взглянул на часы.

— Думайте быстрее. В полдень предложение утратит силу.

Нежелание признать себя побежденным боролось во мне с сознанием необходимости возместить убытки, которые понесли помогавшие мне люди. Борьба эта длилась уже около часа, когда раздался стук в дверь и мне передали телеграмму от Боя Блейдена:

«Миновали вулканический слой глубина 5800 проходим 10 футов в час настроение бодрое вези солярку».

Прочтя сообщение, я немедленно позвонил Эчисону и попросил его передать Фергюсу, что теперь мы не согласны и на полмиллиона компенсации. Трубку я швырнул, не дожидаясь ответа. Мерзкие мошенники, они пронюхали, что дела наши пошли на лад. Видимо, засекли, наблюдая в бинокль, с какой скоростью бур уходит в землю.

К вечеру следующего дня я приехал в Джаспер. Стояла теплынь, почти весь снег сошел с горных склонов. Ночевал я у Джефа Харта, а на следующее утро мы вместе с ним отправились дальше и уже к полудню прибыли в долину Громового ручья. Здесь мы пересели на лошадей и свернули на индейскую тропу.

— Я вижу, тут изрядно прибавилось транспорта, — заметил Джеф, глядя вниз на дорогу, по которой беспрерывно сновали грузовики со стройматериалами. Я молча кивнул. Сегодня было шестнадцатое августа, и до завершения дамбы оставалось четыре дня.

На место мы прибыли довольно быстро. Первыми, кто вышел нас встречать, были Джин и Мозес.

— Ну, — спросил я, — как скважина?

— Теперь ребята вкалывают круглые сутки, — ответила она.

— Пошли на вышку.

— А ты не очень устал? — Джин с беспокойством оглядела меня. — Я боялась... — Она отвернулась и быстро сказала: — Дамба почти готова. Неделю назад Треведьен нанял еще пятьдесят рабочих. Через два дня планируется все закончить.

Я повернулся к Джефу:

— Слышишь? Два дня.

— Да, черт возьми, вот будет гоночка!

— Ладно, давай устраивайся, — сказал я ему и, взяв Джин под руку, зашагал к вышке.

Буровики собрались в кучку, чтобы выслушать отчет о моей поездке, а потом жадно набросились на письма и газеты.

— Ты говорил с Винником? — спросил меня Гарри.

— Да. Он снова просмотрел сейсмограммы и утверждает, что мы либо найдем нефть на глубине семи тысяч футов, либо уберемся отсюда несолоно хлебавши.

— Значит, послезавтра, — сказал Гарри, но в голосе его не было уверенности, а сам он выглядел как ходячий труп.

Вид Гарри не оставлял сомнений в том, что гигант-ирландец держится из последних сил. Впрочем, чему удивляться? На буровой было всего девять человек, а между тем для относительно нормальной работы необходима, по крайней мере, дюжина крепких парней. Пришлось и нам с Джефом заступать на вахту. На следующий день в десять утра мне сообщили, что приехал Треведьен. Оторвав голову от подушки, я с трудом поднялся и вышел в большую комнату. Питер сидел на нарах, а рядом с ним примостился полицейский. Гарри тоже был здесь. Он стоял посреди комнаты с листком бумаги в руках.

— Слушай, Брюс, — произнес Гарри. — Эти типы привезли нам ультиматум.

Я взял у него бумагу. Из текста, отпечатанного на официальном бланке, явствовало, что Треведьену дано разрешение затопить участок в любой день, начиная с восемнадцатого августа.

— Когда вы закроете шлюзы? — спросил я его.

Питер пожал плечами.

— Как будем готовы, так и закроем, — он повернулся к полицейскому. — Эдди, ты хочешь что-нибудь добавить?

— Да, — офицер поднялся. — Компания Ларсена не будет отвечать за гибель вашего движимого имущества, если вы не успеете вывезти его отсюда до десяти часов завтрашнего утра.

Треведьен и полицейский, не прощаясь, вышли из дома.

В полдень мы дошли до глубины 6622 фута, а к четырем часам вечера — до 6665. Стоял изнуряющий зной, и я истекал потом: минуту назад мы закончили наращивать трубы. Вытерев платком лоб, я посмотрел на зловеще притихшую стройплощадку. На дамбе не было ни души, только на утесе временами появлялись и тут же исчезали яркие вспышки. То блестели на солнце линзы бинокля: люди Треведьена продолжали наблюдать за нами.

За ужином царило тяжелое напряженное молчание. Усталые бледные лица собравшихся за столом рабочих блестели от пота. В восемь часов заступила вечерняя смена. Глубина скважины теперь составляла 7013 футов, а скорость проходки — десять футов в час. Я немного подремал и в полночь отправился на буровую.

— Похоже, приближается гроза, — сказал, увидев меня, Гарри и указал на вершины гор.

Наши лица овеяло прохладным дыханием ветра. Он крепчал с каждой секундой и постепенно начал пробирать нас до костей. На тяжелом черном небе не было ни звездочки.

Внезапно рокот мотора на буровой сменился громким надрывным визгом. В следующую секунду Бой громко вскрикнул, а Гарри, стоявший рядом с нами, бегом бросился в ночную тьму, и мы услышали его срывающийся от волнения голос:

— Помпу, черти! Грязевую помпу давайте!

Мы с буровиком Доном Леггертом встрепенулись и принялись беспомощно озираться по сторонам, не зная, что случилось. Заметив нас, Гарри рявкнул что было мочи:

— Прочь с платформы! Бегите отсюда, если хотите жить!

— Есть! — завопил Бой. — Е-е-есть!

Мы бросились к трапу, и я едва не скатился вниз кубарем, когда заметил, как квадратная штанга медленно поднимается, подталкивая кронблок. Кое-как сбежав по трапу, я спрыгнул на землю и не разбирая дороги понесся прочь с буровой. Впереди меня сломя голову мчались мои товарищи. Я почувствовал, что земля под ногами становится скользкой, а в следующее мгновение меня захлестнула по лицу струя воды, и я остановился. Остальные тоже замерли на месте и завороженно смотрели назад, в сторону вышки.

Квадратная штанга с кронблоком доползла до самого верха, на секунду застыла на фоне неба, а потом послышался громкий хлопок, с каким обычно рвется металл, и вышку приподняло над землей. Штанга согнулась пополам, вышка затряслась, качнулась и рухнула всей своей громадной тяжестью на землю, теряя на лету составные части. Скрежет и грохот был ужасен. Движок неистово взревел, продолжая работать без нагрузки, а секунду спустя из земли, как паста из тюбика, полезли трубы. Лязг, визг и скрежет слились воедино, и я еле расслышал отчаянный крик Боя, стоявшего в каком-нибудь футе от меня:

— Гарри! Гарри! Гарри!

Когда мы бросились назад к буровой, вода доходила нам до щиколоток. Мы спотыкались о валявшиеся кругом обломки грузовиков, развороченных страшным напором газа.

— Гарри! — вопил Бой.

Во тьме замаячил силуэт, и скоро к нам, шатаясь, подошел наш главный буровик.

— Ну вот мы и выиграли, — дрожащим голосом произнес он и изо всех сил стиснул мою ладонь. Я был настолько потрясен, что начисто утратил чувство реальности и ничего не понимал.

— Ты хочешь сказать, что мы добрались до нефти? — спросил я, ошарашенно озираясь по сторонам.

— Пока только до газа. А дальше под ним — нефть.

— Вся твоя буровая развалилась... — промямлил я.

— Черт с ней! — захохотал Гарри. — Мы пришли сюда, чтобы доказать правоту твоего деда. И доказали! Пошли будить ребят: Джеф должен увидеть это своими глазами. Как-никак он единственный беспристрастный наблюдатель. Ну, теперь-то уж Ларсену крышка, ха-ха-ха!

Через секунду мощной лавиной обрушился ливень. В громком шуме дождя потонуло даже шипение рвавшегося из недр газа, над нашими головами вспыхнула молния и прогрохотал тяжелый раскат грома.

С горем пополам мы добрались до ранчо, сбросили мокрую одежду и, разведя в камине огонь, пустили по кругу бутылку рисовой водки. Свободные от вахты буровики спали как убитые, Джеф и Джин тоже, и мы решили никого не будить, ибо в этом не было никакого смысла: отправиться глазеть на буровую в такую погоду мог только безумец. Скоро мы разбрелись по нарам, и я тут же заснул, успев подумать лишь, что надежды моего деда оправдались. То, что требовалось доказать, я доказал, а стало быть, и жизнь прожита не зря.

Разбудила меня Джин. Она была не на шутку взволнована и упорно трясла меня за плечо, не обращая внимания на мое протестующее мычание. Я был настолько разбит и измучен, что пробуждение показалось пыткой.

— Брюс! Вставай скорее, тут такое творится!

— Знаю, — пробурчал я. — Мы не стали тебя будить из-за урагана.

Я кое-как поднялся и накинул куртку прямо на пижаму. Джин схватила меня за руку и потащила к окну.

Я выглянул на улицу и окаменел. «Королевство», представшее моим глазам, было грязно-серым от воды, а скважина исчезла бесследно. Весь участок превратился в огромное озеро, и если б вчера я не видел здесь буровую установку, то ни за что не поверил бы, что она тут вообще была. Вода плескалась уже в какой-нибудь сотне футов от наших сараев. Значит, Треведьен закрыл шлюзы раньше оговоренного срока? Выходит, что так, иначе откуда оно взялось, это озеро, покрытое белыми бурунами гонимых ветром волн?

— Боже мой... — упавшим голосом вымолвил я и со стоном закрыл лицо руками.

Джеф Харт усердно морщил лоб, пытаясь зрительно представить себе прорыв нефтяного фонтана, свидетелями которому мы стали. И все же я чувствовал, что он верил нам не до конца. Он знал, как у нас натянуты нервы и, возможно, рассуждал, что в сложившихся обстоятельствах мы вполне могли принять желаемое за действительное, Джеф вежливо поддакивал, слушая наш сбивчивый, перегруженный подробностями рассказ, и время от времени виновато вставлял:

— Да, да, конечно, я вам верю, ребята. Но покажите мне хоть какое ни на есть доказательство.

Откуда ж нам было взять доказательства? Мокрые до нитки, слонялись мы по берегам этого проклятого озера, высматривая мельчайшие следы нефти на воде, искали то место, где стояла буровая, в надежде обнаружить газовые пузыри. Но вся поверхность озера дыбилась мелкой пенной рябью, и увидеть пузыри, даже если они были, не удалось.

— Если б только они дождались назначенного часа, — пробормотал Бой.

Гарри повернулся ко мне.

— Помнишь, как вляпались в воду, когда освобождали бур? — спросил он. — Они уже тогда начали затопление. Черт возьми, еще бы один день, всего один! Теперь остается лишь уповать, что Треведьен согласится осушить «Королевство». Пошли к ним, Брюс! — Огромные ладони Гарри сжимались так, будто он только и ищет чью-нибудь глотку, чтобы вцепиться в нее.

Мы взяли двух лошадей и поехали вдоль берегов озера к тому месту, где бежавший по склону провод уходил под воду. Противник заметил нас и сгруппировался, готовясь дать отпор. Треведьен стал поближе к прибывшему полицейскому, а чуть дальше маячили фигуры двух вооруженных головорезов из банды Питера. Приблизившись, я заметил, что крошечные глазки Треведьена испуганно заблестели. Полицейский оставался невозмутим.

— Вы затопили мою буровую установку, — тяжело произнес Гарри. — А между тем мы договорились, что это произойдет не раньше десяти утра.

— Предупреждение касалось только жилых построек, — ответил Треведьен, зыркнув на часы. — Сейчас двадцать минут десятого. У вас в запасе почти час, чтобы убраться отсюда.

Гарри повернулся к полицейскому.

— Вы были здесь прошлой ночью, когда началось затопление?

Офицер покачал головой.

— Нет, я приехал утром, чтобы пресечь возможные беспорядки.

— Так знайте, что беспорядки будут нешуточные, — прошипел Гарри. — Вы отдаете себе отчет в том, что затопили скважину, которая уже дала нефть? Это случилось в четверть третьего ночи.

— Хватит рассказывать байки! — крикнул Треведьен.

— Ты прекрасно знаешь, что это правда! — завопил Гарри. — Советую держаться от меня подальше, если не хочешь, чтобы я свернул твою поганую шею!

— Кажется, я поступил разумно, вызвав полицию, — с усмешкой сказал Треведьен. — Шли бы вы лучше собирать манатки, Вэтерел. С минуты на минуту мы возобновим затопление.

— Когда вы сюда приехали? — спросил я полицейского.

— Я получил приказ прибыть сюда к восьми утра.

— Вы представляете провинциальную полицию или же Треведьен просто купил вас как сторожевого пса?

— Полегче! — огрызнулся полицейский.

— Понятно, — сказал я. — Иными словами, вы подчиняетесь Треведьену. Это все, что я хотел узнать. Гарри, мы теряем время, поехали. Придется решать дело в суде.

Мы молча вернулись на ранчо. Я был охвачен отчаянием, главным образом потому, что из-за меня Гарри лишился буровой установки, на которую копил пятнадцать лет. Дома нам сообщили, что вода поднялась еще выше. Это означало, что мы должны подумать, как спасти большую часть наших пожитков. Грузовики Боя набили оборудованием и откатили их к поросшему елями склону. Потом мы с Джин запрягли лошадей и вывезли часть имущества деда. Когда кончился дождь, мы разбили лагерь под сенью деревьев и, потягивая горячий чай, принялись уныло смотреть на воду, медленно подползавшую к ранчо. К вечеру дом, построенный руками деда, уже стоял посреди озера, в четверти мили от берега, а волны захлестывали оконные рамы. «Королевству» пришел конец.

Утром в палатку заглянул Бой и сообщил, что грузовики должны быть у подъемника завтра в полдень. Казалось, Джин понимает, что со мной творится; она терпеливо уверяла меня, что все еще обойдется, что нам выплатят компенсацию, которая с лихвой покроет все убытки. А вечером пришел Джонни Карстерс со Стивом Страханом и Томом Джонсом, американскими газетчиками, которые в июле помогли мне достать лошадей.

Это были на удивление спокойные, рассудительные парни, и я даже почувствовал новый прилив сил, когда понял, что наша печальная история может заинтересовать их как тема для статьи.

— Кто же нам поверит? — спросил я их. — Даже Джеф Харт сомневается, что мы говорим правду.

Газетчики заулыбались.

— Мы на таких вещах собаку съели. У себя в Штатах и не такие подлости видели, — сказал Стив Страхан. — Вы выдержали перекрестный допрос, все четверо. Таких подробностей, какие вы сообщили, из пальца не высосешь. Мы с Томом лица заинтересованные. Ведь в «Королевстве» раньше вас побывали, со старым Кэмпбелом познакомились и труп его первыми обнаружили. Теперь постараемся создать такое общественное мнение, что Генри Фергюсу тошно станет.

Наутро мы свернули лагерь и подошли к подъемнику. Здесь не было ни души. Бой спустился к плотине и скрылся внутри здания. Ровная бетонная стена уходила в глубь ущелья со стороны долины Громового ручья, а по другую сторону плескались воды озера, не доходя до верхнего края дамбы на какой-нибудь фут.

Через несколько минут Бой опять присоединился к нам. На его загорелом лице были начертаны испуг и изумление.

— Там никого, — обескураженно сказал он. — Шлюзы нараспашку.

— Слава богу, хоть гондола здесь, — сказал Гарри. — Давайте-ка загоним в нее первый грузовик.

Бой полез в кабину, и в ту же минуту мы услышали какой-то треск, и шум камнепада, а потом — приглушенный крик, потонувший в реве воды. Секунду спустя на склоне утеса появился один из инженеров, следом за ним вверх карабкались двое его коллег и часовые с ружьями. Заметив нас, они бегом бросились в нашу сторону. Лица их были перекошены от страха.

— Что случилось? — крикнул Гарри.

— Дамба! Дамба треснула! Сильная течь, плотина может рухнуть в каждую секунду. — Инженер задыхался, и его голос то и дело срывался на визг.

Мы ошарашенно уставились на него.

— Вы уже сообщили тем, кто внизу? — спросил, приходя в себя, Гарри.

— Как? Телефонный кабель сорвало бурей. Не знаю, что и делать. Там, на склоне, около ста человек. Они строят подстанцию и ничего не подозревают. Как же быть?

Я окинул взглядом озеро. Оно раскинулось на шесть миль в ширину, а глубина его была равна высоте дамбы и, следовательно, составляла около двухсот футов. Джин схватила меня за руку.

— Мы можем сделать хоть что-нибудь? — Голос ее дрожал, лицо побелело от испуга. Все, кто был с нами, уже бежали вниз по склону, чтобы своими глазами взглянуть на трещину в дамбе. Не теряя времени, я бросился следом за ними, рядом со мной бежал Джонни.

Трещина достигала пятидесяти футов в длину, а ширина ее равнялась примерно сорока дюймам. Во все стороны от нее расползалась паутинка мелких ветвистых трещинок, сквозь которые уже сочилась вода.

— Это все из-за цемента. — Джонни склонился к самому моему уху и орал во все горло, дабы перекричать рев воды.— Загнали брак в дамбу, спекулянты! Вы можете спуститься и предупредить людей? — спросил он инженера.

— Да там же никого нет! — Инженер чуть не плакал. — И движок запустить тоже некому!

— Сколько еще продержится дамба? — спросил я.

— А черт ее знает! Может, сейчас грохнется, а может, достоит до осушения.

К нам подбежал Стив Страхан. Они с Томом Джонсом уже сфотографировали среднюю секцию, рискуя при этом жизнью.

— Чего они стоят? — растерянно спросил меня американец. — Там же люди внизу.

— А что мы можем сделать? — огрызнулся инженер. — Связи-то нет.

Я махнул рукой Бою, и мы вместе вскарабкались по утесу к подъемнику. Джин догнала нас, когда я уже перелезал через борт гондолы.

— Что ты задумал? — закричала она, увидев, что я собираюсь заклинить ведущий кабель и спускать клеть вручную. — Нет, милый, нет, не делай этого!

Я ласково убрал ее руку с моей.

— Не волнуйся, Джин, все будет в порядке.

— Но почему именно ты? — прошептала она. — Почему не кто-нибудь из этих инженеров? В конце концов они за все в ответе!

Я отвернулся и сказал Бою:

— Дай-ка мне вон ту палку.

Он протянул мне полено, и я выбил шестерню. Не успела она упасть на пол, как моя рука уже сжала тормозной рычаг. Клеть тронулась, и я навалился на рукоять, загоняя страховочный кабель в паз между двумя ведущими колесами. Джин и Бой замерли, растерянно глядя на меня, и справа от них серела ноздреватая, испещренная трещинами громада дамбы, сквозь которую сочилась бурая вода.

Опора на верхушке скалы поползла в мою сторону, и я вцепился в рычаг, замедляя ход гондолы. Перед моими глазами раскинулась долина Громового ручья, и я остановил клеть возле бетонной тумбы. Потом дюйм за дюймом двинулся дальше. Внезапно гондола резко нырнула вниз, и я в панике навалился на рычаг, тормозя что было сил. Отсюда, с высоты, бетонный бункер внизу казался маленькой игрушечной коробочкой. Я почувствовал дрожь в коленях. Никогда в жизни не испытывал я такого жгучего страха, даже на войне.

Склон, открывшийся вскоре моим глазам, был похож на муравейник. Тут и там сновали люди, занятые закладкой фундамента подстанции. Господи, если дамбу прорвет именно сейчас...

Я продолжал спуск. Строители бросили работу и, задрав головы, смотрели на меня.

Наконец гондола стала на пьедестал у нижнего бункера, и секунду спустя я уже несся сломя голову к небольшой стройплощадке. Возле самосвалов с поднятыми кузовами стояла группа людей, и я бросился в их сторону.

— Дамба сейчас рухнет! — крикнул я. — Уходите в лагерь! Плотина не держит. Укройтесь в лагере, черт вас дери!

Мой голос тонул в вое бетономешалок и скрежете металла, но кое-кто из рабочих слышал крики, и некоторые уже бросили работу. Они передавали новость по цепочке и скоро начали собираться в группы. Несколько человек двинулись в мою сторону. Я продолжал кричать. Горло мое пересохло, по телу струился пот. Я и представить себе не мог, что загнать этих людей в лагерь, где они окажутся в безопасности, будет так трудно. В конце концов до них, кажется, дошло. Рабочие побросали свои инструменты и медленно двинулись к поросшему ельником пологому склону, однако в тот же миг на площадке появился Треведьен и приказал им возвращаться на места.

— Вэтерел просто рехнулся! — кричал Питер. — Это провокация, поняли? Он сошел с ума. Разве не ясно, что только психу могло прийти в голову искать тут нефть? Возвращайтесь на стройку, олухи!

Питер развернулся и зашагал ко мне.

— Прочь отсюда, вы! — почернев от злости, взревел он.

Рабочие нерешительно затоптались на месте, а я скользнул взглядом по скале.

— Думаете, я бросил бы там друзей? Думаете, я стал бы спускаться на тормозах, рискуя свернуть шею, если б положение действительно не было критическим? — взывал я к рабочим. — Посреди дамбы дыра в ярд шириной и она все время увеличивается. С минуты на минуту плотину может смыть ко всем чертям, потому что ее фундамент построен из бракованного бетона! Впрочем, если вам недороги ваши шкуры, можете оставаться.

Я спрыгнул с подножки грузовика и бросился к лесистому склону горы, надеясь увлечь людей за собой, но Треведьен раскусил мой замысел. Увидев выражение смятения и страха ни лицах рабочих, Питер ринулся следом за мной, но через пару шагов резко остановился.

— Макс! — закричал он. — Макс, останови его!

До подлеска оставалось не больше пятидесяти ярдов, но между мной и склоном горы стоял тяжелый, похожий на медведя Макс Треведьен.

— Хватай его, братец! — крикнул Питер и, повернувшись к рабочим, приказал: — Марш по местам! Дамба цела! Скоро мы узнаем, что у этого типа на уме.

Макс сделал несколько шагов мне навстречу. Я замер на месте.

— Не валяйте дурака, Макс, уйдите с дороги, — я нащупал в кармане пистолет. — Не приближайтесь!

Нас разделяло ярдов тридцать. Я быстро оглянулся на толпу сбитых с толку рабочих. Люди были напуганы и никак не решались что-либо предпринять. Я понял, что если попаду в руки Макса, все полетит к черту.

— Не подходите, Макс,— простонал я, потом медленно поднял пистолет и, тщательно прицелившись, выстрелил ему в правую ногу чуть выше колена. Макс удивленно разинул рот, сделал еще два нетвердых шага в мою сторону и, взревев от боли, тяжело упал ничком на землю. Эхо выстрела прокатилось по горам.

— Свинья! — прокряхтел Макс. — Ты дорого за это заплатишь!

Резко обернувшись, я увидел вприпрыжку бегущего ко мне Питера и опять вскинул пистолет.

— Назад! — закричал я, и, когда он остановился, мне стало ясно, что отныне я хозяин положения. Только вот надолго ли?

— Убирайтесь! — велел я рабочим. — Если через минуту хоть один из вас еще останется на площадке, я стреляю.

Чтобы как-то расшевелить их, я выстрелил в воздух. Рабочие сбились в кучу и побрели к подлеску. На площадке остались только Треведьен с помощником.

— Оттащите своего брата подальше,— велел я ему. Питер не шелохнулся, продолжая буравить меня немигающим взором.

— Не будьте же идиотом,— прошипел я.— Спасайте брата, скорее!

— Дамбу строили под надзором правительства,— сказал он.— С ней все в порядке. Вы просто сумасшедший.

— Не валяйте дурака,— сказал я.— Каждая секунда задержки...

— А ну вас в болото! — закричал Питер и обратился к своему помощнику.— Пошли, Джордж!

Они затрусили к бункеру. Я повернулся и бросился к распростертому на скалах Максу. Он был без сознания, кровь сочилась из раны и капала на камни. Схватив Макса под руки, я поволок его по валунам. Ну и тяжел же он был! Я тащил его к лесистому склону, останавливаясь через каждые десять ярдов и с трудом переводя дух. Оглянувшись, я увидел, как поднимается гондола, и услыхал надрывный рев дизеля.

До подлеска оставалось ярдов пятьдесят. Гондола уже доползла до середины стены и казалась отсюда спичечным коробком, болтавшимся на паутинке. Я перевел взгляд на верхнюю бетонную опору и застыл, парализованный ужасом: огромный поток воды, перемешанной с камнями, сорвался с верхнего края оползня, сметя опору. Спустя несколько секунд послышался глухой гул, эхом перекатывавшийся по склонам. Я видел, как гондола качнулась, подобно маятнику, и исчезла, поглощенная грязно-бурой водяной лавиной, настолько мощной, что от стоявших на ее пути скал отлетали огромные каменные глыбы.

Казалось, от рева воды трясется и дрожит вся долина. Разбрасывая во все стороны осколки скал, вода устремилась вниз по склону. Несколько мгновений я широко раскрытыми глазами смотрел на несущуюся в мою сторону лавину, потом подхватил Макса под мышки и рванулся в подлесок.

Но было поздно. Мгновение спустя поток обрушился на заросли, вырвав с корнем несколько елей. Я почувствовал, как вода ударила меня по ногам, упал, и в следующий миг лавина захлестнула меня с головой.

Очнулся я в маленькой комнатушке с закрытыми ставнями. Рядом послышался шорох, и на мою руку легла теплая ладонь. Повернув голову, я увидел склонившуюся надо мной Джин. Лицо ее было встревоженным и бледным, но глаза улыбались.

— Тебе лучше? — спросила она.

Я с трудом кивнул и обвел взглядом комнату.

— Где я, в больнице?

— Да. Тебе нельзя разговаривать и волноваться. Впрочем, оснований для беспокойства нет никаких. Ты сломал ногу и три ребра. Врач говорит, что через неделю-другую все будет в порядке.

— Как Макс?

— Дырка в черепе, перелом левой руки и легкое огнестрельное ранение в ногу. Поправится.

Я закрыл глаза. Голос Джин доносился словно издалека, все слабея и слабея. Она говорила что-то про буровую и газетчиков, которые наконец поверили, что мы нашли нефть, но все это мало меня трогало, и скоро я снова погрузился в сон.

Когда сиделка разбудила меня, за окнами брезжил рассвет.

— Ну, как дела у нашего великого нефтяника? — спросила сестра.

Увидев мою удивленную физиономию, она засмеялась и поставила на стол поднос с завтраком.

— Тут только о вас и говорят,— пояснила она.— Но это не дает вам права нарушать режим. Пора подкрепиться. Вот газеты, можете прочесть, что про вас пишут. Доктор Грэхем сказал, что это будет для вас лучшим лекарством. Тут, кстати, вам письмо.

Я вскрыл конверт и прочел короткое послание. Рабочие со стройки благодарили меня за спасение и обещали свою поддержку в любом предприятии, какое мне только вздумается осуществить. Под текстом стояли три колонки подписей.

— Какой сегодня день? — спросил я сиделку.

— Пятница.

— Да, надолго же я отключился...

— И снова отключитесь, если немедленно не поедите,— сердито сказала сиделка, выходя из комнаты.

За завтраком я просмотрел газеты. Они наперебой кричали о катастрофе в горах, однако и нашей скважине уделили кое-какое внимание. Кроме того, в газетах были помещены интервью с Гарри и Джонни, а на последней полосе я заметил жирный заголовок: «Скалистые горы — природное нефтехранилище». Автором статьи был Стив Страхан. Я отложил газету и прикрыл глаза. Сердце мое переполняла радость за старого Стюарта Кэмпбела, чья правота теперь была доказана окончательно и бесповоротно.

Вскоре пришел врач. Он для проформы пробежался пальцами по моим сломанным костям, а потом приступил к детальному осмотру — давление, дыхание, пульс и все прочее. Колдуя надо мной, он непрерывно засыпал меня вопросами.

— Что-нибудь серьезное, доктор? — поинтересовался наконец я.

— Да нет, обычный осмотр.

Однако я чувствовал, что не так все просто, и испытывал смутное волнение. А когда в палату вкатили передвижной рентгеновский аппарат , мне стало ясно, что дело нечисто.

— Вы понапрасну теряете время, — сказал я. — Я обречен.

— Да, — деловито кивнув, ответил врач. — Джин Люкас что-то такое говорила.

— Джин?! — вскричал я, гадая, откуда ей могло быть известно о приговоре лондонского врача.

Наконец ассистенты оставили меня в покое и укатили свою установку. Доктор Грэхем пододвинул к кровати стул.

— Не кажется ли вам странным, мистер Вэтерел, — произнес он, — что для человека, которому еще этой весной было отпущено всего полгода жизни, вы вели себя чересчур активно в последнее время?

— Просто не видел смысла беречь силы.

— Да, да, конечно. — Врач на секунду умолк. — Но мне кажется, что теперь положение изменилось, мистер Вэтерел.

— Как вас понимать?

— Видите ли, существует в медицине такое понятие, как спонтанный фактор. Природа его нам, к сожалению, неизвестна и неподвластна. Возможно, это какое-то изменение химии организма или же причину надо искать в психологии, не знаю. Однако время от времени такие чудеса случаются. Я не хотел бы обнадеживать вас, прежде чем будут получены снимки, но шанс есть. Только шанс. С таким диагнозом, какой поставил ваш лондонский врач, вы ни за что не протянули бы пять месяцев при вашем здешнем образе жизни. Единственное объяснение вашей живучести — внезапное резкое улучшение состояния. У вас был волчий аппетит, и вы набирались сил, вместо того чтобы чахнуть на глазах. Мне ваш случай представляется уникальным в медицинской практике, хоть я и не хотел вам об этом говорить раньше времени. — Он внезапно умолк и, улыбнувшись, добавил: — Похоже, вы такой же упрямец, как ваш дед. Впрочем, давайте подождем снимков, они скоро будут.

Доктор ушел, и я принялся размышлять над его словами. Внезапно я почувствовал странное нетерпение: видимо, возбуждение, которым светились глаза Грэхема, передалось и мне. Поэтому я очень обрадовался, когда сиделка ввела в мою палату Джин, из-за спины которой весело выглядывали Джонни Карстерс и Гарри Кио.

— А мы прощаться, — объявил Джонни с порога, — Гарри едет в Эдмонтон за новым буром, а я назад, в «Королевство». Однако ты тут недурно устроился, — добавил он, подходя и склоняясь надо мной.

— Зачем ты едешь в «Королевство»? — спросил я.

Джонни в нерешительности поскреб ногтями подбородок.

— Понимаешь, какая штука, Брюс. Те парни, что строили подстанцию, скинулись кто сколько мог и собрали кое-какие деньжата. Несколько человек поедут вместе со мной, чтобы восстановить дом Стюарта и подготовиться к зимовке. Те два журналиста из Штатов тоже просятся с нами. Ну а остальные... а остальные, Брюс, хотят в складчину построить тебе дом тут, у входа в долину Громового ручья. Я им намекнул, что ты собираешься здесь обосноваться...

— Господи, этого еще не хватало! — воскликнул я. — Им и самим-то жить не на что.

— Слушай, Брюс, — перебил меня Джонни. — Люди благодарны тебе. Отказом ты нанесешь им оскорбление. В любом случае ты уже бессилен что-либо изменить. Они своего добьются.

Джонни двинулся к двери.

— Гарри, — позвал он.

— Сейчас, — ответил богатырь-ирландец. — Я только хотел сказать, что все мы очень рады за тебя, Брюс. Горжусь таким компаньоном. Уж теперь-то дело пойдет, можешь не сомневаться. Может, ты и сам захочешь в нем участвовать?

— Да нет, вряд ли, — улыбнувшись, ответил я.

— Ну, как знаешь. — Он вздохнул, повернулся, и они с Джонни вышли из палаты. Мы с Джин остались вдвоем, и я долгим взглядом посмотрел ей в лицо. Она была по-прежнему бледна и, как мне показалось, взволнована.

— Откуда тебе стало известно о моей болезни? — спросил я.

— От Сары Гаррет.

— Она что, не могла удержать язык за зубами? Я же открылся ей только для того, чтобы... А впрочем, что зря болтать. Я спать хочу. Оставь меня, Джин.

— Ладно. — Она поднялась. — Только сперва послушай, что тебе скажу. Я уйду. Но скоро вернусь. Мне все равно, стану я твоей женой или нет, но тебе так или иначе придется привыкать к моему обществу, потому что я тебя никогда не покину.

— Доктор Грэхем может и ошибаться, — слабо возразил я.

— Благодари бога, что ты весь изранен, — дрожащим голосом промолвила Джин. — Иначе я б тебе за такие речи...

Я грустно посмотрел на нее, прикрыл глаза и мгновение спустя почувствовал, как ее губы касаются моих. Через минуту я остался один, но, странное дело, страх больше не мучил меня. «Что ж, дружище Брюс, теперь у тебя есть уважительная причина, чтобы не торопиться на тот свет», — успел подумать я, прежде чем утонул в теплых объятиях сна.

Хэммонд Иннес, английский писатель Перевел с английского А. Шаров Рисунки Г. Филипповского

Мир его стремлений

М истер Уэйн дошел до конца насыпи и увидел магазин миров. Он выглядел в точности так, как его описывали знающие люди. Уэйн обернулся, внимательно оглядев тропинку. За ним никто не следил. Он покрепче прижал к себе сверток, затем, несколько испуганный собственной отвагой, отворил дверь и проскользнул внутрь.

— Добрый день! — приветствовал Уэйна хозяин.

Звали его Томпкинс.

— Я узнал о вашем магазине от приятелей, — сказал Уэйн.

— Значит, цена вам известна, — отозвался Томпкинс.

— Да,— ответил Уэйн, показывая сверток. — Здесь все мое состояние. Но сначала я хотел бы знать, как все происходит на самом деле.

— Очень просто, — вздохнул Томпкинс. — Я сделаю вам укол, после которого вы заснете, а затем освобожу ваше сознание.

— А потом? — спросил Уэйн.

— Ваше свободное от пут тела сознание сможет выбрать любой из бесчисленного множества миров, которые Земля отбрасывает в каждое мгновение своего существования. Ваше сознание будет руководствоваться в этом выборе исключительно своими сокровенными надеждами, даже самыми затаенными, о которых и сами не догадываетесь.

— Но как я узнаю, что все это происходит на самом деле? — Уэйн кивнул на сверток. — Вдруг вы сделаете мне просто укол, после которого я буду видеть обычные сны.

Томпкинс усмехнулся успокаивающе.

— Все, что вам предстоит пережить, не имеет ничего общего ни с галлюцинациями наркомана, ни со сном...

— Но цена, — размышлял вслух Уэйн, прижимая к себе сверток. — Я должен подумать.

— Думайте, — безразлично произнес Томпкинс.

Но как только он переступил порог своего дома, его захватили другие мысли. Жаннет, его жена, потребовала, чтобы Уэйн отругал служанку, которая снова напилась. Его сын Томми просил помочь ему достроить лодку, которую он завтра собирается спустить на воду, а дочурка хотела ему что-то рассказать.

Мистер Уэйн отчитал служанку спокойно, но решительно. Помог сыну покрасить лодку и выслушал рассказ Пэгги о ее приключениях в детском саду.

Позже, когда дети уже спали, а они с Жаннет сидели вдвоем в гостиной, жена спросила, не случилось ли чего с ним.

— А что могло случиться?

— Ты выглядишь таким усталым. У тебя были неприятности на службе?

...Следующий день выдался исключительно напряженным. На Уолл-стрите царило беспокойство в связи с событиями в Азии и на Ближнем Востоке. Уэйн погряз в работе. Ему некогда было думать об исполнении желаний. Причем такой ценой!

Наступила осень, и Пэгги заболела корью. Томми требовал, чтобы папа объяснил разницу между бомбами обычными, — атомными, водородными, кобальтовыми и другими, о которых так много говорят.

Тайные стремления в нем вели себя прилично. Вполне возможно, что самые затаенные из них хотели кого-нибудь прихлопнуть или пожить на южных островах, но сам он должен был помнить о своих обязанностях. У него было двое детей и лучшая из жен.

Может быть, ближе к рождеству...

— Ну как? — спросил Томпкинс. — Как себя чувствуете?

— Да, спасибо, — ответил Уэйн, поднимаясь с кресла.

— Вы можете, потребовать, чтобы я возвратил вам плату, если что не так...

— Нет. Пережитое меня вполне удовлетворило.

Уэйн развернул свой сверток. Там была пара солдатских башмаков, нож, два мотка медной проволоки и три клубочка шерсти.

Глаза Томпкинса заблестели.

— О! Этого более чем достаточно! Спасибо.

— Это вам спасибо, — произнес Уэйн. — До свидания.

Уэйн вышел из магазина и побрел среди руин. Они тянулись насколько хватал глаз. Коричневые, черные, серые. Скелеты домов, обгорелые огрызки деревьев... Уэйн осторожно пробирался среди руин, зная, что должен добраться к убежищу до наступления темноты, когда улицами завладеют крысы. Кроме того, если не поторопиться, то можно лишиться утренней порции картофеля.

Роберт Шекли Сокращенный перевод с английского П. Касьяна

Мастерская в тени баньяна

Б али — один из многих островов Индонезии — известен своим танцевальным искусством, изготовлением ткани — батика, каменной храмовой скульптурой.

Немалый вклад в славу острова внесли и балийские резчики по дереву. Опоры и веранды домов, фасады общинных зданий, крыши зернохранилищ, столбы на перекрестках дорог с незапамятных веков принято здесь украшать резьбой.

С утра на деревенской площади под баньяном, дающим обширную тень, слышится мягкое постукивание деревянного молотка по стамеске. Шурша, сыплются на циновку мелкие кусочки дерева, вьется стружка — то белая, то рыжая, то коричневая: смотря из какой породы дерева работает маску мастер Амбара. Обычно он делает сразу несколько заготовок. Заказчиков-односельчан немало: в одной семье радость — ребенок родился, там готовятся к свадьбе, здесь дом построили...

Есть у мастера несколько учеников-подростков. Он пока доверяет им дело попроще — вырубить нужный чурбачок, а то и раскрасить фон на уже вырезанном деревянном лике. Со временем и они получат доступ к главной и самой ответственной работе — резанию масок.

И, как Амбара, будут терпеливо склоняться над заготовками, вглядываться в светящуюся древесину мыльного дерева, или в жемчужную поверхность с шоколадными прожилками дерева панггалбуая, или в непроглядную черноту эбена... Будут искать, мучиться, выявляя фактуру древесины, чтобы точнее передать на лике маски горе или радость, вдохновение или покой.

Рисовод-сосед просил изобразить его предка — охранителя очага. А мастерица по раскраске батика заказала портрет возлюбленного. Часто заказывают олицетворение мудрости и долголетия — хитрого старичка рыболова с морщинистым лицом и согбенной спиной.

Надо сказать, что в самом жилище балийца обстановка проста чрезвычайно: циновки, посуда... — ведь деревенские жители здесь только ночуют. Остальное время проводят за работой в поле, на реке, в лесу, на веранде, под навесом. Потому, наверное, и привыкли балийцы украшать жилища снаружи — и самим полюбоваться, и другим показать.

До заката мягко постукивает молоток мастера Амбары в тени баньяна. Идут заказчики, ученики внимательно следят за движениями его рук. Не один год пройдет, пока древняя, как сам остров Бали, «энциклопедия резьбы по дереву», уместившаяся в памяти и руках Амбары, станет и для них понятной книгой жизни.

Н. Малиничева

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1983 год

Карпатское звено

«Дело реки Двинуто»

Женева-Брюссель-Лондон. 1903 год

На серебряном пути

Цветы для Ханоя

Молодые аллеи

Первый салют Великой Отечественной

Звезда надежды

Новости экологии

Соленая вода Мальты

Костры рыбацких островов

Чтобы войны не было

Сказки с берегов Тезы

Новая встреча с «Терра аустралис». Часть II

Дом у кромки неба

Заоблачные тропы Занскара. Часть I

«Карманные динозавры»

Шанс на выигрыш. Часть IV

Мир его стремлений

Мастерская в тени баньяна