Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №01 за 1986 год

Аэрокосмическая этажерка

Автобус, на котором мы едем, на Кубе смешно называют гуага — наверное, от звука клаксона. Он все время возил только приборы: компьютер Олега Богданова и спектрометр «Пегас» Юрия Лиллеса и их хозяев — сотрудников Института термофизики и электрофизики АН ЭССР. Но они сейчас не возражают, что в автобус набилось человек десять — добрая половина нашей научной бригады. Тут и кубинцы из «наземной» группы — Беатриса, Идания, Карлос, и наш коменданте — руководитель эксперимента, дублер кубинского космонавта Хосе Армандо Лопес Фалькон, и его помощник Луис Ортега Бланко из Академии наук Кубы. И мы, представлявшие здесь Институт космических исследований А СССР. У Юры вид, как всегда, немного озабоченный. Наверное, вспоминает, не забыли ли что на поле. И точно! Вот он оборачивается к Богданову и спрашивает:

— Слушай, Олег, а куда ты положил диски?

Тот похлопывает рукой по сумке, которая висит у него на плече. Магнитные диски с записями измерений — итог нашей научной деятельности — Олег не доверяет никому.

Сейчас в автобусе идет оживленный разговор. И лишь наш руководитель эксперимента задумчиво молчит. Интересно, что его может волновать, если работы успешно завершены? На наш вопрос коменданте поднимает голову и улыбается.

— Это для вас все закончилось, — со вздохом говорит он.— Вы послезавтра улетите домой. А мне еще придется приводить в порядок технику и приборы. Ну а потом встретимся в Москве, нам ведь вместе обрабатывать результаты проделанной работы...

Кубинцы говорят, что их остров — зеленая тысячекилометровая ящерица, которая купается в ярко-голубых водах Карибского моря. Этому сравнению уже много десятков лет, хотя увидеть Кубу целиком можно только из космоса. Выглядит она оттуда совсем не зеленой: атмосфера окрашивает ее в яркие голубые тона.

Хотя на Кубе почти нет тропических лесов, она вся в зелени. Бесконечны рощи стройных королевских и приземистых кокосовых пальм, широколистных бананов, манго или авокадо. И густые, похожие на заросли бамбука плантации сахарного тростника. Все это выглядит сверху как одно зеленое море. Нас же интересует только тростник. Даже с самолета выделить его поля трудно — лишь по правильным квадратам, на которые разбиты многокилометровые посадки. О космических же фотографиях и говорить не приходится. А взгляд из космоса необходим для того, чтобы кубинские специалисты могли оперативно оценивать урожай тростника, содержание в нем сахара еще на корню и многое другое. Но как извлечь всю эту информацию из изображений, сделанных с многокилометровой высоты? Ведь на первый взгляд он так однороден, так монотонен, этот зеленый массив. Да и содержатся ли вообще нужные сведения в почти неуловимых изменениях цвета, что видит из космоса объектив прибора?

Чтобы это выяснить, кубинские ученые, поднявшись всего на несколько метров над полем, решили сначала получить «спектральные портреты» тростника, то есть исследовать отражаемый им солнечный свет. И вместе с этим попытаться выяснить, таким образом, в какой стадии созревания находится тростник в поле зрения спектрометра. Потом уже сопоставить спектральный образ с возрастом тростника, его «здоровьем», содержанием сахара в нем... Ведь каждая цветовая гамма соответствует строго определенному состоянию растения. Опыта подобных экспериментов у наших кубинских коллег еще не было.

На Кубе есть специалисты, которые, даже не пробуя тростник на вкус, могут «на глазок» довольно точно сказать, каков процент содержания в нем сахара. А вот на простые вопросы: как связана густота растений с общей массой тростника или, скажем, с его возрастом? — никто не мог дать ответа. Так что работа незаметно привела нас к исследованию законов, по которым живет и развивается тростник. Конечно, для этого пришлось дополнительно изучить массу характеристик самого растения — вроде расположения листьев, стеблей, да еще в зависимости от возраста тростника, числа проведенных рубок. Чтобы в поле зрения спектрометра, измеряющего силу отражения каждого из компонентов цвета, попало хотя бы несколько стеблей и листьев одновременно, а значит, получилась достаточно объективная статистика, необходимо было поднять спектрометр на высоту 16 метров. И через несколько дней после нашего приезда Хосе демонстрировал нам выдвижную телескопическую вышку в рабочем положении. Правда, у нас зародилось некоторое сомнение — выдержит ли она тяжелый прибор «Пегас». Однако Хосе успокоил.

— «Пегас»-то она выдержит. А вот ИСОХ...

— Болгарский спектрометр — ручной, легкий, — удивленно посмотрел на него Богданов.

— Конечно, но около него должен сидеть человек, переключать каналы, считывать показания...

— Он еще должен определять степень покрытия почвы тростником, — напомнили мы, — но одновременно работать на ИСОХе и записывать показания прибора невозможно. Значит, на вышке должны находиться два оператора.

— Ничего, вышка надежная, выдержит, — подумав, сказал Хосе, и мы облегченно вздохнули.

Забирались мы на «сложенную» вышку по скобам. Затем она выдвигалась до рабочей отметки, правда, иногда конец платформы с приборами и наблюдателем начинал совершать долго не затухающие колебания. Но Франсиско — водитель грузовика, на котором была установлена вышка, искусно гасил их. Мастерством его мы не переставали восхищаться до последнего дня.

Рабочее место на вышке отличалось тем, что наверху обдувало свежим ветерком и жар солнца действовал не так сильно. Хуже было Богданову и Л ил лесу, сидевшим в комфортабельном автобусе с кондиционером, который был необходим для компьютера — он регистрировал и обрабатывал данные «Пегаса». Хуже потому, что ребятам регулярно приходилось выскакивать из прохлады автобуса — переносить кабели, отмечать поле зрения спектрометра — в нестерпимый зной.

Месяц нашего пребывания на Кубе пролетел, как один день, который всегда начинался с того, что автобус увозил нас из прекрасной Гаваны на плантацию. Всего час езды — и караван машин, скользя по размытым дождем ярко-розовым грунтовым дорогам, осторожно въезжал в просеку между квадратами зарослей тростника. Найдена новая точка, и надо спешить набрать побольше измерений, пока солнце не затянуло облаками. Одни заводят электростанцию, другие поднимают и крепят вышку. Потом на платформу залезает Лиллес, ему поднимают туда прибор, и он крепит его к платформе. Затем наступает очередь ИСОХа. Тем временем включается и проверяется компьютер, ведь он иногда «обижается» на здешний тропический климат, вездесущую розовую пыль и дает сбои или вообще не работает. Но каждый раз Олег ухитрялся привести его в «чувство».

Закрепив страховочный пояс, забираемся наверх и мы. Вышка, скрипя и постанывая, медленно раздвигается. Заработала электростанция, и мы, надрывая горло, поддерживаем связь с наземной группой. Надо вовремя крикнуть «стоп!», когда вышка выйдет на расчетную высоту и натянутся крепящие ее к грузовику тросы-растяжки. Она ползет медленно. Мы снимаем крышки со спектрометров, нацеливаем их и тут же кричим, чтобы включали «Пегас». Но Юра сердито смотрит на нас и тычет пальцем в небо — на солнце наползло облачко, Наконец оно уплывает, но за ним движется другое. Только бы не успело облако закрыть светило еще на пять минут, во время которых длится цикл измерений «Пегаса». Он работает автоматически, но 20 спектральных каналов ИСОХа приходится переключать вручную. И еще вводить в поле зрения эталонный белый отражатель света для калибровки измерений, а затем убирать его, открывая прибору тростник, и кричать цифры отсчетов яркости товарищу, оседлавшему вышку сзади.

Как ни странно, мы успевали за автоматическим «Пегасом».

На очереди оценка степени покрытия почвы тростником. Борис не отрывается от разбитого на клеточки визира. Сидим, поглядывая то на продирающееся сквозь облака солнце, то на бескрайнее море тростника под нами. Сверху это как поле зеленой пшеницы. Но когда входишь в него с просеки, раздвигая стебли, попадаешь словно в бамбуковый лес трех-четырехметровой высоты со стволами, беспорядочно торчащими в стороны. У земли они голые, изгибаются и вьются, как змеи. А дальше на них насажены узкие острые листья метровой длины. Внизу желтые и вялые, а выше — зеленые, упругие. На самой верхушке торчит пучок из нескольких листьев. Все это переплетается и качается при любом дуновении ветра, который внутрь «тростникового леса» не проникает, так что духота там неимоверная. Тростник растет кустами в 2—3 стебля, отстоящими друг от друга на полметра. Их легко отогнуть и пройти между рядами. Но только застегнутым на все пуговицы плотной куртки, иначе можно порезаться об острые края листьев. Поэтому нам и выдали кубинскую солдатскую форму, в которой мы часто работали в поле.

Сложные, запутанные переплетения стеблей и листьев как раз и создают большие трудности при изучении тростника в сравнении, скажем, с посевами пшеницы и других злаковых культур. Солнечный свет проникает довольно глубоко в «тростниковый лес», отражается не только от верхних, но и от нижних листьев. Причем по-разному, в зависимости от их ориентации и наклона стебля. Все это надо учитывать, иначе не обнаружить четких закономерностей, определяющих спектр отраженного тростником света. Здесь сказывается ко всему прочему и цвет самих листьев, и общая высота тростника, что, в свою очередь, зависит от его сорта, возраста и ряда других факторов. Получается, не так-то просто проводить измерения в «тростниковом лесу». Даже ловким кубинцам такое не всегда удается.

Но вот цикл измерений окончен. Вездесущий Франсиско успевает зафиксировать центр поля зрения спектрометра, который виден сверху в визир. Красная повязка на его голове для нас — лучший ориентир, чем белый кружок, которым специально метится центр. Мы корректируем сверху движения Франсиско на ломаном испанском, однако больше жестами и мимикой. Но он этот «язык» усвоил сразу, и каждой снятой точке мы радуемся все вместе. Они ведь не так легко достаются, а их бывает до десяти в день...

Но вот вышка складывается, мы слезаем и тут же бросаемся к двум громадным бидонам с водой. Франсиско тем временем осторожно ведет грузовик к новой точке, а мы забегаем в автобус посмотреть на дисплее, что за данные выдал «Пегас». И снова на вышку. Уже сверху видим, как «наземная» группа кубинских ученых медленно подтягивается к только что снятой точке и начинает измерять все ее углы, длины и расстояния.

Иногда солнце скрывается надолго. Тогда сидим, посасывая сок из обрубка тростника, захваченного с собой наверх. Бывает, что наши надежды не оправдываются, небо затягивается облаками все больше. Тогда мы помогаем «наземной» группе поскорее закончить измерения — у кубинцев их куда больше, чем у нас. Затем снимаем спектрометры, сворачиваем кабели — и в гараж, под крышу, потому что дождь в тропиках не шутка.

Однажды в один из таких ненастных дней шофер Мигелито, возивший нас из Гаваны на поле, признался, что лучший фрукт в мире — мансана. Словаря у нас с собой в машине не было, и мы отреагировали лишь вежливыми улыбками. Тогда Мигелито уточнил, что этот фрукт не кубинский, его привозят, и робко добавил, что мансана вроде бы растет у нас в стране. Мы припомнили всю нашу экзотику, начиная с гранатов и кончая фейхоа, заставили Мигелито описать цвет, вкус таинственного фрукта и показать руками его форму, но увы. Приехав в отель, сразу же бросились к словарю и обнаружили, что мансана — это... яблоко.

Автобус резко прибавляет ход — мы уже на окраине Гаваны. Хосе поднимает голову и озабоченно произносит:

— Как там дела у наших друзей болгар?

— Должно быть, нормально, — уверенно говорит Богданов, и все соглашаются.

С нами работали и болгарские специалисты — дублер болгарского космонавта Александр Александров и научный сотрудник Центральной лаборатории космических исследований Болгарской АН Бойко Ценов. Они проводили спектрометрирование на легких самолетах тех точек на плантации сахарного тростника, которые мы определяли и снимали. Первый полет для проверки качества полученных данных, второй — синхронно с орбитальной космической станцией «Салют-7». Тростниковые заросли фотографировали советские космонавты А. Александров и В. Ляхов. Весь этот комплекс исследований назывался «подспутниковый эксперимент-этажерка». Орбитальная станция проходила над нашими «сахарными» полями два дня назад. Мы бездействовали большую часть рабочего дня — стояла почти сплошная облачность. Тогда-то, к концу работы, неожиданно и приехали на плантацию болгары.

— Надо же, — досадовал Александров, — именно в такой ответственный момент погода и подвела. Только на просветы вся надежда. Может, сквозь один из них на космическом снимке проглянут и поля...

Автобус тормозит у отеля, и мы выходим. В вестибюле встречаем болгарских коллег, и улыбающийся Александров говорит:

— Есть материал, над которым предстоит поработать...

Что ж, можно считать, что наш совместный эксперимент «Сахарный тростник-84» прошел успешно. Обработку полученных данных будем делать в Москве.

Когда мы уезжали, Хосе Фалькон на прощание сказал:

— Вы знаете, какую ценность представляет для нашей страны сахарный тростник. Поэтому от результатов проведенных исследований зависит многое. А в том, что они дадут отличный результат и очень помогут нам, я не сомневаюсь...

Гавана — Москва

Б. Балтер, В. Егоров

Большая вода Карибы

Жилище Ньяминьями

С обзорной площадки на трехсоттридцатишести-метровой высоте можно видеть начало всех карибских начал — водохранилище, плотину и гидроэлектростанцию.

Длина плотины, соединившей правый, зимбабвийский, и левый, замбийский, берега, — шестьсот двадцать пять метров, высота — сто тридцать. В этом бетонном колоссе скрыт машинный зал, установлены шесть турбин, которые дают электроэнергию не только Зимбабве, но и соседней Замбии. В теле плотины — шесть водосливных отверстий. Когда они открыты, Замбези обрушивает в ущелье девять миллионов литров воды в секунду.

Над каменной тесниной не умолкает пенный грохот, а по другую сторону плотины вода кажется смирной и спокойной. Будто и не она беснуется совсем рядом, напоминая людям о своем нраве.

В среднем течении на пути к Индийскому океану Замбези, протискиваясь сквозь горловину между голыми отвесными скалами, резко сужается — с шестисот до ста метров. Это и есть Карибское ущелье. Командир португальского отряда Мануэл Баретту писал 11 декабря 1667 года вице-королю о том, что там «могут лишь летать птицы да ползать змеи».

Дошедшие до нас предания утверждают, что когда-то из бурлящей воды дыбилась скала. Она была прибежищем речного бога Ньяминьями, который отправлял на дно любую пирогу или пловца, появлявшихся в его владениях. В иных легендах скала олицетворяла самого бога Ньяминьями, имевшего власть над судьбами людей и их поступками.

Рядом с камнем Ньяминьями существовали согласно легенде две других скалы. Вместе они составляли перемычку — естественный мост между прижавшимися друг к другу берегами Замбези. Но перебраться через него никто не решался — так велик был страх перед Ньяминьями, который и мост превратил в западню. Дело в том, что три скалы напоминали ловушки, какие местные жители ставили для ловли птиц и мелких зверюшек. Как только жертва попадала внутрь, крышка ловушки — «рига» — захлопывалась.

Вполне вероятно, что назван» «карива» — на языке шона «каменная ловушка» — первоначально употреблялось именно в смысле западни. Со временем «карива» превратилась в «Карибу», не утратили своего грозного значения: под страхом смерти человеку нельзя было приближаться к ней. Если же и отыскивались смельчаки, которые преодолевали пороги в долбленных и: цельного ствола дерева узких лодках, течение немедленно подхватывало их и кружило в бешеной пляске водоворотов, пока не разбивал, лодки в щепы. А уж остальное довершали крокодилы, облюбовавши это место.

Именно здесь построили плотин; и, перегородив Замбези, создали водохранилище Карибу. Самое большое в Африке рукотворное озеро.

Трагедия племени Батонка

Истосковавшись в сухой сезон по живительной влаге, Замбези на не сколько месяцев превращается полнокровную, широкую реку. Начиная с ноября вода прибывает постепенно и равномерно, как вдруг в течение одной-двух недель будто кто-то начинает подгонять и подзадоривать реку. В пик половодья шутить с нею особенно опасно. Затем уровень воды заметно понижается. Следующий октябрь река встречает кроткой и обессилевшей. Но это длится недолго: приходят дожди, а с ними — с нового ноября — и повторение всего цикла.

Решено было приступить к возведению плотины в самом начале сухого сезона. Границы обследованной геодезистами местности, подлежавшей затоплению, обозначили четырьмя тысячами каменных пирамидок. Итальянский консорциум «Импрезит» набрал строителей, в основном неграмотных сицилийских крестьян, и доставил их самолетами в Африку. На холме, где ныне раскинулся городок Кариба, был разбит их лагерь.

Для нескольких тысяч африканцев, согнанных сюда на самце тяжелые работы — дело было еще во времена — «белой Родезии», — отвели место пониже. Так возник компаунд Махомбекомбе, неотличимый от других африканских гетто. Прибыла мощная техника и, примериваясь к фронтальной атаке, начала крушить гектары девственных зарослей.

Людям батонка, жившим в этих местах, предстояло разделить судьбу Карибских скал — отступить и исчезнуть под напором сил, куда более могущественных, чем те, в которые верили они, их отцы, деды и прадеды.

Предки батонка появились в районе среднего течения Замбези примерно тысячу лет назад. Крупного рогатого скота они не держали из-за мухи цеце, которая водилась в долине, но были трудолюбивыми земледельцами, отличными рыболовами и охотниками.

Хижины батонка сооружали обычные, а вот хранилища для зерна строили по-особому — на сваях, чтобы уберечь собранный урожай от термитов. Сторожили его задиристые деревенские куры: как только прожорливые термиты пытались забраться наверх по сваям, куры уничтожали их.

Домашних животных батонка содержали в дворовых загонах. Когда наступали холодные ночи, старые люди имели обыкновение делить соломенные тюфяки с козами, согревавшими их. Одеяла батонка вряд ли видели, да если бы и видели — все равно они были им не по карману. Денег до самого последнего времени этот народ не знал. Батонка щедро отдавали слоновую кость и шкуры за соль и бусы. Ожерелья и серьги они носили без различия полов. Одежда батонка — короткие юбочки, с той лишь разницей, что женские делались из шкур, а не из материи, как мужские, и имели по бокам разрезы.

Пристрастия к украшениям — черта, характерная для многих этнических групп в Африке. Но надо сказать, что понятие о внешней привлекательности у каждой из них трактуется по-своему, порой своеобразно.

Французская поговорка гласит: «Чтобы быть красивым — надо страдать». Но долготерпение какой-нибудь европейской модницы в салоне красоты не идет ни в какое сравнение с мучениями женщины-батонка, над которой колдует старик-зубодер, не имеющий специальных инструментов.

Не столь болезненна, но тоже не из приятных процедура прокалывания ноздрей у мальчиков. Вначале колючкой делают в носу отверстие и оставляют ее продетой через ноздри, чтобы ранки не затянулись. Потом временную колючку заменяют травинкой потолще, потом иглой дикобраза. Когда мальчик становится юношей, иглу вынимают и прячут — на всякий случай.

Однажды я видел взрослого мужчину-батонка, в носу которого красовалась такая игла. Как мне объяснили, он вдовец и юношеская игла в ноздре — способ оповещения соплеменниц, что он ищет новую спутницу жизни.

Встречал я женщин-батонка, лица которых густо вымазаны красной охрой. Оказывается, такая косметика имеет утилитарное назначение — ее не переносят насекомые.

Не раз за свою долгую историю батонка подвергались набегам соседей — и ближайших и дальних.

Видимо, с тех времен установился у батонка обычай, который в Родезии любили приписывать их «дикости», — удалять у женщин шесть передних зубов — четыре резца и два клыка. Но кто знает, скольких женщин эта операция защитила от алчных взглядов чужеземцев?

А что касается дикости и варварства, то его батонка видели предостаточно. Вот один лишь эпизод, о котором известно из книги Фредерика Селуса «Охотничьи странствия в Африке». Однажды он оказался на землях батонка вскоре после того, как там побывал караван работорговцев.

«22 ноября 1877 года во второй половине дня, — писал он, — мы миновали еще несколько сожженных деревень и видели на тропинке трупы батонка». И далее следует сцена встречи с женщинами-рабынями: «На каждую был надет железный ошейник, и все они были скованы пятифутовой цепью. Утром женщин посылали обрабатывать поле мотыгами, а на ночь, по-прежнему соединенных цепью, запирали в прямо-угольном бараке. С веранды свисали три плети из сыромятной кожи бегемота. Концы этих плетей почернели от засохшей крови».

В различных публикациях, которые появлялись в Родезии, упоминание об этом эпизоде обычно сопровождалось оговорками, что, дескать, он относится к жестокому времени до прихода «белых пионеров». Типично в этом отношении рассуждение родезийского писателя Фрэнка Клементса в книге «Кариба».

«Последние караваны рабов, — повествует автор, — исчезли на соседней португальской территории (то есть в Мозамбике) лишь в 1912 году. Вот как близка Африка к тому времени, которое многие в Европе полагают далеким прошлым рабства, и насколько коротка память у тех, кто готов осудить все достижения белых родезийцев».

Исторический экскурс в колониальное прошлое конкурента по захвату чужих земель — Португалии — для Клементса лишь удобный повод, чтобы взять под защиту родезийские порядки.

Но вот событие не семидесятилетней давности, а совсем недавнее. В период, когда шла вооруженная национально-освободительная борьба зимбабвийского народа, опасаясь возможных связей батонка с партизанами, их по приказу премьер-министра Смита загоняли за колючую проволоку «стратегических деревень».

Это не было случайным, изолированным эпизодом в истории взаимоотношений родезийской администрации с местным населением. Батонка уже познали произвол и насилие, когда при строительстве Карибы около пятидесяти пяти тысяч человек было выселено с родной земли в чужой и необжитый край.

Комиссар по делам туземцев, как именовался родезийский чиновник, собиравший годовую подать в два фунта стерлингов с каждой души, наведывался к батонка в их малярийные места в сухой сезон. Этот чиновник и принес батонка невероятное известие о том, что они должны собрать свой скарб и убраться за самые дальние холмы.

Но люди, тесно связанные с Карибой, не ведали ни о будущей плотине, ни об озере, которому после перекрытия Замбези предстояло разлиться в тех самых местах, где они издавна жили. Впрочем, для правительственных чиновников «самоуправляющейся колонии Родезии» не было ничего странного в том, что со старейшинами никто не посоветовался и ничего им не объяснил.

Мощный гидрокомплекс сулил Родезии заманчивые перспективы. Так стоило ли ради этого принимать в расчет затерянную в глухомани и забытую этническую группу, которую колониальная администрация считала одной из самых примитивных и отсталых в стране!

Передав распоряжение, полученное из Солсбери, чиновник отбыл восвояси. Шум мотора его «лендровера» давно уже замер в кустарнике и пыль улеглась на дороге, а батонка все не расходились по хижинам.

Как, «варунгу» — так между собой они называли людей белого племени — хотят изгнать их потому, что сюда придет большая вода, которая затопит деревни, поля и священные для них могилы?! Нет, они не могли согласиться с этим. Великий бог Ньяминьями не допустит такого надругательства. Он покарает тех, кто осмелится вторгнуться в его царство...

От стариков батонка и сегодня можно услышать рассказы о том, как разгневались духи, узнав, что варунгу вынуждают народ покинуть землю предков. И тогда духи дали знать, что Ньяминьями защитит тех, кто останется. Он сделает так, чтобы вода в Замбези закипела и разрушила дьявольский мост через реку. А всем сохранившим веру в него Ньяминьями подарит чудесную возможность существовать и под водой, когда она разольется...

На архивных полках я разыскал подшивки родезийских газет с описанием того раннего августовского утра 1956 года.

...Колонна из пятнадцати военных грузовиков остановилась посреди деревни, в которой, как полагали колониальные власти, жили «зачинщики смуты». Их силой затолкали в машины.

В те дни над проселочными дорогами в краю батонка стояли столбы пыли. Если офицер, руководивший отправкой, был милостив, он разрешал совершить торопливый обряд умиротворения духов. Тогда в воду бросали символическое изображение человечка, сделанного из пучков сухой травы. Но чаще всего прощание ограничивалось заклинаниями, в которых батонка шепотом просили духов простить их, потому что покидают они насиженные места не по своей воле.

Потом начиналась погрузка скарба — нескольких мешков зерна, горшков для приготовления пищи, тамтамов, колебас, стрел и шкур. Многие до того ни разу не видели машин. Только детишки беззаботно карабкались через их борта, ожидая, когда же таинственная сила понесет их неизвестно куда. Урчали моторы, отданы команды. Последняя ниточка, связывавшая батонка с родными очагами, вот-вот оборвется. Старик хранитель все ходил вокруг священных могил, шептал что-то предкам...

Насильственное переселение шло полным ходом, а соплеменники батонка по другую сторону Замбези, в Северной Родезии (нынешняя Замбия), все еще вели переговоры с представителями колониальной администрации об условиях переезда. В долине Гвембе, на левом берегу реки, батонка насчитывалось около шести тысяч. Окружной комиссар без всякого повода распорядился арестовать деревенского вождя Сианзембве. Возмущенные крестьяне отбили его, обратив комиссара в бегство. Тогда для руководства операцией против бунтовщиков, как их именовали в официальных донесениях, прибыл собственной персоной губернатор Северной Родезии. Облаченный в парадный мундир с позументами, он сидел в плетеном кресле в тени манго и ждал, когда зачинщики явятся к нему с повинной. Время шло, однако, к великому изумлению и гневу высокопоставленного чиновника, никто не приходил.

Прождав до обеда, губернатор перенес встречу на следующий день. На сей раз не было ни почетного караула, ни оркестра, специально привезенных из Лусаки. С большим трудом полицейским удалось согнать человек двадцать. Взбешенный губернатор в треугольной шляпе с развевающимся на ветру плюмажем прокричал взиравшим на него исподлобья крестьянам: «Я покажу вам, как не повиноваться королеве! Вы меня еще вспомните!»

Через день колониальные власти Северной Родезии распространили краткое сообщение о том, что при «столкновении с полицией» восемь человек было убито и тридцать четыре ранено.

Увы, речной бог Ньяминьями не сумел уберечь от смерти тех, в кого летели кусочки свинца. Не остановил он и колонны грузовиков, вывозивших батонка за триста с лишним километров вверх по течению Замбези.

Если на Карибе штиль и вода такая прозрачная, что можно увидеть дно, батонка говорят: «Ньяминьями сегодня спокоен». Но когда небо хмурится, озеро становится непроницаемым и темно-зеленые волны, отороченные кружевами пенных барашков, с остервенением гложут берега, значит, бог гневается. Он сожалеет, что согласился жить без солнечного света и попал в ловушку, которую когда-то сам поставил людям.

Бывает и так: земля под ногами, которая продолжает испытывать сжатие огромной массы воды в озере, — шутка ли сказать: сто семьдесят семь миллиардов тонн! — колеблется под ногами, как во время землетрясения.

И тогда батонка обмениваются многозначительными взглядами. Это он, Ньяминьями, на дне озера дышит и напоминает о себе людям:

— Я жив, я по-прежнему великий повелитель Карибы!

Озеро становится взрослым

Где теперь обе «белые Родезии»? Есть ныне Зимбабве и Замбия, независимые африканские государства.

Они унаследовали не только озеро и плотину, но и все проблемы гигантского искусственного водоема.

Достигнув проектной, отметки в сентябре 1963 года (средняя глубина озера — двадцать восемь метров, максимальная — сто двадцать), Кариба превратилась в стабильный водоем, подверженный годовым колебаниям уровня воды от трех до шести метров.

К этому времени в жизни озера проявились новые черты, не очень заметные на первый взгляд, однако важные для понимания экологического процесса. Водяная растительность облюбовала теперь и отмели. Появились различные виды рыб, в том числе и те, которые в этих местах не водились.

Прежде, когда плотины еще не было, многие копытные во время сухого сезона ежегодно переселялись с возвышенных мест на заливные равнины и оставались там до начала декабрьских дождей.

Теперь эти земли оказались в зоне затопления. Травоядные с трудом приспосабливались к новым условиям, еды не хватало, численность животных начала сокращаться.

Однако произошло событие, изменившее эту экологическую картину. Через три года после того, как Замбези широко разлилась по бушу, появился ползучий злак, называемый итальянским просом. Вскоре он усеял озерные берега, чему способствовал красногрудый лещ: он поедал просо под водой, а кусочки его разносились течением в новые места дрейфующими по Карибе водорослями и укоренялись. В непосредственной близости от Карибы зазеленели покрытые травой обширные луга. В результате количество копытных снова возросло.

Как и в других национальных парках, сюда во время сухого сезона приходят стада слонов, буйволов, импал. В этот период трава, словно наверстывая упущенное, поражает пышностью. Но небо затягивают тучи, дожди становятся регулярными, вода прибывает с каждым днем. Наконец наступает момент, когда она полностью смыкается над лугами. И так до следующего сухого сезона.

На побережье озера поначалу пошли в рост фикусы. Однако в период половодья стволы и ветви оказались в воде, чем немедленно воспользовался прожорливый красногрудый лещ, поедавший кору деревьев. Фикусы зачахли, и ничего с этим нельзя было поделать.

На динамику экологических процессов порой влияют самые неожиданные и, казалось бы, не связанные между собой факторы. Так произошло, когда в озеро выпустили около полумиллиона мальков пресноводной сардины. Вскоре турбины гидроэлектростанции начали всасывать огромное количество этой рыбы.

Молва о «сардиновом взрыве» (улов, составлявший в первый сезон сто тонн, за год увеличился в пять раз) разнеслась по Зимбабве. Район Саньяти в юго-восточной части Карибы, где было замечено особенно много косяков сардины, светился по ночам, когда шел лов, огоньками рыбацких фонариков.

А тем временем исподволь в озере шел тихий и незаметный постороннему взору экологический процесс: в нижних слоях тины на озерных отмелях прокладывали дорогу песчаные мидии, ставшие важнейшим компонентом экосистемы озера. Ученые предполагают существование непосредственной связи между этими моллюсками и «сардиновым взрывом». Согласно одной из гипотез помет сардин улучшил условия питания и размножения моллюсков. А может быть, дело обстояло как раз наоборот: экскременты миллионов моллюсков способствовали увеличению массы планктона, которым питается пресноводная сардина.

И возник один из вопросов, на который еще предстоит ответить науке и который имеет для Карибы неотложное практическое значение: как скажется на сардиновом промысле добыча мидий (их собираются использовать в пищевой промышленности)? Не повлечет ли это за собой, подобно цепной реакции, изменения во всей экологической системе Карибы?

— Время покажет, и озеро, возможно, преподнесет людям еще не один сюрприз. Но для этого необходимо, чтобы оно не стало мертвым, — так сказал мне сотрудник Карибского научно-исследовательского института рыбоводства Рон Томсон.

Мрачный прогноз имеет реальную основу. Дело в том, что земли в районе водоема опыляются химикатами — удобрениями и инсектицидами в целях борьбы с малярией и мухой цеце. Известно, что многие из них, в частности ДДТ, препятствуют нормальному протеканию процесса фотосинтеза в водорослях и убивают насекомых. Это, в свою очередь, ведет к сокращению количества рыбы, которая начинает ощущать недостаток корма.

Под угрозой не только обитатели озера. Около Карибы были собраны яйца орла-рыболова. Их зараженность ядохимикатами оказалась больше, чем была зараженность яиц белоголового орлана в Соединенных Штатах, когда этот вид начал исчезать по аналогичным причинам.

— К счастью, споры вокруг ДДТ привели к значительному сокращению применения этого «убийцы», — заметил Томсон.— Однако необходимо добиться полного запрещения ядохимикатов.

Окончание следует

Борис Пиляцкин корр. «Известий: специально для «Вокруг света

Паруса для солнечного ветра

Вокруг снежная равнина— белая, слепящая. И едва приметная тропка на ней, петляя, тянется к деревянному дому. Мне — туда.

В небольшой комнате за столом сидел худощавый парень в толстом шерстяном свитере. Он поднял голову и, почему-то с удивлением взглянув на меня, спросил:

— Как вы к нам добрались?

— На автобусе...— растерянно ответил я.

— Точно? — обрадовался он и вскочил.— Ну, наконец-то прошла зима. Тогда «ура!» весне. Давайте знакомиться — Валерий Козлов, старший научный сотрудник группы диагностики межпланетной плазмы.

Вот так началось мое знакомство на Тикси с космофизиками. В первый момент я не решился спросить у бурно возрадовавшегося вдруг Валерия Козлова, как это повлиял мой приезд на приход весны. Но немного позже все стало ясно. У сотрудников Тиксинской геокосмофизической обсерватории существует только одна, но самая верная примета начала весны — когда пускают на линию рейсовый автобус. Новость разносится молниеносно. Значит, вместо вездехода космофизики станут ездить теперь на полигон к своим приборам и счетным машинам на автобусе. Мне эти семь километров тоже придется преодолеть не раз, чтобы узнать подробнее об уникальных геокосмофизических исследованиях очень важных явлений, происходящих в высоких слоях атмосферы и околоземном космосе.

Я уже знал, что в Тиксинской обсерватории изучают такие явления, как геомагнитные вариации солнечного излучения и пульсации, ионосферные возмущения, поглощение радиокосмических излучений на различных частотах, атмосферный инфразвук... Ну а зачем все это надо? Какая польза от них людям?

Вот такой вопрос я сразу задал Валерию Козлову.

— Жизнь — явление космическое, — усмехаясь, философски заметил Валерий.— Чем глубже мы проникнем в космос и поймем, что, почему и как там происходит, тем быстрее разберемся в целом ряде процессов, происходящих на Земле. А Крайний Север для этих исследований просто уникален...

Кое-что об этом я выяснил еще раньше в беседе с директором Института космофизических исследований и аэрономии Якутского филиала Сибирского отделения АН СССР профессором Ю. Шафером.

— Естественные явления в околоземном космическом пространстве по своему многообразию, взаимосвязям, мощности, временным характеристикам и геометрии практически не могут быть промоделированы в масштабах лабораторного эксперимента, — говорил он.— Ими невозможно управлять, их нельзя повторять. Одна лишь, например, средняя магнитная буря эквивалентна по энергии взрыву мегатонного термоядерного заряда. Ее действие распространяется на огромный объем космического пространства. На Земле смоделировать подобные космические процессы просто невозможно. Нет модели — нет и теории. То есть постоянного, научно обоснованного предсказания жизненно важных для нас явлений...

О существовании космических лучей догадывались давно, но и только. Еще древние, изучая явления природы, смутно понимали, что между нашей земной жизнью и тем, что происходит в небе, существует какая-то таинственная, необъяснимая, но крепкая и постоянная связь.

Примерно три с половиной столетия назад европеец впервые обратил изучающий взгляд на Солнце. Легендарный Галилей сообщил потрясенным современникам, что на божественном их светиле имеются темные пятна. Одновременно и независимо друг от друга начали изучение Солнца европейские ученые Шернер, Фабриций, Гариотт. Целью их исследований стали знаменитые пятна.

На заре XX столетия кощунством казались мысли видного русского и советского ученого Александра Леонидовича Чижевского, утверждавшего, что «жить — это значит пропускать сквозь себя поток космической энергии в кинетической ее форме».

Лишь миллиардная доля солнечной энергии достается нашей планете. Однако профессор Чижевский с абсолютной точностью доказал, опираясь на многолетние собственные наблюдения и анализ архивных данных, что легче найти иголку в стоге сена, чем обнаружить в органическом мире планеты процесс, в котором так или иначе не участвовало бы Солнце. От состояния его зависят рождаемость и вес младенцев, количество браков и смертей, а также вспышки эпидемий, число поражений человека ударами молнии и пожаров от нее, ухудшение человеческого здоровья, обострение течения болезней...

Кроме того, Солнце «колеблет» период зацветания растений, время весеннего прилета птиц и рост древесины, размножаемость, миграцию насекомых, рыб и животных, падеж скота...

В конце XIX века Русское географическое общество вместе с Академией наук решили организовать сразу две полярные станции: в устье Лены, примерно там, где сейчас находится поселок Тикси и Тиксинская геокосмофизическая обсерватория, а также на Новой Земле.

Экспедиция в устье Лены вышла из Петербурга 16 декабря 1881 года, но лишь спустя шесть месяцев — 4 июня 1882 года — троим ученым и нескольким матросам удалось на небольших судах спуститься по Лене к Ледовитому океану. Самым подходящим местом для зимовки оказалась небольшая уютная бухточка на острове Сагастырь — примерно в двухстах километрах от нынешнего поселка Тикси. Неблизким был их путь и нелегким. Осенние штормы на Лене начались в том году необычно рано. Во время одного из них утонули, все приборы для магнитных наблюдений. Можно было представить себе отчаяние, охватившее ученых. А через несколько часов после окончания шторма невероятными усилиями приборы удалось спасти. Два с лишним месяца потребовалось для их ремонта и наладки, но магнитные наблюдения все же начались.

Исследователи жили в каютах, на своих небольших суденышках. Одновременно вели наблюдения и строили лагерь.

Затем пришла зима, началась полярная ночь — пурга, мороз под пятьдесят. Для того чтобы выполнить всю программу наблюдений, не хватало подготовленных специалистов, и матросы под руководством ученых самоотверженно взялись за изучение незнакомых дисциплин. И тут же применяли полученные знания на практике.

Наблюдения, записи, дневники, которые привезла экспедиция, и по сей день коллеги-ученые называют прекрасными, а вклад горстки мужественных людей в отечественную и мировую геофизику — неоценимым.

Казалось бы, за столь долгий по человеческим меркам промежуток времени можно узнать о Солнце многое. Но точных знаний как о самом светиле, так и о явлениях, которые оно вызывает на Земле, воздействуя на ионосферу, магнитосферу, атмосферу нашей планеты, накоплено все еще мало.

Космофизика — наука без теории. А теорию невозможно создать без изучения моделей интересующего явления, на которых только и возможно проследить вероятное развитие событий «в натуре».

Но как смоделировать Солнце? Или космическое пространство, по которому летят к нам таинственные космические лучи? Одна лишь магнитосфера Земли — каплевидная полость, обтекаемая солнечным ветром, — простирается навстречу Солнцу на расстояние, равное примерно 65 тысячам километров, а хвост ее тянется за нашей планетой на миллионы километров... Как смоделировать ее?

Что ж, выходит, ученым не под силу справиться с такими масштабными загадками природы?

— Почему же, — помню, возразил мне профессор Шафер, — масштабность решаемой проблемы лишь ставит нам условия, которые заставляют ученых объединять свои усилия. Просто нужна была гигантская лаборатория. Тогда, как говорится, масштаб инструмента соответствовал бы грандиозности изучаемых явлений...

Получалось, что не так уж все и сложно. Достаточно организовать в нужных пунктах наблюдательные станции с регистрирующими приборами и...

— Как бы не так! — сказал Шафер.— Земля ныне сама служит источником различных излучений: на полную мощность работают заводы, контрольно-измерительные приборы, летают самолеты и ракеты... Как разобраться космофизикам, что фиксируют их датчики: дыхание Солнца или производственный аврал на соседней фабрике? Вот и поняли, что только станции, расположенные в безлюдных, не обихоженных человеком местах, могут сослужить добрую службу. Но где расположить их? Идеальное, казалось бы, место — океан. Но на его поверхности невозможно разместить станции с постоянно точными координатами. Тогда и обратили внимание на Север. Обширные пространства северо-восточной части Азиатского континента оказались идеальным местом для геокосмофизических исследований. И не только потому, что здесь находится «кухня погоды». Разница между максимальной температурой лета и зимы здесь более ста градусов, она и обусловливает высокую прозрачность атмосферы. Вечная мерзлота толщиной в несколько сот метров — хороший изолятор от помех снизу. Еще одна уникальная и необходимейшая особенность — разница между геомагнитным и географическим полюсами в 11 градусов — помогает ученым с большой точностью отличать волновые излучения Солнца от корпускулярных.

Кроме того, на территории Якутии «как нарочно» расположилась значительная часть Восточно-Сибирской мировой геомагнитной аномалии. Это «железо» при возмущениях на Солнце вызывает, как говорится, огонь на себя и очень облегчает наблюдения...

Тогда-то и родилась идея сооружения знаменитого теперь на весь мир Якутского меридиана — научного «прибора» длиной 1200 километров. Якутск—Жиганск—Тикси—остров Котельный — в каждом из этих пунктов находится станция наблюдения, и все исследования ведутся синхронно, по единой программе. Получается как бы моментальная фотография того, что происходит в магнитосфере, ионосфере, плазмосфере... то есть в тех самых «отделах» верхних слоев атмосферы и околоземного космоса, с помощью которых Солнце и «управляет» земной жизнью. И таких «фотографий» обрабатывается и анализируется ежегодно тысячи.

Хозяйство Белозерцева — посредине Якутского меридиана. Примерно на полпути от Якутска до Тикси. Здесь не поражает своим притягивающим мерцанием электроника, не впечатляет размерами аппаратура. Два балка. Вездеход у крыльца. Антенна над головой. Да еще кое-что из научной техники на улице, возле дома. В балках и лаборатории, и слесарная мастерская, и кают-компания, и камбуз. И везде необыкновенная чистота. В этом отношении Белозерцев строг, даже придирчив: закрыл за собой входную дверь — будь любезен, переобуйся немедленно в тапочки. И в слесарке у него все сверкает, и на кухне. А окна опутывают огуречные стебли...

— Зеленый цвет успокаивает дежурного, — хитрил Белозерцев.— Да и свежий огурец при нашем климате — это масса внеплановых положительных эмоций...

Да, они очень нужны геофизикам — положительные эмоции. Служба их не из легких. В любую погоду: будь то пуржливая полярная ночь или жаркое комариное лето, — точно в назначенное время снимаются показания приборов, запускаются шары-зонды, щупают небо антенны радиолокаторов.

Жиганскую станцию от поселка отделяет широкий залив. Осенью и весной, когда лед ненадежен, курсирует вертолет. А в непогоду как сменить дежурного? Экстренный вариант — в обход по тайге. Поэтому геофизикам не привыкать дежурить несколько дней, а то и неделю.

А каково магнитосферщикам? Их домики легко отличить по традиционным поленницам дров, которые занимают иногда едва ли не больше места, чем сам научный павильон. Причина: возле приборов не должно быть ничего железного. Даже радиаторов парового отопления. Дровами топят, едва на ночь хватает тепла от жарко натопленной с вечера печи...

Однако крупнейшая в мире установка для наблюдения космических лучей расположена вблизи села Октемцы, в 25 километрах от Якутска. Именно здесь пытаются найти ответы на вопросы: как зарождаются космические лучи и кто «снабжает» их энергией, при помощи которой они способны преодолевать расстояние в сотни тысяч световых лет? Солнце? Галактика? Вселенная?

Нет, не Солнце, со всей уверенностью вскоре сказали ученые, рождаются они, очевидно, в нашей Галактике, и возраст этих странников «всего» около ста миллионов лет.

Как признался кандидат физико-математических наук Евгений Бережко, без боя космос не отдает свои секреты и технически вооруженным ученым.

— Профессору Крымскому, — объяснял он мне, — удалось открыть универсальный механизм ускорения частиц в космосе. В нашей Галактике приблизительно раз в сто лет происходит взрыв сверхновой звезды. Вот и появилось предположение, что для космических лучей источником их мощных энергий может стать вспышка сверхновой, Образуется ударная волна, которая как бы подталкивает частицы, придавая им все большую скорость.

Разогнанное таким образом вещество космических лучей, в свою очередь, начинает влиять на саму структуру волны. А вот почему? Это нам еще предстоит выяснить...

Загадочные космические метаморфозы, происходящие на невообразимом удалении от Земли, имеют немаловажное практическое значение. Об этом мне рассказал Валерий Козлов еще в Тикси:

— Изучение космических лучей радует пока что только теоретиков. Зато наблюдения за солнечной короной, где и рождается солнечный ветер, уже приносят ощутимые «материальные» плоды.

Якутские исследователи установили, что между количеством нефти на планете и землетрясениями существует прямая связь. На специально сконструированных установках имитировались сейсмические волны, которые сопровождают любое землетрясение. А в зону искусственного катаклизма поместили органический образец. Таким образом удалось получить и нефть и газ. То есть полностью смоделировать аналогичные природные процессы.

Но количество — теперь существует предположение, что и качество, — землетрясений зависит от солнечной активности... Как говорится, дело за «малым» — наладить строгий учет и анализ космофизических явлений...

Пращуры современных якутов, вытесняемые с юга Азиатского континента более сильными племенами, впервые увидя северное сияние, всполошились и... обрадовались. «Хорошо, — решили старейшины, — это отражаются на небе огни юкагирских костров, которые горят впереди, на севере. Значит, там люди».

«Юкагирские огни», «играет океанская рыба» и просто «халлан умайар» — «небо играет». Так называют якуты таинственные холодные всполохи на северном небе.

Сегодня сияния помогают космофизикам заглянуть не только в верхние слои, но и за пределы атмосферы. Более трехсот тысяч снимков, сделанных с помощью тиксинской аппаратуры, пришлось просмотреть, прежде чем пришли к неопровержимому выводу: форма дуг полярных сияний в точности повторяет линию берега — морского или речного. Никакая авиаразведка не доложит капитану судна с такой точностью и в таких масштабах о близости желанных берегов.

И вот Владимир Парфентьевич Самсонов, начальник лаборатории полярных сияний, первым из ученых доказал, что, кроме всего прочего, сияния — это еще и зеркало земной «подложки». То есть богатства недр, залежи полезных ископаемых отражаются в небе.

Более поздние наблюдения со спутников подтвердили выводы якутского ученого — сияния появляются чаще всего в районах магнитных аномалий...

— Необязательно быть профессиональным геофизиком, — с улыбкой говорил Валерий Козлов перед моим отъездом, — чтобы понять, какие выгоды сулит человечеству одно только это открытие... А ведь сияния — лишь самый первый более или менее доступный источник сведений об околоземном космосе. А если бы мы могли видеть в радиодиапазоне, то... воочию убедились бы, что пустоты в околоземном космосе не существует...

За Открытия в области изучения космических лучей группе сотрудников во главе с заведующим теоретическим отделом Института космофизических исследований профессором Г. Крымским была присуждена премия Сибирского отделения АН СССР.

Таковы сегодня будни науки. Как однажды заметил один из ведущих специалистов в этой области, член-корреспондент АН СССР В. В. Мигулин: «Еще неясно, почему в ионосфере и магнитосфере Земли происходят те или иные события: надо копить и копить статистику. А это штука капризная: даже при повторении знакомых явлений что-нибудь да происходит в них по-новому». Но якутские ученые уверены— солнечный ветер должен наполнять земные паруса, работать на людей.

Москва — Тикси

Петр Новиков, наш спец. корр. Фото автора

Преданья медвежьего следа

Звенят по снежному насту полозья легких нарт. Мы летим, зарывшись в меховые доспехи, берегом Ляпина, самого рыбообильного притока Северной Сосьвы. Олени несут нас к горизонту, к синим зубцам Урала, к доброй таежной хозяйке — волшебнице Миснэ. Богиня ожидания, она приютит в своих владениях уставшего охотника или продрогшего путника... Мой спутник и друг, поэт Юван Шесталов, верит, что и мы встретим Миснэ. Но как найти ее дом в этом заснеженном лесу с охотничьими лабазами, со священными деревьями, на которых когда-то были вырезаны таинственные личины? Как услышать ее зов? Может быть, он в этом скрипе полозьев или свисте ветра? А может, нужно искать Миснэ не под пологом снежного леса, а в тепле домашнего очага, в песнях мансиек, поддерживающих это тепло, чтобы обогреть ушедших на охоту или рыбалку мужей и сыновей? Три года я ждал этого дня. Ждал, чтобы побывать на Медвежьих плясках, или играх, как называют этот праздник манси — народ охотников, рыбаков и оленеводов, живущий на северной окраине сибирской тайги. Этот праздник нельзя предсказать или вычислить по календарю: ведь чтобы он состоялся, должен быть убит медведь. «Убит медведь» — манси никогда бы так не сказал: зачем поминать всуе по имени хозяина тайги, своего великого предка? Услышит — обидится. Лучше сказать о нем «вортолнут» — «в лесу живущий».

Охотничьи реалии, богатый мансийский фольклор и не менее богатое народное искусство впитал в себя Медвежий праздник:

Семь седых веков суровых

За ночь мимо проплывет...

Видишь:

Жизнь таежных манси,

Жизнь охотников таежных,

В плясках огненных встает.

Из этих стихов мансийского поэта, лауреата Государственной премии Ювана Шесталова, с полотен его замечательных земляков — художников Константина Панкова и Геннадия Раишева, из таежных преданий и легенд, из книг историков и этнографов смотрела на меня, завораживая, оскаленная медвежья морда с красными угольками глаз и манила на праздник, в даль расстояний и времен.

И вот мы с Шесталовым в заснеженной тайге, и тайга эта ждет теперь от нас охоты. Медведь спит в берлоге, и струйка пара вырывается из сугроба, словно под снегом пробивается горячий источник. Чтобы надеть праздничные маски, мы должны прервать медвежий сон. На алтарь искусства положить настоящую жизнь.

Но чем ближе давно желанный миг, тем сильнее что-то противится во мне — нет, не древнему обычаю, конечно, но нашему праву принести эту жертву. С высоты полета над тайгой и берлога, и бурелом вокруг, и застывшая подо льдом речка, и весь этот мир лесной оглядываешь теперь одним взглядом и видишь иную жизнь, пришедшую сюда, с ее новыми городами, нефтяными вышками и газопроводами. Преданья медвежьего следа вплетаются тонкой ниточкой в это огромное пестрое полотно, и на былые обряды невольно ложится отсвет сегодняшних дней...

Нет, конечно, не должны будить медведя семь магических выстрелов, иначе отвернется от нас богиня Миснэ. Спи, вортолнут, а мы сыграем, споем, спляшем твой праздник, чтобы слышала вся окрестная тайга, чтобы жила медвежья сказка.

...Двадцать пять лет прошло с тех пор, как Юван Шесталов видел в этих местах последний настоящий Медвежий праздник — живы были тогда еще его дед и другие старики, знавшие весь сложный сценарий представления, все его песни и причуды. Игрались Медвежьи пляски и позже, играются, хотя редко, и сейчас, но в сильно упрощенном виде. И мы с Юваном задумали восстановить полузабытое действо, народный праздник манси и хантов, пригласив на него знатоков и лучших исполнителей ролей Медвежьих игр со всего Ханты-Мансийского автономного округа. Березовским райкомом партии разосланы были телеграммы и телефонограммы по селениям и деревенькам — паулям, и мы с нетерпением ожидаем результатов в Сосьве — селении на берегу Северной Сосьвы, где у Шесталова что ни житель — то родственник, друг детства или один из героев его книг.

На третий день из Березова — того самого, куда сослали в свое время князя Александра Меншикова, — прилетел вертолет. Взвихрил снег за околицей, и к нам пожаловали «артисты» — пенсионер Константин Васильевич Новьюхов из поселка Теги, известный своей игрой на национальном музыкальном инструменте нарсюх, Николай Егорович Тасманов — мастер игры на пятиструнном санквылтапе, знаменитый охотник из Полновата Петр Иванович Юхлымов, «низведший» не одного медведя и лучший исполнитель охотничьих песен на Медвежьих праздниках. Прилетели даже восьмидесятилетние охотники и рыбаки Петр Сергеевич Таратов из деревни Нильдино и Никита Лукьянович Гындыбин из Кимкьясуя. А начальник окружного управления культуры Александр Эрнестович Гербер привез из Ханты-Мансийского музея так необходимую для праздника медвежью голову. Весть о предстоящем событии, опередившая наш приезд и взбудоражившая село, снова вмиг облетела дома. Еще бы, никто не помнил, чтобы этот праздник проводился с такой обстоятельной подготовкой, — ну, приедут, бывало, на оленях соседи, но чтобы вертолет с почетными гостями... Нет, такого не бывало!

Подыскали самую просторную избу, из нее, как положено, вынесли все лишнее, в передний угол поставили стол, на котором будет покоиться медвежья голова. Для украшения комнаты и стола по всему селу собирали непременные атрибуты праздника — узорчатые берестяные короба, орнаментированные изделия из оленьего меха, яркие бисерные вещицы. Хранительница местного школьного музея народного искусства, бывшая учительница Анфиса Михайловна Хромова, обучающая сосьвинскую детвору традиционным художественным промыслам, не пожалела лучшие экспонаты — обрядовую медвежью люльку, резную деревянную посуду с ложками, старинный санквылтап со струнами из оленьих жил — самый популярный мансийский инструмент, название которого переводится как «звенящий». Родственный финскому и карельскому кантеле, схожий с нашими гуслями, он, вероятно, является одним из древнейших музыкальных инструментов. Игра на санквылтапе неизменно сопровождала Медвежьи пляски, шаманские камлания, а из мансийских сказок мы знаем о волшебном санквылтапе, делающем того, кто владеет им, всесильным.

Сосьвинцы охотно включились в подготовку к празднику: готовили нарты для торжественного кортежа, шили берестяные маски, начищали котлы для варки оленины и рыбы — праздничного угощенья, притаптывали снег для костра во дворе. А в сельсовете тем временем заседал «совет старейшин» — уточняли сценарий представлений, распределялись роли. Хотя Медвежьим пляскам свойствен определенный порядок, но на них, как и на всяком народном представлении, есть полная возможность импровизации, неожиданных реприз, сценок, острых шуток — они-то и сообщают празднику ту злободневность, которая соединяет древние обряды с сегодняшней жизнью.

...И вот настал наконец долгожданный миг, когда подкатили к крыльцу нарты, в которых на разостланной медвежьей шкуре красовалась бурая клыкастая голова хозяина тайги. Праздник начался! Встречать нарты собралось полсела. Прогремели семь положенных выстрелов, и замелькали в воздухе снежки. Так повелевает традиция: ведь встречают не простого зверя, а своего грозного предка, который может возродиться после смерти. И чтобы душа убитого Старика не принесла людям вреда, нужно очиститься перед ней — водой или снегом, — а затем умилостивить ее, задобрить. Для этого, собственно, и проводится Медвежий праздник. Голову бережно вынимают из саней, торжественно передают с рук на руки и после ритуальной борьбы у двери вносят в дом, где водружают на «священный» стол среди яств — хлеба, печенья, конфет, рыбы, оленьего мяса. Перед головой ставят блюдце с курящейся чагой — целебным березовым наростом: это тоже обряд очищения.

Почетные места по обе стороны головы занимали раньше старейшины или шаман и охотник, который «привел» на праздник Когтистого Старика. В шаманьем костюме сегодня сам Юван Шесталов, «красный шаман», как любит он себя называть. По правую руку от него охотник Петр Иванович Гохлымов. Вдоль стен сидят на лавках помощники охотника, музыканты, зрители. Центр комнаты свободен для танцев и представлений.

Густая бахрома шаманской шапочки скрывает лицо Ювана, в руках у него бубен. Все быстрее бьет он в бубен, потом выходит в круг, и начинается древний танец. Легенда гласит, что очень давно, когда люди не умели еще добывать огонь, жил медведь вместе со своим отцом Торумом, творцом мира, за облаками и, видя оттуда землю, менявшую свой наряд с белого на зеленый, думал, что жизнь на земле интереснее, чем среди звезд. Трижды просил медведь своего могущественного отца отпустить его вниз, пока тот согласился.

Спустил он сына в люльке на землю. Проголодался медведь на земле, стал проситься обратно, но разгневанный отец вместо этого бросил ему лук, стрелы и огонь и повелел жить на земле, добывая себе пищу, и чинить там праведный суд над теми, кто творит зло. Предупредил сына и о том, что в случае несправедливости человек сам расправится с ним. Ослушался медведь отца и много натворил бы бед, если бы не заколол его один из семи братьев-охотников. Он забрал лук, стрелы и огонь, которыми с тех пор стали пользоваться люди.

Нашего медведя «убил» Юхлымов, ему первому и извиняться за это перед головой, просить у нее прощения. Поэтому согласно обычаю охотник встает и говорит, кланяясь морде: «Ты прости, это не я тебя убил, это ружье мое выстрелило, а его, ты же знаешь, сделали не мы. Так что убили тебя нечаянно, больше такого не случится». Вступаются за своего друга и остальные охотники. Юхлымов поет длинную протяжную песню, а затем три охотника исполняют свой танец. Из их пантомимы мы узнаем про медвежье житье-бытье на небе и на земле, узнаем обо всех перипетиях охоты — как выследили и подстерегли зверя, как убили его семью стрелами. Магическая цифра сопровождает весь праздник, заставляя вспомнить Большую Медведицу с ее семью звездами.

Теперь начинаются представления: звенит санквылтап, скачут фигуры в берестяных масках с длинными острыми носами, вертятся, курлыкают, кудахчут, изображая ставящего капкан охотника и вытягивающего сеть рыбака, лесных жителей, оленей, петухов.

Песни сменяются комическими сценками. В небольшом поселке каждый на виду, и намеки актеров понятны: изба то и дело оглашается дружным смехом.

Если в маскараде выступают по обычаю только мужчины, то в сменивших его плясках с удовольствием принимают участие и женщины. Поют под струнные звуки местные солистки, вначале взрослые, а затем и девочки.

Давно уже длится праздник — раньше его отмечали по нескольку дней, точнее ночей, — а программа далеко еще не исчерпана. Из тесноты избы ему пора уже вырваться наружу, на широкий заснеженный двор, где булькает в котлах над костром аппетитная оленина. Юван поджигает спичкой соломенный хвост «лисы» с берестяным носом, и та с криком выбегает, увлекая за собой народ, во двор, где, сняв маску, неожиданно оборачивается стариком Гындыбиным. Я спросил Шеста-лова, что означает эта заключительная сцена. «Так принято», — ответил он. Красная лиса в мансийских сказках — это огонь; быть может, на хвосте лисицы был зажжен тот самый огонь, который человек получил от сына Торума?

На дворе праздник не убавил пыла. Вынесенная на улицу мохнатая голова покоилась теперь на столе в окружении посуды с вареной рыбой, дымящейся олениной и другими блюдами, приготовленными для всех пришедших на праздник. Представление продолжалось: скакали в людском кругу «олени» в розовых платьицах, натягивал тугой лук Юхлымов, и падал замертво «лось» в красной шелковой рубахе, читал свои стихи о родном крае и его жителях Шесталов:

Хочу, чтоб стал охотником

Ты, сын.

Достоин этот промысел

мужчин...

В дальнюю даль времен и стран уводят мысли с этого таежного карнавала. На родственный сибирскому медвежий праздник белорусского Полесья «комоедицы», на котором крестьяне, нарядившись в вывернутые наизнанку шубы, исполняли танец, подражающий движениям просыпающегося от зимней спячки медведя. И на весенний Медвежий праздник древних греков «комедией» («комос» — по-гречески «медведь»), к которому, как считает академик Б. А. Рыбаков, восходят и славянские «комоедицы». И к древнейшим ритуалам, происходившим в священных «медвежьих» пещерах палеолита. Ведь культ медведя возник на самой заре человечества.

...Поют, пляшут, играют в далеком мансийском селе Медвежий праздник, радуясь удачным охотам, соединяя мифы с явью, далекое прошлое с настоящим, будят таежную сонь звенящие струны санквылтапа. Снится ли что-нибудь сейчас нашему косолапому, что спит за рекой, в лесной глухомани?

Ханты-Мансийский автономный округ, село Сосьва

Александр Миловский

Н. Балаев. По весенней тропе

Хрук-хрук! Хрук-хрук! — покряхтывал снег. Иногда большой пласт оседал с шумным вздохом, и ноги на короткий миг теряли устойчивость. Весной под настом возникают обширные пустоты. С середины дня до вечера, когда все залито солнцем и снег мягок, ноги просто проваливаются в эти пазухи, зато утром, когда наст крепок, от тяжести человека оседают целые купола и из-под них вылетают клубы теплого воздуха. Если прорезать в таком куполе щель и сунуть туда замерзшие руки, сразу ощутишь, как горяча грудь земли. И когда застанет в пути весенняя пурга, можно переждать непогоду, лежа под таким куполом.

— Хрук-хрук! — покряхтывал снег.— Хрук-хрук! Старый охотник Питычи давно уже был на пенсии, но, пока позволяли силы, работал на центральной усадьбе совхоза.

Раз в году, когда кончался пушной сезон, весеннее солнце и южные ветры будоражили душу охотника, и он уходил в гости к многочисленным друзьям и родне. Сначала он навещал охотников, живших на побережье океана, а затем поворачивал в тундру и шел по бригадам оленеводов, пока не добирался до самой дальней, кочевавшей в горах за рекой Мечег. Там жили его дети и внуки, и там он проводил лето, помогая в нелегких пастушьих делах.

Этой весной он снова шел старым маршрутом.

Питычи постоял на береговом обрыве, осмотрел русло. Надувы в этом году хорошие. Он спустился на речной лед и двинулся в сторону низовьев, внимательно оглядывая берега. Остановился у пузатого надува, висевшего до льда, прислушался. Через минуту раздался глухой всплеск, за ним второй. Питычи достал нож, прорезал в снежной стенке дыру. Открылась широкая полость. Она уходила вправо и влево между снегом и песчаным обрывом. Снег изнутри светился зеленью, и даже сумерки там были зелеными. Льда от береговой гальки до снежной стены не было. В полынье плотно торчали рыбьи спины. Питычи опустился на колени. Зимой рыба стоит вот в таких ямах, где под надувами чистая вода и много свежего воздуха. Это Лыгиннээн, голец. Настоящая рыба.

Питычи несколько минут смотрел, как гольцы медленно шевелят хвостами, изредка высовывают наружу нос и, громко булькая, прихватывают верхней губой воздух. Он сбросил рукавицу, ловко подцепил под жабры согнутым пальцем рыбу в локоть величиной, одним движением выдернул ее и швырнул на лед. Голец растопырил плавники, широко открыл пасть, подергался и замер, отсвечивая в прозрачной ледяной толще розовыми боками.

За несколько минут старик выбросил на лед девять рыб, нарезал снежных плиток и закрыл отверстие в надуне: сильный мороз еще может вернуться, и тогда вода замерзнет.

Солнце слегка подтопило лед, и поверхность его стала мокрой. Питычи собрал рыбу в рюкзак и, выбрав удобное местечко, вылез на терраску. Тут он увидел сидящую недалеко Кэпэр, росомаху.

— Етти, Кэпэр, здравствуй, — кивнул охотник.— Ты уже пришла. Как всегда, первая узнаешь новости. Надо угостить тебя рыбой, ты давно не ела настоящую рыбу.

Старик достал гольца и понес росомахе. Зверь настороженно двинулся в сторону. Была росомаха неестественно толста и от этого казалась неуклюжей. Подойдя ближе, старик увидел, что правое ухо ее надорвано и испачкано в крови.

— Ты ходила в бригаду, Кэпэр, и подралась с собаками.— Питычи укоризненно покачал головой.— Смотри, все это может кончиться плохо... Конечно, дети у тебя будут первый раз, и ты еще не понимаешь, что живешь для них... Вот, кушай, — он положил гольца.— Твоим будущим детям очень нужны соки свежей рыбы.

Питычи не спеша вернулся к реке. А росомаха подошла к гольцу, долго ловила запах рыбы, потом села и, облизываясь, стала смотреть в сторону охотника. Питычи махнул ей рукой и пошел дальше. Километрах в двух от рыбалки, в узкой ложбине, он увидел знакомый ольховый куст, подошел и потрогал его.

— Етти, Емромкыкай. Здравствуй, куст. Давно мы с тобой не встречались. Как ты поживаешь? — Он внимательно оглядел ольху.— О-о, вчера ты кормил зайца. А на этой ветке сидела куропатка и кушала почки... Летом сюда приходил олень, и его ты тоже накормил...— Питычи посмотрел вокруг. Везде из-под снега торчали тонкие веточки.— А сколько у тебя стало детей! Ты правильно живешь, куст. Сейчас я буду лечить тебя, а ты напоишь охотника горячим чаем, расскажешь новости и услышишь мои.

Старик достал нож, вырезал засохшие ветки и вдруг увидел, что на объеденных зайцем побегах выступили капли сока.

— Уже проснулась твоя кровь, — произнес охотник.— Значит, будет ранняя и дружная весна. Спасибо, что ты сказал мне об этом, куст. Сейчас я закрою твои раны жиром гольца.

Старик унес высохшие ветки под обрыв, выковырнул из песка три камешка, приладил над ними консервную банку и разжег маленький, в ладонь, костерок. Пока в банке таял снег, старик достал рыбину, жирным куском натер срезы куста, а потом, начиная с носа гольца, стал отсекать ножом тонкие пластинки и класть в рот. Аромат свежей рыбы смешивался с горьковатым запахом горящих веток, на зубах старика похрустывали хрящики, и ему вдруг стало так хорошо, что он засмеялся.

Вода в банке закипела, старик достал галеты, чай и сахар. Он долго чаевничал в теплой ложбинке, рассказывал вслух о своем путешествии, слушал в ответ тихий шепот ветвей в струях ветра и кивал, полуприкрыв глаза, соглашаясь с необычным собеседником.

Отдохнув, Питычи собрался и зашагал по хрустким мхам берегового обрыва. Весной снег в долинах тает в первую очередь на берегах рек и озер. Повторяя их изгибы, пролегают в тундре твердые дорожки. Мудрая природа словно специально готовит их на время, когда снег становится вязким и ходить по нему очень трудно.

Солнце висело уже над сопками, загнав синие тени в распадки, а на их место разбросав голубые, зеленые и розовые. Его лучи превратили каждый кристаллик снега в самоцвет, щедро отдавали тепло и рождали в бесконечных снегах неуловимые звуки ранней весны. Звуки таинственными ручейками сочились в сердце старика, а там превращались в мелодию. Старик и сам не заметил, как полилась песня.

О чем он пел? Вряд ли бы старик смог когда-нибудь вспомнить слова, рожденные его душой, весной и солнцем. Но он пел, закрыв глаза, покачиваясь, отчего казалось, что он сам, как тот молодой побег ольхи, пробившийся сквозь снег, радуется теплому ветру.

В середине дня старик, отыскав бугорок с хорошо просохшими мхами, снова почаевничал и лег спать до того часа, когда наст окрепнет и можно будет идти дальше.

Вечером Питычи перешел через реку. На противоположном берегу густой широкой полосой тянулся кустарник, за ним шла открытая тундра, а дальше, за грядой низких обрывистых бугров, дыбились сопки, в одной из долин, между которых много-много лет назад он пришел в этот прекрасный мир.

Питычи пробрался через кустарник. И перед ним открылась ровная, в высоких крепких застругах тундра. По долине Мечеги, вытянутой с севера на юг, круглый год гуляли ветры. Летом южные, зимой северные. Поэтому снег тут скапливался лишь в кустах да под берегом, а на открытых пространствах он лежал тонким слоем, но слой этот в верхней части был хорошо спрессован и под ним всегда жило много мышей.

Питычи огляделся. Так и есть: вот и охотники — лис Ятъёл со своей женой. Охотятся на Пицикыльгина, мышку. Ишь как супруг старается! У них в семье не сегодня завтра будут щенки.

Лисья пара мышковала на границе голой тундры, у кустов. В этом месте снег не так крепок. Красный Ятъёл быстро перебегал с места на место, не отрывая носа от снежной поверхности. Его светлая, почти желтая супруга суетилась меньше. Она передвигалась неторопливыми, плавными шагами.

Но вот лис надолго замер, потом быстро начал копать. Снег летел под брюхо и вдоль боков. Дважды он останавливался, слушал и снова начинал копать. Вдруг резко сунул голову в снег, просунул дальше, еще дальше. Снова замер. Потом медленно и торжественно выпрямился. В зубах его висел толстый лемминг. Лис тряхнул головой, сбрасывая налипший снег, и пошел к супруге. Она села, обвила лапы хвостом и стала смотреть, как важно лис шествует с добычей. Лис подошел, склонился и положил лемминга. Жена обнюхала подношение, благодарно ткнулась в пушистую щеку и принялась за еду, а лис помчался искать новую добычу.

Наступила ночь. Над сопками, впереди, повисла лимонная заря. Чуть выше небо окрасилось розоватой зеленью, а сам купол из нежно-голубого стал темно-серым.

Питычи дошел до бугров и принялся петлять в мешанине ложбин, скатов и обдутых ветрами обрывчиков. Шуршание легкого ночного ветерка, скрип шагов и звук собственного дыхания не мешали ему думать, а думал Питычи о том, как завтра придет в бригаду, как встретят его дети и внуки и устроят в честь деда праздник. Будут петь песни о его охотничьих делах, об ордене, которым наградили его за хорошую работу, о долгих годах, которые он должен еще прожить на радость всем вокруг.

Неожиданно в мысли старого охотника вплелось далекое гудение. Вертолет? Нет, не похоже. Может быть, самолет, который летает из райцентра в Анадырь? Нет, нет. Звук самолета слышен сразу отовсюду, а этот звук с одного направления. Он идет сзади, от речки Мечег. Может быть, это совхозный вездеход? Да, это вездеход.

Гудение оборвалось. Остановился? Перед паводком по бригадам развозят резиновые сапоги, надувные лодки и другие вещи, необходимые в летних кочевках.

Новый звук опять заставил Питычи остановиться. Теперь он слышал шуршание и легкое звяканье. Совсем недалеко, за увалом. Этот звук старый охотник понял сразу: так шумит зверь, убежавший с капканом.

Навстречу из-за увала выскочил песец. Зверек заметил человека, но не остановился, а торопливо запрыгал к нему. Прыгал он изогнувшись, на трех лапах. Сзади в снежной пыли волочилась цепь. Пасть зверька была широко открыта, губы и свисающий язык в крови. Глаза почти круглые, в них красными огнями мечется страх. Песец с разбега бросился охотнику в ноги, закрыл глаза и оцепенел, только через шкуру торбасов ногам охотника передавалась мелкая дрожь.

Охотник огляделся. Никого. Ни звука. Все застыло в тревожном молчании. Питычи нагнулся к зверьку. Какой толстый! Самка, Нэврикук.

Старик ухватил стальную цепочку с куском доски на свободном конце. Когда в тундре не за что укрепить капкан, цепь привязывают к обрезку доски и заколачивают деревяшку в наст. Если заколотить правильно, то даже сильный человек ее не сразу выдернет. Но сейчас весна, наст днем подтаял... А почему так долго стоял капкан?

Питычи перебрал звенья цепи — дужки держали зверька за левую переднюю лапу.

— Нэврикук, — сказал Питычи.— Тебя ловил плохой человек. Разве он не знает, что в тундру пришла весна? Уже три недели, как исполком закрыл охоту. А может, этот человек забыл, где поставил капкан? Тогда он еще и плохой охотник. Давай свою ногу, Нэврикук.

Питычи сбросил рукавицы, придавил ногой дощечку, одной рукой осторожно придержал песца, а второй сжал пружину. Дужки разошлись, и лапа легко выскочила наружу. Значит, Нэврикук попалась недавно — лапа не успела закоченеть и примерзнуть к металлу.

— Ты счастливая, Нэврикук, — сказал Питычи.— Теперь иди домой. Иди, уже нечего бояться.

Старик выпрямился и прямо перед собой, на увале, из-за которого прибежала Нэврикук, увидел большого Ины, волка. Слева от него вышла волчица, еще левее появился один годовалый волк, справа — второй. Молодые звери, наклонив головы к снегу и вытянув их вперед, прошли на несколько шагов дальше и легли, изготовившись к броску. Питычи оказался в полукольце. Улыбка на его лице растаяла, оно закаменело, глаза превратились в тонкие щели. Питычи видел сразу всех четырех зверей. Правда, молодых только боковым зрением, но этого было достаточно, пока они не двигались. Главное в такую минуту — не показать страха. У Питычи его не было. За свою долгую жизнь он повидал многое и давно знал, что не страха надо опасаться, а растерянности, которая всегда шагает рядом с неожиданностью. Вот и волки растерялись. Они шли по следу слабого, раненого животного. Ничто не предвещало трудностей в охоте, и вдруг вместо легкой добычи на пути — человек, самый могущественный в мире враг. Правда, молодые этого могут еще и не знать, но вожак знает. Он даже поджал в колене лапу: верный признак того, что волк обдумывает неожиданную встречу. Колеблется. Голода они не испытывают — вид у зверей сытый, а песца стая гнала, повинуясь древнему закону хищников, — раненое или больное животное, появившееся на пути, должно быть уничтожено. Глаза волчицы в янтарной дымке. Хранительнице рода, особенно сейчас, достаются лучшие куски пищи. И боевого напряжения в ее позе нет. Весной на первом месте у волчицы мысли о материнстве и, стало быть, о соблюдении осторожности. Нет, она первой не полезет. Значит, наиболее опасны молодые волки. В этом возрасте каждый горит желанием показать свои способности и умение.

Питычи, не прикасаясь к карабину, медленно поднял руку над головой и сказал:

— Ины, разве это добыча? Ты смелый охотник и мудрый вождь, Ины. Разве такая добыча нужна тебе? Посмотри вон на те вершины. Там живет Кытэпальгын, снежный баран. А ниже, в долинах, пасется Ылвылю, дикий олень. Они могучи, как и ты, с ними не стыдно сражаться. А преследуя такую добычу, — охотник тронул ногой Нэврикук, — ты теряешь уважение, Ины. Видишь, как она трясется от страха? Стыдно мужчине пугать ее еще сильнее, Ины. Скажи мне, разве не прав твой старый враг, охотник Питычи?

Звери внимательно слушали слова человека. Вожак не уловил в них ни страха, ни насмешки. Правда, там были нотки укора, но Ины принял укор. Он посмотрел на дрожащий комок под ногами охотника и сморщил нос, обнажив в улыбке клыки. Потом вожак, не опасаясь, повернулся к Питычи спиной. Это был жест уважения и доверия равного к равному. И молодые волки поняли, что перед ними не добыча, а такой же великий охотник, как их отец, глава стаи, Ины.

Питычи посмотрел, как волки исчезли за увалом, и сказал:

— Ты совсем счастливая, Нэврикук. И Питычи тоже. Да перестань дрожать, они больше не придут. Ины умный, он не станет в один день дважды подходить к человеку. А теперь я хочу отдохнуть, Нэврикук...— Старик опустился на снег, стесненно вздохнул, вытер на лице обильный пот. Потом уставшая рука его легла на затылок Нэврикук, пальцы машинально углубились в шерсть и стали гладить теплую, все еще пульсирующую мелкой дрожью кожу. Зверек, так и не открывая глаз, вдавил голову в снег.

— Ко-о, — почти беззвучно протянул старик.— Да-а...

Так Питычи просидел долго, дважды пережив мгновения встречи со стаей. Первый раз все мелькнуло перед глазами быстро, а второй — припомнились мельчайшие подробности, и каждая восстановленная деталь снимала частичку нервного напряжения. Наконец старик вздохнул, теперь уже глубоко и освобожденно. Зверек все это время лежал под рукой. Рядом валялась цепь с капканом.

— Тебя поймали мои дети, Нэврикук, — сказал Питычи, — я накажу их очень строго. А ты не сильно ругайся — я же освободил тебя. И вот прими подарок.

Старик достал и положил перед носом зверька гольца. Постоял, задумчиво поглядывая на песца, и зашагал дальше, вдоль волчьего следа. Он шел все тем же размеренным шагом старого охотника — легким, пружинистым, спорым. И снова, как и тогда, в ложбинке, в голове

Питычи сначала зазвучал ритм, откуда-то послышались звуки, и старик замурлыкал, запел, радостно понимая, что сделал важное дело.

Дорогу охотнику пересекла взрытая снежная полоса. Старик замедлил шаг. Совсем недавно прошли олени. Размашистый шаг, отпечатки крупные. Дикие. Питычи посмотрел налево, куда уходили следы. Там находится большая горная страна Вэйкин. На ее многочисленных террасах всегда много корма. Там олени собираются на период отела и пережидают половодье. А где Ины? Старик нагнулся. А-а, вот. Стая выстроилась цепочкой и пошла по тропе дикарей.

— Ины нашел достойную добычу, — одобрительно произнес Питычи.

И тут снова возник шум мотора. Теперь звук был гораздо ближе, звучал натужно и однотонно. «Вездеход», — окончательно определил Питычи. Он стоял и ждал, а звук делался все громче. И вдруг оборвался. Раздались хлопки выстрелов, и опять все стихло. Питычи удивленно замер и тут же быстро пошел, почти побежал на эти звуки.

«Охота нельзя, — думал старик, тяжело перепрыгивая через заструги.— Райисполком запретил. Весна. У зверей, однако, дети будут...»

С натугой заревел где-то сзади и сбоку вездеход, и Питычи наконец увидел его. Машина лезла на склон, по которому шел охотник, только правее, километрах в двух. Часто скрываясь в многочисленных лощинах, вездеход выполз наверх, перевалил седловину и исчез. Конечно, он пошел в бригаду, больше некуда!

Питычи прибавил шаг. Склон постепенно закруглился, старик вышел на обдутый верх седловины. Тут торчали камни, истрепанные ветрами серые пучки прошлогодней травы, светились мутные зеркала крохотных озерков. А впереди охотник увидел оленей. Это были домашние олени, только быки да молодняк. Ни одной важенки. Ясно. Весной, перед отелом, пастухи делят стадо на две части. Отбивают важенок и гонят их на самые лучшие весенние пастбища, где не бывает сильных ветров и растет хороший корм. Там они и приносят потомство.

«Кто стрелял? — думал Питычи, сосредоточенно глядя себе под ноги.— В кого стрелял... Может, внуки балуются?»

Питычи дошел до южного склона долины, тот сильно обтаял, по нему везде бродили олени. На дне долины стояла яранга, а рядом вездеход ГАЗ-71. Любую ярангу своего совхоза, тем более своей родной бригады, охотник узнал бы на расстоянии гораздо большем. Внизу стояла чужая яранга. Соседи пришли. Так бывает.

Питычи спустился в долину и недалеко от яранги, на утоптанном снежном пятачке, увидел большое пятно крови, а рядом забитого оленя. От пятачка по снегу тянулся к вездеходу волок в красных мазках и густо усыпанный шерстинками.

Питычи подошел к вездеходу, открыл заднюю дверцу. Навстречу пахнул резкий дух оленьего мяса и свежей крови. В кузове лежали три пенвеля — годовалых оленя, и тыркылин, бык-производитель. Слева от двери, в углу, горбатился кусок замызганного брезента. Питычи откинул край. Из-под него мертвым оскалом глянула морда росомахи с разорванным ухом. Старик потянул ворс на боку, и в руке остался пучок шерсти. Линяет Кэпэр, выбрасывать будут шкуру. Старик пошевелил желтую шерсть на брюхе и обнажил налитый розовый сосок. Этки, плохо. Пропали все дети Кэпэр.

Старик откинул брезент дальше и увидел лисью семью. Ятъёл лежал поперек жены. Одна его лапа прикрывала окровавленную голову подруги. Он и здесь продолжал любить ее и пытался закрыть от беды.

Охотник закрыл дверцу и обошел вокруг машины. Нет, такие новые оленеводам не дают. Совхоз почти всегда получает списанные, их надо часто и долго ремонтировать. А почему тут ничего не написано по бокам и нет желтых дощечек с номерами впереди и сзади?

Питычи пошел к яранге. Там кто-то громко кричал, и голос показался охотнику знакомым:

— ...Да, волки, ночью! Четыре. У одного лапы как у медведя!.. Прошли краем стада, зарезали пять штук... Чего— мы?! Стреляли, палили, прогнали... В горы ушли, в эти... Травянистые. Если вертолет полетит, пусть там ищет. Акт на потраву? Само собой. Рэклин где? В стаде, где ему быть, работает. Караулит. Я вот отлучился на связь да опять пойду. У меня все. Будьте здоровы... У-у-уфф... Вот так. Знай наших... Дела-то хорошие сделали: горнякам свежатинки выдали, чтобы шустрее кайлили стране угля; инспекторам да летчикам работенки подсунули всласть — волчье племя пасти по ущельям! Питычи вошел в ярангу. Посреди под обгоревшим до черноты чайником тлели угли. Против входа, за очагом, сидел зоотехник Гошка Пономарь, выгнанный еще прошлым летом из совхоза, — никчемный человек, пьяница и шатун, длинноязыкий лентяй. В руке у него был нож, в другой кусок обжаренного на углях мяса. За спиной Гошки стояла раскрытая рация.

Справа от очага, на оленьих шкурах, сидели два человека в меховых, крытых брезентом костюмах, с красными лицами. Один солидный, налитой, второй совсем молодой.

— Еттык, — поздоровался Питычи. Все повернули головы.

— О-о-о! — закричал Гошка Пономарь.— Еще гость! Давай, дед, проходи, садись. Видишь, горняки нас почтили присутствием. Ты в самый момент пожаловал, прямо на свежатину. Небось на запах шлепал, а? Ха-ха! А где-то я тебя видел, дед? Сейчас...

— Питычи я, — сказал охотник.

— Ну-у... Точно!.. От соседей, — пояснил Гошка приезжим.— Они меня в прошлом году того...— Он погрозил Питычи пальцем.— Не по нашим законам, между прочим. Воспитывать должны кадры, а вы драной метлой. Это по-советски, да?

— Пыравильно, по-савецки, — хмуро сказал Питычи.— Тебя надо гнать на материк, домой, чтобы отец побил твою спину уттытулом, палкой. В тундре ты не нужен.

— Э-э, шалишь, старый! — Гошка снова погрозил пальцем.— Вот нашлись хорошие люди у соседей. Приняли, обогрели, так сказать, доверили. Это в вашем совхозе все шибко принципиальные... Ладно, я незлопамятный. Садись, ешь...

Питычи грозно посмотрел на приезжих.

— Зачем Кэпэр, росомаху, стреляли? Дети были у Кэпэр. Теперь камака дети, умирали. Лиса тоже скоро дети должна родить. Этки, плохо.

Стой. лед. Это гости, их нельзя ругать. Садись, говорят.— Гошка хлопнул ладонью по шкуре рядом.

Совсем плохие гости, — сказал Питычи.— Дерьмо.

И хозяин дерьмо. Олешки на деньги торгует, а Ины отвечай? Капкан ставил, кто убирать будет? Охоту давно исполком закрыл.

— Но! — заорал Гошка.— Ты что такое? Инспекция, прокурор?! У себя присматривай. А тут ты ничто...

— Старый охотник я, — сказал Питычи.

— Во, правильно, старый. И сиди дома, на печи, сказки детишкам рассказывай.

— Пен-си-о-нер я, — по слогам проговорил Питычи.

— Тем более... Сиди и не рыпайся. Отколотил свой век и поглядывай молча, как жизнь дальше развивается... Пе-е-енсионе-ер... Бродит по тундре, хорошим людям жить мешает.

— Совецки я, — сказал Питычи.

Все смотрели на него. И Гошка смотрел и молчал. Приехавшие пошевелились.

Питычи швырнул цепь с капканом к ногам Гошки, и она глухо звякнула. Охотник повернулся и вышел на улицу. Гошка посмотрел на приезжих.

— Пресеки! — начальственно бросил пожилой. Гошка выскочил следом за Питычи.

— Постой, дед! Чего ты, ей-богу? Пришел, так будь человеком. Пей чай, кушай, отдыхай. Что мы, порядка не знаем?! А ты враз — советский! Да эти мужики за оленей не только деньги — подшипники на катки для совхозного вездехода обещали. И заправиться к ним на прииск можно будет заехать в любое время. Сам знаешь, как у нас с горючим, а у горняков его не меряют. И выходит — обоюдная выгода. Так что, дед, брось, не болтай где не надо, очень прошу.

Питычи смотрел, как весенний ветер треплет густые русые лохмы на голове Гошки, играет воротником пестрой рубахи, старается засунуть под него кончик светлой бороды. Совсем красивый парень и сильный... Как может красивый и сильный человек не хотеть самого красивого в жизни — честной работы?

— Нет, — сказал Питычи.— Я пойду исполком.

— Пешком, что ли? Четыре сотни с гаком?

— И-и. Да.

— Долгая дорожка получится, дед.— Гошка, прищурившись, обвел взглядом сопки.— Глянь-ка: горы высоки, снега глубоки. Вода не сегодня завтра пойдет. Утонешь еще где...

— Ни-че-го, — четко выговорил Питычи.— Тихонька дайдем.

— Топал бы ты лучше к своим, дед.— Гошка махнул рукой в низовья ручья.— Они во-он за тем бугром стоят.

Питычи посмотрел туда, а потом, уже не обращая внимания на Гошку, словно его и не было рядом, перепоясал заново кухлянку и пошел по ручью Нитка, на водораздел, где этот мир когда-то подарил ему жизнь и услышал его первый крик.

Гошка смотрел ему вслед.

Из яранги выскочили приезжие.

— Далеко он? — спросил старший, передергивая затвор карабина.

— В райисполком, — сказал Гошка.— Такую сделал объявку.

— Да ну? — горняк нахмурился.— Там Дубров Алексей Михалыч. Он нам за этих оленей да зверье головы поснимает. А тебя вообще упечет...

— Серьезно? — Гошка встрепенулся, но тут же безнадежно махнул рукой.— Пропали мы...

— Ты что, идиот?..— пожилой сгреб Гошку левой рукой за ворот куртки.— Ты что, думаешь, в сторонке останешься?

Гошка болтался у него на руке, пытаясь разжать пальцы. Пожилой легко отбросил его в сторону, словно месячного щенка, и поднял карабин. Гошка почувствовал, что у него где-то в груди похолодело, но неожиданно резко вскочил и бросился на старшего, стараясь вырвать оружие из его огромных рук.

— Ты что?! — хрипел он, навалившись на карабин грудью.— Под вышку меня хочешь затащить?

Грохнул выстрел. Пуля подняла легкую полоску снега в пяти шагах от яранги.

А Питычи был уже далеко. Он шел по берегу ручья к перевалу между двух горбатых сумрачных вершин. Услышав выстрел, он не обернулся, а только сплюнул и так же неторопливо продолжал подниматься по склону.

Две зеленых стены

Фирсов, откинув рукавом форменного кителя седые волосы, упавшие на лоб при порыве ветра, продолжает мять в руке серовато-коричневый ком. Между пальцами стекает похожая на кофейную гущу жижа.

— Болото! Ну прямо-таки болото. Попробуй вырасти что-нибудь на такой почве.

Небольшая поросшая высокой травой лощина лежит неподалеку от железнодорожного переезда. Пронзительно звенит звонок, оповещающий о проходе очередного поезда. Над проезжей частью шоссейки, подобные колодезным журавлям, опускаются шлагбаумы. Под ногами чавкает грязь. На дне лощины между мохнатыми кочками пробивается ручеек, поблескивая мазутными пятнами.

С грохотом в полусотне метров от нас в облаке пыли проносится многовагонный состав. Пригибается поднятым вихрем трава. Все кругом лихорадочно дрожит.

Проследив за моим взглядом, — а рассматривал я скворца, сидевшего на полочке у летка скворечника-дуплянки с длинным выползком в клюве, — Фирсов смеется:

— В нашем лесу все птицы к железной дороге приобщились. Вишь как сидит — и хоть бы что! Поезд — не поезд, грохот — не грохот, а птенцов-то кормить надо. А корму всякого у нас — хоть отбавляй.

Дмитрий Васильевич Фирсов — хозяин здешнего леса. Леса особенного: он тянется на тысячу километров. Я не оговорился: именно километров, а не гектаров, потому как этот лес растет вдоль железной дороги.

Дистанция защитных лесонасаждений — это такое железнодорожное предприятие, которому поручено защищать путь от разгула стихии. Дорога идет на открытом воздухе: и снег, и ветер, и дождь, и пыльные бури — ее враги. Однако стены бетонные вдоль дороги не построишь и крышей ее не накроешь...

А Фирсов — не лесник и даже не лесничий, он начальник дистанции защитных насаждений и носит не «лесную» куртку с дубовыми листьями-эмблемами на петлицах, а железнодорожный китель с золотыми нарукавными «регалиями».

Фирсов идет быстро, ступает широко, и как-то не думается о том, что в левой ноге его сидит давний осколок гранаты... В сорок четвертом, рассказывал Фирсов, на операцию ложиться было некогда. После войны тоже все времени не хватало. А теперь стоит ли ковырять? К дождю ноет нога, но Фирсов называет эту боль домашним метеорологом — «ветродуем» и, сообразуясь с ее сигналами, вносит коррективы в работу на лесных полосах. И, как он сам шутливо говорит, прогноз может наврать, нога — никогда!

В нескольких десятках метрах от нас чувствуется непрекращающееся движение поездов по магистрали, ведущей из Москвы на юго-восток. Однако грохот колес приглушен: это внешние ряды деревьев и кустарников гасят шум, оберегая наши барабанные перепонки.

Выглядывающий из-под полога деревьев кустарник цепляет нас за одежду. Впереди, между рядами стволов, катит трактор, таща за собой какой-то стрекочущий агрегат.

— Кем же вас все-таки считать, — выпытываю я у Дмитрия Васильевича, — лесоводами или железнодорожниками?

— Гибриды мы, — шутит Фирсов.— Гибриды лесоводов с инженерами-путейцами. Ведь наши лесные полосы — это не просто посадки, а инженерные сооружения, заложенные на базе точного расчета. Так же как мосты, тоннели, эстакады, виадуки или путепроводы.

За спиной у нас снова затарахтел трактор с прицепленным к нему кусторезом. Это Петр Григорьевич Собко принялся рубить кусты.

— Видите, как рубим? — продолжает Фирсов.— Тоже на основе инженерного расчета.

— Как это? — спрашиваю я скорее из желания разговорить Дмитрия Васильевича.

— Надо, чтобы полоса наша ветром продувалась. Чтобы «работала» так, как ей положено.

Видя мою заинтересованность, Фирсов объясняет, как «работают» узкие полосы из нескольких рядов деревьев и кустарников, протянувшихся по обеим сторонам железной дороги.

Я вспоминаю минувшую зиму, когда на подъездных путях станций стояли по крыши засыпанные грузовые вагоны, а сами станции представляли собой сплетение глубоких снежных траншей. Кое-где и на перегонах приходилось откапывать поезда.

Будто прочитав мои мысли, Фирсов добавляет:

— Нет, у нас ни один поезд не застрял. Были, конечно, на пути заносы, но такие, с которыми снегоочистители спокойно справлялись. Тот снег, что сверху сыплется, — не страшен. Страшны поземка, метель.

Я знал, что прошлой зимой, когда подолгу погода была нелетной, когда застыли реки и сковало льдом ранее не замерзавшие морские порты, а на шоссейных магистралях машинам часто нельзя было ни на метр продвинуться без бульдозера, основная тяжесть грузовых и пассажирских перевозок легла на железнодорожный транспорт. И все мы должны отвесить низкий поклон железнодорожникам. Таким, как Дмитрий Васильевич Фирсов.

— Как мы строим лесную полосу? — переспрашивает Дмитрий Васильевич.— Видите, со стороны поля посадки разрежены, а со стороны пути они плотнее. Если будет сплошь густая посадка, снег отложится высоким валом, а его «шлейф» выйдет на рельсы. Если же полевая опушка разрежена, снего-ветровой поток, наткнувшись на посадку, теряет свою скорость постепенно, и снег из него откладывается на землю равномерно в пределах всего насаждения...

Фирсов поворачивает на едва заметную тропинку, ведущую из лесной полосы туда, где сквозь посадку голубеет небо и откуда доносится рокот мотора.

Выходим на большое поле с ровными рядами картофельных всходов. Трактор с культиватором, попыхивая дымком, утюжит его туда и сюда.

— Вот мы с вами только о снеге до сих пор говорили, — щурится Фирсов от яркого закатного солнца, — а на это поле наши посадки тоже влияют. Ветер сдерживают, увлажнение почвы увеличивают. Ученые высчитали, что каждый километр лесопосадок дает экономический эффект на прилегающих полях около восьмидесяти рублей. А на железной дороге лесополосы дополнительно уменьшают сопротивление движению поездов от встречного и бокового ветра — экономится электроэнергия, предотвращаются обрывы проводов связи...

Я вспомнил то, о чем читал в газетах — как в Белгородской и соседней с нею областях обледеневшие провода, потяжелевшие, валили столбы и даже ажурные металлические мачты линий высокого напряжения.

— У вас тоже тогда было обледенение? — спрашиваю у Фирсова.

— Обледенение-то было. На открытых местах и провода рвались, и столбы ломались, как спички. Но у нас, в посадках, свой микроклимат. Слой льда на проводах гораздо тоньше был. Выдержали.

С колхозного поля, наискосок пересекая защитную лесополосу, идет грунтовая дорога с глубокими колеями, полными стоячей воды. Шагаем по ней, хлюпая резиновыми сапогами. Навстречу, подпрыгивая и раскачиваясь на ухабах и выбоинах, движется трактор «Беларусь» с небольшой цистерной на буксире.

Фирсов останавливает трактор, перекидывается несколькими словами с трактористом, и мы продолжаем свой путь.

— Вечереет, — говорит он.— В это время мы как раз посадки опрыскиваем.

Вижу, что лесоводы-путейцы тщательно оберегают посадки от засорения травами, зарастания диким кустарником, побегами деревьев. Ведь рядом идет железнодорожное полотно, куда может перекинуться трава из лесополос.

Однажды на одной зарубежной железной дороге произошла катастрофа.

...Поздней ночью тяжеловесный грузовой состав — добрая сотня цистерн со сжиженным газом, десятки вагонов с машинами и оборудованием — приближался к крупной узловой станции. Уже показались станционные постройки. И тут мощный электровоз резко тряхнуло. Послышался металлический скрежет, загрохотала автосцепка. Машинист включил экстренное торможение, но было поздно: цистерны и платформы полезли друг на друга, а потом покатились с высокой насыпи. Вспыхнул пожар, двое суток далеко слышались взрывы.

Как всегда, причины катастрофы разбирала специальная комиссия. Вопреки известной поговорке вина пала не на стрелочника. Авторитетные специалисты единодушно пришли к выводу: катастрофа случилась... из-за травы. Да-да, из-за самой обычной зеленой травки, растущей на обочине пути и между шпалами.

Когда идет поезд, шпалы вибрируют — то приподнимаются, то опускаются под колесами, как бы шлепая по песку или щебенке, на которых они лежат. Это знают все. Но если щебень загрязнен, он плохо пропускает дождевую воду. Под шпалами образуются полости, заполненные жидкой грязью. И тогда лучше не стой у пути — проходящий поезд выдавит из-под шпал целые грязевые фонтаны. Эти фонтаны — предвестники аварии. Переувлажненный песок или щебень теряет прочность и упругость, шпалы начинают «играть». И когда с большой скоростью по нему помчится тяжеловесный состав, путь может резко перекоситься и просесть. Поезд сойдет с рельсов.

Но при чем же здесь трава? Дело в том, что корни растений проникают вглубь, разветвляются, отмирают, гниют и как бы цементируют балласт, затрудняя фильтрацию влаги. К тому же трава задерживает пыль, угольную и торфяную мелочь, словом, стебли ее, подобно щетке, собирают грязь. Грязь смешивается с водой — возникают грязевые фонтаны. Что бывает дальше — я уже сказал.

Фирсов рассказывает, что пробовали выжигать траву с помощью отработавших свой ресурс в авиации турбореактивных самолетных двигателей. Трава-то выгорала, но в глубине щебня оставались неповрежденные корни. К тому же деревянные шпалы горят не хуже травы.

— Нет, гербициды — самое верное дело, — заключает Дмитрий Васильевич свой рассказ.— Путейцы делают навесные опрыскиватели на дрезинах или платформах и поливают полотно дороги.

Настала моя очередь рассказывать, и я поведал ему об одной своей поездке за тысячи километров отсюда. Там-то я в полной мере смог оценить огромную помощь, которую оказывает железной дороге «живой заслон».

Приехал я летом в среднеазиатскую глубинку, на небольшую станцию Фараб. Там познакомился с таким же увлеченным своим делом, как Фирсов, человеком — Борисом Ильичом Меркуловым. Он и в должности подобной состоит — начальник Фарабской дистанции защитных лесонасаждений Среднеазиатской железной дороги. Коллеги, выходит. Только о снежных заносах Меркулов и думать не думает.

Среднеазиатская железная дорога — самая южная в нашей стране, — пересекая Каракумы, проходит по сыпучим подвижным барханным пескам.

Мы ехали с Борисом Ильичом в кузове крытой автомашины. У Меркулова совершенно белые волосы, красное, как будто иссеченное песчаными вихрями лицо...

Мелкий песок висел в воздухе, засасывался сквозь щели задней двери, пыль противно скрипела на зубах. За боковым окном проплывали лишенные какой-либо растительности пологие песчаные холмы.

Мы держались руками за крышки длинных ларей-сидений, устроенных вдоль бортов кузова, и крышки эти поднимались вместе с нами на каждом ухабе, грозя оторваться или, по крайней мере, хорошенько прищемить нам руки.

— Наш враг и враг злейший — это песок, — говорил Борис Ильич срывающимся от тряски голосом.— Песчаные заносы постоянно угрожают многим участкам железной дороги.

Меркулов вспомнил, что постройка железной дороги через пустыни Каракумы и Кызылкум считалась раньше безумием — ведь при малейшем дуновении ветра путь сразу засыпали пески.

Первые шаги в изучении сыпучих песков и закреплении их кустарниками-песколюбами были сделаны почти сто лет назад. Правда, широкого распространения опыты не получили. В 1888 году ученый-лесовод В. А. Палецкий все же заложил здесь первый песчаный лесопитомник площадью полгектара.

Меркулов смущенно называл эту цифру — теперь Фарабский лесопитомник разросся до ста с лишним гектаров. Да еще в Эне-Кулиевском питомнике — сорок гектаров, в Зергерском — столько же.

Протяженность пескозаносимых участков на всех наших железных дорогах составляет около трех тысяч километров, из них 850 падает на Фарабскую дистанцию. Меркулов говорил об этом с нескрываемой гордостью — вот сколько приходится защищать его лесоводам!

— Что же растет здесь у вас без воды и, можно сказать, без земли? — поинтересовался я.

— Кандым, саксаул, черкез, — энергично перечислял Меркулов.

Тем временем наша машина затормозила, мы с облегчением распахнули двери и выскочили из запыленного кузова прямо под высокое саксауловое дерево.

— А раньше здесь никакой тени не было, — заметил Меркулов и быстрым шагом пошел навстречу до черноты загоревшему пожилому человеку в широкополой фетровой шляпе.

Несколько слов по-туркменски (Меркулов в совершенстве владеет этим языком) — и мы познакомились.

— Хамра Эгамбердыев, — неторопливо представился встретивший нас туркмен.— Начальник производственного участка.

Среднего роста, с точеным прямым носом, по темпераменту, кажется, противоположность начальнику дистанции. Руководит Хамра участком уже тридцать пять лет. Начинал здесь рабочим, потом окончил техникум. На его участке от станции Зергер до станции Мары 130 километров сплошных барханных песков.

Эгамбердыев сразу же повел нас на маленькую станцию Караул-Кую — до нее с полкилометра.

Узнаю, что эту станцию лет двадцать назад песок просто-таки одолевал. Лопатами рельсы очищали. Поезда еле-еле тащились. А теперь, она ограждена псаммофитами — растениями-песколюбами. Здесь мастер Кадыр Бабаев большое дело сделал вместе со своими рабочими и женой Базыргуль. Она тоже мастер, дипломом «Мастер — золотые руки» награждена.

Когда познакомились с Кадыром и Базыргуль, выяснилось, что у Кадыра еще отец работал «на песках»...

Сели в небольшой побеленной мазанке, притулившейся к посадкам метрах в пятнадцати от железной дорога. Во дворе, в тени, плотно сгрудившиеся овцы. Базыргуль не ходила, а летала. Худенькая, все делала живо, все у нее в руках горело, успевала и чай подать, и горячие лепешки. Из-за двери высовывались чернявые ребячьи головы.

Одну за другой опустошали мы пиалы с зеленым чаем, вели неторопливую беседу, изредка перебиваемую точными и нужными репликами Меркулова.

— Пески, — с кажущимся равнодушием говорил Хамра Эгамбердыев, — они коварные...

Постепенно начинаю представлять технологию выращивания посадок саксаула и способы защиты пути от песчаных заносов. Выясняю, что лучшие всходы саксаула и черкеза получают в январе. Потом сеянцы вывозят на перегон и там при помощи лесопосадочной машины или вручную — если техника не может пройти — закладывают полосы. Затем наступает время ухода за почвой и саженцами. «Живой заслон» не только закрепляет пески, но и предохраняет грунт полотна от выдувания ветром.

Применяют и механические защиты — нарезают специальными тракторными бороздорезами канавы и устанавливают в них щиты. Клеточные и линейные защиты делают из камыша, растущего в пойме Амударьи.

«Нарезают» также пескоулавливающие траншеи, которые не только задерживают песок, но и собирают влагу. Песок на дне канав увлажняется, создаются условия для роста кустарников.

Здесь пробуют закрепить пески и специальными вяжущими средствами, созданными на основе нефтепродуктов. Но Меркулов, Эгамбердыев, Бабаев считают, что какой бы вид защит не применялся, лишь тогда пески будут полностью остановлены, когда на них будет растительность.

Здесь же, в семье Бабаевых, я услышал от Меркулова о том, как в 1970 году начали реконструировать линию Чарджоу — Кунград, проходящую почти целиком среди сыпучих песков. Строили новые станции, прокладывали линии связи, расширяли полотно. Бульдозеры и экскаваторы полностью уничтожили пескозащиту на многих километрах. Потревоженные пески зашевелились и, ничем не удерживаемые, поползли на железную дорогу.

Тогда-то фарабские лесоводы за три года сумели сделать то, что в обычных условиях требует пятнадцати-двадцати лет.

За сезон управились с первой очередью противоаварийных работ, потом пошли «вглубь» и «вширь». К моему приезду уже ничего не напоминало здесь о ЧП.

Перед отъездом я снова побывал в Фарабе и познакомился с Саритой Ахмедовной Сучковой. Она руководит опытной пескоукрепительной станцией Всесоюзного научно-исследовательского института железнодорожного транспорта. Ей помогает старший инженер станции, энергичная — под стать своему мужу — Анна Алексеевна Меркулова.

— Фарабская дистанция — опытный полигон нескольких институтов, — словно на научном симпозиуме докладывает Сучкова, — А Зергерский питомник видели? — неожиданно спрашивает она.

— Да, — ответил я, — понимая, что она хочет услышать от меня восторженные слова об огромном гранатовом саде, винограде, который тоннами собирают лесоводы, арбузах, помидорах... И конечно же, о бесчисленных розах питомника.

...На обилие цветов я обратил внимание и в хозяйстве Дмитрия Васильевича Фирсова. Вдоволь побродив по снегозадерживающим лесополосам, мы возвращались пригородным поездом на базу. Солнце уже почти зашло, и его косые лучи у каждой переездной будки, посадочной платформы, у каждого железнодорожного здания, стоящего неподалеку от линии, выхватывали, высвечивали яркие клумбы, созданные лесоводами-путейцами.

Юго-Восточная — Среднеазиатская железные дороги

Л. Троицкий, инженер-путеец

Сокровище большого кургана

Внук ученого

Нашими соседями в Афинах была семья архитектора Георго. Жили они скромно. В большей комнате всю стену занимали стеллажи с книгами. Из мебели — низкий стол, диван, горка с посудой и пианино. На стенах — несколько пейзажей и рисунков карандашом — подарки друзей.

Еще студентом архитектурного факультета Георго стал приверженцем левых взглядов и в пору правления хунты вынужден был покинуть Грецию. В университете Милана он встретил девушку, влюбился, женился. В Грецию Марта и Георго вернулись уже с двумя дочками. Наши дети играли вместе. Языковых преград для них не существовало, они прекрасно понимали друг друга. Марта родилась в многодетной крестьянской семье на Сардинии, и в их доме царила атмосфера гостеприимства и шумного общежития.

На стеллажах, сделанных руками Георго, много было книг по архитектуре, стояло несколько романов, выделялся большой том работ В. И. Ленина. Но основное место занимали пожелтевшие издания на греческом.

Однажды я спросила Георго — о чем они? Он объяснил:

— Книги принадлежали моему деду, крупному археологу. Его звали Константинос Ромейос.

Вот так история: меня серьезно интересовали работы и судьба основоположника национальной археологии, я ищу сведения о Ромейосе, а рядом, оказалось, живет его семья. Мой интерес был, видимо, приятен Георго, и он несколько вечеров рассказывал мне о деде.

...Константинос родился в маленькой бедной деревеньке Вурвура на Пелопоннесе. Родители, простые крестьяне, отдали мальчика в школу, где его незаурядные способности заметили учителя.

По окончании школы юноша получил государственную стипендию и был отправлен в университет в Мюнхен.

Блестяще закончив университет, он получил направление на работу учителем в одну из деревень Македонии. Так начался его путь в науку — от сельского учителя до преподавателя Салоникского университета. Константинос А. Ромейос стал крупным этнографом, археологом, писателем. Лекции этого скромного человека, не обладавшего ни заметным голосом, ни ораторскими способностями, привлекали огромное количество студентов: послушать его курс приходили даже с других факультетов. В стенах университета Ромейос воспитал не одно поколение археологов.

— Когда началась война, дед был уже стар, двое его младших братьев ушли в горы, — продолжал Георго.— Один из них зашел на ночь в деревню навестить старую мать, жену и детей. Мать, плача, упросила не оставлять их. Он повиновался, но по доносу его схватили и расстреляли.

Константинос усыновил племянников-сирот, воспитал их, дал образование. В деревне его по сей день помнят и глубоко уважают.

Я был первым внуком в семье, дед меня любил и часто брал на прогулки или в музей. К старости он ослеп, и я хорошо помню, что, когда мы поднимались на Акрополь, дед руками трогал колонны Парфенона. А в Национальном музее он так же на ощупь изучал статуи: ему единственному это разрешалось — так велико было уважение к ученому. Дед рассказывал мне, что древнегреческие статуи надо не только созерцать, но и изучать фактуру мрамора, принимающего живое тепло тела...

Находка в Вергине

У подножия лесистых гор Пиерия лежит долина, разбитая на множество серых, желтых, коричневых квадратов — распаханных, покрытых жнивьем или зеленых. Здесь, у реки Альякмон, на северо-западе нынешней Греции, и стоял город Эги — великолепная столица македонских царей.

Первым, кто внимательно проштудировал работы древних историков и пришел к выводу, что столицу нужно искать возле селения Вергина, был француз Леон Эзе. Предпринятые им в 1861 году раскопки явили миру дворец. Другая сенсация — македонская сводчатая могила; захоронения подобного типа до тех пор не были известны. Усыпальница имела фасад, копирующий фасад храма и датировалась четвертым столетием до нашей эры. Леон Эзе понял, что стоит у начала удивительных открытий, что он обнаружил важный центр македонской культуры. Ученый был абсолютно уверен, что насыпи скрывают и другие памятники.

Особенно привлекал археолога большой холм на краю найденного древнего кладбища — 110 метров в диаметре и 12 метров высотой. Он напоминал описанные Гомером насыпи, которые делали греки над захоронениями погибших героев. Л. Эзе был убежден, что внутри Большого кургана, как его называли местные жители, богатое захоронение. Но исследовать его археолог не успел.

Раскопки Л. Эзе продолжил греческий археолог Константинос А. Ромейос, тогда уже уважаемый профессор Салоникского университета. В 1938 году ученый обнаружил на каменной террасе, поднятой над долиной, еще одну македонскую могилу. Она была, к сожалению, ограблена, но остались обломки мраморных дверей и фрагменты большого трона — эти предметы удалось позднее реставрировать.

По фризу фасада шла многоцветная роспись. Сохранилась краска и на ионических капителях полуколонн. По своей конструкции, архитектуре, размерам захоронение отличалось от других, более простых. Константинос Ромейос разделял мнение Леона Юзи, что в Вергине надо искать крупный македонский центр. Но исследовательская работа и раскопки были прерваны второй мировой войной.

...Однажды в теплый осенний день на окраине деревни встретились два человека. Ромейос был уже стар и сгорблен. Он что-то чертил на песке и говорил. Второй — Манолис Андроникос — был молод. Он внимательно прислушивался к словам учителя.

— Я много думал. И сейчас совершенно убежден, что копать надо здесь, — сказал Ромейос и вновь начал чертить линии, понятные лишь им двоим.— Захоронение надо искать не в центре кургана, а здесь. Не повторяй моих ошибок. У меня уже нет сил. Я скоро умру.

Старик махнул рукой — собственная жизнь его мало интересовала. В эти минуты он передавал талантливому ученику эстафету: открывал Манолису Андроникосу тайну Большого кургана.

Прошли десятилетия...

За долгие годы раскопок Большого кургана археологи обнаружили три могилы и основание здания. По мнению М. Андроникоса, это были царские гробницы, а здание — традиционным греческим Герооном, под которым погребены погибшие герои. Хотя традиция такого рода давно существовала в Древней Греции, сам факт наличия ТРЕХ могил под одной насыпью был совершенно беспрецедентным.

Самая маленькая могила — два на три метра и высотой в три метра — была ограблена еще в древности. Воры, разбив одну из плит перекрытия, проникли внутрь. В камере археологи нашли разбросанные кости, осколки чернофигурных ваз.

Но фрески, к счастью, воры не повредили. Одна из них, «Похищение Персефоны», написана столь живо, с таким поразительным мастерством, что специалистам стало ясно — работа создана великим мастером. До наших дней дошло свидетельство историка Плиния Старшего, что выдающийся художник IV века до нашей эры Никомах однажды в очень короткий срок создал неповторимую сцену похищения Персефоны. Полагают, что фреска, найденная в Вергине, и есть его работа.

На другой фреске была изображена сидящая женщина, возможно, мать Персефоны — богиня Деметра, на третьей — три женские фигуры.

Вторая из найденных могил имела дорический фасад и горизонтальный карниз с раскрашенным фризом. На фризе метровой высоты и пятиметровой длины изображена сцена охоты на льва и кабанов. Центральная фигура юноши удивительно напоминала мозаичный портрет Александра Македонского. Он как бы приподнят над остальными фигурами. По мнению М. Андроникоса, портрет можно было датировать 320 годом до нашей эры.

Удача придала ученому новые силы: раскопки пошли интенсивнее. Наконец внутри той же насыпи наметились контуры еще одной могилы.

Когда приблизились к величественному мраморному фасаду, к плотно закрытым дверям, спрятанным за двумя колоннами, археологи поняли, что могила не разграблена. И решили изменить традиционную стратегию раскопок — сначала вскрыть захоронение со всех сторон. Тут обнаружилось, что по всей длине стены каменного строения покрыты штукатуркой, а этого в македонских могилах ранее не встречалось. При более внимательном обследовании оказалось, что могила имеет две камеры. На крыше главного помещения на кирпичах следы штукатурки и черные пятна сажи. Здесь же нашли два железных меча, наконечник копья, множество мелких железных предметов. Среди них украшения для сбруи. И тоже со следами копоти и сажи.

Все эти детали убеждали археологов, что они обнаружили уникальную могилу, на крыше которой совершались жертвоприношения по специально восстановленной для этого случая древней традиции. (О подобном обычае упоминает Гомер, повествуя о похоронах Патрокла.)

Фасад венчала фреска со сценой охоты: верховая лошадь, вставшая на дыбы, всадник в напряженной позе вскинул копье. Фон — спокойный пейзаж: деревья, скалы. И опять уверенная рука, точная перспектива, четкость линий и цвета, общий колорит говорили о незаурядном мастерстве художника.

С огромной осторожностью открыли двери. Манолис Андроникос вошел первым. Его встретили мертвая тишина, запах сырости и гнили.

Дали свет. Пол камеры был покрыт черно-коричневой деревянной трухой. В глаза бросились серебряные сосуды, треножник, бронзовый позеленевший предмет, напоминающий таз, поножи.

Предметы, безусловно, принадлежали умершему, служили ему при жизни, за исключением, может быть, керамических ваз, в которых находились благовония. Ученые увидели полные доспехи знатного воина: мечи, наконечники стрел, панцири, щиты, наголенники, шлемы. Панцирь был сделан из тонких железных листов, покрытых кожей и тканью. Железные пластины скреплялись меж собой таким образом, что не препятствовали движению. По краям панциря шла золотая лента. Нагрудная пластина была украшена миниатюрными золотыми львиными головами, кольцами и маленькой золотой пластиной с изображением богини Афины. О том, что подобный панцирь носил Александр Великий, свидетельствует мозаика, хранящаяся в Неаполитанском музее.

Печать такого же высокого мастерства носил и македонский шлем с высоким гребнем и нащечными пластинами. Спереди шлем украшало изображение головы все той же богини Афины.

Щит не сохранился полностью: видимо, он был сделан из дерева и кожи, совершенно распавшихся в прах на протяжении веков. С внешней стороны щит был инкрустирован слоновой костью и золотом. Промежутки были заполнены кусочками стекла, покрытого листовым золотом. На умбоне — шишке щита — крепились фигурки юноши и девушки из слоновой кости. С внутренней стороны пересекались золотые ленты с рельефами, а в центре размещалась золотая пластинка с изображением двух геральдических львов — она, видимо, крепилась к кожаной ленте.

До той поры о подобных щитах ученые могли судить только по описаниям, встречавшимся в мифах и литературных источниках.

Семейные портреты в интерьере

В захоронении были найдены пять небольших — по 3,2—3,5 сантиметра высотой — головок из слоновой кости. Одна — портрет юного Александра, совпадающий с детальным описанием, которое встречается во многих источниках, и известными скульптурными и мозаичными изображениями. Вторая изображала зрелую матрону, на которую был похож Александр, возможно, его мать Олимпиаду. Третья — немолодого мужчину с коротко подстриженной бородой. При внимательном рассмотрении археологи обнаружили, что правый глаз отличался от левого: с большим художественным тактом мастер показал, что правый глаз поврежден.

К моменту этого открытия у Манолиса Андроникоса был уже немалый опыт изучения македонских захоронений: он имел представление о традиционном расположении саркофагов, утвари... Словом, ученый не ожидал найти что-либо особенное во втором помещении. Тем более все были поражены, когда там обнаружился... второй саркофаг. Стены этой камеры были не только оштукатурены, но и покрашены красной краской. На полу лежало множество мелких кусочков дерева — возможно, фрагменты ложа, остатки украшений из золотых пластинок и слоновой кости. Возле саркофага находился тонкой работы золотой венок. Обнаружили здесь горит — футляр для лука и стрел с золотой обкладкой, на которой были изображены сражение и штурм города. На полу нашли также поножи, изделия из алебастра и кипрскую амфору.

Кульминацией находок стал золотой ларец с македонской звездой на крышке. Приподняв ее, археологи увидели пурпурно-золотую ткань, покрывавшую кремированные останки человека.

Оставалось главное — датировать находки Большого македонского захоронения. Глиняные черепки, обнаруженные на его поверхности, относились к 350—325 годам до нашей эры. Лампу, краснофигурную вазу, покрытый черным лаком кувшин, как и серебряную вазу, украшенную головой Пана, ученые датировали примерно 340 годом до нашей эры. Архитектура гробницы, живопись фриза вполне с этим согласовывались. Золотой обруч — царская диадема — указывал, что в главной камере покоится царь. Но если дата захоронения верна, если это могила царя, умершего в Македонии между 350 и 325 годами до нашей эры, то кто он?

Кроме Филиппа, отца Александра, другого царя в Македонии тогда не было! Следовательно, женщина, погребенная в другом саркофаге, скорее всего последняя жена Филиппа, Клеопатра.

Поразительное открытие привлекло внимание ученых Европы. Содержимое ларца с останками царя было отправлено в Англию, где эксперты начали восстановление лица умершего. Им предстояло ответить на вопрос: был ли он Филиппом II, отцом Александра?

Работа эта началась в 1981 году в Манчестерском университете. Для начала скульптор Ричард Нив сделал гипсовую отливку фрагментов черепа. «При этом я обнаружил поврежденную кость правого глазного углубления, — отмечал исследователь.— Проведенный анализ показал, что травма имела место при жизни».

В 1983 году участники международной конференции, где присутствовали тысяча двести крупных ученых, с огромным вниманием выслушали сообщение и исследовали предоставленный им скульптурный портрет, воссоздающий образ Филиппа II.

«Мы не можем, естественно, гарантировать, что схожесть стопроцентная, но имеем все основания полагать, что именно так выглядел Филипп II перед смертью», — гласил четкий вывод экспертов.

Выступление Манолиса Андроникоса зал слушал при полной тишине.

— Сейчас подтвердилось мое убеждение, что в Вергине были найдены останки царя Филиппа. Древние историки сообщают, что правый глаз царя был выбит стрелой во время осады северного греческого города Метоны в 354 году до нашей эры — за 18 лет до его смерти.

Итак, Манолис Андроникос был убежден, что Вергина стоит на месте города Эги, бывшей столицы македонских царей. Тем временем продолжались интенсивные раскопки: под слоем земли обнаружили новые городские кварталы; и самое желанное — большой театр. Находка театра также позволяла восстановить картину гибели Филиппа II.

...Столица Македонии Эги бурлила: царь Филипп выдавал замуж дочь Клеопатру.

Солнце, поднявшееся над зеленой горой, освещало многотысячную шумную людскую массу, собравшуюся в театре. Взгляды присутствующих прикованы к арене. Наконец появилось шествие: толпа несла двенадцать золоченых статуй богов. Чуть поодаль — тринадцатая, изображающая самого Филиппа. С минуты на минуту должен выйти царь с сыном Александром и женихом дочери, тоже Александром. Филипп посылает их вперед, они занимают места у трона. Вот в белоснежном плаще появился Филипп, крики восторга прокатились по театру. Царь величественно следовал в окружении семи телохранителей к трону.

Филипп остановился. И тут один из военачальников, Павсаний, выбежал вперед и нанес ему удар кинжалом. Несколько человек бросились к окровавленному телу, остальные — вдогонку за убийцей. Павсаний успел промчаться к воротам, где ждали приготовленные лошади. Он уже закинул одну ногу в стремя, но другая запуталась в виноградной лозе. В спину Павсания вонзились копья.

Многотысячная толпа в ужасе онемела. Лишь лицо одной женщины, жены царя Олимпиады, исказила гримаса ненависти.

Обстоятельства смерти Филиппа нельзя понять, не представив себе, хотя бы вкратце, образ жизни македонских монархов.

Цари древней Македонии имели абсолютную власть и в пору войны, и в пору мира. Они наследовали власть, но сохраняли ритуал «избрания» военным собранием. Монархи окружали себя элитой. Царь и военное собрание чинили суд. Важно было обеспечить престол наследниками, поэтому была широко распространена полигамия — многоженство. Восемь жен имел Филипп, и все они были окружены почетом, родили ему сыновей. Но болезни еще в детстве унесли многих, оставив посредственного Архидарса и очень способного Александра.

Однако полигамия имела свои отрицательные стороны: жены ссорились, каждая жаждала видеть на троне собственного отпрыска. В 45 лет Филипп воспылал любовью к юной Клеопатре и решил вновь жениться, что вызвало бурный гнев и ненависть Олимпиады, матери Александра, женщины сильного характера, склонной к бурным вспышкам гнева. Золотой римский медальон (Археологический музей Салоник) сохранил ее портрет: красивое тонкое лицо, стройная шея, вьющиеся волосы, схваченные лентой.

Царский двор сотрясали конвульсии: доносы, сплетни, убийства были нормой жизни. И сам Филипп пришел к власти благодаря тонкому уму и хитрости, «убрав» пятерых соперников-братьев. Жизнь, быт, традиции македонского двора были предметом язвительных замечаний и презрении афинян. Так, оратор Демосфен, гневно обличая тирана Филиппа, уличал его в низком комедиантстве, участии в танцах, пьянстве, несдержанности. Отсюда пошло выражение «филиппика» — гневная речь.

Хотя историки полагают, что отношения между Филиппом и Александром были к тому времени весьма напряженными и смерть Филиппа была даже на руку сыну, будущий Александр Великий был потрясен смертью отца.

Кто убил? Кто приготовил лошадей — да не одну, а несколько — для побега убийцы? Может быть, собирались истребить весь род, убив Филиппа и Александра, когда они будут сидеть бок о бок на сцене? Кто задумал заговор? Те, кто уничтожил убийцу? Те, что остались у трона? Посланцы Афин? Или персов? Или сами македонцы?

На следующий день собрание воинов избрало Александра царем Македонии. Александр сразу начал расследовать убийство. Но...

Прошли столетия, прежде чем в Египте был найден папирус, на котором сохранился фрагмент знаменитого судебного решения. «Они (македонцы) оправдали тех бывших с ними в театре и охрану и тех, кто стоял у трона. Он (Александр) повелел слугам похоронить и при похоронах...» Далее папирус обрывался. Осенью 336 года до н. э. состоялся суд, на котором оправдали телохранителей. Аристотель — учитель Александра — писал, что широкого заговора не было: Павсаний мстил за личную обиду. Философ долго жил при дворе и прекрасно знал его нравы.

По свидетельству историка Диодора, Александр проявил большое внимание к похоронам отца: останки Филиппа были погребены с необычайной пышностью. Сверху был насыпан курган, у основания которого повесили труп убийцы. Здесь же казнили сыновей убийцы. Жестоко расправилась Олимпиада с юной женой Филиппа Клеопатрой: на руках ее был убит грудной ребенок царя, за ним последовала и сама несчастная женщина. Трупы были брошены на горячие уголья.

Драгоценности на крестьянском столе

Результаты раскопок в Вергине волновали не только греческую общественность. Появлялись сообщения и за рубежом. А я жила в Афинах — вроде бы совсем недалеко. Как хотелось увидеть Вергину своими глазами!

— Зря надеетесь! Даже никто из наших там не бывал. Андроникос вообще никого не пускает в Вергину, — предупреждал меня знакомый журналист.

Помог случай.

Дальнейшие анализы, реставрация и сопоставления скульптуры из слоновой кости с чеканкой на монетах, с мозаичными портретами позволяют ученым считать, что в усыпальнице останки царя Македонии Филиппа II — отца Александра Македонского (справа).

— Вы собираетесь в Салоники? — спросил наш давний знакомый Павел.— Тогда непременно посетите Вергину, там работает Андроникос!

— Да, но, говорят, нельзя...

— Как нельзя? — воскликнул он запальчиво.— Там живут родители моей жены! А ее родной дядька — староста Вергины. Он, кстати, помогает Андроникосу, и тот его уважает. Дядя сам отведет вас в дом, где хранятся найденные при раскопках предметы. И рад будет вашему приезду! Мы вас там и встретим.

Такого рода возможность упускать было нельзя. Павел — сын политэмигранта, партизана, оказавшегося после гражданской войны в Ташкенте. Там Павел рос и получил образование. После падения хунты семья Павла вернулась в Грецию. Осели в городке Верия, а родители его жены уехали в родную деревню, Вергину.

...Мы отправились в Салоники. От старого Волоса, города легендарных аргонавтов, дорога пошла на север. Потянулись бесконечные, до горизонта, поля; земля тучная, черная. Возникали речки, и вновь серое шоссе рассекало бесконечные равнины.

Увидев стрелку на Вергину, сворачиваем. Нас встречают Павел, Мария и дядька — средних лет крестьянин, хитроватый; улыбающийся. Он тут же ведет нас к одноэтажному зданию. В нескольких его помещениях разложены на столах драгоценные находки: мечи, изделия из золота и серебра, женские украшения, латы...

Два молодых человека тщательно очищали один из экспонатов, не обращая на нас внимания. Было ощущение, что мы попали в лабораторию. Поножи-наголенники были покрыты зеленым вековым налетом. Почерневшие серебряные сосуды покоились на черно-коричневой трухе, тщательно собранной и перенесенной с места находок. Тускло светились еще не очищенные изделия из стекла.

А вот и крошечные головки — портреты из слоновой кости. Две из них, как неопровержимо доказано, — портреты Александра и его матери, Олимпиады. Третья, полагают, изображение Филиппа II. Затаив дыхание, я всматривалась в лицо — усталое, обрамленное коротко подстриженной бородкой, с чуть удлиненным носом. Если это и портрет Филиппа, то явно самый поздний.

Потом Павел повел нас на место раскопок, к земляным отвалам.

— Жители, наверное, рады, что Андроникос так прославил деревню? — спросила я.

Павел усмехнулся:

— Вы себе представить не можете, что здесь сейчас происходит! Крестьяне хотят, чтобы в Вергине срочно построили отель для приезжих. Тогда вся деревня получит работу, будет поставлять фрукты, овощи, мясо по хорошим ценам, а не сдавать их скупщикам, которые платят крестьянам гроши. Местным-то не так уж важно, что там нашел Андроникос. Им нужна работа. А Манолис категорически против, не разрешает ничего строить и никого сюда не пускает.

Видите вон те поля? Там, на месте древнего кладбища, тоже вскоре начнут раскопки. Три дома пришлось снести: под ними как раз и находились царские могилы. Так что работы здесь много. Но крестьяне... А вот и Манолис идет.

От серого дома спускался седой, коренастый, слегка сутулый человек в очках, в белой крестьянской куртке из овечьей шерсти. Манолис шел быстро, не глядя на спешивших за ним людей. Они странно выглядели на грязной деревенской улице в этот ветреный дождливый день: женщины в шубках и легких туфлях, мужчины в элегантных пальто.

Остановившись перед раскопом, Манолис ждал, когда группа спустится по настилу из досок. Мы подошли, когда все уже собрались. Глазам нашим предстал фасад с мраморными колоннами. Это и был вход в захоронение Филиппа II. Фасад сиял белизной рядом с отвалами земли.

Андроникос тихим голосом и очень коротко рассказал о проведенных здесь работах.

Вскоре группа поднялась наверх, а мы еще побродили по доскам, перекинутым через ямы. Осыпался песок. Взгляд невольно скользил по отвалам земли, дну ям: а вдруг вот сейчас обнаружится что-то новое, еще не увиденное археологами...

Лишь в Афинах мы узнали, что в этот день Манолис Андроникос за выдающиеся достижения в области археологии был награжден специальной премией. По этому поводу и приезжала комиссия и устраивались торжества в деревне.

Афины — Вергина — Москва

Иллюстрации предоставлены посольством Греческой Республики в СССР.

Ада Дружинина, кандидат филологических наук

Древние ворота

Дербент... Нет. Сначала все еще была дорога. Распахнулась виноградная степь, за ней проступили горы в знойной пелене и в стороне — кусочек синего Каспия. Мы мчимся по шоссе Москва — Баку, скрывающему под собой исхоженную и изъезженную за многие века древнюю дорогу. На пути к городу — бесконечные зеленые луга, покрытые лесом горы, сады со спелой черешней и разбросанные по холмистой земле светлые пятна домов. Чем ближе к Дербенту, тем белее солнце...

Город открылся неожиданно: справа на горной круче — древнейшая крепость Нарин-Кала, а впереди, над кронами многовековых платанов, одиноко высится голубой купол Джума-мечети. Перед нами тот самый старинный Дербент, который греко-римские историки называли Албанскими или Каспийскими воротами, грузинские — Дзгвис-Кари (Морские ворота), арабские историки — Баб-ал-Абваб (Главные ворота)... Русские же летописцы называли его Железные ворота, Дербень.

Имя города происходит от персидского слова «Дарбент», что означает «узел ворот»: естественный проход между Каспийским морем и Кавказскими горами был наиболее удобным путем из Юго-Восточной Европы в Переднюю Азию.

Крепостная стена цвета песчаника. Ворота. Каменная арка пропускает нас в Старый город. Здесь древность не надо искать — шаг твой гулко отдается в прохладном камне. Не ты подступаешь к прошлому, а оно медленно ведет тебя по своим лабиринтам. Незримо пленит. Узкие улицы, кривые тупики, плоские крыши... Стертые ногами горожан ступеньки, ведущие в старинные бани, — все это невольно напоминает одну из легенд возникновения города, описанную декабристом А. Бестужевым-Марлинским, долгие годы жившим в Дербенте: «К рассвету Дербент поднялся на ноги, но заря ахнула от изумления, взглянув на него впервые, это был поток камней и грязи с трещинами вместо улиц, которых сам почтенный строитель не распутал бы среди бела дня. Все, даже дома, родились слепыми, все их черепа были сплющены под адской пятою, все они пищали от тесноты, ущемленные между двух высоких длинных-предлинных стен. Все походило, од? ним словом, на огромного удава, который под чешуей домов растянулся с горы на солнышке и поднял свою зубастую голову крепостью «Нарын», а хвостом играет в Каспийском море».

Но сегодня, когда с высоты смотришь на раскинувшийся город, на невесомый парящий купол Джума-мечети, то расплывающийся в пелене горячего воздуха лета, то снова проступающий над матовыми строениями, ловишь себя на мысли, что современность города — прямые улицы, белые острова башен и шумный говор главной улицы, в которой ты только что окунался, — воспринимаются как должно. Как неотъемлемая часть Дербента...

Тебя манит Старый город, тихая прохлада прошлого. Идешь молча. Безлюдно. Вглядываешься в иссохшие камни стен и домов, и вдруг до тебя доносятся голоса людей из-за забора. Входишь в открытые ворота, и хозяин дома встает из-под тутового дерева тебе навстречу.

Так, войдя в первый же двор, мы оказались гостями Алимрада Алчярова. Хозяин приветливо приглашает нас на просторную прохладную террасу. У станка с натянутыми разноцветными нитями сидят две девушки. Они, не обращая внимания, продолжают работать — ткут ковер. А мы, глядя на их быстрые руки и гордую осанку, слушаем рассказ главы дома, отца. Узнаем, что ковроткачеством в его семье занимаются издавна. И для того чтобы ковер получился цельным и рисунки ровными, вышедшими как бы из-под одних рук, необходимо подбирать пары ковровщиц по их характерам...

Мы благодарим хозяев за гостеприимство, желаем им счастья, а сами продолжаем путь к крепости Нарин-Кала.

В. Деруга

Борис Камышев

«Когда-нибудь это кончится...»

После долгих лет вынужденной эмиграции ему недавно удалось побывать у себя на родине, в Чили. Нас познакомил чилийский журналист Андрее на вечере солидарности, и мы договорились о встрече, чтобы подробно поговорить о том, что он видел во время своей поездки.

Разумеется, пока в Чили сохраняется фашистский режим, его настоящее имя должно оставаться в тайне. Для нас сидящий напротив человек — просто чилийский коммунист Фернандо.

Смуглое лицо худощаво. Высокий, покрытый ранними морщинами лоб и крупный волевой подбородок можно было бы назвать суровыми, но глаза — необыкновенно добрые, лучистые — сразу располагают к себе.

Конечно, Фернандо ездил в Чили не из любопытства. Стоило ему попасть в поле зрения пиночетовской охранки, маскирующейся под благозвучным названием «Национальный информационный центр» — «Сентраль насьональ де информасьон», — а на самом деле ни в чем не уступающей своей зловещей предшественнице ДИНА, и тогда не миновать ареста, застенков, пыток. А могли и просто убить, как уже убили многих товарищей.

Фернандо показывает кипу газет и журналов, лежащих на столе.

— Это я привез оттуда. Официальная пропаганда пытается уверить, что счастливее чилийцев никого нет. Абсолютная чушь! С каждым днем ширится борьба против режима Пиночета. Но понять, почему вопреки жесточайшему террору сопротивление народа становится все решительнее, почувствовать все это можно, лишь побывав там, в Чили.

«Без борьбы нет перемен!»

По приезде в родной Сантьяго Фернандо поселился в центре в недорогой гостинице на улице Кинта-Нормаль, рекомендованной друзьями. Больше всего ему хотелось сразу же отправиться к отцу, которого не видел много лет. Но нужно было осмотреться, чтобы не подставить под удар ни его, ни себя. Поэтому первые дни Фернандо ограничивался неспешными прогулками по центральным улицам.

Внешне здесь все выглядело так же, как и раньше. Зазывно сверкали витрины магазинов, соперничали свежевыкрашенными и подновленными фасадами здания банков и иностранных концернов. Можно было подумать, что процветание и впрямь снизошло на чилийскую столицу, если бы в уличной толпе то и дело не мелькали лотошники с какими-то жалкими поделками и не было такой массы праздно слоняющихся людей с изможденными лицами — безработных.

Наконец, убедившись, что его личность ни у кого не вызвала особого интереса, в один из дней Фернандо сел в автобус, идущий в окраинный рабочий район Гран-Авенида, где жил теперь отец. Пассажиров было мало, но он не удивился, поскольку знал, что после очередного повышения платы за проезд многие предпочитают ходить пешком. На какой-то из остановок в автобусе появился высокий, чуть сутуловатый мужчина в залатанных брюках, старом свитере и стоптанных ботинках. Он не спеша двигался по проходу, по очереди наклонялся к пассажирам и что-то тихо говорил. Прислушавшись, Фернандо понял, что речь идет о нескольких сентаво. Нет, он не нищий, а рабочий-строитель, всю жизнь возводил дома здесь, в Сантьяго. Только уже давно не может найти работу, а видеть, как дети голодают, нет сил. Мужчина смотрел прямо, спокойно, сохраняя непривычное для такой ситуации достоинство. Удивила Фернандо и реакция пассажиров: большинство выслушивали рассказ о бедственном положении с сочувственным вниманием и без лишних слов опускали в протянутую ладонь кто сколько сможет.

Пройдя весь салон, мужчина остановился у двери и сдержанно поблагодарил за участие. Потом с горечью, смешанной с негодованием, добавил:

— Если бы нас не довел Пиночет, разве стал бы я, рабочий человек, с такими вот руками, побираться? Но когда-нибудь это обязательно кончится...

Еще минут двадцать автобус колесил по узким окраинным улицам, прежде чем Фернандо сошел. В этом рабочем районе нищета и запустение бросались в глаза на каждом шагу. Облупившиеся стены, заваленные мусором перекрестки, газетная бумага вместо стекол во многих окнах — как это все не походило на парадный блеск вылизанного центра. Бледные детские лица с голодным блеском в глазах красноречивее всяких слов говорили о том, как трудно живется трудовому люду. И хотя уже наступила зима, многие из встречавшихся ребят были босы. Да, такого здесь раньше не водилось. На стене одного из домов красной краской было написано: «Без борьбы нет перемен! Пиночет, убирайся вон!» И еще на одно обратил внимание Фернандо: на многих дверях — пятна черной краски. Такое же пятно было и на подъезде дома, где жил отец.

Впрочем, радость встречи после долгих лет разлуки поначалу заслонила эту странную деталь. Отец засыпал Фернандо вопросами о его делах, о том, как ему удалось вернуться в Чили, о находящихся в эмиграции товарищах.

Он очень похудел и от этого выглядел еще более постаревшим и усталым. И одет щеголеватый когда-то адвокат был хотя и аккуратно, но более чем скромно: старые вылинявшие брюки, застиранная рубашка, давно вышедший из моды галстук.

Заметив плохо скрытую жалость во взгляде Фернандо, отец грустно усмехнулся:

— Как видишь, похвастаться нечем. Даже нам, юристам, приходится туго. Учителя, врачи, университетская профессура — словом, все, кто раньше принадлежал к обеспеченным средним слоям, теперь едва сводят концы с концами. Кроме, конечно, тех немногих, кто служит диктатуре. О рабочем люде и говорить нечего. Им приходится проявлять чудеса изобретательности, чтобы только не умереть с голоду. Посмотрел бы ты на их лачуги: ни света, ни воды, ни канализации. Земляные полы. Ветер свищет во все дыры, а топить нечем, денег нет. Да что там отопление. На обувку детворе и то не хватает. Купить пару ботинок — значит оставить семью без еды минимум на полмесяца...

Когда пришла с работы Мирейя, на которой отец женился после смерти матери Фернандо, уже смеркалось. Отец вышел на кухню разжечь керосинку. В этом доме давно не пользовались газом: слишком дорого.

Пока отца не было, Мирейя, присев к столу, стала рассказывать о нем.

— Он все такой же. Берется защищать людей, которым адвоката нанять не на что. Вот недавно выиграл один процесс и не заработал ни сентаво. А его противники на суде обозлились до того, что стали по радио угрожать расправой.

— Ты рассказываешь о деле Ригоберто Муньоса? — спросил вошедший отец.— Ничего, пусть грозят. Бессонницей от этого я страдать не буду. Чтобы спокойно спать, мне достаточно, если совесть моя чиста...

Дело Муньоса, как убедился Фернандо, было не совсем обычным. Этот рабочий, отец большого семейства, получил от государства квартиру во времена правительства Сальвадора Альенде. После прихода к власти военных он продолжал исправно вносить прежнюю квартплату, хотя компания, к которой перешли бывшие недорогие государственные квартиры, в несколько раз повысила ее. Кончилось тем, что Муньоса обвинили в неуплате и попытались вышвырнуть на улицу. Дело дошло до суда. Отец взялся защищать рабочего и выиграл процесс.

Поскольку приближался комендантский час, Фернандо решил заночевать у отца: попадаться в руки карабинеров (Военизированная полиция в Чили.) в запретное время было совсем ни к чему. За окном стемнело, комната погрузилась во мрак. «Приходится экономить», — словно извиняясь, пояснила Мирейя. Наконец в соседних домах стали зажигаться редкие огоньки. Отец тоже потянулся к выключателю. Загорелась под потолком тусклая лампочка. Разговор продолжался за скромным ужином. И вдруг все разом погрузилось в темноту.

— Где у вас пробки? — вскочил Фернандо.

— Не суетись, это не пробки, — засмеялся отец.— Просто ребята из Сопротивления рванули высоковольтную опору. Это у нас часто случается. Теперь послушай, что дальше будет.

Где-то в темноте звякнула одна кастрюля, затем другая, третья... И вот уже настоящий «кастрюльный оркестр» огласил окрестности. Весь квартал загудел от металлического звона. Под его аккомпанемент послышалось дружное скандирование: «Долой Пиночета!», «Долой диктатуру!», «Единый народ непобедим!»

— А что это у вас за черное пятно у входа? — вспомнил Фернандо.

— Это целая история, — оживился отец.— Вот послушай. Живет тут у нас один, дон Непомусено. Всегда держался особняком, ни во что не вмешивался. А когда к власти пришли военные, он сразу побежал в полицию предлагать свои услуги. Словом, местный «соплон» — филер. Ему поручили доносить на всех подозрительных и недовольных режимом. Ну и он от усердия стал метить двери черной краской. Мы сначала пытались ее соскабливать, но ты бы видел, с каким упоением он снова «метил» нас. А потом посмотрели, посчитали и увидели, что меченых домов у нас больше, чем немеченых, так чего же нам бояться, если нас так много? Полиция, конечно, внесла все «неблагонадежные» дома в свои списки, но на обыски и аресты по этим меткам так и не решилась. А дон Непомусено после этого скис, убедился, что против людей не пойдешь. Теперь дома отсиживается. Боится. Да и не только он.

И отец рассказал о любопытном случае, который произошел с их дальней родственницей, тетей Лаурой. Старушка была доктором философских наук, специалистом по материализму XIX—XX веков. За то, что она упоминала в своих лекциях Маркса и Энгельса, после фашистского переворота ее сразу же вышвырнули из университета, запретив даже появляться в его окрестностях. Лишь недавно нынешний ректор, не разделяющий научных увлечений тети Лауры, но по-человечески симпатизирующий ей с давних пор, пригласил ее на малооплачиваемую должность, кем-то вроде лаборанта, естественно, без права читать лекции.

Ради собственного спокойствия старушка решила убрать из дома все, что в случае обыска могло быть сочтено «подрывными» материалами: собрала в картонную коробку старые газеты, тетради с записями лекций, письма, фотографии. Отец помог ей отнести «архив» на пустырь за городом, и они развели целый костер.

Когда огонь уже догорал, неподалеку остановился грузовик. Четверо приехавших карабинеров стали доставать из кузова пачки книг и сваливать в кучу. Потом облили бензином и подожгли. Заметив, что за ними наблюдают, поспешно сели в машину и умчались.

Тетя Лаура не удержалась: любопытно, что понадобилось жечь, причем с оглядкой, «бесстрашным» карабинерам? Подошли к пылающей куче. Железным прутом отец выковырял одну книгу, загасил тлевшую обложку. Они взглянули на титульный лист, и оба залились смехом.

Это была книга двух американских журналистов, представителей довольно реакционного журнала, посетивших Чили по специальному приглашению Пиночета. Разумеется, им был оказан самый теплый прием. Они смогли побывать где хотели, посмотреть что хотели и встретиться с кем хотели. Заранее был заключен контракт на перевод будущей книги на испанский язык и ее издание в Чили большим тиражом. Власти не сомневались, что американские журналисты не пожалеют красок, расписывая «благоденствие чилийского народа в результате правления Пиночета». Однако увиденное ими настолько не соответствовало официальной версии, что книга фактически стала разоблачением ненавистного чилийцам фашистского режима и его вашингтонских покровителей.

Тетя Лаура окинула взглядом пожарище.

— Тысяч десять экземпляров, не меньше. Выходит, весь тираж.

Она повертела в руках обгоревшую книжку, постояла в нерешительности, затем сунула томик в сумку и заговорщически подмигнула:

— Пусть у меня в доме будет хоть какая-то «подрывная» литература.

...Фернандо помолчал, как бы давая нам время осмыслить этот курьез, потом сказал:

— Случай с этой книгой тоже очень показателен для нынешней атмосферы в Чили. Диктатура все еще карает за хранение так называемой «подрывной» литературы. Но устраивать на улицах костры из книг, как раньше, уже не решается. Это могло бы кончиться градом тухлых яиц и помидоров, а то и еще чем-нибудь похуже.

Песня во имя жизни

Как и всегда, в этот день город с раннего утра наполнился спешащими на работу людьми. Позже, когда открылись магазины, поток пешеходов поредел. Ничего необычного, если не считать притаившиеся в сквериках и переулках бронетранспортеры и автобусы с полицейскими.

Со скамейки в тенистом уголке на Пасео Аумада, где, закрывшись газетой, сидел Фернандо, было хорошо видно, что происходит в одной из стоявших неподалеку полицейских машин. В ней тесно, как фасолины в стручке, сидели карабинеры — здоровенные громилы почти двухметрового роста.

Возле углов домов и в подъездах расположились характерные личности с одинаковыми, упитанными лицами — агенты тайной полиции. Раз они появились на улице, значит, ожидается демонстрация. Ведь их задача — смешаться с толпой, спровоцировать беспорядки, чтобы дать повод полиции начать расправу.

Но сегодня, видимо, произошла осечка. Время близится к полудню, но в городе все спокойно. Карабинеры, сдвинув каски на лица, лениво подремывают. Водитель от нечего делать крутит приемник, то и дело натыкаясь на знакомую всем чилийцам песню Виолетты Парра (Парра Виолетта (1917— 1966) — чилийская фольклористка, композитор и исполнительница песен, известная своей деятельностью в защиту национальных культурных ценностей чилийского народа.) «Спасибо жизни». Но в полицейском автобусе никто не увлекается такого рода лирикой, и водитель механически переводит ручку настройки дальше.

Вдруг среди полицейских возникает растерянная суета. Звучат команды, одна за другой машины срываются с места и уезжают.

Между тем причиной внезапной тревоги, поднявшей на ноги сосредоточенные с вечера полицейские силы, послужила та самая песня «Спасибо жизни». В этот день ее мелодия послужила для тысяч людей своеобразным паролем. Несколько неправительственных радиостанций с утра передавали ее в различном исполнении. В книжных магазинах, газетных киосках и просто на улицах молодые ребята раздавали белые листочки с ее словами. А когда часы пробили полдень, тысячи, десятки тысяч людей, собравшись в заранее условленных местах, запели ее как гимн борьбы. Песню подхватили рабочие на заводах, продавцы магазинов, служащие государственных учреждений. Она неслась из окон банков, министерств, школ, автомобилей. Казалось, сами седые «пикачос» — вершины Анд, взметнувшиеся над Сантьяго, вторят бесчисленным голосам, десятикратно усиливая знакомый мотив. Вторил песне, забыв об осторожности, и Фернандо, покинувший сквер на Пасео Аумада сразу же вслед за полицейскими.

Стражи порядка не были готовы к такому началу ожидавшейся демонстрации протеста и от этого по-настоящему озверели. Разбившись на группы, с карабинами наперевес, они бросались туда, откуда доносилось пение. Но песня звучала отовсюду. И грозная, хорошо отлаженная за годы террора репрессивная машина забуксовала и в конце концов оказалась парализованной. А люди не только смогли допеть до конца «Спасибо жизни», но и спеть десятки других песен борьбы и протеста.

Рейсы Сантьяго — Сантьяго

Рене — страстный популяризатор песен борьбы, песен протеста, унаследовавший и развивающий лучшие национальные традиции чилийского фольклора. Трудно переоценить все то, что он сделал, чтобы песни Виктора Хары, Виолетты Парра, ансамблей «Инти-Иллимани», «Килапаюн» и многих других зазвучали во всех уголках Чили и во всем мире. После фашистского путча Рене всю свою энергию направил на то, чтобы запрещенная диктатурой песня продолжала оставаться спутницей чилийцев в их борьбе. И хотя пиночетовская охранка выдворила его из страны, он не сложил оружия. Сотни музыкальных программ, подготовленных им, пробили стену изоляции с помощью многих зарубежных радиостанций, вещающих на испанском языке.

Проведя долгие годы в эмиграции, он наконец добился разрешения вернуться на родину. И когда 12 июля 1984 года тысячи людей собрались в театре «Кауполикан», чтобы отметить 80-летие со дня рождения Пабло Неруды, Рене был с ними. Долго не смолкали овации, когда публика его узнала. Он пел то, что просили люди, скандировал лозунги, которые были у всех на устах. Пять часов не расходилась публика из театра «Кауполикан».

На следующий день Рене получил распоряжение властей покинуть страну. Вместе с двумя другими товарищами он был доставлен из своей квартиры в аэропорт «Пудауэль» и посажен на рейс Сантьяго — Буэнос-Айрес. Когда воздушный лайнер приземлился в аргентинской столице и подрулил к зданию международного аэропорта «Эсейса», их встретили вежливые представители иммиграционной службы и без задержек проводили в самолет, отправлявшийся обратно. В тот же день трое путешественников поневоле снова оказались в Сантьяго. Одновременно аргентинские власти уведомили режим Пиночета, что отказываются принять у себя высланную без объяснения причин группу чилийских граждан, не просивших у Аргентины политического убежища. Случай по-своему беспрецедентный. Когда-то принять у себя тех, кого высылал Пиночет, считалось актом солидарности. Теперь ссылка на отсутствие формального запроса о политическом убежище помогла чилийским патриотам вернуться.

Из аэропорта, однако, чилийские полицейские их не выпустили, оставив на ночь в зале ожидания. Наутро, не говоря ни слова, сопроводили в первый же самолет, вылетавший в Боготу. Но и в колумбийской столице они не задержались и вскоре опять дышали воздухом родного «Пудауэля».

Телеграфные агентства уже следили за их поединком с диктатурой. Сотни друзей собрались в аэропорту, чтобы выразить восхищение мужественными соотечественниками.

Теперь уже любая попытка тайком расправиться с Рене и его товарищами грозила Пиночету дипломатическими осложнениями. Но позволить трем смельчакам покинуть аэропорт и вернуться домой означало признать свое поражение. Наконец был найден юридический предлог, и высылка из страны была заменена ссылкой в отдаленные районы Чили.

Так Рене оказался в местах, где родился и вырос: в Пуэрто-Кочране, на окраине Патагонии и почти что в двух шагах от Магелланова пролива. Но и ссылка эта обернулась моральным поражением режима: Рене получал там письма со всех концов Чили, из других стран от людей, которые мысленно были с ним все три месяца, пока он находился в изгнании...

Зачем нужны старые покрышки

Как-то, когда Фернандо был в гостях у тети Лауры, раздался звонок в дверь. Старушка вышла в прихожую и тут же вернулась с пареньком лет шестнадцати-семнадцати. Хитрющая физиономия, насмешливый взгляд.

— Вот, познакомься: это Вильфредо. Опять пришел за старыми покрышками.

— Зачем тебе старые покрышки? — удивился Фернандо.

— Я их коллекционирую. Собирают же люди марки и монеты. У каждого свое хобби. У меня — старые автомобильные покрышки.

— Знаешь, Вильфредо, — сказала тетя Лаура, — я уже надоела всем своим знакомым с твоими покрышками. Вон возьми в прихожей одну-единственную...

Со слов тети Лауры выяснилось, зачем на самом деле нужны пареньку эти покрышки. Вильфредо отвозит их в пригород, куда-то в Ла-Гранха, к знакомому сапожнику, занимающемуся по нынешним временам в основном починкой обуви. У того небольшая мастерская, и ни у кого не вызывает подозрений, что там много старых покрышек. Ведь резину для ремонта обуви такую, как нужно, сейчас не достать.

А тем временем в задней комнате мастерской с покрышками проделывались удивительные манипуляции. Они набивались опилками, стружками, углем. Все это пропитывалось бензином или мазутом. Потом подсохшие и готовые к употреблению покрышки складывались в углу до очередного дня протеста...

Как их пускают в дело, Фернандо вскоре пришлось увидеть самому.

Наступил очередной день протеста. Десятки тысяч чилийцев вышли на улицы. Группа демонстрантов, направлявшаяся в сторону центра, подхватила Фернандо на Аламеде и увлекла за собой.

Вскоре впереди раздались взрывы гранат. «Слезоточивый газ», — догадался Фернандо. Потом донеслись выстрелы.

Одна из групп бросилась в улочку, на углу которой пристроился Фернандо.

— Бежим, товарищ! — закричал кто-то, пробегая мимо. Фернандо пробежал вместе со всеми метров сто. И вдруг увидел Вильфредо. Бледное лицо, плотно сжатые губы. Он совсем не походил на того разбитного паренька, что заходил к тете Лауре. В руках Вильфредо держал автомобильную покрышку. Он был не один, вооруженные такими же покрышками, по бокам улицы стояло около десятка ребят.

Вот пробежали последние демонстранты, и в одну секунду улица оказалась перегороженной покрышками, ящиками, кусками досок. Появились карабинеры. Когда до баррикады им оставалось метров двадцать, в нее полетела бутылка с зажигательной смесью. Все сооружение вспыхнуло как факел. Карабинеры остановились, не решаясь штурмовать огненную преграду. Теперь им нужно ждать, пока подойдет бронетранспортер или пожарная машина, а значит, демонстрантам хватит времени, чтобы благополучно скрыться.

Они разойдутся по домам, предприятиям, учреждениям, чтобы вскоре снова выйти на улицы. И с каждым разом их будет становиться все больше и больше.

Мы поднялись, чтобы попрощаться с хозяином.

— Подождите минутку, — сказал Фернандо. Он подошел к полке с книгами, достал одну и протянул мне.

— Возьми на память.

Я недоуменно взглянул на заглавие. Это был «Ежегодник национального сельскохозяйственного общества Чили». Фернандо рассмеялся.

— Дай мне.

Он взял со стола перочинный нож, сделал тонкий надрез на переплете и достал оттуда вымпел: на прямоугольном кусочке грубой светлой материи со скошенной с двух сторон к центру нижней частью была изображена эмблема Коммунистической партии Чили. В разделенном на верхнюю голубую и нижнюю красную части круге, обрамленном густыми пшеничными колосьями, — серп и молот, а над ними — маленькая белая звездочка.

— Не понимаешь? — спрашивает Фернандо.— Это я привез из Чили. А ведь еще недавно нашим товарищам с огромным трудом и риском приходилось доставлять туда подобные вещи из-за границы. На этом же можно поставить марку: «Сделано в Чили, год выпуска — нынешний».

В. Деруга

Кораблю быть

Когда-то в детстве я, как и многие мальчишки, самозабвенно к мастерил маленькие фанерные корабли. Увлечение с возрастом прошло, но глубокое почтение к судомоделистам, постигшим хитрости этого весьма не праздного дела, осталось у меня навсегда. Наверное, поэтому я стараюсь не упустить случая обсудить с умельцами достоинства и недостатки миниатюрных кораблей...

Но никто из мастеров не удивил, не поразил меня так, как Алексей Александрович Корнев. Впервые я увидел его на втором Всесоюзном конкурсе по стендовому судомоделизму в Москве два года назад.

Я пришел туда как раз в тот момент, когда мастера устанавливали свои модели. Было немало людей в морской форме. Для многих из них служба была уже позади, но люди продолжали любить море и любовь к нему выражали, мастеря макеты кораблей: кто строил. уменьшенное во много раз судно, на котором начинал службу, кто — современный лайнер или эсминец, где продолжают служить ученики. Я ходил между метровых моделей ракетоносцев-крейсеров, морских паромов-катамаранов, контейнеровозов, сторожевых кораблей и подводных лодок. Весь этот разнообразный флот был построен из самых современных материалов, многие детали были выточены на станках.

Размещение экспозиции уже заканчивалось, когда в зал вошел невысокий, скромно одетый человек с большим деревянным чемоданом в руках. Подошел к распорядителю конкурса, представился. Ему выделили три стола. Модельки, которые он выложил на зеленое сукно, хотя и были миниатюрные, но их было около тридцати. Судьи и успевшие проникнуть в зал раньше времени зрители столпились вокруг экспозиции.

Она называлась «Путь корабля». Такого здесь еще не видели: мастер задумал отразить основные этапы мирового кораблестроения. И сделал это один! Я увидел древнеассирийский плот на мехах и камышовую лодку египтян, чукотскую кожаную байдару и берестяное судно североамериканских индейцев, триеру древних греков, бальсовый плот инков и пирогу жителей Соломоновых островов, корабль викингов и новгородский челн, японскую джонку и ганзейский когг, северный русский коч и «Санта-Марию» Колумба, запорожскую чайку и линейный корабль эпохи Петра Первого...

Автор стоял рядом. У него не было ни лихих усов, ни бравой «шкиперской» бороды. Не было и морской формы.

Через неделю я прочитал в газете заметку: самый высокий балл — 97 очков — и диплом первой степени получила по классу С-3 серия моделей «Путь корабля» Алексея Александровича Корнева, пенсионера из города Чистополя Татарской АССР.

Мне захотелось познакомиться поближе с этим человеком, и я, не откладывая, отправился в Чистополь.

Добраться от Казани до Чистополя оказалось непросто. Лед на Каме еще не встал, и прямых автобусных рейсов не было. Сначала на попутке я часа два добирался до паромной переправы у деревни Сорочьи Горы. Когда подъехали к пристани, паром уже делал отчаянные попытки отчалить, но ему мешал пятнадцатисантиметровый колотый лед. Эта заминка и выручила меня... И вот я уже смотрю, как впереди идущий ледокол пробивает путь нашему парому.

Как только сходни парома коснулись причала на противоположном берегу Камы, народ устремился к единственному автобусу. Наконец все набились в автобус, утрамбовались, притерлись. Видно, здесь не принято было оставлять кого-либо за «бортом»...

Люди выходили на пути в деревнях, и в автобусе становилось свободнее. Узнав, что я нездешний, сосед полюбопытствовал, по какому делу еду. И, услышав фамилию Корнева, воскликнул:

— Алексей Александрович?! Тот, что модели делает Да тут его каждый знает. Я покажу, где он живет...

Через полчаса, попрощавшись с провожатыми, я поднимался на третий этаж кирпичного дома. Открыл дверь хозяин.

— Заходите, заходите! — улыбаясь, сказал он, пропуская меня в прихожую.— Давно вас ждем! Телеграмму получили... Раздевайтесь!

Из кухни вышла полная, круглолицая жена Корнева, Валентина Ивановна. Без лишних расспросов она потащила меня «подкрепиться с дороги», и я понял, что нахожусь среди своих людей.

Корневы занимали небольшую двухкомнатную квартиру. Здесь жила еще их дочь с мужем. Условия были, мягко говоря, стесненные, но Алексей Александрович умудрился устроить мастерскую в прихожей, отгородив один квадратный метр. На стены он навесил десятка полтора полочек для инструмента — я увидел там разнообразные резцы по дереву, пилочки, ножички, пробойнички, которые изготовил сам мастер. Тут же поместились крохотные тисочки, токарный и сверлильный станочки, подвесной верстачок, набор молоточков, сверл, надфилей и много других предметов, назначения которых я не знал. Все было уложено строго в свои гнезда. Полочки закрывались — каждая своей занавесочкой. «Чтобы пыль не садилась на инструмент», — объяснил мне Корнев.

Мы прошли в комнату. Миниатюрные модели Корнева стояли в стеклянных шкафах. Я покосился на сияющего мастера и спросил:

— Алексей Александрович, почему вы делаете модели в таком мелком масштабе?

— Миниатюрное бытие определяет миниатюрное сознание, — засмеялся Корнев и добавил: — Но модели наиболее интересных и прославившихся в истории кораблей я собираюсь делать в большем масштабе. Было бы здоровье!

А вот здоровья, как я узнал, Алексею Александровичу недоставало. Война искалечила и без того не богатырское тело.

Своего отца, красноармейца одиннадцатой армии, освобождавшей в гражданскую Азербайджан от интервентов, Алексей Александрович не помнил. Он умер в двадцать первом в госпитале от чахотки. Мальчика воспитывала мать Елена Кирилловна. Туго им приходилось в чужом городе: в Баку у Корневых не было ни родных, ни близких. Все пережили они — и голод и нужду.

Мы не спеша листаем семейный альбом. Вот детская фотокарточка. Мальчонка в матросском костюмчике, во взгляде — «Буду моряком!».

А вот другой снимок: мальчишка постарше — в руках модель корабля с обвисшими парусами... Корабль ищет спасения от бури у маяка.

Многое дали Алексею занятия в бакинском кружке судомоделистов. Руководил этим кружком Николай Андреевич Осипов, капитан дальнего плавания, что уже приводило ребят в восторг. Он учил делать любое дело на совесть. И добиваться во что бы то ни стало поставленной цели.

Алексей Александрович вспоминает, как в награду за хорошую работу, им, юным судомоделистам, пошили настоящую морскую форму и повезли в Москву. Сам народный комиссар водного транспорта пожал юному Корневу руку и пожелал ему стать знаменитым мореплавателем. Окрыленным вернулся Алеша в Баку. Ни о какой другой профессии, кроме профессии моряка, он и не мечтал. Даже тогда, когда в сороковом его призвали в пехоту, Корнев не расстроился: твердо знал — вернется после службы домой, все равно станет моряком.

Не стал Алексей Корнев моряком. Война застала его в пограничной Литве, а последний его бой был в сорок третьем, под станицей Крымской на Северном Кавказе. В том бою он получил контузию, пулевые ранения в ногу и осколочные в голову. Его, не успевшего еще стать моряком, война — в 23 года! — навсегда списала на берег.

— Как же вы пережили крушение своей мечты? — дождавшись удобного момента, когда мы остались одни, спросил я его.

Алексей Александрович вместо ответа встал из-за стола, подошел к стеклянному шкафу и вынул из него корень, установленный на подставке. Затем откинул занавеску окна, чтобы было видней, и поставил корень передо мной.

— Вот! — сказал он.— Нравится? Этот корень нашли в нашем подвале, когда проводили водопровод. Он рос из-под стены в куче кирпича. Каких мучений стоил ему поиск выхода из темного подвала!

Позже Алексей Александрович рассказывал, что после войны не раз пробовал заняться любимым делом — строить модели, но как только начинал точить мелкие детали, тяжелая контузия давала себя знать: руки дрожали. Но на другой день он снова брал инструмент, снова и снова тренировал пальцы. С годами движения рук стали твердыми и уверенными.

После войны Алексей Александрович переехал с матерью на родину, в Чистополь. Устроился работать художником-конструктором на часовом заводе, женился.

...Через каждые один-два года на полке в квартире Корнева появляется новый кораблик. Работа начинается с изучения исторических книг, старинных гравюр, чертежей, с подбора строительного материала — кипариса, ореха, тиса, дуба... К изготовлению частей корабля, его оснастки мастер приступает лишь тогда, когда у него уже сложился образ корабля.

— Алексей Александрович, почему многие, казалось бы, эффектные модели на конкурсе получили меньше баллов, чем ваши? — спросил я.

Корнев в этот момент возился с парусами своего нового корабля. Подвешенные к мачтам кусочки белых тряпочек он смачивал водой, в которой был крахмал, и подтягивал их миниатюрными гитовами так, как это делали в прошлые века матросы на настоящих парусниках. Подтягивал настолько, насколько подсказывала ему интуиция. Подсыхая, паруса как бы оживали, сохраняя те естественные складки, которые хотелось видеть мастеру.

— Парусники XVI—XVIII столетий состоят из нескольких тысяч деталей, — ответил Корнев.— Столько же будет и в моей модели, в масштабе один к двумстам. Например, блоки для подъема верхних парусов у меня в несколько раз меньше головки английской булавки. И эти блоки, если надо, будут работать. Если надо, будут открываться бортовые люки пушек, отдаваться якоря. Только такая модель может называться моделью...

Корнев подтянул последний парус, посмотрел на меня хитроватым взглядом и добавил:

— Но дело не только в этом. Вам приходилось бывать в Центральном военно-морском музее?

Приезжая в Ленинград, я, конечно, заходил в музей, но не признался, слукавил:

— Нет, а что?

— Если придется побывать, попросите показать парусники первой половины XVIII века. Среди них вы наверняка обратите внимание на один...

— Что же это за необыкновенная модель?

— Модель как раз обыкновенная... Небольшой парусник. Он не из красного дерева и не из сияющей бронзы. Возле него сразу забываешь, что перед тобою модель, а не сам корабль. Стоишь и слышишь плеск волн, разрезаемых форштевнем, скрип веревочных лестниц, запах пеньки и гул ветра в парусах. И даже крики палубной команды... Прежде чем начинать новую модель, я всегда вспоминаю этот парусник.

— Но кто же сделал его?

— О! Парусник этот сделал человек, знающий море, понимающий его сердцем...

— Не томите, Алексей Александрович! Чья это модель?

— Она сделана руками самого Петра Первого.

— Петр занимался судомоделизмом? — не поверил я.

— В те времена прежде, чем строить большой корабль, делали его модель. И видно, Петр вложил в эту работу всю душу.

...Несколько дней я приходил к Корневу и наблюдал за его работой. Однажды смотрю и глазам не верю: отдирает обшивку на одном из кораблей.

— Алексей Александрович! Зачем вы это делаете? Было так красиво!

— В моих кораблях не должно быть фальши, — ответил Корнев, — я сделал обшивку корпуса этого парусника из сосны, а на днях из достоверных источников узнал, что она была дубовой...

— Неужели это имеет принципиальное значение для модели?

— Для абстрактной — нет! А если это модель исторического корабля? Тут не только материал должен совпадать, но даже форма и рисунок палубной доски... В этом и состоит ценность модели для людей. Она — кусочек воссозданной истории.

Тогда-то мне и вспомнился давний разговор с одним судомоделистом.

— Чудак он, этот Корнев, — рассуждал мой собеседник.— Ему мало того, что он до мелочей обставляет модели деталями, которые видны снаружи, так он еще умудряется во внутренних помещениях, закрытых верхней палубой, обставить все, как это было много веков назад... Построил знаменитую «Санта-Марию», но ему этого мало! Решил и мебель сделать в капитанской каюте Колумба... И что же вы думаете? Сделал!

Признаться, это «чудачество» вначале меня тоже удивляло. И, как-то рассматривая дома у Корнева корабль, где были тщательно проработаны каюты, трюмы, перекрытия, трапы, ведущие в эти трюмы, и был даже миниатюрный компас, я заметил:

— Алексей Александрович, ведь этого никто не увидит! Зачем столько труда? Столько драгоценного времени отрывать на работу, которую никто не оценит?!

Корнев пожал плечами:

— А иначе я работать не могу! То, что было на настоящем корабле, должно быть и на моей модели. Без этого я не могу двигаться дальше...

Корнев делал модели не для конкурсов. Позже мне говорили, что и участвовать в том памятном конкурсе его буквально уговорили. Он работал для души. Он видел в каждом своем маленьком макете настоящее судно. Он не только строил его, но и был простым матросом и капитаном. И поэтому старался наполнить свой корабль жизнью.

Таких, как Корнев, называют бессребрениками. Не имея никакого другого дохода, кроме пенсии, он не продал, хотя покупателей находилось много, ни одной своей модели. И это при том, что вся его пенсия уходит на покупку дорогого строительного материала, изготовление всяких фрез, пил, специальных горелок, покупку лаков, клея и красок.

К Корневу часто обращаются с просьбой представители городской администрации — сделать тот или иной сувенир. Или изготовить макет нового микрорайона, завода. И Корнев, отложив любимое дело, выполняет эти заказы добросовестно, иначе не привык и не умеет, и — самое главное — бескорыстно. «Жаль только, что заказчики не помогают материалом!— вздыхал, рассказывая мне об этом, Корнев.— Мне было бы легче сделать для них работу». А я подумал: и мастерская ему нужна просторная и светлая. Мастер еще порадует жителей Чистополя, да и не только Чистополя, своим искусством...

Я прожил возле Корнева несколько дней. Это было так интересно, что почти не выходил из квартиры и толком не видел городка. Зато мир этого удивительного человека частично стал и моим. Я узнал, как из старой рубашки сшить паруса и сделать их «живыми», как нарезать палубные доски шириной всего в несколько миллиметров; увидел, как строилась модель корабля Виллема Баренца — из дубовой доски от самого настоящего корабля Баренца, обнаруженной во время одной из экспедиций. И наконец, я знаю теперь, как выглядел первый линейный корабль Петра I «Гото-Предистинация».

На корме модели маленькая картина, такая же, как была на настоящем корабле: «Коленопреклоненный Петр слышит божий глас — быть Российскому флоту!» Потому корабль и назвали «Гото-Предистинация», что означает «Величайшее Предназначение». Это лучшая модель мастера из Чистополя, и она открывает серию кораблей времен Петра.

В слове «предназначение» есть по-моему символический смысл и для Корнева. Его предназначение — создавать прекрасные модели кораблей, тем самым отдавая дань морю, которому он остался предан всю жизнь.

Москва — Чистополь

Владлен Крючкин. Фото автора

Пороги подземной реки

22 марта 1985 года, утро. В нашей глубокой долине светает. Потягиваемся в спальных мешках, лежащих на каменистой земле. Жесткое ложе настраивает на ранний подъем. Зарядка, завтрак, быстрые сборы, и наша четверка, миновав залитую косыми лучами долину, уходит под землю. Сегодня мы вновь встречаемся с крупнейшей пещерой Эфиопии и Африканского континента — Соф-Омер.

Через многочисленные входы (а их сорок два!) можно попасть в лабиринт разнообразнейших ходов, галерей, залов. Общая длина ходов пещеры превышает 15 километров. По объему подземных пустот Соф-Омер тоже не имеет себе равных на континенте. Эта гигантская карстовая полость образована горной рекой Уойб, спрямившей под землей свое извилистое русло. Тысячелетиями река размывала трещины в известняках, прокладывая себе более короткий путь через шейку большой излучины.

Здесь нет обычных для большинства карстовых пещер натечных образований из кальцита — сталактитов, сталагмитов, драпировок. Мощный слой базальтов препятствует проникновению в глубь пещер атмосферных осадков. А без просачивающейся по трещинам с поверхности воды образование кальцитовых красот невозможно. Если привлекательность многих пещер связана лишь с их натечным убранством, то для Соф-Омера эти блестящие декорации излишни. Огромные залы и галереи, выточенные водой могучие колонны, пороги большой подземной реки — этого набора природных чудес достаточно, чтобы пещера встала в один ряд с выдающимися достопримечательностями Эфиопии.

Впрочем, не только подземными красотами знаменита Соф-Омер. Многие залы и галереи облюбованы десятками тысяч летучих мышей. Здесь обитают большие колонии девяти видов рукокрылых.

Вообще жизнь в пещере богата и разнообразна. Наиболее крупные обитатели — дикобразы и обезьяны: они пользуются скрытыми в густом кустарнике входами как убежищами. В прилегающих ко входам частях пещер попадаются большие змеи — они ищут спасение от дневного зноя. На потолках и в откосах гнездятся сотни ласточек и голубей. Под своды пещеры изредка заплывают, спасаясь от врагов, дикие утки и гуси. Но больше всего — и по количеству, и по видовому разнообразию — насекомых: их можно встретить в самых дальних участках пещеры.

Люди тоже не оставляют пещеру без внимания. Ежегодно в апреле, после полнолуния, знаменующего начало сезона малых дождей, к Соф-Омеру на неделю стекаются паломники-мусульмане. Согласно местной легенде в средние века пещера служила убежищем почитаемому в Эфиопии святому — шейху Омеру. Разувшись у входа, паломники большими группами обходят «святые» камни. Нередко на 20—30 человек у них лишь один тусклый фонарик. В укромных уголках пещеры, неподалеку от входа, в специальных плошках тлеют угольки сандалового дерева. Здесь же крест-накрест укреплены деревянные шесты, к которым паломники привязывают кожаные ремешки, обрывки ткани, бусы...

В Соф-Омере мы уже второй раз. Первое знакомство с пещерой состоялось два года назад, когда трое из нас провели за короткий срок необходимые рекогносцировочные работы и составили программу на будущее.

Добраться до пещеры несложно. Сухая долина, давно оставленная рекой, большой подковой соединяет верхний и нижний каньоны реки — места, где Уойб уходит под землю и вновь появляется на поверхности. Примерно посередине суходол пересекает гравийная дорога — путь из Гобы, центра провинции Бале, к Гиниру — небольшому городку, расположенному в 40 километрах от Соф-Омера. Разнообразная растительность, богатый животный мир (50 видов птиц!), наличие воды и мягкий климат выгодно отличают эту местность. Поэтому понятен интерес, проявляемый правительством страны к Соф-Омеру: в пещере видят будущий объект международного туризма. Для комплексного изучения пещеры и разработки рекомендаций по благоустройству и была приглашена наша небольшая экспедиция, представляющая секцию спелеологии Научного совета по инженерной геологии и гидрогеологии АН СССР. Возглавил делегацию директор Института географии имени Вахушти АН ГССР Тамаз Захарьевич Кикнадзе.

За месяц нам необходимо составить крупномасштабную карту поверхности и основных участков пещеры, обосновать и с высокой точностью нанести на эту карту контуры будущей туристской трассы, детально расписать виды и особенности подземных работ по ее созданию...— словом, сделать все необходимое для успешного строительства и эксплуатации туристского объекта на базе пещеры. С этой же целью запланировано проведение исследований геологического, гидрологического, микроклиматического и биологического характера. Взятые образцы и пробы будут отработаны уже дома, в лабораториях. Не забыты фото- и киносъемка. Взято необходимое снаряжение и для спуска в расположенный на плато огромный стометровый провал.

На нескольких журнальных страницах невозможно рассказать о всех перипетиях экспедиционной жизни, поэтому, перелистав дневник, мы взяли за основу записи только одного дня.

7 апреля, воскресенье. Единственный день недели, когда мы позволяем себе встать попозже. После завтрака идем на речку — купаться, загорать, ловить рыбу. Время летит быстро. После обеда намечено сквозное прохождение Соф-Омера.

Несколько дней назад мы предложили сопровождающим нас эфиопским товарищам осмотреть наиболее эффектные и труднодоступные места пещеры. Пробраться туда можно, лишь неоднократно пересекая вплавь подземную реку. Вначале наши спутники проявили всеобщий энтузиазм, но затем выяснилось, что плавать умеет лишь один из них — полицейский капрал Абэрра. Было решено, что с Абэррой мы совершим сквозное путешествие по подземной реке, а остальным покажем сухие галереи и залы вблизи верхних и нижних входов.

Берем с собой немного еды, банки для проб воды и выходим втроем к величественному порталу — месту, где река уходит под землю. Эта часть пещеры носит имя дочери легендарного Соф-Омера — Айю-Мако.

Чтобы продлить удовольствие, начинаем заплыв метров за тридцать от портала. Складываем рубашки в полиэтиленовый пакет и остаемся в брюках, ботинках и касках. На боку висят заправленные водой и карбидом ацетиленовые бачки. С удовольствием погружаемся в прохладные светло-коричневые воды реки. Наше купание оживленно комментирует толпа паломников и местных жителей.

Первые пятьдесят метров плывем легко, лишь немного мешает мешок с грузом. После небольшого переката вновь попадаем на глубокие участки реки. Широкое русло скрадывает течение, и, чтобы удержаться на плаву, приходится много работать руками. Набухшие ботинки тянут вниз. Из-за избыточного давления в бачке ацетилен выходит через налобную форсунку со свистом. Три больших плывущих факела высвечивают далекие стены и свод туннеля. Когда до следующей отмели остается чуть больше десяти метров, капрал внезапно исчезает под водой, быстро появляется и исчезает вновь. Спешим к нему и помогаем добраться до берега. Выяснилось, что Абэрра последние три года не плавал и двухсотметровая дистанция оказалась для него чрезмерной.

Отдышавшись, наслаждаемся прогулкой по галечным пляжам прямой и широкой речной галереи, названной проспектом Сафари. На перекатах пересекаем вброд реку. Вскоре «проспект» резко поворачивает вправо.

Небольшой подъем — и мы в длинном, так называемом Железнодорожном туннеле, пол которого покрыт толстым слоем мелкого базальтового песка. По пути пересекаем обвальный конус. Наверху завала, среди больших пыльных глыб, лежат огромные гниющие стволы деревьев — следы былых паводков. Сразу же за завалом открывается зал с идеально ровным песчано-глинистым полом. Большие размеры площадки и высокий свод напоминают спортзал. Но в кромешной тьме не очень-то поиграешь — разве что в прятки? Здесь нет привычной пещерной тишины. Все заполнено свистом встревоженных летучих мышей и еле слышным гулом подземной реки. Это Колонный зал, сердце пещеры. Здесь поражает обилие мощных точеных колонн: природа — великий архитектор.

Дальнейший путь опять по реке. Необходимо проплыть более ста метров. Абэрра немного нервничает. Но назад дороги нет: плыть против течения еще опаснее. Плюхаемся в воду и, стараясь держаться ближе к отвесным стенам, медленно движемся вперед. Метров через пятьдесят задерживаемся у левой стены, чтобы отдышаться.

Вспоминаем, как в первые дни вели здесь теодолитную съемку. Лодки не было, и штатив с теодолитом приходилось переправлять с одного берега на другой вплавь. Приподняв над водой навинченный на штатив теодолит, чтобы на него не попадали брызги, один из нас что было сил греб свободной рукой, борясь с течением и глубиной. Ботинки и десятикилограммовый груз тянули вниз, но, даже если голова временами уходила под воду, рука с теодолитом все время оставалась выше поверхности, сохраняя прибор сухим. Зато двухметровая деревянная рейка после небольшого толчка плыла сама, рассекая воды как торпеда. Еще больше сил отнимала сама съемка. Необходимость одновременно держать неподвижно рейку и высвечивать ее деления требует от реечника специальных навыков и высокого мастерства...

Вот и долгожданный берег. Мы карабкаемся по скользким базальтовым глыбам и оказываемся перед одним из эффектнейших мест пещеры — Большими Порогами. Тут в речном ложе на коротком участке перепад метров в пятнадцать. Река в бешенстве набрасывается на базальтовые и известняковые глыбы, разбросанные в русле. Могучий рев воды гулко разносится под высоким сводом. Сухими галереями выводим нашего спутника на Балкон—большую скальную полку, метрах в двадцати над уровнем реки. Природа как бы специально создала смотровую площадку у этой подземной Ниагары.

Оставив Абэрру на Балконе, перебираемся на глыбы, громоздящиеся у верхнего порога. Карбидные лампы вырывают из темноты фрагменты этого зрелища. Берем пробы воды выше и ниже порогов. Анализ проб, взятых в 1983 году, показал, что где-то здесь глубинный разлом.

Еще раз полюбовавшись на могучие пороги, преодолеваем глубокий каньон, балансируя на бревне, невесть как занесенном на такую высоту. Вскоре упираемся в завал из базальтовых и известняковых глыб. Это «наружная стенка» гигантской чаши — Провала. Когда-то здесь был обширный зал. Кровля его обрушилась, и теперь на плато огромная, идеально круглая пропасть: в поперечнике—сто тридцать метров, в глубину — ровно сто...

Только через неделю мы достигнем дна этой гигантской впадины.

Из дневниковых записей. Суббота, 13 апреля:

«...Плоское и пыльное плато, покрытое невысокими колючими деревьями и кустарником, не располагает к прогулкам. Неподалеку от дороги встречаются заброшенные делянки — следы подсечно-огневого земледелия. Буш изборожден тропами, проложенными животными и людьми..

Хотя Провал расположен всего в 600 метрах от дороги, выйти прямо на него нелегко. И на этот раз мы поначалу промахиваемся, взяв чуть левее.

Деревья, растущие по периметру Провала, настолько маскируют его, что можно пройти буквально в метрах от края и не заметить этот феномен природы. Но, встав на кромке стометровой пропасти, уже не можешь отвести взгляд от величественных отвесных стен. Провал гипнотизирует. Представляем, как он должен действовать на воображение местных жителей. Несмотря на внушительный диаметр Провала, дно его не просматривается ни с одной из верхних точек.

Обходим по кругу пропасть, подыскивая наиболее безопасное место для спуска. Веревки у нас всего двадцать метров. С ее помощью мы рассчитываем преодолеть самый сложный — отвесный — участок скал, опоясывающих Провал. Остальную часть спуска придется проходить скалолазанием.

Выбираем самый короткий участок отвеса. Стены Провала представляют собой прекрасный объект для изучения стратиграфии района. В том месте, где базальты сменяются известняками, мы закрепляем веревку и начинаем по очереди спускаться. Пройдя отвесный участок, мы приземляемся прямо на колючий куст. Чтобы встать на землю, надо откачиваться к стене.

А вот и первые обитатели среднего яруса — 15-сантиметровый палочник, которого мы поначалу приняли за тонкую изломанную веточку, и почти такой же длины толстая многоножка — кивсяк, — словно панцирем покрытая жесткими кольцами.

Под нависающими стенами, защищающими от дождя, почти нет растительности. В толстом слое пыли видны завалы из упавших сверху веток, каменные глыбы. Кое-где встречаются гнезда мелких и крупных птиц, следы их трапез. Костей упавших сверху животных на удивление мало. Находим хорошо сохранившиеся черепа небольшого бабуина и какого-то мелкого грызуна. Вокруг нас кипит жизнь — порхают куропатки, снуют изумрудные ящерицы, летают пестрые бабочки.

Придерживаясь за ветки, спускаемся еще метров на двадцать, огибая базальтовые скалы. Отсюда уже просматривается заваленное глыбами и щебнем дно, на краю которого чернеет щель. Может, там ход в подземный лабиринт? Возбуждение быстро спадает: первая же попытка спуска действует отрезвляюще. Склон, крутизна которого достигает здесь 80 градусов, сложен из крупных и мелких камней, слабо сцементированных землей.

Останавливаемся и выбираем оптимальную трассу. На ключевом участке — нависающей глыбе — закрепляем пятиметровую прочную капроновую стропу, предварительно завязав на ней узлы, чтобы не скользили руки. Один из нас осторожно повисает на стропе и, нащупывая ногами опору, спускается вниз. Второй его подстраховывает. Еще десять метров лазания по ненадежной стене, и можно встать на дно. Следом сползает рыхлое месиво из мелкой скальной крошки и глины. В одном месте виден монолит, изъеденный желобковыми бороздами-каррами. Под ним — темная щель. Это понор — место поглощения дождевой воды, стекающей в Провал. К нашему разочарованию, через щель не пройти — она изрядно забита глиной.

Путь наверх среди огромных «живых» камней опасен не менее, чем спуск. Но вот и эти препятствия позади.

Пристегнув к веревке зажимы, быстро поднимаемся...»

Повторяем: это все мы увидим неделей позже. А сейчас мы уперлись в то же самое дно Провала, но извне, со стороны пещеры. Перед завалом замечаем странные сооружения. На площади в пять-шесть квадратных метров разбросаны в беспорядке больше десятка витых наклонных трубок. Они сооружены из смеси песка и глины, на конце раструб — входное отверстие. Отдельные трубки достигают полуметра — при ошеломляющем угле наклона. Внимательно понаблюдав за этими «инопланетными» строениями, мы обнаружили их создателей — небольших жучков, напоминающих тараканов. Рядом с этим «поселком» разместился высохший «сад», образованный подушечками переплетенных растений, похожих на осыпавшиеся ромашки.

Обойдя завал по глыбам и хрустящему плавнику, мы попадаем в узкий проход с чистым песчаным полом. Над головой бесшумно снуют летучие мыши. Поворачиваем направо и, стараясь глубоко не дышать, бредем вдоль низкого обвального зала. Пол покрыт толстым слоем мельчайшей пыли — смеси гуано и невесомых глинистых частиц. Клубы ее подолгу висят в воздухе. Хотя никто из посетивших Соф-Омер не заразился гистоплазмозом, лучше поберечься... На своде кое-где жирные черные пятна, напоминающие мумиё.

Мы в галерее Хамелеона. Она таит немало загадок. Каким образом сюда, в удаленный от реки уголок пещеры, занесло большие стволы деревьев? Почему попадаются черные, обугленные куски дерева, а свод местами закопчен? Ведь паломники сюда не доходят. Откуда здесь высохшие скелеты небольших рыб? Достоверно объяснить находки мы пока не можем.

Несколько минут идем широкими ходами и оказываемся в огромном наклонном зале. Он так и называется — Большой Зал. Его нижняя часть открывается наружу, в каньон реки, и освещена слабым, отраженным от стен солнечным светом. Подземная река, сжатая двумя огромными глыбами, обрушившимися со свода, вырывается здесь на поверхность. На протяжении ста метров левый отвес каньона представляет собой высокую стену, испещренную черными отверстиями. Это вход в Холуку — двухэтажную систему пещерных галерей. Холука на языке оромо и означает «пещера». Кое-где сквозь верхние трещины в галереи проникают корни деревьев, врастающие в нанесенный рекой грунт.

Первый же день работы в пещере полон сюрпризов: проходя по обычному маршруту в Холуке, один из нас едва не облокотился на полутораметровую ядовитую змею, прятавшуюся под землей от дневного зноя. А часа через два — встреча с двумя крупными дикобразами. Трудно установить, кто был напуган больше. Хорошо, что встретились мы на перекрестке ходов и было куда ретироваться.

От верхней части Большого Зала расходятся несколько широких галерей. Влево галерея Глиняных Стен: когда-то многометровые толщи глины целиком заполнили эти пустоты, но потом они были взрезаны потоками. Вправо веером расходятся освещенные галереи, выходящие в гроты над рекой. Кое-где — глубокие провалы в двухкилометровый лабиринт узких ходов, образующих нижний этаж. Стены и своды, словно изморозью, покрыты густым белесо-желтоватым налетом — кристаллами селенита. В одном из ходов расположена цепочка высоких кальцитовых плотин — гуров. Они образовались в результате перетока части паводковых вод по сложному подземному маршруту. Обогащенная солями вода тысячелетиями перетекает по системе шлюзов, наращивая верхние края плотин. Сейчас здесь сухо. Темный пол поблескивает соляными корочками от бывших луж.

Впереди появляется дневной свет.

Мы выходим из пещеры и оказываемся на склоне суходола — древнего русла реки. Обсуждаем дальнейший маршрут по каньону и предлагаем Абэрре пойти с нами. Но капрал вежливо отказывается. На сегодня ему достаточно и подземных впечатлений. Отправляем с ним в лагерь все наше снаряжение, оставив себе лишь одну удочку и наживку.

Большую часть пути вниз по течению мы проходим скалолазанием по нависающим над водой стенам каньона. Где удается, бредем вдоль берега, спотыкаясь, увязая в иле и ударяясь об острые, невидимые в мутной воде камни. Иногда отвесные стены и глубокое русло вынуждают плыть. Эх, была бы байдарка!

Сопровождаемые парой крупных птиц-носорогов, мы добираемся до огромной глыбы на середине реки. Дальше этого рубежа мы еще не забирались. Не задерживаясь, проходим вперед. Нас манят новые повороты реки.

Каньон реки Уойб на всем протяжении великолепен. Нависающие над водой белые и темно-серые известняковые скалы замысловато источены рекой. Стрельчатые проемы игрушечных средневековых замков сменяются колоннадами древнегреческих храмов. На верхних террасах чернеют входы в небольшие гроты — следы деятельности реки в далеком прошлом.

Мы прошли уже большое расстояние по неизведанной части каньона. Время и усталость подсказывают, что пора возвращаться.

Набивая на ногах новые ссадины, бредем обратно вверх по реке. Идти и плыть против течения не так-то просто. Солнце скрылось, легкий ветерок предвещает вечернюю прохладу. Согреваемся лишь движением. Последний брод. Отжимаем одежду, извлекаем из обуви песок с мелкими ракушками и в сумерках бежим по суходолу в лагерь.

Там оживление. Капрал Абэрра в центре внимания эфиопских друзей. Нас встречают бурными аплодисментами — видимо, Абэрра успел поделиться богатыми впечатлениями о подземном путешествии. С этого дня наши ежедневные рабочие выходы в пещеру окружены еще большим вниманием и уважением.

После обильного и вкусного ужина, поданного талантливым поваром Мамо, мы садимся за «мемуары» — дневниковые записи. Стол освещается подвешенной на дереве газовой лампой. Ее свет привлекает множество насекомых. Один из наших эфиопских друзей нагибается и замахивается на приползшего в освещенную зону скорпиона. Мы успеваем вмешаться, и пятнадцатисантиметровый красавец попадает в банку с формалином. С этого дня ежевечерние обходы лагеря способствовали пополнению коллекции крупных скорпионов, почему-то предпочитавших бегать близ палаток.

Всходит полная луна, населяя долину загадочными тенями. Всем составом мы идем к площадке у входа в пещеру. Здесь уже собралось много людей. Яркий свет костра выхватывает из тьмы знакомые лица местных жителей.

У них в руках большие барабаны. Ритмичные удары колотушкой по натянутой коже сопровождаются приседаниями, прыжками, присвистом. Кроме барабанов, иных музыкальных инструментов здесь нет. В задних рядах — женщины. У многих за спинами привязаны грудные дети. И женщины и мужчины поют протяжные песни. Мамо, знающий язык оромо, переводит нам их бесхитростное содержание — просьбы ниспослать дождь, уберечь посевы, отвести беды и болезни от семьи...

Староста деревни шейх Ахмед Мами произносит большую речь в нашу честь, благодарит за работу, которая, по его мнению, в скором будущем внесет массу изменений в жизнь местных обитателей, приблизив к ним блага цивилизации. Другой шейх, также отмечая наш труд на благо народа оромо, приглашает навсегда остаться в этом благодатном краю...

Вот и закончился месяц, проведенный в Соф-Омере. Выполнены все наши планы. Тяжело груженные машины медленно выбираются из сухой долины. Мы бросаем прощальные взгляды на каньон Уойба, на крохотную деревушку, разместившуюся там, где река пропадает под землей.

Соф-Омер — Аддис-Абеба — Москва

Владимир Киселев, Александр Климчук

Похищение Рато Мачхендранатха

Разносчик газет в то утро так и не появился. Пришлось сесть в автомобиль и через весь город ехать «к Дереву». Катманду трудно представить без этого знаменитого дерева. В самом центре Нью-роуд, главной торговой улицы непальской столицы, растет громадная смоковница. На довольно большом, вымощенном камнем круглом подножии разложены стопками малоформатные частные газеты на дешевой сероватой бумаге, всевозможные брошюры, а также самые «что ни на есть правдивые» гороскопы. Здесь, под Деревом, в любое время дня можно узнать последние новости.

Увы, в тот день выходящие на английском языке газеты были уже распроданы, а к устной информации доверия я не питал. В поисках печатного слова решил пойти на площадь у средневекового королевского дворца Хануман Дхока. Но и там ничего...

Над золочеными крышами многоярусных пагод вдруг взметнулись клубы черного дыма. Неужели пожар? Спешу в ту сторону, но открывшаяся мне картина довольно банальна: около полицейского управления опять сжигали наркотики. Возле чадящего костра громоздились опорожненные бидоны, на которых большими буквами было начертано: «Гашиш».

Не задерживаясь у костра, я пересек двор и вошел в полицейское управление, чтобы у знакомого суперинтенданта, начальника одного из отделов, выяснить, в чем тут дело.

Познакомились мы случайно на международной выставке собак, где я выручил суперинтенданта, предотвратив схватку его мастифа, сорвавшегося с поводка, с моим лхасским апсо. За драку этому псу грозила дисквалификация. Да и вывести на смотровой круг своего мастифа полицейский так бы и не смог без поводка и ошейника, которые я одолжил ему. А после выставки, на которой наши питомцы заняли первые места в своих классах, мы постепенно сблизились. Во всяком случае, полицейский охотно делился со мной профессиональными новостями раньше, чем они попадали в газеты.

Суперинтендант оказался на месте. Увидев меня, он вышел из-за уставленного телефонами письменного стола и, как всегда, долго пожимал руку.

— На этот раз ничего интересного для вас нет, — извиняющимся тоном сообщил полицейский.

— Такой пожарище и ничего интересного? — удивился я.

— Просто уничтожаем запасы конфискованного зелья. В прошлый раз действительно было крупное дело, но об этом я вам уже рассказывал.

Зазвонил один из телефонов. Суперинтендант поднял трубку.

— Это именно то, что искали?.. Эксперты подтвердили?

Закончив разговор, он вытер платком покрывшийся испариной лоб. Затем набрал номер внутреннего телефона.

— Можете отпустить подопечного на все четыре стороны. Не забудьте только предупредить таможенников, пусть тщательно осмотрят его багаж. Такой тип и сам может пойти на риск.

— Неужели самого Грифа, «короля контрабандистов», поймали? И без улик — наркотиков у него, конечно, не оказалось?

— Наркотики в сравнении с этим делом — мелочь, — загадочно сказал он, явно не собираясь вдаваться в подробности.

Эта уклончивость обычно словоохотливого полицейского заинтриговала меня.

— Похитили что-то очень важное? Суперинтендант долго мялся, потом, бросив взгляд на телефон, все же решился:

— Раз всё обошлось, думаю, можно и рассказать.

Он неторопливо достал из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой.

— Когда пропадает произведение искусства, вы, журналисты, часто просите нас назвать примерную стоимость похищенного, а мы просто не в состоянии сделать это. Какими деньгами вы оцените воздух, землю, солнце — все то, без чего человек жить не может? Я вовсе не любитель напыщенных фраз, но тут они сами слетают с языка. Поймите, для нас, непальцев, все эти с виду заброшенные, порой стоящие в самых неожиданных местах каменные и бронзовые изваяния не просто памятники старины. Они неотъемлемый атрибут нашей жизни. Возле них рождаются дети, празднуются свадьбы, умирают... А вот обеспечить им надежную охрану мы не в состоянии.

— Почему? Неужели каждый панчаят не может выделить сторожей, чтобы они присматривали за реликвиями?

— А вы знаете, сколько у нас богов?

— Нет.

— Хотя бы приблизительно?

— Ну, десятки тысяч...

— А миллионов — не хотите? (По данным непальского исследователя Нагендры Шармы, в Непале насчитывается около 330 миллионов богов.) И почти каждое божество воплощено в камне, дереве, бронзе или нетускнеющими красками на полотне. Сами знаете, что интерес на Западе к историческим реликвиям Востока растет с каждым днем. Этим пользуется организованный преступный бизнес. По прогнозам экспертов ЮНЕСКО, кстати оказывающих нам большую помощь в сохранении и реставрации памятников, через каких-нибудь тридцать лет только в Большой долине, где находятся три своего рода города-музея под открытым небом — Катманду, Патан и Бхактапур, — исчезнет около шестидесяти процентов всех памятников. В том, что за их похищениями стоит могущественная организация, меня окончательно убедило последнее дело. Вы давно были в Патане на площади Тундикхел? — неожиданно спросил суперинтендант.

— Вчера вечером проезжал мимо. Там вроде бы все готово. Колесница стоит в полном убранстве. Ведь завтра начинается праздник. Вот только полиции что-то слишком много.

— Хотите, я вам раскрою маленькую тайну? — улыбаясь, спросил он. И, не дожидаясь ответа, хитро сощурившись, сказал:— О том, что праздник действительно начнется завтра, стало известно лишь несколько минут назад.

— Не может быть, — не поверил я.— Любой непальский ребенок знает, что начало завтрашнего праздника с точностью до секунды давным-давно высчитано астрологами.

— И все-таки я не преувеличиваю, Рато Мачхендранатх, бог — хранитель долины Катманду, был похищен.

Каждый год в конце апреля — начале мая (точное время высчитывают астрологи) проходит один из самых главных праздников в долине Катманду. Огибая выступающие черепичные кровли домов и позолоченные крыши многоярусных пагод, по запруженным улицам Патана, второго по величине города долины, движется ярко разукрашенная колесница с огромными деревянными колесами. На ней бамбуковая, увитая зеленью и цветами высоченная колонна, в основании которой сооружена импровизированная пагода, где под присмотром двух священнослужителей находится изображение Рато Мачхендранатха. К колеснице привязаны толстые канаты, и десятки добровольцев, словно бурлаки, тянут святыню по узким улочкам города.

На резной оглобле восседает направляющий. Громко крича и отчаянно жестикулируя, он пытается провести махину по маршруту такому же древнему, как и истертые каменные плиты мостовой. Но улицы настолько узки, а колесница такая массивная и высокая, что на пути ее следования дают трещины стены домов, летят наземь крыши, рвутся электрические и телефонные провода. Однако ничто не может омрачить общего праздничного настроения. Если верить легенде, примерно 1400 лет назад, во времена правления короля Нарендра Дева, в течение двенадцати лет не выпадало в стране ни одного дождя. Реки, оросительные каналы, родники и колодцы пересохли, Люди умирали от жажды, скот погибал, потрескавшаяся земля перестала давать урожай.

Духовному советнику короля стало известно, что это страшное бедствие накликал попавший в опалу Горакнатх, ученик Мачхендранатха. Именно он похитил девять змей-богов, которые посылали в долину дожди. Горакнатх поставил ультиматум: пока он не встретится со своим учителем Мачхендранатхом, змеи будут сидеть взаперти и засуха не кончится.

Пришлось самому королю отправиться в дальний путь за Мачхендранатхом и привезти его в долину. Узнав о прибытии своего учителя, Горакнатх поспешил к нему навстречу, чтобы выразить почтение. Тем временем змеи выползли на свободу, и тут же над Большой долиной разразился ливень. С того времени священнослужителям было строго наказано молиться богу дождя и урожая Мачхендранатху и ежегодно проводить в его честь праздники.

— Нам стоило больших трудов удержать похищение Рато Мачхендранатха в секрете. Около колесницы были выставлены дополнительные наряды полиции, чтобы никто из посторонних не подходил к импровизированному храму и не узнал, что в нем нет изображения бога. В противном случае сразу же могли возникнуть паника, беспорядки. И кто-то, судя по всему, ждал этого.

Суперинтендант принялся перебирать стопку бумаг на письменном столе, но, так и не найдя нужной, махнул рукой.

— Недавно в одном зарубежном иллюстрированном журнале появилась статья о расхищении предметов старины в Непале. Она нас сразу же заинтересовала. В этой публикации акценты были расставлены так, что тень как бы сама собой ложилась на работающих у нас специалистов ЮНЕСКО. И что интересно, упоминалась даже фамилия реставратора, назовем его мистер Бриар. Статья заканчивалась описанием, когда Бриар производил обмер колесницы Рато Мачхендранатха. Далее шло многоточие. Понимаете, не точка — многоточие! А через несколько дней после публикации изображение этого бога похищается. Не правда ли, напрашивается естественный вывод. И если бы я лично не видел Бриара в работе, то решил бы, что он имеет отношение к похищению...

В ту ночь Бриар спал плохо. Во сне его преследовали кошмары. Драконы, другие мифические существа, которые украшали деревянные конструкции реставрируемой пагоды, обвиняюще смотрели на него широко раскрытыми глазами, излучающими ужас и радость, безысходную тоску и надежду. Совершенно разбитый Бриар с первыми лучами солнца отправился к пагоде.

Несмотря на ранний час, все непальские мастера были уже на месте. Взглянув на заготовленные конструкции, Бриар растерялся: торжество, что называется, на носу, а у изваяний, тщательно скопированных с древних оригиналов, были закрыты глаза. Он попытался было указать мастерам на эту недоделку, но те решительно отказались устранить ее, заявив, что лишь три представителя неварской общины резчиков по дереву имеют право нанести заключительный удар резцом и открыть глаза божеству или, по их словам, «вдохнуть в него жизнь». Более того, первое, что должно «увидеть» божество, так это жертвенную кровь черного козла, а его у них нет.

Растерянный реставратор не знал, что делать. К счастью, вскоре появились «незаменимые» специалисты, откуда-то привели и козла...

Вмонтирована последняя деталь. Бриар не мог налюбоваться воссозданной пагодой, теребя цветочную гирлянду, которую повесили ему на шею благодарные непальцы.

— ...Сначала я не поверил той статье. Но сразу после похищения Рато Мачхендранатха нам подбросили записку, в которой утверждалось, что в доме у Бриара находится изображение Рудры — бога молнии, похищенного в одном из храмов Патана. Пропажа Рудры нам тоже доставила массу хлопот. Несколько раз приходили делегации местных жителей. И тут записка...

Бриар склонился над разложенными на полу холла деталями окна пагоды и никак не мог сообразить, с чего начать сборку. Шутка ли, почти сорок деталей, которые сцеплялись между собой различными деревянными выступами-замками без клея и единого гвоздя.

Размышления Бриара прервал настойчивый стук в ворота, и в сопровождении насмерть перепуганного сторожа в дом вошли суперинтендант с двумя полицейскими.

— Чем могу служить? — скороговоркой сказал Бриар, все еще думая о замках.

— Прошу извинить, мистер Бриар, но нам нужно задать вам несколько вопросов.

— Да, да, пожалуйста.

— Скажите, у вас случайно нет предметов старины, возраст которых превышает сто лет и которые в соответствии с непальскими законами находятся под охраной департамента археологии? — как можно спокойнее спросил суперинтендант.

— Конечно, есть.— Бриар поднял на полицейских удивленный взгляд.— Они перед вами. Соберите окно, и ему цены не будет.

— Извините, мистер Бриар, но нас не интересует сейчас это окно, мы ищем статую Рудры, которая до недавнего времени украшала одну из пагод Патана.

— Что?!—Бриар наконец-то понял, зачем пришли полицейские.— Господа, вы, вероятно, ошиблись адресом. Здесь живет ученый-реставратор, а не злодей-похититель. И как вы могли только подумать, что у человека, посвятившего себя охране наследия вашей старины, поднимется рука на такое варварство. Какое вы имеете право! — почти выкрикнул он.

— Успокойтесь, мистер Бриар. Я как представитель власти наделен соответствующими полномочиями и еще раз прошу ответить на мой вопрос: есть ли у вас изображение Рудры?

— Если вы мне не верите, можете осмотреть мой дом, — надменно бросил Бриар и как ни в чем не бывало принялся опять разглядывать окно.

Суперинтендант кивком головы приказал полицейским заняться своим делом, и те разошлись по комнатам. Вскоре со второго этажа послышался зов одного из них.

— Мистер Бриар, не могли бы вы подняться вместе со мной? — попросил суперинтендант.

В кладовке под грудой хлама лежало изображение бога Рудры. Бриар побледнел.

— Как это понимать? — нарушил гнетущую тишину дрожащий голос реставратора.

— Именно этот вопрос я и хотел задать вам.— Суперинтендант выжидающе смотрел на ученого.

— Честное слово, я впервые вижу это изваяние. Помилуйте, какой мне смысл похищать что-либо, когда во время реставрационных работ через мои руки проходит столько уникальных вещей, что можно без труда «затерять» не одну, и никто, я повторяю, никто не заметил бы пропажи.

— Скажите, — после некоторого раздумья спросил суперинтендант, — а никто из вашего окружения не интересовался предметами старины с целью... положим, приобретения?

— Извините, но мы, ученые, подобными вещами, — Бриар брезгливо поморщился, — не занимаемся.

— Я отнюдь не имел в виду ваших коллег, — попытался разрядить накалившуюся атмосферу суперинтендант.— Может быть, кто-нибудь из случайных знакомых проявлял подобный интерес?

— Ну и выражались бы поточнее, — возмутился реставратор. Потом, успокоившись, вспомнил:—Не так давно ко мне во время работы подошел человек, назвавшийся археологом-любителем. Я обратил внимание, что он прекрасно осведомлен о конъюнктуре на предметы восточной старины.

— Как он выглядел?

— Вполне пристойно.

— Ну а какие-нибудь приметы?

— Приметы? Это, прошу простить, не по моей части, — пожал плечами Бриар.— Да и не было у него никаких примет. Сел в свой красный автомобиль и укатил.

Некоторое время суперинтендант разглядывал продолжающего что-то сердито бубнить себе под нос реставратора. Поняв, что от него большего добиться не удастся, сказал:

— Господин Бриар, с вашего разрешения мы возьмем Рудру с собой. Вас же, — суперинтендант улыбнулся, — убедительно прошу несколько дней не покидать дом.

— ...Странно. Рато Мачхендранатх похищен, а Бриар... Вы даже не спросили его об этом.

— Вы имеете в виду ту статью? Странно другое. Ее автор будто предвидел похищение и, очевидно, надеялся, что мы сразу же схватим Бриара и обвиним его во всех смертных грехах. Прошло столько лет, а многие по-прежнему думают, что если Восток, то и детективы там должны быть «типично восточные» — неповоротливые, вечно сонные толстяки, целиком и полностью полагающиеся на провидение и подкупленных попрошаек-нищих. Он сердито подергал себя за ус.— Так вот знайте, Бриар никакого отношения к похищению Рато Мачхендранатха не имеет. В статью вкралась «маленькая» неточность: реставратор проводил обмеры деталей колесницы задолго до праздника, когда она была даже не собрана.

— Тогда кто же похитил изваяние?

— Вы лучше спросите, кто помог нам найти его, — хитро улыбнулся суперинтендант.

— Кто же?

— Носорог...

Зоолог Ачария, получив от помощника новые координаты, фломастером продолжил жирную красную линию, которая приблизилась к обозначенной на крупномасштабной карте светло-зеленой полосе. «Та самая просека, на которой были убиты и два других носорога», — подумал он.

За три недели два носорога. И где, в заповеднике, на территории которого не только запрещено появляться с ружьями и другими орудиями охоты, но даже, дабы не беспокоить диких животных, включать магнитофоны и радиоприемники.

Но в последнее время все чаще животные, напуганные чем-то или кем-то, стали покидать заповедные места. Чтобы держать миграцию однорогих носорогов под контролем, решили выстрелами из летающих шприцев усыпить часть из них и закрепить на спинах миниатюрные радиопередатчики. Однако и после этого никак не удавалось установить причины их внезапного бегства.

Но вот в джунглях нашли труп убитого носорога. Поначалу было подумали, что он стал случайной жертвой верующего фанатика, поскольку изделия из шкуры носорога — атрибут религиозных церемоний, связанных с поминанием усопших. Однако шкура животного оказалась в целостности. Не было только рога, который применяется для приготовления стимулирующих лекарств. После повального увлечения восточной медициной спрос на рога носорога, ценящиеся буквально на вес золота, на Западе резко возрос.

Раздумия Ачария прервал взволнованный возглас помощника:

— Радиопередатчик на носороге прекратил передачу сигналов, как только животное вышло на просеку.

— Срочно туда! Передайте по рации егерям, чтобы они блокировали все пути отхода, — на ходу отдал распоряжение зоолог.

Не прошло и минуты, как закамуфлированные «джипы» понеслись к просеке. Увы, егеря обнаружили лишь лежащее в зарослях уже мертвое животное.

— Опоздали, — в сердцах выругался Ачария и, выпрыгнув из «джипа», бросился к носорогу.

В глаза бросились три зияющие раны в его боку, а четвертая пуля случайно попала в то место, где был прикреплен передатчик. «Вот почему прекратились сигналы!» — догадался Ачария.

Подошел старший егерь и, отдав честь, отрапортовал:

— Бандиты задержаны.— Он показал на окруженных егерями четверых браконьеров, удивленно озиравшихся по сторонам. Убийство двух носорогов сошло им с рук. И сейчас они успели бы скрыться, не будь их жертва «радиофицирована».

— Для чего вам понадобились рога носорога? — резко спросил зоолог, еще раз посмотрев на убитое животное и на надпиленный рог.

— Как для чего? — ухмыльнулся главарь шайки.— Нам за них платили хорошие деньги.

— Кто?

— Большой человек. Иностранец! — Затем нараспев многозначительно добавил:— А-ме-ри-ка!

— Где вы с ним встречались? В его доме?

Главарь испуганно замахал руками:

— Я его никогда не видел. Он очень большой человек.

— Так кому же ты отдавал рога? Браконьер сразу понял, что спасти его может только полное признание. А поскольку «большой человек», который отваливал за каждый рог по тысяче и более рупий, все равно выйдет сухим из воды, единственный способ помочь расследованию — это назвать скупщика.

«Всего тысячу рупий, около 80 долларов, хотя рога носорога ценятся в десять раз дороже!» — промелькнуло в голове зоолога.

— Получив сообщение Ачария, мы сразу же направились по указанному браконьером адресу. И, что интересно, — суперинтендант поднял вверх указательный палец, — у дома скупщика рогов носорога стоял красный автомобиль, напомнивший мне показания Бриара об «археологе-любителе», который интересовался старинными восточными реликвиями...

Снимал дом некий Найт, американский свободный журналист, изредка публиковавший свои статьи в иллюстрированных журналах. Он сразу же занял «глухую оборону» и поначалу даже не впустил полицейских. Суперинтенданту пришлось объяснить, что, поскольку на журналистов дипломатический иммунитет не распространяется, мистер Найт должен подчиняться местным законам. Только удостоверившись, что у полицейских на руках соответствующие полномочия, хозяин разрешил осмотреть дом.

Увы, тщательный обыск ничего не дал. Раздосадованный суперинтендант извинился перед иронически улыбающимся Найтом и направился к воротам. Поравнявшись с автомобилем, суперинтендант остановился и попросил журналиста открыть багажник. Побледневший американец нехотя достал из кармана ключи. В багажнике лежал ящик, обшитый грубой парусиной.

— Откройте.

— Вы не имеете права! — вдруг закричал Найт.— Это собственность моего знакомого дипломата. Он улетает сегодня. Если вы будете продолжать бессмысленную комедию и я опоздаю на аэродром, он заявит официальный протест. Разразится скандал. Хоть это вы можете понять?

— Я все прекрасно понимаю, — невозмутимо ответил суперинтендант.— Тогда нам придется вместе поехать в полицейское управление, где в надлежащих условиях произведем досмотр. В ящике оказались покрытые патиной статуи Кали — кровожадной богини с гирляндой из черепов, а также не менее воинственного Бхайрава — самого свирепого воплощения Шивы.

— Мистер Найт, нам придется вернуться в ваш дом и более внимательно ознакомиться с вашим кабинетом, — решил суперинтендант.

Осмотр содержимого письменного стола журналиста затянулся. Полицейский внимательно прочитывал каждую бумагу, прежде чем отложить ее. Наконец очередь дошла до последнего ящика. И вот в его руках оказалось именно то, что он искал. Суперинтендант достал из нагрудного кармана небольшой листок, принялся сличать текст.

— Не кажется ли странным вам, мистер Найт, — не поднимая головы спросил он, — что в подброшенном в полицию вашем письме — отпираться бессмысленно: эксперты без труда докажут, что оно и вот эта копия вашей статьи о Бриаре напечатаны на одной и той же машинке, — упоминается лишь бог Рудра, хотя в известной вам пагоде одновременно были похищены изображения еще двух божеств, а именно только что обнаруженные у вас Кали и Бхайрава?

— Этим подделкам не более ста лет, и я вправе не только купить их, но и вывезти из страны.

— Но патина, мистер Найт, патина, — покачал головой суперинтендант.— Ее, мне кажется, трудно подделать.

— На то, что вам кажется, мне глубоко наплевать, — презрительно скривил губы Найт.— Подождем, что скажут эксперты.

— К сожалению, вам придется ждать заключения экспертов не здесь.

— Вы хотите меня арестовать? — Лицо Найта побагровело от ярости.

— Да. К тому же свидания с вами с нетерпением ждет один браконьер...

— Дханасур Таманг? — непроизвольно вырвалось у американца.

— Совершенно верно.

— Но при чем здесь изображение Рато Мачхендранатха? — не удержавшись, перебил я слишком уже неторопливое повествование суперинтенданта.

— Не спешите, — загадочно улыбнулся суперинтендант.— Всему свое время.— Через день, устав от пребывания не в очень, мягко выражаясь, комфортабельных условиях, Найт сам попросил о встрече со мной...

— Вы хотите мне что-то сообщить, мистер Найт?

— Я хотел бы предложить вам, — американец долго подбирал подходящие слова, — взаимовыгодный чейндж, обмен.

— И что на что мы будем менять? — не без иронии спросил суперинтендант.

— Рато Мачхендранатха на... мою свободу.

— Наконец-то мы коснулись главного.— Суперинтендант пристально посмотрел на Найта.— Куда вы его спрятали?

— Положим, похищал и прятал Рато Мачхендранатха не я. Просто мне случайно стало известно его местонахождение.

Затем, видимо, чтобы придать вес своему заявлению, Найт добавил:

— Божество, если не поспешить, может пропасть навсегда.

— И вы отпустили Найта?!

— А что нам оставалось делать, — развел руками суперинтендант.— На карту был поставлен не только Рато Мачхендранатх, а прежде всего спокойствие в Большой долине. Да и, честно говоря, веских-то улик у нас фактически не было. Непосредственно у Найта рогов носорога мы не нашли. То, что именно он скупал их у Дханасура Таманга, тоже доказать трудно — никаких расписок Найт, естественно, браконьеру не давал.

— Ну а изображения Кали и Бхайрава?

— Американец утверждал, что даже не подозревал, какие они древние.

— А Бриар? — не унимался я.— Ведь Рудру подбросил в дом реставратора не кто иной, как Найт.

— Это тоже требовало доказательств и соответственно времени, а его как раз у нас не было. Праздник ведь начинается завтра!

— У меня, — продолжал суперинтендант после некоторого раздумья, — сложилось впечатление, что мы нарушили ход какой-то хорошо спланированной операции. И если бы мы располагали неопровержимыми уликами, может быть, и удалось бы докопаться до каких-нибудь концов.

Суперинтендант закурил очередную сигарету.

— Интересная цепь получается, — продолжал он размышлять вслух.— Сначала Найт или те, кто стоит за ним, попытались запятнать Бриара хотя бы косвенным, но участием в преступном бизнесе, чтобы затем самим же разоблачить ничего не подозревающего ученого. Когда это им не удалось, попытались скомпрометировать его, подбросив Рудру в надежде, что мы арестуем Бриара. Но и тут им не повезло.

— Но почему именно Бриар?

— Я, — суперинтендант потер подбородок, — долго ломал голову над этим. И ключ к разгадке мне подсказала одна частная газета. На следующий день после того, как мы нашли Рудру у Бриара, она опубликовала крикливую статью, в которой не только ставила под сомнение полезность деятельности экспертов ЮНЕСКО в Непале, но и вообще высказывала сомнение в необходимости этой организации. Так что можно предположить: удар был нацелен не столько в Бриара, а по ЮНЕСКО в целом. Им был нужен повод, чтобы начать в Непале кампанию против ЮНЕСКО.

— Но при чем здесь Рато Мачхендранатх?

— Они приберегали его для очередного хода. Лучшей козырной карты трудно себе представить. Кто знает, как бы разворачивались события, если бы егеря не поймали шайку браконьеров и Рато Мачхендранатха не пришлось использовать в качестве заложника.

— Кстати, Найт, что-то не припомню здесь, в Катманду, журналиста с такой фамилией, — признался я.— А своих коллег знаю неплохо.

— Не мучайтесь, — махнул рукой суперинтендант.— Одним из условий Найта было не называть его настоящего имени. Да и не журналист он вовсе. К нам давно поступали сигналы, что в долине орудует целая подпольная организация, занимающаяся хищением и тайным вывозом из страны предметов старины. Но едва мы нащупывали нить, как она тут же обрывалась. Сразу же срабатывали неведомые пружины. И поныне Найт оставался бы вне подозрений, если бы не рога носорога.

— Странно, но в вашем рассказе нет ни слова о «большом человеке», о котором говорил Дханасур Таманг.

— Мало ли что может наговорить насмерть перепуганный браконьер...

Суперинтендант улыбнулся в усы.

— Все это домыслы, — наконец проговорил он.— У нас нет никаких улик против «большого человека».

— Но вы же сами сказали, что за Найтом, вероятно, кто-то стоит.

В ответ суперинтендант отвернулся и начал отрешенно смотреть в окно. Потом, взглянув на меня, рассмеялся:

— Вначале я подумал о ЦРУ. Но зачем ребятам из Лэнгли рога носорога? Наверняка не нужны. Возможно, это была уже самодеятельность «большого человека». Вероятно, он помогал Найту вывозить похищенные предметы старины — доказательством тому может служить ящик, обшитый парусиной, а «журналист», очевидно, проводил за это всю «техническую работу» по дискредитации Бриара и соответственно ЮНЕСКО. Правда, обоих сгубила жадность. Найт скрыл, что вместе с Рудрой похитил Кали и Бхайрава, ну а «большому человеку» показалось, что два рога — мало, и он захотел заполучить третий. А теперь извините, — заторопился суперинтендант, — меня ждут неотложные дела. Но наши предположения в отношении «большого человека» и тем более в отношении Лэнгли лишены, — оглянувшись на телефон, он нарочито повысил голос, — каких-либо оснований. Я повторяю совершенно официально: улик у нас нет.

...Можно только догадываться, вспомнил ли суперинтендант об этом деле, когда узнал о демонстративном выходе США из ЮНЕСКО.

Катманду — Москва

Владимир Манвелов. Фото автора

Дом для бабочки

За стеклами машины висел промозглый серый день — разгар английской зимы. Шоссе скучно блестело, прорезая ржавые буковые рощи на холмах Уэльса. Тугие спирали вечного плюща густо и живо зеленели на оголенных придорожных тополях. Тощий дымок вился над кучей палых листьев. И оттого, казалось, шевельнулись крылья синей бабочки на фанерном щите. Такие бабочки здесь не водятся, их увидишь лишь на стендах музея естественной истории и в сувенирных лавках, торгующих тропической экзотикой.

Мы проехали бы мимо, но глаза успели ухватить надпись: «Баттерфляй фарм». Интересно, что это за «ферма бабочек»?

«Ферма» размещалась в одноэтажном бараке. На звяк дверного колокольчика никто не вышел. Оглядываем пустоватую комнату с узкими стеллажами.

Но вот, откидывая с полей широкой шляпы частую сетку, входит из внутреннего помещения пожилой человек.

— Хотите посмотреть бабочек? Из-за двери веет влажной духотой.

Спустя десять минут все еще стоим перед темными барабанами из мелкоячеистой сетки на проволочных каркасах. В одном — мелкие червячки, облепившие изгрызенные листья. В* другом — гусеницы покрупнее. А вот и вовсе толстяки, движения их медлительны, степенны, упитанные тельца важно колышутся. Под их жвалами исчезают прямо на глазах крупные, со спичечную головку, куски листьев. В последней сетке едва темнеют куколки, замершие в просветах меж тесными нитями серебристых коконов.

— Тутовый шелкопряд, — хозяин «фермы» поворачивает сетку на оси.

«Фермером» он стал недавно, уйдя на пенсию. Поселился здесь, арендовав небольшой участок бросовой земли прямо при дороге. Пенсия учителя биологии заставила подумать о приработке. Завел небольшую пасеку. Да какой уж тут мед: рядом — дышащая бензином полоса, по которой круглосуточно гонят в четыре ряда машины. Сегодня вот в последний раз окуривает десяток ульев: надо с ними расставаться. Прошлым годом завел этот инсектарий — вроде инкубатора для насекомых. На зиму оставит только шелкопрядов. Запас листвы пока есть, но через неделю жизнь в сетках-барабанах замрет.

— Вот последний урожай этого года.— Он откидывает занавеску со стеклянного садка. За стенкой его черное бархатное тельце с бледно-зелеными серповидными крыльями тянется к теплу обогревательной лампы.

— Лунная. Из Индии. Хороша? У меня их уже десяток. Купил грены, вывел. Только отсев большой...

Еще четверть часа рассматриваем стеллажи с коллекциями бабочек. А хозяин рассказывает, почему занялся этим делом:

— На большой доход рассчитывать не приходится. Главное — ребята наши природы почти не знают. И так приятно, когда видишь их удивление красоте...

Выцветшие глаза хозяина этого чуда по-детски сияют.

— Хотите? — Он протягивает колбочку с зеленым существом длиной и толщиной в спичку.— Палочник — из привидениевых. Питается плющом. Подрастет, пересадите в банку побольше. Назовите его Фредом, как меня.

Мы так и не спросили, где же здесь синяя бабочка, что привлекла наше внимание по дороге. Все понятно — чем, как не броской рекламой, остановишь туриста...

...Собственно, идея приручения насекомых не нова. Известно, что шелковичный червь был одомашнен в незапамятные времена. За четыре тысячи лет до нашей эры он уже давал свою продукцию жителям Азии. Благодаря кропотливому труду шелкопрядов и шелководов и был проложен через пустыни и горы знаменитый «шелковый путь»...

Почему это нужно столько говорить о бабочках? Да еще охранять? Вот и разводить их вздумали... Такого рода скептические вопросы возникают лишь у людей, невнимательных к вопросам экологии — науки о взаимодействиях, связях в живой природе. А для экологов и вовсе эти вопросы лишние. Ведь видов насекомых в мире — ровно половина из двух миллионов видов всех живых существ, описанных к середине XX века. И в этом миллионе видов отряд чешуекрылых весьма многочислен. Описано— и список этот пополняется по сей день — около ста пятидесяти тысяч видов чешуекрылых, как ученые называют бабочек.

Если бы только шелкопряды были интересны для человека, и то стоило бы изучать мир чешуекрылых. Но ведь многие бабочки — насекомые полезные, так как участвуют в опылении неисчислимого количества видов растений. Тогда как другие бабочки — опаснейшие вредители. Они весьма ощутимо участвуют в истреблении продуктов сельского хозяйства.

И так на всех континентах Земли. Словом, бабочки рядом, всюду. Но будут ли они всегда? Какую роль отводит им человек в природе будущего? Для ответа на этот вопрос — а он весьма многогранен — приходится изучать их, охранять и даже разводить...

Инсектарии уместнее всего сравнить с зоопарками для бабочек. Их устроители ставят своей целью не только знакомство с удивительными представителями фауны далеких стран. Инсектарии должны сберечь один из миров земной природы — мир чешуекрылых.

...Над зеркалом воды кружат три маленьких черно-белых парусника. На земле большой черный мормон из Юго-Восточной Азии утоляет жажду из лужицы, оставленной «муссонным» ливнем из распылителей. А в тени жимолости дремлют две коричневые павлиноглазки из Бразилии. Их раскинутые крылья являют собой пугающие совиные лики. И вполне можно представить, сколь впечатляют они врага под сенью дождевого леса.

Влажные джунгли обосновались в здании, смотрящем на лондонский ботанический сад Кью-Гарденс. Здание было построено в 1760 году по проекту архитектора Роберта Адама, который вряд ли мог вообразить, что 220 лет спустя воздвигнутая им резиденция герцога Нортумберлендского станет... инсектарием. Не музеем насекомых, а подлинным Домом Бабочек. И что ежегодно сюда наносят визиты около четверти миллиона посетителей. Более ста видов бабочек жаркого и тропического пояса собрал здесь увлеченный знаток чешуекрылых Клайв Фарелл.

На первый взгляд обычная большая оранжерея площадью около девятисот квадратных метров. Здесь воспроизведена среда тропического дождевого леса. Температура воздуха днем 24— 35 градусов, а ночью падает до 15 градусов. Летать бабочки могут начиная с 21 градуса. Влажность воздуха создают распылители и держат на уровне 80 процентов. В оранжерее тщательно подобранные цветущие растения: ведь они должны постоянно и обильно вырабатывать нектар — пищу бабочек. Плюс ко всему листва не только служит «жилплощадью» для размещения яичек-грен, но по мере выведения гусениц становится для них подножным кормом.

У каждого вида гусениц свой вкус. Энтомологи часто и называют их по роду пищи: тутовый шелкопряд или дубовая совка. Разводить один вид — и то забот в достатке. Но энтомологи задались целью создать микроуголок живой природы, а это значит нужно сочетать большое количество параметров, обеспечивающих нормальную жизнедеятельность десятков различных видов насекомых.

Мысль, что можно разводить бабочек не только для коллекционирования, но и для воспроизводства, сохранения вида, поначалу вызывала улыбку даже у биологов и энтомологов.

— На примере кустарных коммерческих предприятий вроде «Баттерфляй фарм» меня убеждали: эти бабочки летать не будут, — рассказывал смотритель Дома Бабочек.— А само место их обитания притянет несметное количество пауков, навозных жуков, мух, клопов, тлей. Ведь применять инсектициды здесь нельзя! Значит, нужно создать систему биоконтроля на строго научных принципах.

При входе в Дом Бабочек тамбур. Здесь встречают посетителя насекомоядные растения — мухоловки и росянки. Они, конечно, рассчитаны на посетителей нежелательных, которых привлекают сладкими и вязкими каплями сока. Под покровом листвы бродят три пестрые куропатки. Эти птицы летают плохо, на бабочек не покушаются, а муравьев и пауков обожают. Темно-красная австралийская божья коровка неторопливо обследует кустик африканских бархатцев в поисках белокрылок, паутинных клещиков, тлей, мучнистых червецов и щитовок.

При создании Дома Бабочек сразу же возникла проблема: где взять начальный материал? В Пенанге, в Малайзии, были и раньше ловцы насекомых для пополнения коллекций. Этот район славится среди энтомологов разнообразием и обилием крупных чешуекрылых.

Попробовали доставлять и живых взрослых бабочек (их называют имаго), и в стадии куколок. Живых бабочек упаковывали в конверты с прокладкой из слоев влажной ваты. По прибытии бабочек высаживали на подносы с ваткой, смоченной сладким сиропом, чтобы они восстановили силы. Выживало три четверти. Куколок тоже переправляли во влажной упаковке. Только после доставки приходилось тщательно очищать от мельчайших волокон ваты. А то при появлении из куколок бабочки нередко повреждали хрупкие крылышки.

Среди первенцев была бархатница из Малайзии. Спустя несколько часов после приземления она... отложила яички!

Ученым посчастливилось увидеть и момент яйцекладки, и развитие из грены гусеничек, и рост их, и окукливание. От этих первопоселенцев получили в неволе два поколения бархатниц.

Жизненный цикл чешуекрылых очень сложен: он зависит от природного пояса, климатических условий, смены, сезонов. И еще от тысяч причин. У разных видов жизненные циклы различной длительности: от двух недель до года! Как известно, представители семейства хеликонид из тропических областей Америки живут в стадии имаго по полгода: они могут питаться и пыльцой и нектаром. А продолжительность жизни других бабочек всего две-три недели после выхода из куколок. Так что изучать их вкусы и условия жизни надо побыстрее. Главное — успеть подобрать растения-кормильцы.

Недавно с Тринидада сюда доставлены лианы, которые полюбились гусеницам южноамериканских голубых морфо. Ростки уже высажены. Значит, вскоре можно приступить к разведению бразильских красавиц. В той же экспедиции заприметили «трескучих» бабочек. Так их называют потому, что они потрескивают вроде высоковольтной линии, видимо, отгоняя бабочек-соперниц со своих угодий. Если акклиматизация их пройдет успешно, сумеют найти растение-кормильца, если они благополучно пройдут все метаморфозы, то-то будет треску!

Как ни увлекателен «воздушный парад» сотен парящих в воздухе бабочек, посетители могут познакомиться и с бурной, богатой событиями жизнью, что кипит в листве, на ветках и под ветками чуть ли не сотни видов растений, размещенных в оранжерее.

Под широченным банановым листом белеет кладка яичек совки. На обратной стороне листьев страстоцвета пасутся гусеницы изящной бабочки цетрозии.

Но не все гусеницы столь застенчивы: червячки с беловатыми, черными и желтыми полосками — будущие данаиды — усыпали побеги молочая. Там, где они прошли, торчат лишь оголенные прожилки побегов. Аппетит всех гусениц чудовищный: он многократно опережает возможности естественного прироста растений в оранжерее.

Знатоки чешуекрылых любят проводить такое сопоставление: если новорожденное дитя человеческое весом около трех килограммов станет прибавлять вес в том же темпе, что и гусеница, то через две недели оно будет весить ВОСЕМЬ тонн! Так что садовники вынуждены постоянно заменять растения, на которых погуляли молчаливые обжоры.

Для закукливания редких видов устроен в Доме Бабочек карантин. Особенно он нужен для куколок, прибывших издалека. Если с ценной особью незамеченными прибудут яички паразитического насекомого-наездника, если оно выведется в Доме Бабочек, опасности подвергается весь вид.

Непременное условие для процветания бабочки — достаток нектара. Самые обильные нектароносы расположены по углам здания. Для столовых отобраны растения не только богатые нектаром, но и удобные для бабочек — хоботок должен доставать до самого «донышка» цветка. Учитывая разницу во вкусах, на воздушных путях развешивают пучки различных растений.

Для подкормки расставлены миски с нарезанными фруктами. Каждое утро бабочки начинают с посещения столовых по своему вкусу. Гигантская павлиноглазка, например, имеет слабость к перебродившим бананам.

Но как ни трудно разнообразить стол для бабочек, самое сложное для энтомологов — помочь им перенести европейскую зиму. Промозглая всепроникающая сырость — это одно, но главное — при недостатке солнца снижается интенсивность цветения, падает поступление нектара. Потому на холодное время оставляют лишь небольшое количество чешуекрылых производителей, помещая их в отдельную, с двойным остеклением камеру. Но и зимние трудности не охлаждают энтомологов: инсектарий, расширяется, закончена пристройка к тропической секции. В новостройке будут восстанавливать исчезающие виды местных чешуекрылых, жительниц Британских островов.

В одном ее углу размещена пустошь с вереском и ракитником, рядом — меловые почвы с травами и дикоросами в цвету, есть и затененная площадка, Эта пристройка выходит на луг с натуральной растительностью.

Задача этих нововведений — показать любому человеку, как несложно поддерживать садик, парник или балкон в привлекательном для бабочек состоянии.

Сотрудники Дома Бабочек даже по кушаются на излюбленный вид английского ландшафта — вечный газон, который Фарелл и его единомышленники называют «экологическим пустырем».

— Для ученых, — говорит он, — ковер дикоросов интереснее плоских безликих газонов. И намного нужнее.. Удобрений и работы по поддержании естественных участков требуется гораздо меньше. И уже совсем бесплатно — бабочки. А они непременно появятся. Был бы хоть кусочек луга... Их этих кусочков, так мало остается у обочин шоссе, на окраинах городов.

М. Кондратьева

Юрий Кириллов. Феномен

Испытание опытного образца диагностической машины ДМ-7 затянулось. Раз за разом она выходила из строя по непонятной причине. И разработчики и эксплуатационники просиживали ночами, но дело с мертвой точки не двигалось. На карту был поставлен престиж не только главного разработчика Харитона Николаевича Леонова, но и доброе имя института. Время шло, и даже специально приглашенный эксперт, доктор физико-математических наук Соловьев, терялся в догадках.

Вот почему, сидя на скамейке в ожидании троллейбуса и просматривая статью в научном журнале о загадке древней надписи на сосуде, Леонов почувствовал облегчение — вот, бьются десятилетиями, и тоже не получается. Последние слова он произнес, очевидно, вслух, потому что сразу услышал ответ:

— Нет ничего проще!

Харитон Николаевич взглянул на своего соседа. Светловолосый парень с внимательными серыми глазами, но весь какой-то взъерошенный.

Ироническая улыбка все явственней проступала на губах Леонова по мере того, как он разглядывал человека, читавшего статью через его плечо.

— Вы так думаете? — равнодушно бросил он, чтобы как-то отреагировать на легкомысленное замечание.

— Ага... Здесь, судя по рисункам, — негромко произнес парень, — все очевидно! Видите — эти знаки не буквы, а каблограммы, целые понятия... Что-то вроде современной стенографии...

— Как все просто у вас! — улыбнулся Леонов.— Вы, простите, кто будете по специальности?

— Монтажник электронного оборудования... А что?

— Ну-ну! — покачал головой Харитон Николаевич.— Я думал, вы лингвоматематик... или, по крайней мере, человек с высшим образованием... Теперь понятна ваша безапелляционность.

— Вы не правы, — возразил парень и.еще больше взъерошился.— Мне показалось, что тратить шесть лет на учебу в институте не резон. Это можно сделать и самостоятельно. Все, что необходимо, я могу в научно-технической библиотеке найти... В крайнем случае из Москвы выписать.

Леонов снова не сдержал улыбки.

— Вы, я вижу, всесторонне одаренная личность, — с непередаваемой интонацией произнес он.— В журнале, если вы заметили, речь шла и об энергетическом кризисе... У вас на этот счет наверняка тоже есть свое «особое» мнение?

— А как же, — парень доверительно наклонился к Леонову, — термоядерная реакция, даже управляемая, поможет, но не спасет... Но есть вечный источник энергии — Солнце!

— Да ну! — подзадорил Харитон Николаевич.— А вы... сможете подсчитать, во что обойдется людям эта энергия?

— Пожалуйста.— Парень шмыгнул носом, вытащил шариковую авторучку стоимостью сорок копеек, расправил на колене обрывок оберточной бумаги.

Он быстро набросал схему установки, ручка на минуту замерла, и тут же пошли формулы, в которых Леонов с ходу не смог разобраться.

— Видите, — объяснял парень, — все чрезвычайно просто и, главное, дешево...

— А вы не пытались предложить свою «идею» ученым? — ядовито спросил Харитон Николаевич.

— Вы шутите, — покачал головой парень.— Что они, и без меня этого не знают? Я ведь понимаю, что избыток солнечной энергии может нарушить экологию нашей планеты... Потому этот проект пока и не внедрен.

— Вот как! — Леонов пристально взглянул в глаза собеседника. Нет, тот не пытался его разыгрывать.

И тогда Харитон Николаевич вдруг обозлился на это дремуче-непроходимое невежество. Он раскрыл папку, достал схему злополучной машины и грубовато бросил:

— Может, скажете, почему опытный образец вот этой машины постоянно выходит из строя? Хватит вам пяти минут, чтобы вынести свое «компетентное» мнение?

Леонов вложил папку в руки взъерошенного и стал листать журнал, изредка бросая на парня косые взгляды.

— Извините... Мой троллейбус подошел.

Несколько мгновений Харитон Николаевич наблюдал, как парень неловко втискивается в переполненный салон. Затем взял папку и скользнул взглядом по ряду фиолетовых строчек, набросанных шариковой ручкой.

— Не может быть! — Он хотел броситься за троллейбусом, но тот уже скрылся в боковой улице.— Феноменально!

Теперь он был готов поверить самому невероятному прожекту взъерошенного парня! За несколько минут, какое там — несколько секунд, он смог найти ошибку в расчетах и предложить уникальное по своей простоте решение!

Человек и его дело

Взять координаты нашего местоположения проще простого — металлическая табличка на деревянном столбе говорит сама за себя: «Мыс Челюскина. Самая северная точка Евразии. Открыт подштурманом Российского флота Семеном Челюскиным 9 мая 1742 года».

Далековато? Так ведь это откуда смотреть. Во всяком случае, до аэропорта, с которого нам начинать знакомство с работой малой авиации на Севере, две минуты ходу.

В диспетчерской — морзянка, треск помех и голоса — все о погоде. Она везде своя: на Диксоне, мысе Желания, Северной Земле, в бухте Прончищевой, в Хатанге... Где туман, где пурга, где ветер -«больше тридцати», а здесь, на Челюскине, солнце — без темных очков на океан не поглядишь. Ветерок зябкий, и морозец того самого градуса, когда капюшон поверх ушанки да тулупчик как раз впору.

В диспетчерской своя «погода»: окошки, увитые созревающими помидорами, приметно запотели. Раскинувшаяся во всю стену карта Арктики кажется покрытой облаками, и отыскать на ней маленькую точку, нас интересующую, не так-то просто.

— В Хатангу? Не дальний свет — отвезем!

— Да тут лететь-то три часа с копейками! — Второй пилот (а своеобразный этот оборот принадлежит ему) человек в экипаже, как водится, самый словоохотливый: — Видимость — миллион на миллион, ветер — в норме, расчетное время посадки — двенадцать тридцать.

— Двигатель — зверь!

Это, понятно, бортмеханик. Лаконичная, но, признаться, всегда приятная пассажиру реплика. Командир еще более краток:

— Поехали!

И вот вертолет Ми-8, эта круглобокая, сине-голубая птица с четырьмя лопастями на загривке, уже в полете. В ослепительном солнце стынет под нами край материковой суши. Вертолет закладывает широкий вираж, второй пилот опускает светофильтровые щитки, машина набирает высоту, входит в заданный эшелон и берет курс на Хатангу.

Но до места мы не дотянули. Всего четырех километров: Хатанга не принимает. Спускаемся в какую-то дырку между клубящимися облаками и садимся на пятачке, сплошь окруженном туманом, погрузив шасси в мягкую оранжево-бурую шкуру тундры.

Впрочем, точнее, присаживаемся, потому что двигатель продолжает работать и командир не снимает наушников — Хатанга на связи «до погоды».

— Привыкайте, мужики, — успокаивает второй пилот, — загорать у нас тоже надо учиться!

Но минут через пять Хатанга позвала, и вскоре «восьмерка» мягко садится на влажный бетон среди таких же, как она, металлических птиц. Спрыгиваем на полосу, сразу же скинув за ненадобностью меховые тулупы: здесь плюс семь.

Хатанга, большой заполярный поселок и районный центр, известна на Таймыре не только отменным географическим положением — на большой реке Хатанге, недалеко от слияния рек Хеты и Котуя. Своеобразие облика Хатанги определяет множество ее «профессий». Это морской и речной порт; здесь находится несколько солидных организаций: научных, промышленных, сельскохозяйственных. Но вот что бросается сразу в глаза: центром Хатанги — сердцем ее и руками — остается аэропорт. И это понятно: если представить себе все перечисленные службы единым механизмом, обживающим тундру и Арктику, главным рычагом этого механизма придется признать авиацию. И в основном винтокрылую. Вот почему все организации, находящиеся в заполярном поселке, без обиды за честь мундира числят себя ее заказчиками.

...К сине-голубому боку нашей «восьмерки» подкатывает заправщик, а груженный доверху ЗИЛ притормаживает возле задней части фюзеляжа с раскрытыми створками. Трое ребят уже шагают по полосе — командир (он самый старший, ему около тридцати, зовут его Николаем Сергеевичем Бубновым), второй пилот Виктор Пономаренко, с навигационной линейкой, втиснутой, по здешним правилам, за голенище, и бортмеханик Василий Каралаш, тот самый, у которого двигатель — «зверь».

Все хорошо, но вот груз в кузове ЗИЛа — мешки с крупой, ящики тушенки, железные бочки, два лодочных мотора и что-то еще, укрытое промасленным брезентом, — заставляет подумать: а не оставят ли нас здесь до другого раза? Это зависит от заказчика, он хозяин груза и в конечном счете распорядитель рейса. Судьба попутных пассажиров в его власти.

Заказчику — директору совхоза «Катарыкский» Виктору Николаевичу Козаку — наше репортерское задание показалось основанием достаточно веским.

— Ладно! Бочку солярки возьмем другим рейсом. Мужикам тоже работать надо!

Мы оценили великодушие Виктора Николаевича: кто не знает, что значит в тундре горючее...

Директор арендовал вертолет, чтобы «пройти по точкам» своего огромного хозяйства. Сейчас на точку летит Валерий Величко, инженер по промыслам. Без этой профессии в тундре теперь не обойтись. Скажем прямо, не от хорошей жизни она понадобилась: истощение охотничьих угодий — беда времени, потому и явилась нужда в специалисте, который совмещал бы в одном лице промысловика и человека, крепко подкованного в вопросах экологии.

Так кто же он такой, инженер по промыслам? И как очерчивается сфера его работы?

Ответ Величко, хоть и несколько неожиданный по форме, точен по существу: смысл своей работы он видит в том, чтобы приблизить время, когда последнюю синтетическую шапку можно будет сдать в музей быта.

— Что для этого нужно? Смотрите, — инженер разворачивает на коленях карту Таймыра, — вот, к примеру, Диксонский район. Здесь есть все: арктические пустыни, арктические и типичные тундры, тундры горные. Все это охотничьи угодья. Но — потенциальные. Потому что охота ведется в основном на узенькой полоске, прилегающей к побережью Карского моря и Енисейского залива, где расположены все зимовья. Здесь и только здесь добываем мы песца — работаем на маленьких пятачках огромного края. Дело даже не в том, что добыча ограничена территориально, нельзя долбить в одно место — природа этого не простит... Но выход-то есть. Вот он.— Валерий Величко прикладывает ладонь к переборке, отделяющей нас от пилотской кабины.— Это вам не вездеход, от которого зверь и птица бегут сломя голову и который оставляет в тундре незаживающие раны! Вертолет — машина деликатная. А главное — с его помощью мы можем расселить промысловиков по всему Таймыру. Сможем взять и больше, и для природы безболезненней... Говорят — дорого. Но ведь речь-то идет не только о сегодняшнем дне!

...Наша «восьмерка» села возле охотничьего балка в излучине безымянной речки. Сообща живо выгрузили лодочный мотор, аккумуляторы к рации, кипу газет и журналов да ящик банок с зеленым болгарским горошком. Оказывается, хозяин балка, которого все зовут Никанорычем, бородатый, с львиной гривой охотник, большой его любитель.

Никанорыч, инженер и Василий, наш бортмеханик, занялись мотором, а командир со вторым пилотом отладили рацию. И вот уже все вместе, в тесном балке, пьем кружку за кружкой обжигающий крепкий чай. К цейлонскому его запаху добавился аромат тундры, и стоит в балке особенный, что-то давнишнее напоминающий дух...

Балок промысловика на краю земли! Входишь в него., согнувшись под притолокой, и, сняв шапку, сразу попадаешь в мир, так волновавший с детства, — жилье охотника... Карабин на стене, двенадцатого калибра ружьишко рядом; поблескивают остро отточенные ножи с затейливыми, домодельной работы рукоятками из оленьего рога; меховые тулупы на лавках; под нарами сапоги, валенки. Два мохнатых черно-бурых пса с подпалинами глядят на гостей, довольные тем, что любезны те хозяину, виляют хвостами и вежливо не переступают порога... А на чисто выскобленной столешнице сияет медью и, конечно, урчит не переставая ведерный самовар. Никанорыч все подливает, подливает чаю и рассказывает, рассказывает... Величко остается на точке — будет им о чем потолковать: до сезона рукой подать, а нам, хоть и досадно прерывать разговор, время лететь дальше — нас ждут.

Все чаще говорю «нас», потому что от посадки к посадке незаметно как-то, но все больше сродняешься с вертолетом, с экипажем, да и с пассажирами, постоянно меняющимися.

Новые попутчики — бригада строителей. Поздоровались, погрузили инструмент, а сами продолжают разговор о чем-то своем — о новых каких-то конструкциях, и одно лишь слово «сваи» что-то тебе говорит. Но, вступив в разговор (здесь этого не осудят!), узнаешь, какая мудреная, оказывается, наука — строить на вечной мерзлоте, тем более что строить в Заполярье надо теперь фундаментально — времяночками уже не отделаешься...

Строителей оставили на речном галечном мысу, возле двух палаток и груды свежеспиленной, пахнущей еще далекой тайгой лиственницы. Сделают они здесь еще одно доброе дело, и пойдет отсюда в эфир морзянка — о ветрах и облаках, бегущих к нам на материк...

Место строителей в вертолете заняли гидрографы. Только что закончили они разведку верховьев Котуя, о котором недавно еще один исследователь писал: «Котуй напоминает реку потустороннего мира». До сегодняшнего дня не промеряны были глубины верхнего Котуя. Сейчас выяснилось, что крупные суда могут доставлять грузы вплоть до устья Котуйкана, а это, в сущности, начало новой жизни таймырской глубинки. И хоть трудно представить себе возможность географического открытия на исходе двадцатого столетия, а вот оно... Уникальный край!

Впрочем, этот эпитет едва ли не всякому новому делу здесь впору. И когда в вертолет сели двое ребят-охотоведов, мы уже не удивились тому, что и они — участники эксперимента уникального.

Несколько лет назад о таймырской речке Бикаде знали только вертолетчики да охотники, промышлявшие песца. Нынче при слове «Бикада» любой таймырский мальчишка расскажет, что к чему, а в научном мире теперь это адрес особого значения: лет десять назад переселили сюда из Канады овцебыков. С этими канадскими переселенцами и работают новые наши попутчики. «Как освоились? Завезли десять голов. Нынче считали — сто тридцать. Хорошо, выходит, освоились...»

Снова сменились попутчики. Потеснились мы охотно, помогли троим геологам погрузить увесистый движок. Разместились они на своих рюкзаках и, разморенные теплом и усталостью, задремали. До их точки лету было двадцать минут...

Вот так и летаем мы — с точки на точку; совсем уже потерял я счет посадкам, и справляться приходится по бортовому журналу — куда, зачем и что дальше. Но одну — четырнадцатую, на озере Матуда, — запомнил. Здесь явился к нам попутчик, занявший в моей памяти особое место.

...Шаркнул нижней ступенькой по брусничной россыпи трап — и мигом влетел к нам загорелый, обветренный, быстрый в движениях и ладный такой паренек. В одной руке он держал зачехленный карабин — отцовский, понятно; в другой — фанерный ящик, затянутый сверху брезентом. Через плечо — полевая сумка. После короткого «здрасьте» он обернулся ко мне:

— Если вы учетчик, смотрите внимательно: очень много здесь в этом году оленей проходит!

Понимаю, привык паренек, что в его краях все профессии к делу и люди без надобности над тундрой не летают. И действительно, едва взлетев, увидели мы огромное стадо, перекрывшее течение реки чуть в стороне от нашего курса. Товарищ мой хотел было просить пилотов спуститься пониже, чтобы хорошенько снять оленей, да остановили его слова: «Зачем волновать их без особой нужды? Олени — животные нервные».

Вадим Булдыгин, ученик седьмого класса из Норильска, провел у отца-охотника в тундре все лето — уже не первое. Легко могу представить его через несколько лет охотоведом или биологом. Но кем бы Вадим ни стал, уверен, всегда останется с ним серьезное это отношение к живому... Есть, правда, у меня и другая причина его вспоминать.

Мне очень хотелось угадать, что хранится в фанерном ящичке. Улыбнувшись загадочно, Вадим снял брезент, умело вытащил двух диких гусят, которых отловил в тундре. Нет, не ради добычи, а для школьного живого уголка. В его руках гусята чувствовали себя отлично. Потом так же ловко и осторожно, как делают бывалые натуралисты, Вадим определил их на место, сказав, что это не игрушка, и поставил ящик рядом со мной на откидное сиденье. А я приспособил садок, положив на него блокнот, чтобы записать наш разговор, и карандаш все прыгал, когда гусята ворочались под брезентом...

— Хотите, я подарю вам кость мамонта? — неожиданно предложил Вадим.— Да нет, совсем не жалко! — расстегнул полевую сумку, бережно вытащил завернутый в платок отполированный временем желтоватый, в мелких трещинках кусочек древней жизни.

Лежит теперь этот подарок на моем столе, и всякий раз, глядя на него, я вспоминаю наш вертолет, взлеты, посадки и места, где нас ждали. И весь тот долгий полярный день...

П-ов Таймыр А. Николаев.

Генри Слезар. День казни

Когда старшина присяжных поднялся и зачитал вердикт, прокурор Уоррен Селвей, выступавший в качестве обвинителя, выслушал слова «Да, виновен» так, словно в них перечислялись его личные заслуги. В мрачном голосе старшины ему слышался не обвинительный приговор заключенному, который извивался, словно горящая спичка, на скамье подсудимых, а дань его прокурорскому красноречию.

«Виновен, как сказано в обвинительном заключении...» «Нет! Виновен, как я доказал», — торжествующе думал Уоррен Селвей.

На какое-то мгновение меланхоличный взгляд судьи встретился с глазами прокурора, и старик в судейской мантии был потрясен при виде радости, которая светилась в глазах Селвея. А тот никак не мог подавить прилива счастья от своей первой крупной победы на суде.

Он торопливо собрал со стола бумаги и, стараясь удержать свой рот сурово сжатым, хотя ему страсть как хотелось улыбнуться, сунул портфель под мышку. Он повернулся, чтобы уйти, но натолкнулся на толпу взволнованных зрителей.

— Позвольте... Позвольте...— строго повторял он, проталкиваясь к выходу и думая теперь только об одной Дорин.

Он старался представить себе ее лицо, старался мысленно увидеть ее розовые губы, которые могли мгновенно превратиться в суровую складку или стать чувственно полураскрытыми в зависимости от того, какое из многих настроений посетило ее в эту минуту. Он старался вообразить себе, как теперь она взглянет на него.

Но мечты об этом были тут же прерваны. Сотни глаз высматривали его, люди тянулись к нему, чтобы пожать руку и поздравить. Герсон, окружной прокурор, широко улыбался и кивал головой, как бы одобряя мальчишескую радость Селвея. Вэнс, его заместитель, стоя чуть в стороне, криво улыбался, видимо, ничуть не испытывая восторга от того, что стоящий ниже его по службе оказался в центре внимания. Репортеры, фотокорреспонденты просили позировать перед аппаратами или сказать несколько слов для своей газеты.

Раньше все это вполне удовлетворило бы Уоррена Селвея: и это мгновение, и эти восхищенные лица. Но сейчас была еще Дорин, и мысль о ней подгоняла его быстрей покинуть поле «боя».

Однако это ему не удалось. Окружной прокурор подхватил его под руку и потащил к серому автомобилю, стоящему у обочины дороги.

— Ну как настроение? — громыхнул он, хлопнув Селвея по коленке, когда машина тронулась.

— Отличное, — ответил Селвей, стараясь проявить сдержанность.— Но, черт возьми, я не могу взять на себя всю славу. Ваши ребята — вот кто добился обвинительного приговора.

— Не может быть, чтобы вы это говорили всерьез! — Глаза Герсона сверкнули.— Я все время следил за вами в суде, Уоррен. Вы были карающим мечом. Не я, а вы внесли его в список ожидающих электрического стула.

— Не скажите, — резко возразил Селвей.— Он был виновен, как первородный грех, и вы это прекрасно знаете. Ведь доказательства были добыты предельно ясные и четкие. Присяжные сделали только то, что их обязывал сделать долг.

— Все это так. Однако при вашем методе трактовки фактов им только это и оставалось сделать. Взгляните правде в глаза, Уоррен. Окажись на вашем месте другой обвинитель, они наверняка вынесли бы иной вердикт.

Селвей не мог больше сдержать улыбки. Он откинулся на мягкую спинку сиденья.

— Возможно, и так, — вымолвил он.— Но я считал, что он виновен, и старался каждого из присяжных убедить в этом. Это не просто азбучные доказательства, которые надо толково перечислить. Тут еще нужно, как вы знаете, и ораторское умение...

— Безусловно.— Окружной прокурор взглянул в окно.— Как поживает миссис Селвей?

— О-о, Дорин?.. Прекрасно.

— Рад слышать это. Изумительно красивая женщина!

Она лежала на кушетке, когда Уоррен вошел в квартиру.

Он присел рядом, обнял ее и спросил:

— Дорин, ты слышала? Ты слышала, чем дело кончилось?

— Да, я слышала по радио.

— Хорошо, правда? Ты понимаешь, что это значит? Я добился обвинительного приговора. Это мое первое серьезное дело. Итак, я уже больше не новичок, Дорин...

— Что с ним теперь будет?

— Как что?!

Он заморгал, стараясь определить, какое у нее настроение.

— Я требовал смертной казни, — промолвил он.— Подсудимый хладнокровно убил свою жену самым зверским образом. Что же еще он мог получить за это?

— Я только спросила, Уоррен...— Она прислонилась щекой к его плечу.

Вечером, накануне того дня, когда над подсудимым Мурром Родманом должен был свершиться приговор, они остались дома. Селвей, глядя на задремавшую жену, думал, что вряд ли когда он будет счастливей, чем теперь. Посредственно окончив юридическую школу и получив назначение в прокуратуру штата в качестве третьеразрядного чиновника, он сумел добиться важного и уважаемого положения. Что ни говори, теперь он мог гордиться собой.

На следующий день к Селвею подошел какой-то мужчина: седовласый сутулый старик в засаленной шляпе. Он вышел из дверей аптеки: руки глубоко засунуты в карманы грязного пальто из твида, шляпа низко надвинута на глаза, щеки покрыты недельной седеющей щетиной.

— Извините, — сказал он, — можно ли мне поговорить с вами?

Селвей окинул его взглядом и сунул руку в карман в поисках мелочи.

— Нет-нет, — быстро сказал старик.— Я не нуждаюсь в милостыне. Я просто хочу поговорить с вами, мистер Селвей.

— Вы меня знаете?

— А как же, мистер Селвей. Я читал о вас в газетах. Суровый взгляд Селвея подобрел.

— Хорошо, но я сейчас тороплюсь.

— Мистер Селвей, это очень важно...— настаивал старик.

— Почему бы вам не послать мне письмо или не прийти ко мне на службу. Наш офис находится на Чамбер-стрит, дом...

— Мистер Селвей, я насчет того человека... Ну, которого сегодня казнят...

Прокурор испытующе взглянул в глаза старику. Он прочел в них настойчивость и непонятную проникновенность.

— Хорошо, я выслушаю вас, — промолвил он.— Тут поблизости есть кафе... Но помните: только пять минут, не больше.

Время было за половину третьего. Обеденная суматоха в кафе уже прошла. Они нашли свободное место в конце зала и молча сидели, пока официант убирал со стола.

Наконец старик наклонился к прокурору и заговорил:

— Меня зовут Арлингтон... Фил Арлингтон. Я уезжал из города во Флориду, а то бы не допустил, чтобы дело зашло так далеко.

— Я не понимаю вас, мистер Арлингтон. Вы говорите о суде над Родманом?

— Да-да, именно так. Когда я вернулся назад и услышал, что произошло, я просто не знал, что делать. Я был ошеломлен, прочтя о том, что случилось с этим беднягой. Но боялся. Понимаете? Боялся!..

— Чего боялись?

Тот проговорил, глядя в чашку:

— Я пережил страшные минуты, стараясь решить, что делать. Но затем я решился... Черт возьми, Родман этот — человек молодой, полный сил и здоровья. Сколько ему: тридцать восемь?.. А мне шестьдесят четыре, мистер Селвей. Так что, по-вашему, лучше?..

— Лучше для чего?

Раздражение охватило Селвея. Он посмотрел на часы.

— Ближе к делу, мистер Арлингтон. Я человек занятой.

— Я хочу спросить у вас совета...— Седой старик облизнул пересохшие губы.— Я испугался пойти сразу в полицию и подумал, что мне вначале надо спросить у вас... Мистер Селвей, надо ли мне рассказать полиции о том, что я натворил? Должен ли я им рассказать, что это я убил ту женщину? Должен или нет?..

Мир словно взорвался в сознании прокурора... Руки Уоррена Селвея, сжимавшие чашку горячего кофе, похолодели.

— Что вы сказали? — глухо выдавил он.— Ее убил Родман. Он убил свою жену, мы доказали это.

— Нет-нет! В этом-то вся штука. Я пробирался попутным транспортом на восток. Так доехал до Вилфорда, бродил по городу в поисках хлеба и работы. Я постучался в тот дом. Дверь открыла красивая леди. Она угостила меня бутербродом с ветчиной.

— Какой дом? Как вы могли узнать, что это была миссис Родман?

— Это я потом узнал. Я видел ее фотографию в газетах. Она была славной женщиной. Все было бы о"кэй, если бы она не вошла невзначай на кухню.

— Что-что?...— поспешно проговорил Селвей.

— Мне не следовало бы так делать. Я хочу сказать, она действительно хорошо отнеслась ко мне, очень доброжелательно и сердечно, но я был сломлен совершенно. Пока ее не было, я начал шарить по всем банкам на полках. Вы знаете женщин: они всегда прячут мелкие деньги в банках, домашние деньги, как они их называют. Она застала меня за этим занятием и взбесилась. Нет, она не раскричалась, но я видел, что она замышляет недоброе. И вот тут-то я и сделал это, мистер Селвей. Я потерял голову...

— Я не верю ни одному вашему слову, — сказал Селвей.— Вас никто из соседей не видел. Родман же постоянно ругался со своей женой, а нередко и бил...

Старик пожал плечами.

— И все же мне нужен ваш совет.— Он потер лоб.— Я хочу знать: если я пойду сейчас и признаюсь, то что со мной будет?

— Сожгут, — ответил Селвей холодно.— Вас сожгут на электрическом стуле вместо Родмана. Вам этого хочется?

Арлингтон побелел как мел.

— Н-н-нет, — сказал он.— Тюрьма — пожалуйста, но не стул.

— Тогда забудьте об этом. Вы меня поняли, мистер Арлингтон? Я полагаю, вам все это пригрезилось, так ведь? Много думали над этим случаем. Дурной сон!.. Ступайте и забудьте об этом.

— Но этот человек, его же сегодня казнят!..

— Казнят, потому что он виновен! — Селвей хлопнул ладонью по столу.— Я доказал его вину. Понятно?..

Губы у старика задрожали.

— Д-д-да, сэр.

Селвей поднялся и бросил пятерку на стол.

— Уплатите по счету, — сказал он кратко.— Сдачу оставьте себе.

Вечером Дорин неожиданно спросила его, который час.

— Одиннадцать, — ответил он сердито.

— Остался еще час...

Она устроилась поглубже в кресло.

— Хотела бы я знать, что он сейчас чувствует.

— Замолчи!..

— Мы сегодня раздражены?

— Я сделал свою работу, Дорин. Я говорил тебе это не раз. Теперь пусть штат исполнит свою.

Она прикусила кончик тонкого розового язычка, размышляя.

— Но ведь именно ты, Уоррен, посадил его туда, где он сейчас находится, — в камеру смертников.

— Суд посадил его туда!..

— Ты — прокурор!

— О, Дорин!..— Селвей наклонился к жене, но в эту минуту зазвонил телефон.

Он сердито поднял трубку.

— Мистер Селвей?.. Это Арлингтон. Внутри у Уоррена все напряглось.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Мистер Селвей, я много думал над этим. Ну, над тем, что вы мне сказали сегодня. Но я не могу, не могу... забыть про это... Я хочу сказать...

— Послушайте, мистер Арлингтон. Я хочу вас видеть у себя на квартире. Прямо сейчас...

— Что-о-о?! — воскликнула Дорин.

— Вы слышите меня, Арлингтон? Мне надо поговорить с вами. Я хочу подсказать вам юридически правильную позицию в этом деле...

— Возможно, что вы правы, мистер Селвей, — наконец проговорил Арлингтон.— Только я сейчас нахожусь очень далеко, на другом конце города, и к тому времени, когда я доберусь до...

— Садитесь в такси и поезжайте на 88-ю стрит. Я оплачу...— Он повесил трубку.

— Дорин, извини меня, но этот человек — важный свидетель по делу, которое я веду. Единственное время, когда я могу с ним встретиться, это сейчас...

— Ну и развлекайся с ним, — сказала она беззаботно и направилась в спальню.

— Дорин!..

Дверь захлопнулась. На миг воцарилась тишина, затем щелкнул замок.

Селвей мысленно выругался и направился к бару.

К тому времени, когда Арлингтон звякнул дверным колокольчиком, Уоррен успел опустошить наполовину бутылку «Бурбона».

В обитой дорогим плюшем квартире засаленная жирными пятнами шляпа и грязное поношенное пальто Арлингтона смотрелись еще более неприглядно, чем раньше. Старик снял их с себя и робко посмотрел вокруг, куда бы повесить.

— У нас осталось только три четверти часа, — сказал он.— Я непременно должен что-то сделать, мистер Селвей.

— Знаю, что вам необходимо сделать, — улыбнулся прокурор.— Нам надо выпить и поговорить по душам обо всем.

— Вряд ли я должен сейчас пить...

Однако взгляд старика уже вцепился в бутылку в руках Уоррена. Прокурор улыбнулся еще шире.

К половине двенадцатого голос Арлингтона стал глух и неразборчив, взгляд уже не казался столь напряженным, а его беспокойство о судьбе Родмана не отличалось настойчивостью.

Селвей все подливал и подливал в стакан старику.

Тот бормотал о чем-то. Вспоминал свое детство, прошлую респектабельность, поносил вереницу лиц, которые чем-то насолили ему когда-то. В конце концов его трясущаяся голова начала клониться вниз, а тяжелые, свинцовые глаза закрываться.

Под бой часов он очнулся от дремоты.

— Что, что это такое? — воскликнул он.

— Всего лишь часы, — усмехнулся Селвей.

— Часы? Сколько времени?.. Который час?..

— Двенадцать мистер Арлингтон. Ваши страхи окончились. Родман уже расплатился за свое преступление.

— Нет!!!

Старик поднялся и дико заметался по комнате.

— Нет, неправда!.. Я убил эту женщину!.. Не он!.. Они не имеют права его казнить за то, чего он...

— Мистер Арлингтон, успокойтесь. Поздно. Теперь уже ничего нельзя поделать.

— Да, да!.. Мне надо заявить полиции, судье...

— Зачем? Родман казнен, его уже нет. Он умер, как только часы пробили двенадцать. Что сейчас вы можете сделать для него? — повысил голос Селвей.

— Я должен.— Старик всхлипнул.— Я должен, неужели вам непонятно? Я не смогу жить, мистер Селвей...

Он заковылял к телефону. Прокурор тяжело накрыл трубку рукой.

— Не сметь! — грозно бросил он.

Их руки встретились на трубке, но более молодой взял верх.

— Вы не остановите меня, мистер Селвей. Я пойду туда сам. Я скажу им все... И расскажу им о вас...

Он повернулся к дверям. Рука Селвея вытянулась и схватила его.

— Стойте. Вы — сумасшедший старый дурак! Родман мертв!!!

— Мне это неважно!

Селвей дернул резко плечом, и его рука ударила по трясущемуся, бледному от вина лицу. Старик глухо вскрикнул от удара, но продолжал рваться к выходу. Селвей снова ударил Арлингтона., а после удара его руки опустились на сухую морщинистую шею старика. Мысль эта пришла вполне естественно. Много ли жизни пульсировало в этих старческих жилах у него под рукой? Чуть сжать посильней, и навсегда прекратится это учащенное дыхание, этот хриплый с надрывом голос, эти страшные для Селвея слова...

Мышцы напряглись, пальцы с натугой сжались. Старик качнулся вперед и выскользнул из рук Селвея на пол.

В дверях спальни стояла суровая, с холодными как лед глазами Дорин.

— Ты убил его!

— Самооборона!.. Это была самооборона, — закричал Селвей.— Он хотел нас ограбить...

Она быстро захлопнула дверь и дважды повернула внутри ключ. Селвей отчаянно забарабанил в дверь, дергал ручку, окликал Дорин по имени, но тщетно. Потом он услышал звук набираемого номера телефона.

Дело было хуже некуда и без этого Вэнса, который оказался в толпе заполнивших квартиру. Того самого Вэнса, заместителя прокурора округа, который достаточно умен, чтобы без особого труда разбить его версию о попытке ограбления. Вэнс сразу выяснит, что требовалось старику от Селвея, и будет несказанно рад его беде.

Однако Вэнс не казался обрадованным. Скорее он казался озадаченным. Он с удивлением взирал на распростертое на полу тело.

— Не понимаю, Уоррен. Совершенно не понимаю... Зачем вам понадобилось убивать такого безвредного малого, как этот старик?

— Безвредного?! Вы говорите безвредного?!

— Ну, конечно! Ведь это старый Арлингтон! Его знают все как облупленного.

— Все знают?! — Селвей был потрясен.

— Безусловно. Я лично встречался с ним, когда работал в Беллаэрском округе. Он помешан на признании в совершении убийства. Но зачем было убивать его, Уоррен?.. Зачем?!

Перевел с английского Николай Колпаков

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №01 за 1986 год

Аэрокосмическая этажерка

Большая вода Карибы

Паруса для солнечного ветра

Преданья медвежьего следа

Н. Балаев. По весенней тропе

Две зеленых стены

Сокровище большого кургана

Древние ворота

«Когда-нибудь это кончится...»

Кораблю быть

Пороги подземной реки

Похищение Рато Мачхендранатха

Дом для бабочки

Юрий Кириллов. Феномен

Человек и его дело

Генри Слезар. День казни