Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №03 за 1986 год

«И научите их читать...»

Никарагуа — страна молодая, а если точнее сказать — страна молодых. По официальной статистике, больше половины населения Никарагуа — дети и молодежь до двадцати пяти лет.

Рассказывая о времени борьбы с диктатурой, никарагуанцы постоянно употребляют слово «чавалос» — ребята, парни, — и всем слушающим без объяснений ясно, что речь идет о партизанах, о подпольщиках, о революционерах. До сих пор в Никарагуа вспоминают, что национальная гвардия считала своим главным врагом молодых и расценивала молодость как преступление, заслуживающее смертной казни без суда и следствия. Никогда не забудут в Никарагуа те дни, когда озверевшая солдатня в последние часы своего всевластия врывалась в городские кварталы, в селения, устраивала охоту за молодыми.

...У Луисы Флорес было пятеро детей: Рамон, Эрнесто, Хосе, Рауль и Ана. Рамон — старший, ему шел пятнадцатый, Ана — младшая, ей исполнилось пять лет.

Тем июньским утром 1979 года пятеро, как и всегда, полезли на манговое дерево. Луиса могла дать им только по чашке жидкого кофе: муж ее умер, а ей самой разве под силу накормить детей досыта? Вот и «завтракали» они плодами манго.

Тем же утром подразделение национальной гвардии вышло из казарм на «умиротворение» квартала, поддержавшего СФНО. Прежде чем приступить к операции, офицер, снисходительно махнув рукой, позволил солдатам «развлечься». Нужно было поднять боевой дух парней. Они стреляли по живым мишеням и оживленно комментировали каждый удачный выстрел. Выстрел — Рамон... Выстрел — Эрнесто... Выстрел — Хосе... Выстрел — Рауль... Выстрел — Ана...

А коменданте Томас Борхе рассказал мне такой эпизод. Однажды в горах, на партизанской базе, проводили они занятия с крестьянами по военному делу. Объясняли, как стрелять из пулемета, бросать гранаты, разбирать и собирать карабины...

— Вот тут к нам и подошел наш знаменитый Карлос Фонсека (Карлос Фонсека Амадор (1936–1976) — революционер, основатель Сандинистского фронта национального освобождения. Погиб в бою с сомосовцами.). Молча понаблюдал за занятиями, потом отозвал меня в сторону и говорит: «Отлично работаете, молодцы. Но знаете, обязательно научите их читать. Просто так стреляют и в гвардии. Невелика хитрость научиться этому. Я же хочу, чтобы наши бойцы знали, почему и в кого они стреляют, за что воюют. Они должны быть грамотными. Так что учите их не только войне, но и грамоте. Вернее, сначала грамоте, а уж потом войне...»

Представим себе страну, где только что закончилась кровопролитная война против диктатуры. Города и промышленные предприятия лежат в руинах, поля вытоптаны, деревни выжжены, десятки тысяч беженцев, раненых, сирот, инвалидов, людей, оставшихся без крова... И вот на пятнадцатый день новой власти революционное правительство принимает декрет о ликвидации неграмотности, считая эту задачу одной из главных.

Общенациональная кампания по ликвидации неграмотности началась в марте 1980 года. Основная тяжесть этого труднейшего поручения революции легла на плечи молодежи. Студенты, школьники, рабочие, активисты «Сандинистской молодежи 19 июля» — революционной организации юных никарагуанцев — направились на фабрики и в кооперативы, в болотистые, непроходимые джунгли Селайи, в горы Сеговии и Матагальпы, в жаркие равнины запада, неся свет знаний людям. Сто тысяч «бригадистов», как называли этих ребят в Никарагуа, вышли на задание, стали добровольными учителями. Через пять месяцев уровень неграмотности в стране снизился до двенадцати процентов. За этот выдающийся успех Республике Никарагуа была присуждена премия ЮНЕСКО имени Надежды Крупской.

Двести тысяч человек, преимущественно крестьян, учатся сегодня в коллективах народного образования, где преподавателями работают вчерашние «бригадисты».

...С Лейлой Мартинес, энергичной девушкой с милым вздернутым носиком и огромными черными глазами, я познакомился в длинных и извилистых коридорах «Радио Сандино», загроможденных ящиками и аппаратурой. — Ола, компа (1 Компа — сокращение от «компаньеро» — товарищ), — весело сказала она, тряхнув непослушными, завитыми в мелкие кудряшки волосами. — Пошли к нам, в отдел международной информации.

Пока мы двигались по лабиринту коридоров, в котором Лейла неизвестно как находила нужные повороты, она рассказала, что закончила факультет журналистики Когда училась, ездила со студенческими батальонами на уборку хлопка и кофе. А еще раньше учила грамоте крестьян во время Кампании, а до этого была в городской герилье (Герилья — партизанская война в городских условиях).

— Я ведь из «Сандинистской молодежи».

— Где тебе пришлось работать во время Кампании?

— На севере, в департаменте Хинотега...

— Трудно было?

— Трудно, компа. Впрочем, это отдельный разговор, потому что Кампания — особенное время. Было радостно и трудно, иногда даже просто невыносимо. Но никогда я не испытывала большего удовлетворения от того, чем занималась. И ни один из периодов моей жизни, даже герилья, не дал мне большего опыта и знания жизни. Это отдельный разговор, найдешь время — расскажу...

Так я услышал

Рассказ «Бригадиста»

Я родилась и выросла в мелкобуржуазной семье. Мои родители держат небольшой магазинчик здесь, в Манагуа, — пульперию. В герилью я попала из-за ссоры с матерью и сестрой. Надоела их чопорность, надоели «приличия» Ну и решила помогать чавалос. Это уже потом ко мне пришли понимание и сознательность. Думаешь, поначалу я знала, что такое наш народ, какой он, чего ждет от будущего? Мое знакомство с народом началось позже, в марте восьмидесятого.

Меня направили в деревню под многообещающим названием Ла Рика — Богатая, — что километрах в сорока к северу от Сан-Себастьяна. Добралась я туда к вечеру. Боже мой, Ла Рика! Ужасающая бедность — десяток бамбуковых и дощатых хижин, пульперия, голые детишки с вздутыми животами, тощий мул у коновязи, женщины-старухи... Такой жизни, такой нищеты я еще не видела. Местечко встретило меня неприветливо. Правда, все со мной здоровались. Потом я узнала, что в деревнях так принято — здороваться со всеми, даже с незнакомыми. Разыскала алькальда. Средних лет крестьянин, жилистый, с глубокими морщинами на лице. Звали его дон Педро Берриос. Представилась, сказала, зачем приехала. Алькальд покрутил головой и вздохнул.

— Я, конечно, вам помогу, раз власти вас прислали, — промолвил он наконец, критически оглядев меня с ног до головы. — Однако, думаю, ничего у вас не выйдет. Лучше вам, сеньорита, завтра поутру обратно в город подаваться. А переночевать я вас устрою, об этом не беспокойтесь...

В хижине, куда меня поместили, был земляной пол, голые стены, очаг за перегородкой. Дикий банан скребет листьями по крыше... Темно, жутко...

— Не бойтесь, сеньорита, — говорит дон Педро. — Ничего с вами не случится. Сейчас гамак принесем, хворост... Лампу я вам свою отдам, керосиновую. Растопите очаг, кофе попьете...

Легко сказать — «растопите очаг»... До полуночи я с ним промучилась, сколько хворосту извела, а растопить так и не сумела.

Утром поднялась по-городскому, часов в восемь. Открыла глаза — вижу, дон Педро на пороге сидит, ждет. И понимаешь, компа, вдруг мне стало отчего-то стыдно, неудобно. Вроде все идет нормально, спокойно, а вот стыдно. И так меня это разозлило, что решила я с алькальдом не церемониться.

— Дон Педро, — говорю как можно строже, — где люди, почему не пришли на занятия? Вы — власть здесь, должны обеспечить явку...

— Где ж им быть, людям? — спокойно и опять насмешливо отвечает он. — В поле уже давно. Как солнце встало, так в поле и ушли, Ну, надумали возвращаться?.. — Нет так нет. Гнать я вас, сеньоритата, не могу, — усмехнулся. — Давайте лучше покажу, как очаг растапливать...

— Я к зеркалу. Боже! Лицо, шея — все в саже... Ах, компа, сейчас-то я понимаю, какой самонадеянной и глупой девчонкой была. Городская сеньорита, чистенькая, в джинсиках, лак на ноготках — и учительница. Чужой я им была, чужой бы и осталась... Если бы не дон Педро и Виктор, командир нашей бригады добровольцев.

Дон Педро по-отечески опекал меня, помогал, защищал. Но поначалу у меня ничего не ладилось. На первые занятия пришли пять человек: дон Педро с женой и свояченицей да двое взрослых его сыновей. Сколько раз, уйдя за деревню, тайком ревела я от отчаяния и беспомощности. Пожилые крестьянки, когда у них что-то не получалось, вставали и уходили. «Оставьте нас в покое, сеньорита, — говорили они мне, — стары мы учиться, да и вы чересчур молоды нас учить». Так заканчивалось большинство уроков.

Положение спас Виктор. Как-то собрал он всех бригадистов, которые работали по окрестным хуторам, и сказал:

— Ребята, трудности у нас одинаковые. Давайте вместе подумаем, что делать. Мне кажется, чтобы завоевать доверие крестьян, нужно выйти с ними в поле. И не просто работать рядом с ними: работать не хуже них. Будет трудно, может быть, очень трудно. Но это единственный путь к их сердцам.

Наутро я пошла с крестьянами в поле. А вечером едва добрела до своей хижины. Следующим утром болело все тело, все суставы. На третий — с помощью дона Педро сделала почти половину того, что обычно делает крестьянка. На четвертый хотелось все бросить и уехать домой. Но после работы в мою хижину пришли восемь женщин и трое мужчин. Мы долго разговаривали, они расспрашивали меня о революции, о Сандино, о жизни в столице. Следующим вечером пришли уже пятнадцать человек, потом двадцать... Так сложился мой класс.

Пять, месяцев по вечерам я учила их читать и писать, а днем они учили меня крестьянскому труду. Про джинсы и маникюр я и думать забыла. Ходила, как и все крестьянки, в ситцевом выгоревшем платье, веревочных сандалиях. Научилась печь великолепные «тортильяс», топить очаг, обмолачивать кукурузу... Многому научилась. А главное — узнала, как живут крестьяне, о чем думают, о чем мечтают. Разве смогла бы я приобрести такой опыт, оставаясь в Манагуа? Никогда. И представляешь, мои бывшие ученики до сих пор пишут мне письма!..

Мальчишки Манагуа

Разбирая старые дневники, относящиеся к сентябрю 1981 года, к первым месяцам пребывания в Никарагуа, я нашел такую запись:

«Мальчишки... Не знаю, где они ночуют. Наверное, в развалинах, которыми изобилует центр старого Манагуа, разрушенный землетрясением 1972 года. Проезжая мимо этих руин по узким, заросшим бурьяном улицам после наступления сумерек, нет-нет да увидишь слабый огонек костра. Он выхватывает из темноты контуры маленьких человечков. А может быть, они спят в дощатых халупах Восточного рынке, раскинувшего на километры свои убогие навесы...

С первыми лучами еще не жаркого утреннего солнца ребятишки появляются на перекрестках, у ресторанов, кафе, дешевых забегаловок, носятся по улицам с ящиками для чистки обуви за спиной... Грязные, одетые в лохмотья... Дети, которых война и репрессии национальной гвардии оставили без родителей.

— Как тебе живется, приятель? — спрашиваю я чумазого паренька, который протирает тряпкой стекло моей машины, пока горит красный свет.

— Хорошо, только есть очень хочется, — бойко отвечает он и весело улыбается, сверкая черными глазенками. — Готово, сеньор! Пятьдесят сентаво...»

Вот такая запись. Тогда подобные сцены встречались, к сожалению, часто. И не только в Манагуа.

В 1983 году правительство Национального возрождения начало кампанию по борьбе с детской беспризорностью. В ней участвовали министерства внутренних дел, социального обеспечения и здравоохранения. Были организованы три центра, где дети, потерявшие родителей, могли жить, учиться, овладевать ремеслами и профессиями. Словом, детские дома.

В одном из них, «Ла Маскота», я и познакомился с Генри Санчесом. Если быть точным, первая встреча с ним произошла на Восточном рынке.

С Хосефиной Рамос, директором Национального центра по делам детей, мы проезжали по узкой, шумной, извилистой улочке рынка. В открытые окна машины лился запах жареной рыбы, долетали крики торговок, обрывки фраз. Вдруг Хосефина, с неожиданным для ее комплекции и степени доктора юриспруденции проворством, на ходу выскочила из машины и... нырнула под прилавок. Через мгновение, тяжело дыша, она тащила за шиворот чумазое и оборванное существо с копной вьющихся волос. Существо это упиралось, но Хосефине все же удалось втолкнуть его на заднее сиденье и захлопнуть дверцу. Человечек сердито сверкнул темными глазами, шмыгнул носом и произнес:

— Меня зовут Генри Санчес. Донью Хосефину я знаю. А ты кто такой?

Как выяснилось из рассказа Санчеса, из интерната он удирал уже пять раз. Непременно удерет и сейчас, только передохнет и подкормится. Почему? Есть одно очень важное дело. Но вот если бы ему удалось попасть в «Ла Маскота», там бы он остался. Почему? Говорят, там можно выучиться даже на механика, а моторы он любит.

— Ну что с ним прикажете делать? — воскликнула Хосефина Рамос. — Ведь опять удерет. Придется, видно, отправить его в «Ла Маскота». Все туда хотят, а мест в детском доме всего пятьсот...

Когда мы доставили Генри в «Ла Маскота», он дал обещание не пытаться бежать.

Позднее Хосефина дополнила рассказ мальчишки. Генри — круглый сирота. Мать умерла, когда он был еще совсем малышом, отец погиб при освобождении города Масайи. Но Генри не верит в его гибель, ищет отца по всей стране. Это и есть то самое «важное дело».

Генри Санчеса мне увидеть больше не пришлось, но знаю, что жизнь его устроилась и из «Ла Маскота» он не удрал,

Надо сказать, что за три с лишним года, проведенных мной в Никарагуа, судьба многих юных никарагуанцев менялась на глазах. Революция, преобразующая страну, неизбежно меняет и жизнь людей, образ их мыслей, само отношение к действительности...

Впервые я обратил внимание на Маурисио все в том же 1981 году. С утра и до вечера мальчишка вертелся на одном из оживленных перекрестков Манагуа. Очень скоро он подхватил наше словечко «привет» и, завидев мою машину, махал рукой и кричал на всю улицу: «Привет, русо!» Пока горел красный свет, мы успевали поболтать. А его команда — семь-восемь мальчишек перебегали от машины к машине и совали в окна кульки с мандаринами, газеты, жевательную резинку. Они зарабатывали на жизнь. Сам же Маурисио устраивался на крыльце углового кафе, неторопливо раскладывал на деревянном ящике коробочки с ваксой, щетки, бархотки: чистил обувь. Дело уважаемое, и потому именно он «заведовал» перекрестком. Мальчишки безусловно признавали его авторитет.

Однажды в сильный ливень я заскочил в кафе. Маурисио был на посту — сидел на ступенях, накрывшись с головой куском полиэтиленовой пленки. Я пригласил его перекусить. Мальчишка не заставил долго себя уговаривать, но все же решил дать необходимые разъяснения.

— Вообще-то есть я не хочу, — проговорил он, с удивительной быстротой опустошая тарелку. — Правда, сегодня я не пообедал — некогда было. Вот еще бы кока-колы... Очень нравится кока, а хозяин мне в кредит не верит...

Судьба тринадцатилетнего Маурисио весьма типична для детей его поколения. Жил он с матерью и тремя младшими братишками. Отца убили сомосовцы. Учиться еще не начинал: мать больна и не может работать. Все пятеро живут на его заработок. Нелегко, но что делать? Жизнь получше станет, можно и об учебе подумать.

Через год я встретил Маурисио в маленькой автомастерской. Он обрадовался и как со старым знакомым поделился новостями: учится на механика, ходит в первый класс школы для взрослых.

— Как дела дома, Мауро? — спросил я.

— Мама умерла в августе... — вздохнув, ответил он. — Живем теперь вдвоем с братишкой. Двух младших приняли в «Ла Маскота». Я их навещаю. Сыты, одеты, учатся, играют... Ребята с перекрестка разошлись. Кое-кто работает, как и я... Знаешь, русо, мне читать понравилось. Почему? Кино посмотрел, — и все, а тут читай, сколько хочешь раз. Прочел одну книгу, бери другую... Ты говорил, у тебя книги есть. Дашь?

С тех пор Маурисио не раз забегал ко мне. Возбужденный, радостный, он вечно куда-то торопился, выпаливал новости: «Был с молодежной бригадой на сборе хлопка. Мирные парни. Дружные, веселые...», «Вступил в «Сандинистскую молодежь». Ячейку у себя в мастерской сколачиваю...», «Записался в народную милицию. Карабин изучаем — сборка, разборка...»

Последняя наша встреча произошла незадолго до моего отъезда. Я поехал тогда в командировку на север, в районы боевых действий сандинистской народной армии. Обстановка в те дни накалилась донельзя — приближались первые в истории Никарагуа демократические выборы, и «контрас» особенно усердствовала, отрабатывая полученные от Белого дома доллары... И все в стране понимали, что сомосовские группировки, вторгшиеся в пределы республики, должны быть разбиты. Молниеносно, наголову, одним ударом. Только так можно было удержать американскую администрацию от прямой интервенции.

Бои шли жестокие.

В поселок Эль Хикаро мы приехали под вечер. Было тихо. На горы Сеговии уже наполз туман, укрывая синие леса белой пеленой. Из темных провалов ущелий надвигалась ночь, и лишь вершины, разорвав туман, плыли в призрачных сумерках.

На тесной соборной площади, окруженной кустами и кособокими домишками под черепичными крышами, подмигивал огонек костра. Тихо 5 тенькала гитара.

— О вчерашнем бое лучше Маскоту расспросите. Он у нас отличился, — негромко сказал капитан Сесар Ларгаэспада, помешивая веточкой кофе, булькавший в котелке над костром. Солдаты заулыбались, красные блики плясали по смуглым лицам. — Что смеетесь! Вы-то привычные, а у парня — первый бой...

— Понимаешь, компаньеро. — Капитан приподнялся на локте. — Он мальчишка совсем, Маскота. Недавно в батальоне. И в первом же бою убил сомосовца.

Маскота, сменившись с караула, молча подошел к костру, возле которого дремали солдаты. Мне не спалось, и я взял на себя роль «кочегара» — сидел на куске брезента и подбрасывал в огонь хворост.

Я узнал Маурисио, хотя он раздался в плечах, повзрослел, над верхней губой темнел пушок. Поначалу разговор не задался: Маскота отвечал вяло, как бы нехотя.

— Ничего, Маурисио, понятно. Первый бой... — повторил я слова капитана.

— Компаньеро, тебе приходилось стрелять в человека?

— Нет.

— А сколько тебе лет?

— За тридцать...

— А мне шестнадцать, и я уже убил...

Он замолчал, глядя на огонь.

— Но ведь так нужно, — сказал он, не отрывая взгляда от огня. — И будет нужно, пока они лезут к нам. Значит, стрелял я по справедливости, правда?

— Правда, Маурисио...

Молодежный батальон

Резервные батальоны формировались в те дни на фабриках и в университетских аудиториях, в учреждениях и госхозах. Десять батальонов в первые месяцы 1983 года сформировала «Сандинистская молодежь 19 июля». Они так и назывались — молодежные. Студенты, школьники старших классов, рабочие, шоферы, крестьяне.

Резервный батальон 30-62 создавался в Манагуа. Самому старшему из его бойцов было двадцать два года, самому младшему — пятнадцать...

«Контрас» пришли из Гондураса. Несколько группировок, в совершенстве постигшие науку убийства в тренировочных лагерях под руководством американских инструкторов. Больше тысячи головорезов, готовых на все, вооруженных автоматами, минометами и пулеметами. Кровавый след тянулся за ними по никарагуанской земле. Их потрепали в боях, им перекрыли все пути отхода. Тогда «контрас» сбились в стаю и пришли сюда, в горы, что раскинулись на многие десятки километров в департаментах Матагальпа и Хинотега....В горах третий день лил дождь. В окопах — по щиколотку воды. Размыло тропы, пропитался влагой лес. Третий день отряд ополченцев — два взвода из батальона 30-62 — сидел в двух охотничьих хижинах на перевале.

Провожая отряд, командир батальона, армейский лейтенант, ткнул пальцем в карту и сказал: «Надо оседлать этот перевал. Банда может попытаться прорваться именно там. С перевала ни шагу. Если появятся «контрас», задержите, сколько сможете. Мы подойдем, выручим...»

Комиссаром отряда был Освальдо Мансанарес. Единственный член СФНО в батальоне, участник борьбы против диктатуры с 1976 года, он мечтал стать офицером народной армии, а пока учился в вечерней школе для взрослых.

Командир отряда, Карлос Лакайо, восемнадцатилетний студент медицинского училища и санитар одного из столичных госпиталей, писал своим друзьям в Манагуа: «...Хочу сказать вам, ребята, что настоящим революционером, революционером на деле, а не на словах, быть очень трудно. Нужно пройти через многие испытания, чтобы иметь право называть себя этим словом. Я очень рад, что здесь, в горах, в нелегких условиях борьбы с бандами прохожу одну из таких проверок. Надеюсь с честью выдержать ее. С революционным приветом. Карлос».

Их было пятьдесят — парней, оседлавших перевал.

Дождь прекратился ночью. С вершин сразу пахнуло холодом. Армандо Монтеррей сидел, привалившись спиной к огромному камню на вершине холма. Ледяной ветер пронизывал до костей, забирался под мокрую рубашку. Армандо, поднес часы к глазам: 3.15, до смены еще долго — 45 минут. Он представил себе, как сдаст пост сменщику, как придет и выпьет горячего кофе...

Едва слышный шорох оборвал раздумье. Армандо вгляделся в ночь: ему показалось, что темнота сгустилась и колыхнулась навстречу.

— Стой, кто идет? — крикнул он, вскочив на ноги. В ответ — автоматная очередь и взрыв гранаты...

Авангард банды численностью 150 человек, вооруженный минометами и гранатометами, по планам главарей, именно в этом месте должен был прорвать кольцо.

Бенито Санчес по прозвищу Локо 1 не торопился. Ночь. Неизвестность. Весь немалый военный опыт Санчеса — сначала сержанта национальной гвардии, потом главаря группировки в двести стволов — говорил, что опасности нет. Сандинисты вряд ли могут серьезно противостоять его банде... Ведь, судя по всему, у них только ручные пулеметы...

1 «Loco» — сумасшедший.

...Минометный обстрел сменялся пулеметным. Затем опять вступали минометы. Совсем рассвело. Яркое солнце поднялось над горами. Первых раненых устроили в хижине, но бандиты пристрелялись и к этой цели. Мины рвались все чаще, все ближе. Под огнем раненых перенесли в более безопасное место.

Первая атака сомосовцев захлебнулась. За ней последовали вторая, третья, четвертая...

Братья Габриэль и Альберто Мадригаль сражались в одном окопе, в центре позиции. «Братишка, — вдруг проговорил старший Альберто, взглянув на брата, — ведь у тебя сегодня день рождения! Семнадцать!» Они только что отбили очередную атаку. Габриэль вытер рукой пороховую гарь с лица и улыбнулся. «Ребята!, — крикнул Альберто, высунувшись из окопа, — у Габриэля сегодня день рождения!» — «Поздравляем! — донеслось в ответ. — Вечером отпразднуем!»

Через десять минут в окопе, где были братья, разорвалась мина.

...На четвертом часу боя замолчал правый фланг обороны. Туда, подхватив ручной пулемет, бросился Карлос. Он поспел вовремя — бандиты были в полусотне метров от линии окопов.

Меткие очереди заставили врагов откатиться, оставив несколько неподвижных тел в голубоватой форме. Командир отправил двух бойцов в хижину за боеприпасами. Карлос дождался их возвращения и побежал, низко прижимаясь к земле, держа наготове пулемет. Выстрела вражеского снайпера никто не слышал. Карлос упал. Команду принял Освальдо.

Патроны кончались. Ребята вставляли в автоматические винтовки последние обоймы. Сомосовцы усилили атаки. В ход пошли ножи и гранаты. «Сдавайтесь, сукины дети!» — орали «контрас», поливая окопы свинцом.

«Держаться!» — неслось по цепи. «Держаться!» — шептал Освальдо, сползая по влажной стене окопа.

«Держаться!» — кричал, выскакивая навстречу сомосовцам, Альберто Талавера — огромный, сильный. Ударом приклада карабина он размозжил череп одному бандиту, всадил штык в другого. И упал сам, перерезанный очередью. В контратаку поднялись все ополченцы. Сомосовцы опять побежали.

В 9.30 утра Локо скомандовал отход. Он уже не ждал перелома в ходе боя. Понял, что здесь их не пропустят. Пусть сам майор Федерико Гомес, шеф, ходит на сандинистов в штыковые атаки. С него, Локо, довольно. Не сумасшедший же он, на самом деле!..

Ребята видели, как бандиты скрылись в зарослях.

Из пятидесяти бойцов отряда двадцать погибли в бою. Те, кто выжил, продолжают воевать с «контрас» на севере и юге Никарагуа.

В. Орлов, наш спец. корр. Фото автора

Михаил Белят

За синей далью — океан

Направлять в Норвежское море самолет только для визуальной разведки — расточительство, — категорично заявил Степин, окидывая взглядом присутствовавших на совещании товарищей. — Это потеря времени и средств. Ил-18 ДОРР — уникальная летающая лаборатория. Поэтому для отладки и проверки всех ее научно-исследовательских комплексов необходимы полеты, в которых проводился бы максимум исследований...

Заместитель директора Полярного института морского рыбного хозяйства и океанографии (ПИМРО) был прав, и желающих возразить на совещании не нашлось. Дело в том, что новый четырехмоторный турбовинтовой самолет Ил-18 ДОРР являлся первым океаническим разведчиком рыбы, подобного которому не было не только у нас в стране, но и за рубежом. В Мурманск самолет прилетел для завершения испытаний. Их планировалось провести в близких к работе производственных условиях. Первый полет должен был состояться уже на следующий день. Предполагалось, что он отправится в Норвежское море, за нулевой меридиан, к вулканическому острову Ян-Майен. Неподалеку от него мурманские рыбаки собирались в скором времени начать лов путассу. И руководители разведки промыслового флота решили убедиться: находится ли в том районе эта рыба, какой плотности ее косяки и сколько судов туда следует направить.

Ил-18 ДОРР заправили горючим, но он так и не улетел. Вначале помешала непогода. Холодный порывистый ветер гнал с Баренцева моря на материк эшелоны низких рваных облаков. Временами моросил по-осеннему мелкий дождь. Тут-то я и узнал, что хитрая рыбка путассу предпочитает гулять косяками у поверхности океана лишь в сумеречные часы и полет надо было спланировать так, чтобы оказаться в Норвежском море под вечер. Это усложняло дело, вылет переносился со дня на день.

В этот момент как раз и возвратился из командировки заместитель директора ПИНРО Сте-пин...

— Через неделю в Баренцевом море, — продолжал Сергей Борисович, — -по согласованию с норвежским правительством начинается мойвенная путина. В море уже находятся поисковые суда.

Работая в паре с ними «этажеркой», можно прекрасно испытать работу приборов. А попутно провести и облет акватории Баренцева моря, определить местонахождение промысловых скоплений мойвы...

Предстоящая путина была делом не менее важным, чем лов путассу, и это все прекрасно понимали. В порту уже готовились к выходу рыболовецкие суда, собирались в дорогу оснащенные вертолетами-разведчиками плавбазы, на берегу готовились для приема рыбы консервные, вялильные и коптильные цехи.

— Поэтому, — заключил Степин, — необходимо переориентировать полет океанического разведчика, направив его прежде всего в Баренцево море. Начать работу, думаю, надо с осмотра восточных его акваторий. Именно там, по предварительным прогнозам, должны находиться мойвенные косяки. Вылет назначим на завтра.

Самолет стремительно разгоняясь, помчался по взлетной полосе. Чуть задрав нос, легко оторвался от земли и понесся навстречу низким облакам...

Я расположился за большим планшетным столом, который был установлен в среднем отсеке салона. В иллюминатор светит яркое солнце. Низкая облачность, белым покрывалом накрывшая море, осталась далеко внизу. Мы идем на высоте семи тысяч метров. Владимир Ожигин, сотрудник лаборатории промысловой океанологии ПИНРО, склонившись над картой, поясняет, как будет проходить маршрут.

— До точки начала осмотра, к которой мы выйдем через полтора часа, — негромко говорит он, — самолет доберется на привычной ему высоте. Так быстрее и не надо тратить понапрасну горючее. Затем машина снизится до трехсот метров, убавит скорость до трехсот пятидесяти километров в час и начнет длинными галсами, как поисковое судно, ходить над акваторией моря, где по прогнозам должна быть мойва. На осмотр, уйдет часа четыре. Потом наберем высоту — и домой...

Разглядывая карту, я вдруг соображаю, что наш полет пройдет как раз над теми местами, где в далеком 1923 году совершал свой первый исследовательский рейс по изучению Баренцева моря «Персей». Первое экспедиционное судно Плавморнина — Плавучего морского научного института, предшественника ПИНРО, декрет об учреждении которого подписал В. И. Ленин.

«Персей», своими исследованиями положивший начало делу изучения северных морей, стал стартовой площадкой для советских ученых, продолживших исследования Мирового океана. Деревянный «Персей», построенный энтузиастами из брошенного корпуса зверобойной шхуны и поднятого со дна металлолома, был разбомблен фашистской авиацией в первый же месяц войны. Но к тому времени им было выполнено 84 научно-исследовательских рейса, с океанографическими работами пройдено более 100 тысяч миль, что отложилось целой эпохой в науке о море. И вот теперь в тех же широтах летит воздушная лаборатория.

— На «пришельцев» хотите посмотреть? — прерывает Ожигин мои размышления.

— Которые на летающих тарелках? — смеюсь я, уверенный, что он шутит.

— Да нет, эти на самолетах НАТО, — он кивает на иллюминатор. — И ведь только сорок минут прошло, как мы покинули Мурманск...

Наклоняюсь к иллюминатору. Крыло в крыло, непростительно близко с нами летит параллельным курсом синевато-зеленоватый военный самолет. Но что ему надо? Находимся мы в международных водах, о принадлежности нашего самолета к гражданской авиации говорит аршинная надпись, а яркая эмблема Министерства рыбного хозяйства СССР указывает на цели и задачи полета над морской акваторией.

«Пришельцы» сопровождают нас на протяжении нескольких минут. Вероятно, хотят пощекотать экипажу нервы. Но летчики в своем деле асы. Наверное, это поняли и «пришельцы». Покачивая крыльями, они выходят вперед и, опрокинувшись на крыло, уносятся вдаль уже по левому борту.

— Против всяческих правил действуют, — усмехается Ожигин. — В Норвежском море не так давно тоже приклеились два «фантома». Один до того обнаглел, что под брюхом завис и приборы наши осматривает. Неймется им, все «секреты» выискивают, а мы — самая что ни на есть мирная машина...

Мирная машина! Мне сразу вспомнился разговор в Министерстве рыбного хозяйства СССР с начальником отдела оперативной и перспективной разведки Владимиром Федоровичем Некрасовым. Речь тогда и зашла о том, как и для чего создавался этот самолет-лаборатория.

В Продовольственной программе СССР перед рыбаками поставлена задача к 1990 году довести добычу рыбы и морепродуктов до 11 миллионов тонн в год. А это значит, что необходимо осваивать новые промысловые районы в Мировом океане. Выполнение такой задачи немыслимо, если использовать лишь поисковые суда.

— Судите сами, — говорил Владимир Федорович. — Наши рыбаки вели ранее лов на акватории в 30—40 миллионов квадратных километров. Для обследования такой зоны там содержалось около 160 научно-поисковых судов. Но для освоения 200 миллионов квадратных километров Мирорового океана их потребовалось бы уже около полутора тысяч! Вот почему понадобился такой самолет нашей гражданской авиации, который смог бы заменить всю эту армаду. Сложность заключалась в том, что нужна была машина большого радиуса действия и в то же время способная «работать» над океаном на небольшой высоте. Ил-18 обладал всеми необходимыми качествами. За долгие годы эксплуатации самолет показал себя надежным. К тому же он удобен для размещения поисково-исследовательской лаборатории...

Переоборудование самолета — дело совсем не простое. Не один раз в опытно-конструкторском бюро имени СВ. Ильюшина, возглавляемого генеральным конструктором академиком Г. В. Новожиловым, взвешивались все «за» и «против», прежде чем давалось добро на установку того или иного научно-измерительного комплекса. Долгими часами проводились испытания сложной аппаратуры — на земле и в воздухе, в рабочих и экстремальных условиях. Необходимо было проверить, как поведет себя установленная аппаратура во всех режимах, будет ли достигнута совместимость всех научно-исследовательских комплексов, не отразится ли их деятельность на работе навигационных систем самолета.

Создание летающей лаборатории — дело многих организаций, институтов и специалистов АН СССР. Но, по мнению Владимира Федоровича Некрасова, доля труда кандидата физико-математических наук Сергея Борисовича Степина, многие годы занимавшегося исследованиями в области дистанционного зондирования океана, в этом деле самая большая.

Ил-18 ДОРР оснащен аппаратурой, которая позволяет обнаруживать не только скопления рыб, но и определять концентрацию фитопланктона, измерять температуру воды, составлять карты тепловых полей, вести учет морских млекопитающих, оценивать запасы водорослей, определять площади загрязнений акваторий, составлять климатический прогноз на основе радиационного баланса, а при необходимости осуществлять ледовую разведку, вести оперативный контроль за расстановкой судов на промысле и орудиями лова...

— 16 часов 30 минут. Время московское. Приступаем к работе, — объявляет по внутренней трансляции Владимир Ильич Черноок, возглавляющий коллектив испытателей ПИНРО в этом полете.

Высота триста метров. Теперь над нами хмурая пелена облаков, а внизу — темно-синее в белых барашках море. Оно штормит, волнение — 4—5 баллов. И насколько хватает глаз — безжизненная морская пустыня.

Пожалуй, самое напряженное время сейчас у пилотов. Скорость сброшена вдвое, огромная машина — полетный вес самолета 56 тонн — довольно близко от воды. Автопилоту особо не доверишься, случись что — решение предстоит принимать мгновенно. Руки пилотов не выпускают штурвал. По левому борту ведет наблюдения летнаб Асютенко, по правому — молодой океанолог Главатских. Из обтекаемых выпуклых блистеров, которые прозрачными пузырями выступают по бортам самолета, они могут озирать океанические окрестности с несущегося разведчика, как из корзины воздушного шара. Но для такого дела требуется большой опыт. Надо обладать немалым мастерством, если хотите — прирожденным талантом. Людей такой профессии, как признаются они сами, можно по пальцам пересчитать.

А летчик-наблюдатель ведет непрерывный репортаж практически обо всем увиденном: о стаях птиц, скоплении китов, морских зверей, если таковые есть, об изменчивости цвета воды, о разливах нефти... Вся информация поступает на центральный пульт бортовой автоматизированной системы и записывается на магнитофон. Потом прослушивается, дешифруется и вместе с теми наблюдениями, которые осуществляют приборы, наносится на перфокарты и вводится для обработки в бортовую ЭВМ.

Второй салон — это царство радиоэлектроники. Горят цветные экраны телевизоров, вспыхивают голубые шрифты поступающей информации на дисплеях, вычерчивается маршрут на графопостроителе, непрерывно печатаются данные на перфокартах.

Владимир Ильич Черноок, не отрывая взгляда от мерцающих экранов, показывает мне перфокарту с данными и поясняет, что означают закодированные цифры. Они показывают время, широту, долготу, высоту, крен, температуру воды, ее цвет, то есть количество хлорофилла. Больше зелени (грубо — фитопланктона), больше можно ожидать и рыбы. На перфокарту заносятся и данные летчиков-наблюдателей. Затем идут объекты, которые фиксирует лазер. И так через каждые шесть секунд. Ценнейшая информация для берегового научно-исследовательского института...

С работой лазерной установки я еще познакомиться не успел. И, не теряя времени, отправляюсь в хвостовой отсек. Здесь гораздо спокойнее и тише. Володю Пеннера и Виктора Попова я уже знал, и вот познакомился с Леной Надеевой, также «управляющей» лазером. Заметив, что я с интересом наблюдаю, как тянется из дула лазерной пушки прямая и тонкая зеленая «нить», Лена с улыбкой говорит:

— Если хотите, можете потрогать рукой.

Предложи мне такое Володя или Виктор, я бы ни за что не согласился. Но под лукавым взглядом Надеевой храбро перекрываю зеленый лучик ладонью и... ничего. Луч лазера, объясняет Лена, уходит к морской поверхности, пронзает ее на определенную глубину, потом возвращается и «рассказывает», есть ли там скопления рыбы или нет. Работает он эффективнее при сумеречном освещении, когда косяки поднимаются с глубин ближе к поверхности, а глаз наблюдателя уже не в состоянии разглядеть их.

Рабочее время всегда бежит стремительно. Мы постоянно удаляемся галсами к северу, так что недалеко осталось и до Земли Франца-Иосифа. Бушевавшее в начале полета море давно успокоилось. А облачная пелена все густеет, становится уже непроницаемой, ватные клочья ее опускаются порой до воды. Возможно, в изменении погоды и крылась основная причина того, что косяки мойвы нам так и не встретились. Лишь к концу четвертого часа полета появились стаи чаек, потом киты. Все говорило за то, что где-то недалеко рыба, но... наше время работы на сегодня закончилось. В Мурманск самолет должен вернуться с запасом горючего на два часа полета. Так положено по правилам безопасности. А завтра примерно отсюда будет начат новый маршрут.

Гаснут экраны дисплеев, снимают наушники летнабы. Самолет забирается на привычные семь тысяч метров.

В зените почти темно-синее небо. А на западе только исчезает в облаках красный диск солнца. В Мурманск мы придем ночью, в половине одиннадцатого, пробыв в полете около восьми часов.

Черноок протягивает заместителю начальника Севрыбпромразведки Алексею Ивановичу Колесову — представителю рыбной промышленности, по заданию которой выполнялась разведка, — карту, составленную с помощью бортовой ЭВМ. По всему нашему более чем тысячекилометровому маршруту нанесены данные, которые опытному глазу рыбака могут сказать очень многое. И хотя летнабы так и не увидели косяков мойвы, однако лазер в семнадцати точках уловил стаи, скрывавшиеся под поверхностью.

— Да, в этом районе рыбы не густо, — говорит Ко лесов. Он доволен разведкой, потому как теперь точно знает, что сюда рыбную флотилию посылать не надо. Зато в те точки, где лазер отметил скопления, пойдет поисковое судно.

Колесов отрывается от карты и, обращаясь ко мне, говорит:

— За четыре часа полета исследован район, на прочесывание которого поисковику понадобилась бы не одна неделя. Теперь вы понимаете, как нам нужен этот самолет? И прежде всего там, в океане. Имея такую карту, мы могли бы уже с борта указать, куда, в каком количестве и какие суда направлять. Огромная экономия сил и средств. В материальном смысле и моральном...

Пробивая один за другим облачные слои, Ил-18 ДОРР идет на снижение. Заканчивается испытательный полет. А я, размышляя над увиденным, вспоминаю слова Некрасова о том, что способности этой машины еще не до конца оценены специалистами. Со временем, конечно, они выявятся, и для изучения собираемых с воздуха данных на берегу появятся специальные исследовательские организации, делом которых станет рациональное использование богатств Мирового океана.

Москва — Мурманск — Баренцево море

Лед и скалы Курейки

В июне 1975 года на берег таежной северной реки Курейки сел вертолет. Из него вышли шесть человек, растянули палатку и взялись за топоры... Так начиналось строительство Курейской ГЭС: берег реки стал первым причалом. Сегодня строители укладывают бетон в плиту водоприемника и водосброс гидроузла, ведут отсыпку земляной плотины через русло реки, завершают работы по выемке котлована под здание ГЭС...

Две трети года Светлогорск лежит в глубоких снегах. И хотя зима в этих местах долгая, а лето короткое, люди уже осенью то и дело поглядывают с ожиданием на небо — не пойдет ли снег, не ударят ли крепкие морозы. И вот почему. Навигация на Курейке длится полтора месяца, а строят здесь ГЭС изо дня в день, круглый год. Вот и приходится ждать зимы, чтобы возить в Светлогорск по зимнику из Игарки и Норильска строительный материал, инструменты, продукты, да мало ли что еще может понадобиться людям вдали от шумных городов...

Всю зиму работает эта дорога, до тех пор, пока Курейка не зашевелится подо льдом, не проснется, сбросив с себя снежное покрывало, не отряхнется от ледяного панциря и не побежит весело к Енисею, — тогда к причалу Светлогорска, разрывая первый утренний туман хриплыми гудками, подойдут груженые суда.

Как раз в начале лета рабочий Курейской ГЭС Николай Сычев решил догулять четыре недели отпуска. Он редко уезжал отдыхать на материк, считая это пустой тратой времени. Вот и сейчас, недолго думая, прыгнул в лодку, оттолкнулся ногой от берега и тут же, .казалось, забыл обо всем. В тайге у Сычева стояло зимовье, где он любил бывать в воскресные дни.

Николай сидел на корме, закрыв глаза и подставив лицо лучам едва ощутимого, но все-таки пригревающего солнца. Он умышленно не управлял лодкой, полностью доверившись течению Курейки, такому же озорному и звонкому, как и само название реки, решив, что выберется на сушу, как только лодка сама уткнется в берег.

И вскоре действительно что-то хрустнуло под лодкой, как стекло, на которое наступили ногой. Приоткрыв глаза, Николай увидел поблизости от себя несколько покачивающихся на воде зеленоватых льдинок. Он не успел дотронуться до них, как заметил возле берегов возвышающиеся над водой, будто айсберги, две ледяные громады.

«Еще сомневались...» — рассердился чему-то Николай и, нагнувшись к корме, рванул на себя шнур запуска подвесного мотора. А спустя некоторое время он был уже на берегу и, привязав лодку, отправился в глубь тайги, к своему зимовью.

Собственно говоря, история, которая сейчас неожиданно взволновала Николая Сычева, началась давно: строителям Курейской ГЭС необходимо было переправить с левого берега реки на правый двухсоттонный экскаватор.

В том, что лед Курейки не выдержит ни веса экскаватора, ни груженных камнем БелАЗов, никто не сомневался. «Треснет, как яичная скорлупа, — расхаживая по кабинету, размышлял вслух начальник строительства Виктор Евгеньевич Бажанов. — Но как тогда переправить?» Мучаясь над решением возникшей перед строителями проблемы, Бажанов уже несколько дней не мог найти выхода из создавшегося положения.

— А ларчик-то просто открывался! — сказал вдруг Виктор Евгеньевич вошедшим к нему в кабинет Николаю Сычеву и начальнику технического отдела управления строительства Курейской ГЭС Анатолию Андреевичу Носкову. — Мы сделаем его толстым, — сказал и сам испугался простоты и неожиданности своего решения.

— Кого сделаем толстым? —-удивился Носков.

— Лед Курейки, — ответил спокойно Бажанов. — Нарастим и сможем переправить по нему на правобережье экскаватор, а потом всю зиму будем возить туда на БелАЗах камень. Ты, вот что, Анатолий Андреевич, обоснуй-ка инженерными расчетами правильность этой задумки, посидим с тобой вместе часок-другой, еще раз все как следует обмозгуем и свое решение отошлем красноярским гидропроектировщикам. Посмотрим, согласятся они с нами или нет.

Действительно, вскоре из Красноярска пришел ответ: «Вашу затею осуществить невозможно. Техническими нормами эти работы не предусмотрены, в практике гидростроителей такое встречается крайне редко».

-— А что думает по этому вопросу Сычев? — спросил Баженов как бы между прочим Носкова после очередной планерки.

С Николаем Сычевым и Баженов и Носков знакомы давно — вместе работали в Якутии, возводили Вилюйскую ГЭС; за строительство ГЭС на Колыме Сычева наградили орденом «Знак Почета».

— Вы же знаете его, Виктор Евгеньевич... Говорит, прав Баженов, а мой чемоданчик всегда готов.

Чемодан Сычева стал легендой у гидростроителей. В нем Николай перевозил с одной стройки на другую свои рабочие инструменты. Так вот, когда улетали с Колымы, Николай Сычев шел на посадку в самолет с одним фибровым чемоданчиком в руке, а другой рукой вел за поводок щенка. Все вещи на Колыме оставил: мебель, холодильник, телевизор. И с Вилюя тоже с одним чемоданом улетал.

— И все-таки наращиваем лед! — решил Баженов после недолгого молчания. — На свой страх и риск...

Не следующий же день в тайгу отправились лесорубы, и до жителей Светлогорске донесся треск бензопил. Вскоре на делянке выросли штабеля бревен диаметром по пятнадцать сантиметров, без единого сучке. Пришло время отыскать подходящий для ледовой дороги участок реки. Выбрели неширокий, метров в двести, неподалеку от поселка. Установили вдоль участка электрические насосы, бензодвигатели. Но надо же, чтобы так не повезло строителям — ждали у реки погоды, да где — на Севере! Был слабый морозец, градусов пятнадцать, падал крупными хлопьями снег. Никудышная погода. Между бревнами, уложенными на лед реки, могла образоваться снежная прослойка, а это ослабило бы надежность переправы.

Но ночью температура опустилась до 42 градусов, снегопад прекратился. Бажанова разбудил телефонный звонок. Выслушав в трубку сводку погоды, он моментально позвонил водителю своей служебной машины и попросил его объехать и собрать всех назначенных на строительство переправы, а сам поспешил не берег Курейки.

Поселок с едва различаемыми в полярной ночи домами спал. Хрустел под ногами снег, а чуть впереди перед глазами Бажанова качалось зарево света от фар десятка грузовых машин, осветивших место будущей переправы.

Медлить было нельзя, погода в Светлогорске меняется по нескольку раз в день. Поэтому, подойдя к толпившимся на берегу строителям, Баженов сказал:

— Начинаем!..

И сразу же все пришло в движение: на замерзшую реку вышла бригаде Ивана Захаровича Колосова. Из заготовленных бревен соорудили по всей ширине реки настил и включили насосы. Вода била, как из брандспойтов, и тут же замерзала на бревнах. Брызги попадали на лица людей, на их полушубки, превращаясь в лед.

Все новые и новые бревна укладывали строители вдоль и поперек переправы, и так до тех пор, пока на последнем настиле не образовался лед.

К вечеру готовность переправы не вызывала ни у кого сомнений — лед Курейки в этом месте стал толще на 2 метра 20 сантиметров. Строители забрались в служебный автобус и поехали в жарко натопленную для них баню. Но до самой полуночи Николай Сычев никак не мог отогреться: сидел дома и пил крепкий чай с клюквенным вареньем.

Утром на левом берегу Курейки собрались чуть ли не все жители Светлогорска. Любопытно было посмотреть, как пойдет по льду тяжелая техника без сидящего в кабине экскаваторщика — для этого соорудили дистанционное управление.

Около часа прошло, прежде чем двухсоттонная махина вползла на правый берег реки. Переволновались тогда все изрядно.

Возможно, Николай Сычев еще долго перебирал бы в памяти все подробности той морозной тяжелой ночи, если бы, подойдя к своему зимовью, не увидел выскочившего оттуда медведя. Николай даже не вскинул ружья, хотя мог легко уложить косолапого из двустволки.

Николай знал: медведь никогда не заходит в жилье человека через дверь, лезет в окно. А вот обратно выбирается разными путями. На этот раз он, не долго думая, разворотил стену зимовья и был таков. Кроме того, косолапый изрядно нашкодил внутри избы: высыпал на пол крупу, соль, потоптал алюминиевые миски и кружки, погрыз банки с тушенкой, съел весь сахар. Поэтому Николай первым делом взялся за ремонт зимовья. А когда с этим было покончено, занялся рыбалкой.

Так незаметно подошло время собираться в обратный путь, и воскресным утром Николай вернулся в Светлогорск. Его дом стоит на краю поселка, зимой вокруг малолюдно и тихо, а летом, наоборот, шумно: люди идут отдыхать В тайгу. На этот раз, несмотря на воскресенье, по пути домой не встретился ни один человек, не было видно людей и на улице, а двери домов были плотно прикрыты.

«Какая-то загадочная тишина! — насторожился Николай. — Не случилось ли чего?»

Дома он тоже никого не застал.

В тот самый день, когда Николай, прыгнув в лодку, поплыл вниз по течению Курейки, в кабинет Баженова беспрерывно заходили люди.

— Ознакомьтесь, — говорил Виктор Евгеньевич, здороваясь за руку с каждым вошедшим, и показывал на лист ватмана, развернутый во весь стол. Люди смотрели, делали какие-то пометки в своих блокнотах, много курили и спорили.

На чертеже, с которым предлагал ознакомиться Бажанов, было изображено русло Курейки как раз в том месте, где расположился отводной тоннель. Так вот, когда строителям оставалось сделать лишь один шаг, чтобы открыть новое русло Курейки, на их пути встало препятствие: на выходном портале тоннеля люди буквально лбами уперлись в скальный, достаточно высокий долеритовый монолит. К тому же на треть уходящий под воду.

— Взорвем, и всё! — бегло взглянув на чертеж, говорил кто-то из присутствующих.

— Как будем взрывать? — удивленно спрашивал Баженов.

— Очень просто, забурим вертикальные скважины и взорвем.

— Покажите на чертеже, как это будет выглядеть, — просил Бажанов.

Нарисовать скважины не составляло особого труда, но рука с карандашом вдруг останавливалась на том месте, где скала уходила под воду.

— То-то и оно! — торжествовал Бажанов. — Водолазов вызывать бессмысленно, взрывать под водой невозможно. Я вижу один выход: пробивать в скальном монолите штольню, откуда заложим в скважины взрывчатку — и дело сделано.

— Какая же сила должна быть, чтобы, поднять долеритовую скалу на воздух? — поинтересовался Нос-Кок.

— Огромная, Анатолий Андреевич, — ответил Бажанов. — Мне аж самому страшно становится при одной только мысли о силе взрыва. Представляешь — заряд приблизительно в 50 тонн!

— Ух ты! — покачал головой Носков. — На моей памяти ни на одном строительстве не было такого.

— Куда там... — - согласился Бажанов. — Кстати, Николай Степанович Гнатуша не ушел еще?

— Здесь я, — отозвался Гнатуша.

— Ты вот что, Николай Степанович, — обратился к нему Бажанов, — сам знаешь, ливневых дождей летом прошло предостаточно, вода могла размыть камень, проверь все откосы возле тоннеля, подчисть их да и внутри тоннеля осмотри, сделай так, чтобы и песчинка на голову человеку не свалилась.

— Есть, свистать всех наверх! — выслушав Баженова, весело сказал Николай Степанович и быстро вышел из кабинета.

— Завтра же с утра начинайте, — бросил вслед ему Бажанов.

Выбор на Гнатушу пал не случайно. До приезда в Светлогорск Николай Степанович ходил инструктором-альпинистом. А три года назад, осев на Курейке, стал прорабом в бригаде скалолазов. И еще начал обучать молодых ребят азам этой трудной профессии — при управлении строительства Курейской ГЭС создали специальные курсы.

Подойдет Гнатуша с новичками к самому краю отвесной скалы, откуда вниз посмотришь — голова закружится, и говорит: «Я сейчас брошу камень, а вы считайте, через сколько секунд он ударится о землю». И бросает: «Один... Два... Три... Четыре... Пять...» От этого еще сильнее голова кружится.

— Другой высоты у вас не будет, — отрывисто скажет Гнатуша. — На каких бы высотах вы ни работали. Еще запомните: держитесь за скалу глазами — увереннее будете себя чувствовать, ни одного неустойчивого камня не пропустите... И о руках не забывайте.

У самого Николая Степановича руки сильные, с длинными узловатыми пальцами.

...Весь день работали скалолазы, не ступив на землю, а вечером Гнатуша позвонил Бажанову домой.

— Стена чиста, — сообщил он. — Теперь дело за взрывниками.

— Молодец, Николай Степанович, просто молодчина! — обрадовался Баженов. — Как думаешь, долго мы провозимся с долеритовой скалой?

— Смотря сколько вертикальных скважин в штольне решили пробить, — подумав, ответил Гнатуша.

— Меньше четырех нельзя, иначе не под силу будет нам поднять скалу не воздух.

— Думаю, недели за три управитесь...

— Должны, е то зиме все карты спутает. Ну, будь здоров!

Положив трубку, Бажанов вскоре же позвонил Нос ков у:

— Послушай, Анатолий Андреевич, пришел бы завтра в управление не час раньше, а? Посоветоваться с тобой надо.

Назавтра Носков был в кабинете у Баженова. Там же находились и специалисты-взрывники.

— Понимаешь, какое дело, — срезу обратился к нему Виктор Евгеньевич. — Пробить-то штольню мы пробьем, а глубина, не которой взрывать будем, невелика, всего 12 метров.

— Взрыв поверхностный, — понимающе кивнул головой Носков.

— То-то и оно! Ты представляешь, что может случиться? Здание, в котором мы сейчас с тобой разговариваем, сдует как ветром или камнями разворотит все...

Анатолий Андреевич молчал, думая о том, как поступить. Бажанов был прав, трехэтажный дом стоял не горе, неподалеку от места взрыва.

— Нам бы уменьшить силу взрывной волны, — рассуждал Бажанов. — Но как это сделать?

— А что, если увеличить количество вертикальных скважин? — предложил Носков. — Например, до восьми?

Его поддержали взрывники.

— И тогда? — заинтересовался Бажанов. — Сила заряде все равно не изменится, но...

— Но заряд окажется не собранным в один кулак, мы его разложим как бы на несколько фронтов. Прикиньте, как это будет выглядеть...

— Точно, — хлопнул себя по колену Виктор Евгеньевич. — А я-то искал неспрятанное, голову ломал.

В тот момент, когда Николай Сычев решил заглянуть к соседям и выяснить причину загадочной тишины, раздался взрыв., Такой силы, что Николай сразу и не сообразил, что произошло. Можно было решить, что это гром с молнией, землетрясение или то и другое вместе. Все, что угодно. Дрожали оконные стекла, раскачивалась под потолком люстра, высоко в небо поднялись птицы.

Николай выбежал не улицу. Эхо от взрыва еще висело в воздухе над Светлогорском, а из тайги возвращались в поселок люди.

— Что случилось? — спросил у одного из них Николай.

— Неужели не знаете?

— Конечно, не знаю, четыре недели по тайге болтался.

И тогда Николаю рассказали, что Курейка сменила берега — открыли ей новое русло.

— А людей почему в поселке не было? — силился понять Николай.

— Потому что в радиусе одного километра от места взрыва всех эвакуировали. А на подходе к опасной зоне пикеты расставили... Но теперь все!

Поселок Светлогорск, Красноярский край

Станислав Лазуркин

Пока растет тростник...

Гостей пригласили к девяти утра, и по мере приближения к сахарному заводу «Ришан-О» мою машину все чаще обгоняли «мерседесы» и «ситроены». Такие машины редко можно увидеть в столь раннее время на этой дороге, петляющей среди деревень и плантаций сахарного тростника.

В это утро на острове Маврикий официально начинался сезон рубки сахарного тростника. Четырнадцатый раз в тот год проводили церемонию, а всего к уборке тростника приступали в двести тридцать восьмой. Не одно поколение маврикийцев зарабатывало на этих сладких плантациях свой горький хлеб.

Двор сахарного завода привели в идеальный порядок и украсили. Возле бункера, куда сбрасывают тростник, построена трибуна с навесом. На стене заводского корпуса две большие цифры: 14 и 238.

Пока ждем премьер-министра, рассматриваю гостей: министров, послов, президентов банков. Все друг с другом знакомы.

Я обратил внимание на то, что здесь собралось много белых. На сахарных заводах, в банках и на фирмах они ограждены от посторонних толпой низшего и среднего звена служащих — в основном цветных, — и потому не так заметны.

Нетрудно было понять, что хотели и за что ратовали выступавшие ораторы. Без сахарной промышленности нет жизни в этой стране, а между тем доходы явно недостаточны, чтобы поддерживать производство на высоком техническом уровне, нет средств на обновление оборудования. Это просто чудо, что машины еще работают, но оно не будет продолжаться вечно. Сахарной промышленности нужна помощь, снижение налогов, предоставление льготных кредитов. Правительство должно не забывать ту историческую роль, которую играли и играют в жизни страны возделывание тростника и производство сахара. Если ей будет оказана помощь, сахарная промышленность и в дальнейшем будет надежной основой экономики страны и главным источником занятости населения.

Когда церемония закончилась, сахарозаводчики еще некоторое время оставались перед трибуной, чтобы за внешне непринужденным разговором обсудить или уточнить стратегию сезона.

...Не пройдет и месяца, как начнется забастовка. И эти люди, мобилизовав все силы, будут противостоять тысячам мелких плантаторов и сельскохозяйственных рабочих. Борьба пойдет с таким ожесточением и упорством, словно решается вопрос жизни.

Вечером церемонию показало маврикийское телевидение, о ней много дней говорили по радио. И при любом разговоре с маврикийцами главной темой был сахар.

Это не удивительно. Яркая зеленая полоса на маврикийском флаге символизирует сельское хозяйство — главное занятие населения и основной источник валютных поступлений. Сахаром платят за импортные товары, без которых не может существовать такая монокультурная страна, как Маврикий.

Почему страна с мягким тропическим климатом должна импортировать картофель и кукурузу из Южной Африки, рис из стран Юго-Восточной Азии, ввозить, кроме манго и бананов, почти все фрукты?

Сахарный тростник был завезен на Маврикий голландцами с Явы в 1639 году. В честь этого события установлен памятник вблизи первого сахарного завода на юго-востоке острова. Долгое время сладкий сок шел на приготовление дешевого рома. В начале XIX столетия стали производить сахар для продажи в Европе. Производство его увеличилось в одиннадцать раз после захвата острова англичанами, на чьих плантациях не разгибали спин рабы-негры. После отмены рабства производство снизилось — освобожденные негры толпами уходили с плантаций. Стали вербовать рабочих в Индии, и производство увеличилось в полтора раза к 1850 году, а в 1955-м еще удвоилось. Сахар окончательно завоевал остров и изменил его население: индийцы стали составлять большинство.

Выращивание сахарного тростника не требует большого ухода, зато обработка плантаций под эту культуру — занятие очень трудоемкое. Необходимо расчистить земли от бесчисленных камней: иногда на одном гектаре плантаций собирали их до пяти тысяч тонн.

Рубку тростника, которая происходит с июня по ноябрь, трудно механизировать из-за наличия камней. Да и ровных плантаций, где могли бы развернуться машины, здесь не хватает. Может быть, это и во благо: на острове избыток рабочей силы, и механизация уборки только увеличила бы безработицу.

Торгует маврикийским сахаром одна организация — «Синдикат». Он подписывает сделки на продажу сахара, фрахтует суда для транспортировки и выплачивает авансы поставщикам. «Синдикат» определяет и единую цену на сахар данного сезона.

В июне зеленые плантации тростника выбрасывают пепельного цвета стрелки, стебли наливаются соком, и ребятишки делают первую пробу сладкого урожая. Мелкие хозяева оттачивают мачете, на сахарных заводах идет последняя проверка оборудования после профилактики и ремонта. Приводят в порядок грузовики и узкоколейки для доставки срубленного тростника на сахарные заводы. Выводят из гаражей машины с прицепами, в которых сахар-сырец перевозят в порт и сгружают в бункера специально построенного глубоководного — для океанских судов — причала. Но главной фигурой на период уборки остается человек с мачете в руках.

Как работают эти люди, я не видел, и потому хотелось провести хотя бы день с рубщиками на плантации.

В ночь с пятницы на субботу прерывистый звон будильника поднял меня в три часа. В половине четвертого я заехал за Анандом, моим другом-маврикийцем. Не доезжая городка Роз-Белл, свернули на проселок, обсаженный манговыми деревьями.

Остановились у домика, спрятавшегося в банановых зарослях. Нас встретил лай собаки. В окне светился огонек — здесь, видно, давно уже проснулись. Скрипнула калитка, вышел хозяин, отогнал собаку и подошел к нам. Из темноты показались еще две мужские фигуры.

— Без десяти четыре, пора идти, — услышал я голос.

Нам нужно было пройти около двух километров до одной из плантаций, принадлежащих заводу «Риш-ан-О». Я знал, что во время работы будет не до разговоров, задавать вопросы надо сейчас.

— Почему мы вышли так рано? — негромко спрашиваю Ананда. Мы уже на окраине, но меня не покидает ощущение, что не все еще встали и лишний шум может помешать людям.

— У кого есть свой клочок земли — мелкие плантаторы — спешат управиться здесь поскорее. После работы на плантации завода нужно заняться и своими посадками. Семья моего приятеля Риада сводит концы с концами: у него немного своего тростника. Хуже тем, кто живет только за счет работы на сахарных баронов...

Риад, шедший впереди, услышав, о чем я спрашиваю, замедлил шаг.

— На себе узнаете... Когда встанет солнце, можно делать все, что угодно, но только не рубить тростник. Некоторые теряют сознание...

Деревня уже позади, стали успокаиваться растревоженные собаки. Казалось, все снова погружается в сон. Легкий шум ветра, шелестящего сухими листьями. За ручьем дорога свернула влево, а мы пошли прямо по стерне. Впереди были слышны голоса: оказывается, мы не самые первые.

Все заняли свои места, и работа началась. Свет фонарика освещал ряды высоких растений. Один за другим следуют резкие взмахи еле загнутых индийских мачете. Тростник срезают у самого корня, очищают от листьев. Ствол бросают влево, а все прочее — вправо. Размеренные быстрые движения. Я вижу, что Риад почти не разгибается, не поднимает головы. Проходит десять, двадцать минут — все те же ритмичные движения, ни одной остановки, ни одного слова.

На посветлевшем небе — фигуры Риада и его друзей.

Около часа мы с Анандом собираем тростник, складываем в кучки. Бригада должна срубить, собрать и погрузить его на металлические решетчатые поддоны.

Подошел сирдар — так называют на Маврикии человека, распределяющего работу. Он проверяет, сколько срублено тростника, как он собран и уложен. От отношений с сирдаром зависит, какой участок получит бригада рубщиков, и в конечном итоге — размер заработка. Сирдар — представитель владельца плантации, и наше с Анандом участие в сегодняшней рубке заранее с ним согласовано.

Ананд спросил, сколько тростника нужно срубить, чтобы выполнить дневную норму.

— На трех человек дневная норма составляет пять с половиной тонн тростника, уложенного в поддоны, — ответил сирдар. — Риад и его бригада справляются с этой задачей. Видите, они втроем берут шестнадцать рядов и идут быстрее других... И срез тростника как раз по норме.

Спокойная, приветливая речь видавшего виды человека.

— Рассудительный человек, — сказал я Ананду, когда сирдар отошел, — и очень неглупый, видать.

— На Маврикии служба сирдара идет с рабовладельческих времен, когда надсмотрщики ходили по плантации с плетью, — отвечает Ананд. — Много времени прошло, но отношения между людьми на таких вот плантациях не очень-то изменились, разве что плетью не пользуются.

Мы присели на кипу тростника, и Ананд продолжал:

— Одни владеют плантациями и заводами, другие работают на них. Среди первых — те, кто ведет свою родословную от рабовладельцев. Словно клещи вцепились они в эту землю, и пока никакой силой не выкурить их отсюда..

— Я видел их во время церемонии открытия сезона. Двести тридцать восьмого...

— Вот! Столько лет они здесь делают деньги на таких вот ребятах, как Риад и его друзья.

...Показался красный диск солнца. По океану, до которого отсюда километра два по прямой, пробежала светлая яркая полоса. Легкая дымка рассеялась, и все вокруг налилось сочными красками.

— Отдохни, — сказал Ананд Риаду, когда мы снова подошли к рубщикам.

— Сейчас будет завтрак... Да, пожалуй, пора.

Прежде чем мы сели в кружок и развязали свои сумки, Ананд взял мачете и минут десять срезал тростник. Он хотел показать Риаду, что не совсем еще забыл дело, к которому привык с детства. Взял в руки мачете и я. Он, конечно, застревал в тростнике, и мне приходилось два-три раза рубить по одному и тому же месту. Наша с Анандом неопытность вызвала у рубщиков улыбки, посыпались шутки, советы.

Мы напились воды из больших бутылей, потом ели по-индийски приготовленный рис с острой приправой.

— Ты не только разучился рубить тростник, — продолжал подшучивать над Анандом Риад, — ты, наверное, забыл наши сирандены. Ну-ка быстро отвечай. Мой дом желтый внутри и белый снаружи?

— Яйцо, — ответил Ананд.

— Я — деревянный. Когда на мне листья, то нет корней, а когда есть корни, то нет листьев?

Ананд задумался, а это вызвало смех присутствующих. На сирандены-загадки нужно отвечать мгновенно.

— Парусник, — наконец-то нашелся Ананд.

— Моя десятилетняя Памела отвечает быстрее, — хмыкнул Риад.

Ананд оживился. Эта игра, видно, напомнила ему детство.

— Ну давай дальше, — продолжал Риад, — а то наш гость из России подумает, что ты или вырос не на Маврикии, или совсем забыл, чему тебя здесь учили. Слушай! Тот, кто видит, не берет; кто берет, не ест; тот, кто ест, того не бьют; кого бьют, не кричит, а кричит не тот, кто плачет!

— Да ну тебя! Все перепутал. Разве поймешь, о чем ты? — Ананд улыбается, и я не пойму, действительно он не знает ответа или хочет доставить удовольствие друзьям.

— Это же негритенок, который срывает банан в саду, — не выдерживает сидящий напротив парень. — Его глаза видят банан, а берут руки; руки берут, а рот ест; рот ест, а бьют по спине; кричит не спина, которую бьют, а рот; зато плачет не рот, а глаза. Ну, понял?

Солнце поднимается, и его лучи заставляют подумать о спасительной тени,

— А в Советском Союзе есть сахарный тростник? — спросил вдруг Риад.

— Нет, — сказал я.

— Ты же видел, что он первый раз на рубке, — пришел на выручку Ананд. — Как в этом году заработки?

Наши собеседники помрачнели.

— Да в угол загоняют. Цены растут, концы с концами не сведешь! Одна надежда на профсоюз, начали его организовывать. Нужно еще добиться, чтобы его признали сахарозаводчики, а это не так просто. Вчера вот собирались в профсоюзном комитете. Обсуждали наше положение, спорили.

Мне приходилось читать об этом в местных газетах: девальвация рупии привела к новому скачку роста цен. Рис подорожал почти в два раза. В полтора раза увеличилась стоимость муки. Цены на сахар и те возросли процентов на семьдесят.

Подошел сирдар: пора за работу, чтобы выполнить дневную норму. Друзья Риада стали прощаться с нами.

Мы возвращались в деревню около одиннадцати. Впереди нас шли несколько женщин в длинных юбках и двое мальчишек лет двенадцати. На головах они несли большие копны травы. Издали ноша казалась невесомой, а шаги грациозными, и, только нагнав их, увидели мокрые от пота спины и скованные усталостью движения.

— Женщины тоже работают на плантациях? — спросил я.

— Круг занятий женщин ограничен домашним хозяйством и плантациями. Вот, например, в нашей деревне. Наверное, процентов десять семей посвящает все свое время участку земли, которым владеет. Они могут прожить со своей плантации. Остальные делятся на две примерно равные группы. Часть, кроме дома и огорода, не имеет земли и может продержаться только работая в городе или поселке. Благо на острове все близко и автобусы ходят повсюду. А в сезон рубки тростника на полную катушку на плантациях работают все. За несколько месяцев нужно заработать столько, чтобы хватило и на мертвый сезон. Вот тогда люди заняты поисками возможности где-нибудь подработать...

— А вторая группа?

— Это мелкие плантаторы. Доходов от собственного тростника им не хватает. Они вынуждены тоже подрабатывать на плантациях или в городе. Риад как раз из них. Но мы отвлеклись. Ведь начали говорить о женщинах. Так вот, мне кажется, что со времени основания нашей деревни — а первые дома здесь построены где-то в 1912 году, — круг занятий женщин изменился очень мало. На заработки в город едут больше мужья и сыновья. Жены и дочери остаются в деревне, занимаются домашним хозяйством, идут на плантации.

— Ты же мне как-то рассказывал, что в экспортной зоне — на фабриках свитеров, джинсов —именно девушек принимают на работу охотнее всего.

— Совершенно верно, — сказал Ананд, — но, во-первых, новых рабочих мест сейчас почти не появляется. А во-вторых, не нужно забывать, что многие из них просто не могут выдержать изматывающий ритм конвейера. К тому же не в наших традициях отпускать девушек далеко от дома.

Мы подошли к машине. На другом конце деревни виднелись старые строения и высилась квадратная кирпичная труба. Часть верхней кладки обрушилась, и на косом срезе зеленели два куста и пучок травы.

— Видишь? — спросил Ананд. — Развалины старого сахарного завода. Посмотрим? Там, правда, ничего, кроме трубы, не осталось, зато труба — куда старше деревни. Первые клочки земли наши деды и прадеды получили на окраине плантации уже объединенного сахарного завода. За неплодородные, неудобные для обработки участки приходилось платить сбережениями нескольких поколений. Ты видишь, какие здесь поля? Изрезанные ручьем, а с той стороны — глубокий овраг... Сколько нужно было сил, чтобы обработать земли плантаторов и поднять эти участки! Сахарная промышленность создана в этой стране кровью и потом людей, привезенных из Индии. Это признают и сами плантаторы...

— Во время церемонии открытия сезона, — сказал я, — сахарную промышленность называли отраслью-матерью. Говорили об особом к ней отношении.

— Скорее особого отношения к сахарозаводчикам! Эти не думают ни о чем, кроме собственного кармана. У нас на острове эксплуатация всегда сопровождалась расовой дискриминацией. Белые плантаторы индийских кули не отличали от черных рабов, захваченных в Африке. Это часть истории Маврикия. Прошлое и в настоящем ощущается здесь на каждом шагу.

Десятилетиями складывавшиеся порядки предопределили современную социальную структуру страны. Отношения между владельцами сахарных поместий с мелкими плантаторами, имеющими по клочку земли, и с безземельными батраками находятся все время в зыбком равновесии. Социальные конфликты сотрясают это равновесие, каждую уступку трудящиеся добывают ценой нелегкой борьбы и тяжелых жертв. За двести тридцать восемь лет изменились формы борьбы, трудящиеся все больше осознавали необходимость организации и единства. Зато сахарозаводчики научились уступать в малом, чтобы сохранить главное — заводы и большие плантации.

Время от времени вспыхивают бурные дискуссии о сахарной монокультуре, часть капиталов вкладывают в экспортную зону — в производство джинсов и свитеров. Мелкие землевладельцы начинают использовать часть площадей для выращивания овощей. Все это вносит определенные изменения в экономику Маврикия, но не меняет ее основы.

И все-таки облик Маврикия определяет сахарный тростник. Его плантации окружают взлетно-посадочную полосу аэропорта Плезанс, подступают к отелям и пляжам, железобетонным домикам-коробочкам деревень, разбросанных у дорог. Серебрятся пологие склоны Центрального плато, когда ветер в середине лета колышет седые стрелки вступившего в пору цветения тростника.

А из окна самолета весь Маврикий кажется единой зеленой плантацией на синей глади океана. В сплошной зелени видны светлые пятна городов и сел, игрушечные строения сахарных заводов, синие узкие реки.

— Так что же, — спросил я Ананда на обратном пути, — благо или беда для Маврикия сахарный тростник?

— Не знаю, — ответил Ананд. Потом добавил с улыбкой: —- Одно, пожалуй, ясно: пока растет тростник, будет жить и наш остров.

о. Маврикий — Москва

Ю. Степанчук

Беспокойная прерия

На выставке, устроенной в Оттавском университете по случаю юбилея вступления провинций Манитоба, Саскачеван и Альберта в Канадский доминион, на глаза мне попался любопытный экспонат — брошюрке), выпущенная в 1870 году. Открывалась она обращением к читателю: «Иди на Запад, молодой человек. Иди на Запад!» Потом шло перечисление благ, суливших переселенцу быстрое обогащение. Это были и финансовые субсидии, и бесплатное предоставление надела плодородной земли в сорок гектаров, и многое другое. Язык брошюры был столь броским, что заставлял задумываться даже людей, далеких от желания менять насиженное место.

Щедрые посулы потянули тысячи переселенцев из восточных и центральных районов в этот незадолго до того откупленный властями у Компании Гудзонова залива дикий край.

Прошло лишь три года после выпуска многообещающей брошюры, а первая в тех местах газета «Саскачеван геральд» уже с восторгом писала: «...район поселений с центром в Принс-Альберте делает большие успехи, продвигаясь по пути цивилизации и сельскохозяйственного развития. На смену охотнику на бизона быстро приходит фермер, а место торговца-колонизатора занимает обычный купец».

Эти восторги относились вовсе не к простому фермеру и обычному труженику, отправившемуся в суровые необжитые края в надежде избавиться от нищеты. Ликовала местная буржуазия, пришедшая после образования канадской конфедерации к власти. Цель ее состояла в том, чтобы побыстрее прибрать к рукам обширные районы континента, простиравшиеся к западу от Великих озер. Совсем недавно эти районы — девственные леса, степи, реки и горы — находились в полной собственности Компании Гудзонова залива. Только в 1869 году, после двух веков беззастенчивого грабежа местного населения, Компания, вступив в упорный мелочный торг с правительством доминиона, согласилась продать ему свои права на Северо-Западные территории и Землю Руперта, что принесло владельцам Компании огромную по тем временам сумму — 300 тысяч фунтов стерлингов.

В результате сделки канадские власти обрели возможность владеть территорией, в пять раз превышавшей первоначальную площадь доминиона. Но от этого жизнь индейцев и метисов — основного населения новых земель — вовсе не стала легче. Гнет и притеснения, которые существовали во времена владычества Компании, не только не прекратились, но стали более изощренными.

Первыми, кто решительно повел борьбу за права на принадлежащую народу землю, были метисы — этническая группа, спаянная тесными узами. Метисы, а с ними и белые колонисты, жившие по берегам Ред-Ривер, сопротивляясь нажиму земельных дельцов, нахлынувших в эти места, решительно потребовали от правительства признать их права на землю, провести справедливые выборы в местные органы управления, установить местный контроль над природными ресурсами, обеспечить местному населению представительство в канадском парламенте. Только при выполнении этих условий они соглашались вступить в конфедерацию. Канадское правительство не только отвергло эти требования, но и послало войска. Население Саскачевана ответило восстанием, которое возглавил метис Луи Риль, человек мужественный и одаренный.

...Сейчас-то его портреты можно встретить во многих домах, ему установлен памятник в Реджайне — столице Саскачевана, о нем написана опера, выпущена почтовая марка с его изображением. В те же годы, когда Риль боролся за права угнетенных и униженных, власть предержащие называли его не иначе как мятежником, убийцей и в конце концов объявили вне закона.

Канадское правительство пошло на частичные уступки. В 1870 году поселения на Ред-Ривер преобразовывались в провинцию Манитоба. Однако Луи Риль оказался в изгнании.

После восстания на Ред-Ривер многие люди перебрались дальше на запад, обосновавшись в поселении Батуш на реке Норт-Саскачеван. Но и там власти попытались насадить колониальное правление. И снова, как пятнадцать лет назад, народ взялся за оружие. И на этот раз восстание возглавил вернувшийся на родину Луи Риль. Его соратником и верным другом стал охотник на бизонов Габриэль Дюмон.

Летучие отряды из метисов, индейцев кри и черноногих нанесли несколько серьезных поражений правительственным войскам и полиции. Тем не менее восстание 1885 года, получившее название Саскачеванского, было подавлено. Луи Риль и другие вожаки восстания очутились в тюрьме. 16 ноября 1885 года Риль был повешен.

...А через восемьдесят лет премьер-министр Канады, выступая в Реджайне на открытии памятника Луи Рилю, назвал его «борцом за права своего народа, президентом временного правительства и основателем провинции Манитоба...».

Таковы краткие исторические сведения, которые стоит знать, чтобы понять особенности этого края, его освоения и черты характера здешних людей. Со времени Саскачеванского восстания прошел целый век, но и сейчас по просторам «душистых прерий» гуляет эхо отзвучавших драматических событий, бурлят страсти, заметные отнюдь не с первого взгляда.

Рекламные проспекты, в изобилии наводняющие газетные киоски, табачные лавочки, аптеки, блещут глянцем: ослепительное солнце, все оттенки голубого неба, опрокинутого в не менее голубые зеркала озер, изумруд лесов, мирно спящих в дымке вечерних сумерек... Индейцы в живописных нарядах улыбаются гостям. С присущим им гостеприимством, гласят подписи, они укажут туристу уединенные озера, кишащие крупной рыбой.

Однако, проезжая по дорогам Манитобы, Саскачевана и Альберты, составляющих единое понятие Провинций Прерий, я пересекал прежде всего безбрежные поля золотистой пшеницы.

Раньше я думал, что мне хорошо известно, что такое равнина. Но вид бескрайнего пространства, по которому сколько ни едешь, все остаешься среди золотисто-желтых полей, вздрагивающих и колеблющихся от легкого порыва ветра, создает ощущение, что не продвигаешься вперед ни на сантиметр.

И только появляющиеся из-за горизонта и исчезающие за ним одинокие сельские постройки рассеивают это цепенящее впечатление неподвижности.

Но этот край не только прерия, плоская как стол. На северо-востоке — бесчисленное множество рек, речушек, озер, больших и поменьше. На севере — непроходимые леса из сосны, дуба, клена и березы, а за ними — арктическая тундра. На северо-западе степные равнины резко прерываются барьером канадских Скалистых гор, сменяя горизонтальную бесконечность вертикальной. Рядом с этими громадами, чьи пики протыкают небо, хорошо знакомые горы Большого Кавказского хребта представились мне холмами.

Кто-то назвал эти три разнообразнейшие по ландшафту канадские провинции прериями, иными словами — степями. Богатство и разнообразие их природных условий подсказывают совсем иное название. Впрочем, такого рода ошибки в географической характеристике западной Канады, дававшиеся ей в прошлом, встречаются не так уж редко.

Справедливее всего и Манитобу, и Саскачеван, и Альберту было бы назвать канадской житницей, ибо две трети их территории заняты под пшеницей и другими культурами. Правда, стали они житницей не так уж давно. Первым земледельцам, осевшим здесь в конце прошлого и начале нынешнего века, пришлось вложить немало труда, чтобы на целинных от века землях раскинулись безбрежные нивы, рождавшие и буйные урожаи, и грозовые раскаты депрессии. Старожилы этих мест хранят в своей памяти эти времена, ведущие свой горький отсчет с 1929 года. Больше десяти лет засушливые летние месяцы, ранние осенние заморозки, пшеничная головня, налеты насекомых-вредителей, набеги сусликов, пыльные бури и штормовые ветры сводили на нет тяжкий труд фермера, и в Манитобе и в Саскачеване сохранились печальные памятники тех лет — почерневшие остовы фермерских жилищ.

Отзвуки депрессии еще слышны, еще доносятся с полей прерий и в наши дни. Былые проблемы в чем-то видоизменились, но суть их остается прежней: разорение мелких и средних фермерских хозяйств.

Горе от изобилия

На бензозаправочной станции, близ небольшого городка Ричли, что в Саскачеване, мы разговорились с плечистым человеком неопределенного возраста. Быть может, лишь словоохотливость выдавала его годы. Уильям Павловски ведет в этих местах хозяйство почти пять десятков лет. Найдя в нас слушателей (а послушать его было интересно и поучительно), он, не торопясь, переходя с английского на русский и украинский языки и снова на английский, весьма обстоятельно рассказывал о своем житье-бытье. Палящее августовское солнце зайчиками играло на его бритой голове. Он стирал пот широкой ладонью.

— От, смотрыте на меня. Я — кто? Крепкий фермер, как говорять, заможный. Все ж теки — пятьсот гектаров земли. А кто работает? Я сам и два сына — Грегори, ему почти тридцать, с дипломом агронома, и Питер, тот чуть помоложе. Закончил инженерный факультет в Реджайне. Та заехали б до нас, посмотрели, как живем, с моими б познакомились.

За неимением времени мы не смогли воспользоваться его приглашением.

— Жаль, очень жаль, — говорил Павловски, хитро посверкивая пронзительно-голубыми глазами. — Вам-то, людям из России, я бы показал все свои сусеки, все бы тайны раскрыл... Какого лиха пришлось хлебнуть...

Из его недолгого рассказа выяснилось, что семья Павловски ведет хозяйство с умением и опытом, закалившись в суровые и жестокие годы всеобщей депрессии. Его сыновья Грегори и Питер трудятся в уборочную страду не покладая рук от зари до зари, обедают, не вылезая из комбайнов. Их жены трижды в сутки привозят им еду в термосах. Норма на каждого — обработать до пятидесяти гектаров в сутки. Урожайность — тридцать пять центнеров с гектара.

Я знал, что в тот год в Саскачеване был собран самый низкий за последние сорок лет урожай пшеницы, а сельское население сократилось больше чем на десять тысяч человек.

Изменились традиционные экспортные рынки, и цена на зерно упала до трети номинальной стоимости за бушель (тридцать пять килограммов). Вот и остаются фермеры с нереализованной продукцией, неся значительные убытки...

Казалось бы, фермеры с помощью агронауки научились выращивать высокоурожайное селекционное зерно, использовать наиболее эффективные удобрения, выходить победителями в упорной борьбе с вредителями полей, рационально пользоваться техникой. А доходит дело до сбыта выращенного урожая — вот тут они становятся бессильными, оказавшись во власти капиталистической стихии, куда более жестокой и непреодолимой, нежели стихия природы.

Особенно показательным в этом отношении явился 1970 год — о нем хорошо и сейчас помнят, — когда десятки тысяч разгневанных фермеров вышли на улицы Виннипега, Реджайны и Эдмонтона, требуя от федерального и провинциальных правительств принять безотлагательные меры в защиту сельского хозяйства. Возмущение фермеров было столь велико, что некоторые политические тузы в Оттаве и на местах заволновались — со времен Риля прерии считаются взрывоопасными.

Выход нашли: выплачивать фермерам по двадцать пять долларов за каждый гектар пашни, оставленный под паром. Ту же плату повышали, если фермеры засевали поля не пшеницей, а фуражным зерном. В итоге площади под пшеницей сократились на два с половиной миллиона гектаров.

— Нашли дурней! — говорил Уильям. — Мы с сынами учитываем рыночную конъюнктуру, не жмемся арендовать лучшие машины. Так что, худо-бедно, справляемся. От кто послабее, тому-таки приходится несладко...

Первыми на землю нынешней Манитобы пришли выходцы из Ирландии и Шотландии. А в конце XIX века здесь уже жили переселенцы из десятка европейских стран. Обосновались тут и украинцы, которые покинули родные места в 90-х годах прошлого столетия. За океан их гнали голод и нищета. Корчуя пни вековых деревьев, очищая землю от валунов, они акр за акром готовили ее под пашни. Боронили и сеяли на быках, как у себя под Тернополем или Черновцами, складывали свои мазанки и белили хаты — они как две капли воды похожи на оставленные родные жилища. Вместе с другими, такими же трудягами-бедняками, они вынесли на своих плечах всю тяжесть освоения канадской целины.

Каждый год в день рождения Тараса Шевченко они съезжаются в Виннипег на фестиваль украинского искусства. Правда, стихи в основном читают в переводе на английский, а вот песни стараются петь на родном языке. Многие из них (но далеко не все) подписчики журнала «Кенэдиен Юкрэниен» («Канадский украинец») — издания, объективно знакомящего читателей с жизнью Советской Украины.

Кри живут за Виннипегом

Манитобу вместе со Саскачеваном называют «канадским хлебным мешком». Но эта провинция еще очень богата полезными ископаемыми, особенно ее север. Впрочем, северные районы еще ждут своего часа, а сегодняшний день тесно связан с Виннипегом — столицей и культурным центром. Тут и банки, и правления фирм, и заводы. Город вырос на месте Верхнего форта Гарри у слияния рек Ред-Ривер и Ассинибойн. Виннипег был тем центром, откуда началось интенсивное освоение канадского Запада. Правда, к 1910 году поток переселенцев обмелел и дальнейшее развитие Виннипега замедлилось. Лет пятьдесят назад город по количеству населения занимал третье место после Монреаля и Торонто, а сейчас перелез на четвертое. Его обогнал Ванкувер.

Если выехать из Виннипега на северо-запад, никак не минуешь города Флин-Флона, считающегося границей между восточной и западной Канадой. Дальше дорога устремляется на север и оканчивается у селения Пеликан-Нарроус в Саскачеване. Здесь начинается резервация индейцев племени кри Мисто-Носайеу, что в переводе с языка кри означает «Большая Рыба».

Кри — самое многочисленное племя Североамериканского континента. Они занимались охотой на бизонов, промышляли пушниной, ловили рыбу в лесных водоемах ибыстрых реках. Их жизнь и быт и сейчас неразрывно связаны с охотой и зависят от нее. Компания Гудзоно-ва залива безжалостно эксплуатировала кри, применяя кнут и пряник, а точнее, пулю и алкоголь.

Когда Компания продала земли правительству, в места поселений кри и других племен хлынули вольные торговцы. Убийства, кражи, безудержный разбой воцарились в этих краях. О жестокости торговцев до сих пор ходят легенды. Например, о форте «Вуп ап». Через узкие бойницы в его стенах принимали от индейцев меха, платили за них напитком «кикапу» — самогоном, настоянном на табачном листе, красном перце с добавлением имбиря и свекольной патоки. Это дьявольское зелье лишало индейцев рассудка. Но стоило индейцу заспорить о цене, как хозяева форта били по нему из соседней бойницы из ружей. Никто — ни правительство, ни чиновники на местах — не пытался оградить индейцев от притеснений. Политика заключалась в кратком кредо: «Единственно хороший индеец — это мертвый индеец».

Примерно к 1870 году были истреблены бизоны. Это лишило индейцев основного источника существования: ведь все благосостояние их было связано с охотой на бизонов. В пищу шло мясо, из шкур изготовляли покрытия для вигвамов, упряжь, одежду, люльки для детей, мокасины, накидки, из сухожилий делали тетивы для луков, нитки для шитья и плетения рыболовных снастей, из рогов — пороховницы. Женщины собирали в прериях бизоний навоз для домашних очагов. Короче, ничего не пропадало.

При этом индейцы били столько бизонов, сколько надо, чтобы прокормиться. С приходом колонистов миллионы бизонов были перебиты — из-за шкур, деликатесов — языков и мяса горба. Туши бросали догнивать на месте. К концу XIX века канадские прерии были усеяны костями.

В свое время вожди кри и других племен просили администрацию принять срочные меры, ограничить охоту. Правительство не вняло, а может, и не хотело внимать. И из пятидесяти миллионов бизонов, которых насчитывалось, по мнению зоогеографов, в 1840 году, к 1880 году осталась в живых сотня-другая. Сейчас в национальном парке «Элк айленд» насчитывается шестьсот голов. В парке «Вуд буффало», в пятистах километрах от Эдмонтона, их уже около пятнадцати тысяч. Популяцию бизонов восстановить можно, хотя и трудно.

В наши дни в резервациях — а их в Канаде около двух тысяч — проживает более девяноста процентов индейского населения. Мне не удалось побыть сколько-нибудь долго в индейской резервации, но каждый раз, когда я видел индейца, «голосующего» у шоссе, я подсаживал его в машину — в дороге и поговорить можно.

Парень из резервации Мисто-Носайеу возвращался из города.

— Правительственные чиновники больше заботятся о сохранении журавлей, чем о создании для нас сносных условий жизни. Мой отец наивно верил, что образование, полученное в школе, может сделать индейца счастливым. И я тоже так думал. Но вот два года, как кончил школу, и вижу, что образование мне ничего не дало. Из нас хотят делать «краснокожих белых», а у нас ведь есть свои обычаи, традиции. Со мной учились ребята из глухих селений. Там школ вообще нет, и эти дети в сентябре, когда начинается учебный год, отправлялись за сотни миль в резервации, где школы есть. И только в июне они возвращались в родные места. От семьи отвыкли, ничего из того, чем занимаются родители, на знают...

Дети кри с раннего возраста помогают родителям вести хозяйство: заготовлять дрова в лесах, доставлять их к домашнему очагу. У них остается совсем мало времени на занятия.

В августе кри готовятся к осенней охоте. Ремонтируют обувь, одежду, охотничье снаряжение. Начиная с весны индейцы питаются одной почти рыбой. С приходом осени начинается охота на водоплавающую птицу. В эти места в изобилии прилетают утки, гуси и другая дичь. Охотятся на них кри не только из-за мяса: они подрабатывают на изготовлении из пуха и пера, подушек, одеял, матрасов. Ближе к зиме кри занимаются промыслом лосей и бобров. Охота на бобра начинается с середины ноября — до этого времени шкурки животных еще не окрепли и не достигли нужных размеров. Надо еще получить специальные лицензии на отлов: не более ста голов в год.

Сокращение охотничьих угодий тяжело сказывается на жизни индейских племен, а продажа сувениров не может закрыть прорех в бюджете. Как свидетельствует канадская статистика, около двух третей кри не имеют ни постоянной, ни временной работы и пробавляются случайными заработками, подачками туристов либо живут на нищенское пособие.

Многие индейцы, особенно получившие образование, все чаще задумываются над судьбой своего народа. Но разница во взглядах на будущее — от полного отрицания всего, что исходит от белых, до презрения ко всему традиционному, как бы мешающему выжить в нынешней жизни, — не дает возможности выработать единой точки зрения.

Правда, все чаще можно слышать такое вполне разумное мнение: необходимо не отрицание европейской цивилизации и не умиление перед старыми обычаями, а разумное взаимодействие и взаимовлияние нового и старого. Но как этого достичь?..

Вышки во льдах

Многие километры вдоль дороги тянулись нефтехранилища, и это лучше всяких указателей свидетельствовало, что мы приближаемся к Эдмонтону — столице провинции

Альберта. Город вырос на месте форта-фактории, построенного трапперами и купцами. Теперь здесь нет ничего, что напоминало бы это не очень далекое прошлое. Символом Эдмонтона стал молодой розовощекий предприимчивый парень в джинсах, руки которого густо вымазаны нефтью, а карманы туго набиты долларами. Во всяком случае, изображение такого парня частенько встречается на рекламных щитах.

Всего четверть века прошло с тех пор, как из первой скважины на окраине Эдмонтона пошла нефть.

О нефти в этих местах было известно индейцам еще задолго до того, как на земле нынешней Альберты появились первые белые. Совершая свой долгий путь по рекам с юга к берегам Гудзонова залива, индейцы останавливались здесь, чтобы просмолить хрупкие берестяные каноэ черной вязкой жидкостью, сочащейся по прибрежным пескам реки Атабаски.

Нефтеносные пески Атабаски, залегающие почти на поверхности, по мнению специалистов, содержат в себе больше сырой нефти, нежели все месторождения Ближнего Востока, вместе взятые.

Из скромного городка у перекрестка путей к далекому золоту Эдмонтон превратился в опорный пункт развития нефтяной и газовой промышленности.

Говорят, недалек тот день, когда число жителей Эдмонтона перевалит за миллион. В эти предсказания верить можно, ибо север Альберты только-только открывает свои сокровищницы.

Гигантские землечерпалки извлекают на поверхность нефтеносный песок. Специальные установки очищают его от породы, и нефть, по цвету напоминающая золотистый мед, исчезает в объемистых резервуарах-хранилищах. Есть ли здесь географическая случайность или нет, но Эдмонтон со своими промыслами лежит почти на одной и той же широте, что и тюменские месторождения нефти и газа.

Главная контора компании «Панарктик ойл лимитед» находится в местечке Реа-Пойнт на арктическом острове Мелвилл — четыре часа полета на турбореактивном самолете от Эдмонтона. Каждый день в эти неприютные, скованные льдом и гранитными скалами места направляются люди самых разных специальностей, оборудование, строительные материалы, добывающая техника, полярные вездеходы.

Компания остро нуждается в людях и не скупится на посулы. Они так привлекают инженеров, буровых мастеров, трактористов, поваров, плотников и просто подсобных рабочих, мечтающих скопить монету на черный день. Многие из них, как считают эдмонтонцы, по характеру сродни искателям счастья, шедшим в золотоносный Клондайк с надеждой раздобыть сокровища.

В аэропорту Эдмонтона в ожидании посадки на рейсовый самолет мы коротали время за чашкой кофе, следя за взлетами и посадками воздушных лайнеров. Народу, все больше молодого, набилось в кафетерии предостаточно. Увидев, что за нашим столиком есть свободное место, к нам подсел парень лет двадцати пяти. Воспаленное до красноты лицо, почти бесцветные ресницы особенно подчеркивали голубизну глаз. На коротко остриженной голове — вязаная шерстяная шапочка, на плечи небрежно накинута заношенная парка, обут в высокие шнурованные кожаными ремешками непромокаемые сапоги. После нескольких глотков кофе затеплился ничего не значащий разговор о погоде и прочих пустяках. Парня звали Олаф Густавссон. Оказалось, что родом он из местечка Гимли, что в Манитобе, а родители его по происхождению исландцы. Дед с бабкой приехали с Острова Гейзеров в Канаду лет семьдесят назад. Сам Олаф по профессии шофер, тракторист, знает двигатели, словом, механик-водитель. Сейчас работает в Реа.

— У нас там рабочий день длится по двенадцати часов и больше, невзирая на погоду. Нужно делать свое дело и в пургу, и в пятидесятиградусный мороз. Лето — проклятое время, донимает гнус. В общем, не сахар. Работаешь, а сам считаешь дни до отпуска. Его нам дают через каждые две недели. Как правило, свободные дни проводим в Эдмонтоне. Если родня далеко, как у меня, добираться до них дорого. Я вот не видался со своими уже года полтора...

Нашу только-только разгоревшуюся беседу о том, как работают люди в арктических условиях, прервал голос информатора, объявившего посадку на самолет, отправлявшийся в Реа-Пойнт. Олаф заторопился, сказав, что надо еще успеть пройти досмотр. Мы удивленно переглянулись.

Тщательно проверяется багаж выезжающих, обнаруженные в нем спиртные напитки — даже одна бутылка — изымаются безоговорочно. По существующим правилам в тех районах, где добываются нефть и газ, алкоголь, его продажа и употребление категорически запрещены. А потом мы узнали, что по правилам, существующим для тех, кто вылетает в Реа-Пойнт, обязательно надо быть коротко стриженным, потому что длинные гривы представляют собой в царстве крутящейся техники серьезную опасность для жизни. Тут-то и стало ясно, почему в аэропорту нам встретилось довольно много молодых парней, напоминавших армейских новобранцев...

Беспокойный край вновь призывал на дальние рубежи искателей счастья. Не все — далеко не все! — найдут его.

Манитоба — Альберта — Москва

Юрий Кузнецов

Салака с брусничным вареньем

Не сразу до меня дошло, отчего это Иоханнес вдруг заскучал, замкнулся в себе и стал сторониться. Давно уже между краем моря и солнцем — широкий просвет, мы успели обойти несколько банок, а рыбы взяли самую малость.

Обрадовавшись Хели, девушке из Пярну, хорошо знавшей остров Рухну, где я бывал, совсем некстати пустился я в праздные рассуждения: вспоминал, как тамошние рыбаки вот на таких же двух деревянных рыболовных ботах — малом и большом — хорошо брали салаку и как потом в гостях у островитян я ел свежезажаренную рыбу с брусничным вареньем...

— Ei lahe, не идет, — говорила уже который раз Хели тихо и вкрадчиво, так, будто не подтверждала, а успокаивала Иоханнеса.

Старый рыбак перевел взгляд с удаляющихся поплавков на Хели, а потом, рассеянно оглядев палубу с поблескивающей рыбой, уставился на темнеющий вдали остров. Заговорил, и тоже тихо, по-эстонски. Непонятно было: то ли он отзывался на слова девушки, то ли говорил сам с собой. А я, зная лишь условия лова на этом северо-восточном побережье острова Хийумаа, мог предполагать, что Иоханнеса заботит ветер. Он дул с берега, но не был таким сильным, порывистым, каким нам казался.

Холодную пелену над серым пространством воды будоражила и разрывала на скорости наша эрбешка, и влажный дождевой воздух, разлетаясь в стороны, лупил нас по лицам, раздирал одежду.

— Он говорит... надо немного ветер, — услышал я за собой рыбака, самого улыбчивого на боте, но до сих пор не проронившего ни слова.

Почувствовав, что я рад ему, хочу спросить о чем-то, он сказал:

— Меня зовут Эндель.

Эта несвойственная эстонцам поспешность расковала меня и, кажется, придала моему вопросу шутливый тон.

— Скажите, Эндель, а что, если рыбы больше не возьмете сегодня?

Прежде чем ответить, он плутовски скосил глаза на Иоханнеса.

— Разговор будет.

Мне показалось, его облику придавала бравость шестигранная фуражка, с форсом надвинутая на правую бровь... И если бы в это время Иоханнес, слышавший нас, в ответ на подзадоривающие слова Энделя не шепнул мне, что это сам капитан бота, то я по-прежнему считал бы капитаном другого рыбака, того, чьи руки держали штурвал.

Он, третий и последний член экипажа — его звали Роланд, — стоя в дизельном отсеке, по пояс торчал над кормовой надстройкой, и по тому, как с его сухого аскетического лица не сходила ирония, я понял, что он слышал весь палубный разговор. Он лишь изредка оттуда, с высоты своего мостика, подавал какую-нибудь реплику...

Но каждого из них: и Энделя и Роланда — когда они работали у борта, перебирали сеть, — можно было бы принять за родного брата Иоханнеса. Все трое плечистые, на обветренных просоленных лицах маленькие, посеревшие от долгого глядения в море глаза. У всех сильные рабочие руки.

Берег постепенно разбухал, ширился и вдруг стал разделяться на две цветовых полосы: желтая песчаная над водой и еще выше — темная полоса леса. Остров уже не казался плоским, как издали, а в глубине леса открывалось пространство, где виднелись белые башни строений. Стали проступать силуэты судов у причалов, мимо которых мы утром уходили в море. Наш бот несся, высоко задрав нос, и вся выловленная рыба, скатившись к кормовой переборке, обнажила часть палубы.

Хели, невысокая девушка, укутанная в стеганку и затянутая поверх оранжевой штормовкой рыбака, сидела перед Айном, молодым человеком со шкиперской бородкой. Он, с непроницаемым лицом восседая на ящике, держал на вытянутых руках мягкую кожу, сложенную вдвое, в которую Хели осторожно укладывала трепещущую рыбу, да так, чтобы ее спинной плавник оставался открытым. Затем она брала одну из оранжевых пластмассовых бирок, нанизанных на тонкую леску, и пришивала ее к плавнику рыбы. Айн по маркировке на кожаной «обложке» определял ее длину, а Мерле — тоже из группы Хели, — выглядевшая на холодном сыром ветру совсем еще девчонкой, заносила в свою тетрадку данные о рыбе.

Нетрудно было догадаться, что все это делается для изучения путей миграции здешних рыб.

— Хели, — спросил я, — кому-нибудь уже попадалась в сети ваша рыба?

— Попадала. Соседи сообщили о рыбе, которую мы пометили неделю назад, когда первый раз выходили в море.

— Какие соседи? — не понимал я.

— Это с западной стороны Хийумаа, — вступил нехотя в разговор Иоханнес. — Там тоже наши рыбаки есть.

— Но так близко, наверное, неинтересно. — Я решил было разговорить скорее Иоханнеса, чем Хели. Но мое замечание привело в растерянность только ее.

— Ну... — Она напряженно смотрела на палубу, где несколько рыбешек, отбившись от остальных, хватали ртом воздух. — Может быть. Пусть рыба ушла недалеко, но это подтверждает правильность нашей методики... Нам надо знать, куда она идет, чтобы знать, в каких местах исследовать корм, планктон, какие делать прогнозы...

— Но рыба даже не успела вырасти, — упрямо и нелепо настаивал я, чтобы привлечь внимание Иоханнеса.

Старый рыбак, уловив, что вот-вот на него обрушатся мои вопросы, отвел глаза и, иронично оглядев цинковые ванночки и ведерки ученых, побрел по палубе.

Но его странный, снисходительный взгляд заметил не только я. Руки Хели застыли на кромке ведерка: она задумчиво смотрела вслед Иоханнесу, пока тот не скрылся в носовой выгородке бота. «О чем она думала?» — мелькнул вопрос, но в следующую секунду меня уже занимала другая мысль. Вот на боте встретились два разных человека — девушка и старый рыбак. Он смотрит на рыбу как на товар, она же каждый раз с какой-то особой осторожностью выпускает помеченную рыбу в ванночку, и ее лицо светится тихой радостью оттого, что ее рыбы снова уйдут в море.

Я хотел было прямо спросить у нее, как все-таки относится Иоханнес к их делу, но, помня ее смущение, спросил совсем о другом: отчего это она сегодня, охотно поддерживая разговор о Рухну, острове, лежащем в стороне от здешних вод, ни словом не обмолвилась о Хийумаа, у берегов которого мы ходили?

Девушка заметила мое замешательство и, все еще думая о чем-то своем, ответила мне:

— Хийумаа я еще не знаю. Неделю как приехала, сразу попала в Суурсадам к рыбакам... А вы как? — спросила она, принимаясь снова за работу.

Для меня остров Хийумаа оказался настолько велик, что состояние, которое я испытывал в самолете, увидев остров сверху, исчезло тут же, как только мы оказались на земле. А потом, в автобусе, пока долго добирались до Кярдла, «столицы» острова, и вовсе потерял всякую надежду исходить его своими ногами, как это сделал в свое время на Рухну.. В Кярдла я пробыл до вечера и в ожидании поездки в Суурсадам, к рыбакам, коротая время, бродил по городу. Вот тогда-то, глядя на внушительные административные строения, я начал забывать, что нахожусь на острове. Но когда я решил было добраться до Суурсадама пешком и, остановив встречного, спросил, найду ли я в Большой гавани Лййва Иоханнеса, вдруг на меня нахлынуло утерянное чувство: море где-то рядом„.

И вот почему. Человек, напряженно подумав, ответил: «Это далеко. Он живет в теревне». — «В теревне?» — переспросил я, делая так же, как и незнакомец, упор на букву «т», и вдруг осознал: на островах я встречал у эстонцев такое произношение этого слова... Обрадовавшись этому чувству, я не успел удивиться как своему вопросу, так и тому, что Иоханнеса знал весь остров. Ноги снова вернули меня на центральную площадь. Здесь я выбрал новую улицу, но, дойдя до конца, опять оказался в лесу. Прислушался и в который раз поймал себя на мысли, что жду шума моря в верхушках сосен.

Наконец неожиданно одна из петлявших улочек привела меня к берегу моря с крупными валунами. Море, кроткое, тихое, ударило в лицо атласной синевой. Движение воздуха, казалось, едва ли могло погасить пламя зажженной спички...

Что бы там ни было в этот день, на следущее утро, чуть свет, в Суурсадаме мы уже встретились с Иоханнесом. В помещении бывшего портового склада он собирался на промысел: облачался во все рыбацкое. На мои вопросы он отвечал неторопливо, как бы согласуя слова с движениями, которыми совершал привычный обряд экипировки. И эта уверенность в нем привлекала. Натянув на ноги резиновые сапоги, Иоханнес попросил меня подождать его у ворот порта, указал на двухэтажное строение и сказал:

— Пойду будить Хели, она рыбу мерить будет.

Об Айне и Мерле он ничего не сказал. Хотя, как выяснилось, и приехали они сюда, на Хийумаа, вместе с Хели, и жили в одном общежитии. Возможно, думал теперь я, старый рыбак из всех троих молодых людей признавал только Хели.

Как только последняя рыбешка из ведра была отмечена оранжевой биркой и оприходована в тетрадке Мерле, девушки бросились к теплу — в крытую носовую выгородку. Иоханнес сидел в одиночестве у железной печурки, на которой в облаке пара сушились парусиновые рукавицы. И хотя девушки сразу уселись на лавке напротив, рыбак инстинктивно сдвинулся с места в самую узость носа судна, где в плавном лекальном полете встречались доски обшивки. Тепло от жаркой печи быстро оживило девушек, и они, тихо пошептавшись, стали приставать к Иоханнесу, чтобы тот немного порассказал им о Хийумаа.

Иоханнес в смущении прятал глаза. Он перевернул рукавицы и, кажется, только было открыл рот, как в квадрате люка показалось лицо Энделя:

— Пусть он говорит, как жену из Таллина привез.

— Пожалуйста, про это, — ласково сказала Хели. Иоханнес посмотрел снизу вверхна Энделя, потом вдруг откинул голову назад, на борт, прикрыл веки и, сложив руки на широком ремне, заговорил:

— Это случилось очень давно...

— Только не так серьезно, как нам говорил, — опять встрял Эндель. — И товарищ послушает. — Он кивнул в мою сторону.

Белесые брови Иоханнеса в удивлении взлетели высоко на лоб и застыли.

— Это случилось очень давно, — упрямо повторил старый рыбак. — Ее дом сожгла война. Я познакомился с ней уже после освобождения. Но не так скоро... Мы поехали в Хаапсалу, потом на барже пришли сюда, на Хийумаа, в порт Хельтермаа...

Иоханнес говорил медленно. То ли оттого, что он подолгу подбирал русские слова, то ли ему мешало присутствие Энделя, голос его звучал монотонно. Но лицо его светилось добродушием. И то, что до сих пор я принимал в нем за замкнутость души, скорее было озабоченностью.

— Сошли на берег. А она вдруг стала грустная. Тогда я посадил ее в коляску мотоцикла и раньше, чем ехать в наш хутор, повез показать ей остров.

— Откуда же взялся мотоцикл? — спросил я, призывая его к последовательности.

Старый рыбак открыл глаза, словно хотел убедиться, я ли его прервал, и, снова прикрыв веки, ответил:

— Его я оставлял в порту, у бывшей хельтермааской корчмы... Тогда хороших, как теперь, дорог не было. — Он замолчал и, видимо, не найдя нужное слово, скосил полуприкрытые глаза в сторону Энделя. Но тут же, кажется, сам нашел:— Да, да, дорога для лошади...

— Гужевая? — подсказал я, будто переспросил.

— Вот-вот... Она. Мы ехали целый день по этой гужевой дороге. С восточной стороны острова на западное побережье, оттуда на север, на полуостров Тахкуна — снова к морю...

Не знаю. Может, во мне говорило пристрастие к островам, но сейчас, слушая рыбака, я думал о том, что нигде земля так не защищена морем, как на островах. Может, потому-то нигде человек так хорошо не помнит другие острова, как на острове.

Иоханнес снова загрузил печурку аккуратно заготовленными поленьями... Затрещала березовая кора, заметались тени, и запах дыма вплелся в запах старой деревянной обшивки. Все смешалось. И я сижу не в тесноте носовой выгородки, а в рыбацкой усадьбе с открытыми настежь окнами. Вдыхаю запахи копчений, горьковатых можжевеловых дымов. Со всех сторон на остров обрушиваются волны. Слушаю их гулкий рокот, сливающийся с шумом ветра в верхушках сосен.

И печурка трещит, и мотоцикл несется мимо песчаных дюн к мачтовым лесам, которые вдруг сменяют поля высоких трав и можжевельника... дальше — к озерам и уютным, утопающим в садах хуторам со скотными дворами, собачьим лаем... к дворцам и могилам шведских, немецких дворян и баронов с надгробными плитами, саркофагами в древних часовнях...

— Я показал ей даже могилу шведского адмирала, шотландца Лоренса Клейтона, — продолжал свой рассказ хийумааский рыбак Иоханнес. — Его хоронили в пюхалепаской церкви в 1603 году... Да, да. Приехали мы с ней наконец в город Кярдла. И вот, когда она упрекала меня, почему это я не сразу сказал, что остров Хийумаа такой большой и красивый, я понял: пора вести ее в свой дом.

— Ты теперь говори про кяйнаского хозяина, — не унимался Эндель.

Иоханнес улыбнулся. Он видел, как рыбаку хотелось рассмешить девушек.

— Это совсем другая и очень старая история. Очень. — Иоханнес обвел нас взглядом. — Если он сам расскажет, это будет немного смешно.

Эндель уже всем телом налег на кромку переборки, почти закрыл доступ света в нашу уютную каморку. Просунув голову глубоко в выгородку, расплывшись в заговорщической улыбке, повторил слова бригадира:

— Да... а это будет немного смешно. — И принялся рассказывать эту, действительно давнюю, но до сих пор, как он говорил, неувядающую на всем острове историю. — Одна тысяча восемьсот семидесятом году, — со старомодной обстоятельностью начал он, — между Хийумаа и городом Хаапсалу на Большой земле ходил маленький пароход. Его купили, чтобы было сообщение... Назвали «Прогресс». Капитаном сделали одного с нашего острова — Пеэт Кимберг. Тогда один с хутора Кяйна всегда, когда «Прогресс» приходил на остров, приводил в порт Хельтермаа козу и показывал ей пароход и капитана Кимберга, который всегда стоял в кремовом сюртуке на мостике. Капитану это не нравилось, и тогда он подал в волостной суд жалобу на кяйнаского хозяина и на его козу тоже...

Эндель так развеселил девушек, что не сразу мы обнаружили наступившую тишину, и только Иоханнес, сидевший с тенью озабоченности на лице, взяв с печи рукавицы, вернул нас к действительности.

— Надо работать, — сказал он и встал.

Мы выскочили за ним на палубу. Дизель был вырублен, и бот дрейфовал к ставнику.

Иоханнес взял багор, зацепил угол сети, поднял и закрепил его на кормовом кнехте. То же самое сделал Эндель, только на носу бота, и, тут же возвращаясь к Иоханнесу, поднял и закрепил на борту свисающую кромку с поплавками. Рыбаки с нашего бота перешли на малый. Он дрейфовал уже к противоположной кромке «мешка», когда рыбаки в оранжевых штормовках, на ходу подобрав кромку, начали медленно перебирать сеть. Лодка, кренясь, пошла лагом к нашему борту. Какое-то время сеть выбиралась легко, потом труднее, и вдруг она стала рваться. Иоханнес достал иглу с ниткой, и, пока на ходу он наращивал ячеи, остальные смотрели на его быстрые пальцы, тихо переговаривались. Как только пошла работа, малая лодка так накренилась, что казалось, вот-вот черпнет бортом воду. А люди все выбирают и смотрят в ожидании в черную глубину моря. И вдруг тихий рокот прокуренных голосов умолк: заколыхалось в воде что-то похожее на буйные, сносимые сильным течением водоросли. Закипела вода, и стала проступать живая рыба. Иоханнес с Энделём снова перебрались на свой бот... Наступило радостное мгновение — салака с шипением посыпалась на палубу. Трое — Роланд тоже спустился со своего мостика — встали у борта. Иоханнес — посередине, каждому поочередно он помогает поднять черпак и вывалить рыбу на палубу. Только успевает поворачиваться то к одному, то к другому. Рыба пошла. И вроде бы при таком обилии радость притупляет остальные чувства. Но нет. Иоханнес успевал выкинуть обратно в море то форель, то сига или камбалу, приговаривая: «Пусть живет, ее время не настало...»

Первым на голоса со стороны берега среагировал Иоханнес. Он выпрямил спину, повел головой и застыл. В двух милях от нас шла лодка, и мы вдруг услышали гребцов. Я никогда не подозревал, что на таком расстоянии можно слышать людей. Но мое недоумение тут же было рассеяно. Иоханнес, провожая лодку взглядом, что-то тихо проговорил.

— Он сказал, — шепнул мне Эндель, — ветер заходит. Надо вернуться туда, где мы были утром... Немного дальше.

— А куда эти люди гребут? — спросил я.

— Они большие оригиналы. Идут в гости морем. В Кярдла идут.

Линия берега снова сужалась, мы удалялись в море. Постепенно все становилось на свои места. Вроде и рыба пошла, пусть небольшая, но пошла. И солнце выглянуло из-за туч, осветило море, палубу, уже покрытую шелестящей рыбой. А остров не менялся, оставался в моем сознании таким, каким я видел его с самолета: вытянувшимся на все четыре стороны, а вокруг — множество зеленых островков и желтеющих отмелей — банок, будто освещенных из глубины моря. Теперь я был твердо уверен, что видел и запомнил сверху именно эти отмели, на которых стояли сети бригадира Иоханнеса.

Иоханнес по-прежнему был неразговорчив.

Мы уже подходили к следующему ставнику, по нашим с Хели предположениям, к тому, на который он возлагал большие надежды.

— Раз чайки, значит, рыбы здесь много, — сказала Хели. Она видела и чувствовала скрытое волнение Иоханнеса и сейчас, говоря это, сама заволновалась.

— Будем смотреть, — глядя на приближающиеся поплавки, отозвался Иоханнес и взялся за багор...

Приятно было возвращаться на остров на судне, под завязку наполненном рыбой. Теперь, к концу дня, у Иоханнеса были все основания сойти на берег с улыбкой на устах. К нему вернулось прежнее расположение духа, точнее, та уверенность, с какой он сегодня утром собирался в море. И эта посудина тогда казалась ему океанским кораблем, а Суурсадам — самой большой гаванью. Не просто большой по названию или по числу судов, стоящих у причалов, нет, а потому, что именно отсюда уходила основная флотилия колхоза «Хийу калур» на промысел в Атлантику.

— Иоханнес! — крикнул я бригадиру встречь ветру...

— Знаю, знаю, когда вы были на Рухну, кушали жареную салаку с вареньем.

— Нет, я хотел просить вас показать на мотоцикле свой остров.

— Зачем? С самолета видели его? Видели, — говорил старый рыбак, — и с моря смотрели. В Кярдла тоже были. Теперь надо побывать у меня Дома, Тогда будете знать наш остров. — Он повернулся к Хели. — И тебя приглашаю... Сколько рыб ты вернула сегодня в море?

— Двести, — с готовностью ответила она. — А вчера — триста.

Иоханнес тронул одну из пластмассовых бирок в связке, висящей на ее шее подобно ожерелью, стал рассматривать.

— Можно я одну возьму себе?..

Вечером в доме Иоханнеса нас ждала свежезажаренная салака с брусникой.

Хозяин встречал нас у крыльца аккуратного белого дома с красной черепичной крышей. На уложенной плитами дорожке лежали -тени сосен, и предвечернее солнце, цепляясь о верхушку леса, светило над вспаханным полем, освещало косыми лучами обшитые тесом пристройки, гору распиленных дров... Похоже было, мы вступали в дом предков Иоханнеса.

Иоханнес пошел нам навстречу, а крупная осанистая женщина продолжала стоять на крыльце. Мы издали поклонились ей, и она, ответив нам легким движением головы, скрылась в доме. Иоханнес же повел показывать нам свой собственный трактор. Скрипнула тяжелая старая дверь, и в полосе сгущающегося света, в полумраке за трактором, мы с Хели увидели тот самый мотоцикл с коляской из прекрасного путешествия по Хийумаа.

— Если в теревне живешь, — говорил хозяин, вводя нас в дом, — никак нельзя без этой техники...

В уютной гостиной Иоханнес вел себя» странно, двигался молча вокруг накрытого стола и, словно следуя каким-то своим мыслям, переставлял с места на место то тарелку с копченой свининой, то хрустальную вазу с брусникой в сахаре; хитро поглядывал в мою сторону, и я не мог понять: то ли он смущался, то ли это было лукавство, когда приготовлен сюрприз, но до срока ты о нем ничего не узнаешь.

Сели, и хозяйка водрузила на стол гору пышущих жаром красноватых рыбешек. На самом верху лежала большая, хорошо прожаренная салака. Именно ее хозяин положил на тарелку Хели. И тут все мы увидели на ее спинном плавнике пришитую Иоханнесом бирку.

— Это от твоей доброты рыба стала такой крупной и красивой, — сказал он ей.

Надир Сафиев

Бронзовый век Таймыра

Поселок Валек — речной порт, связывающий обширный бассейн реки Пясины с Норильском и Дудинкой. Каждую весну здесь начинает формироваться флотилия катеров и барж. На них грузят продовольствие, машины, горючее, строительные материалы и все остальное, что необходимо в поселках, охотничьих и рыбацких хозяйствах, на экспедиционных базах, расположенных по берегам Пясины и ее притоков, и что трудно доставить туда воздушным транспортом. Караван отправляется сразу же за уходящим из Пясинского озера льдом, чтобы по высокой весенней воде добраться до отдаленных поселков, где с нетерпением ждут суда с желанным грузом и куда позднее, в межень, груженым баржам пройти трудно. Пользуясь оказией, с нами добираются до нужных мест и пассажиры.

Прошедшей весной среди них оказались и мы — сотрудники Заполярной экспедиции Ленинградского отделения Института археологии АН СССР. Нас было девять человек, но только двое — Альберт Мелентьев и я — профессиональные археологи. Шестой год обследует экспедиция Таймыр, стремясь выявить процессы развития древних культур и этногенеза его коренных народностей. Уже обнаружено много памятников разных эпох, и стало ясно, что этот заполярный край был постоянно заселен начиная с эпохи мезолита.

В этот раз нашей задачей было добраться до устья речки Половинки и раскопать обнаруженное там в прошлом году уникальное многослойное поселение.

Четверо из нас составляли этнографическую группу, которую возглавляла Галина Грачева. Традиционный образ жизни коренных народностей этого края, особенно нганасан, уходит корнями в глубокую древность. Обоюдный интерес к истории Таймыра и взаимопомощь в работе сплотили нас. Вот и теперь, прежде чем начать свои первые исследования среди нганасан, студенты-этнографы Лена и Сергей согласились помочь нам при раскопках. Трое остальных: Герман Иванов, Алла и Арик Тодоровы — имели специальности, далекие от археологии.

И вот, простившись с Вальком гулом сирен, три катера госпромхоза потащили вниз по реке к Пясинскому озеру пять тяжело груженных барж...

Древние поселения обычно располагались в устьях рек, местах волоков из одной водной системы в другую, рыбных озерах. Здесь, на Таймыре, издревле промышляли дикого оленя, и стоянки могли располагаться около традиционных для оленьих стад переправ через водные преграды, где оленей били на плаву. Ну а в поле при разведке надо обращать внимание на высокие и песчаные участки, особенно у ручьев. Там сухо и комара сдувает ветром. Разумеется, мы учитывали и ландшафтные перемены: изменения русла рек, появление новых террас... В каждом намеченном районе поясков приходилось выискивать и другие характерные для данной местности особенности расположения стоянок. Устье речки Половинки к таким и относилось...

Выгрузив нас в устье Половинки, караван ушел вниз по Пясине. Все поспешили осмотреть место древнего поселения, на котором предстояло работать. Мы решили назвать его Усть-Половинкой.

В прошлом году здесь было собрано много находок. Самыми интересными оказались предметы, связанные с бронзолитейным делом: капли литья, называемые иногда корольками, обломки тиглей и льячек. Особенно много корольков подобрали около одного из центральных останцов. Здесь был найден и массивный кусок бронзы странной конфигурации. Я тогда не сразу понял, что это часть отливки, застывшая в каналах матрицы. Вероятно, около этого останца и следовало искать мастерскую.

Обычно древние бронзолитейщики очень бережно относились к металлу. Отходы производства обнаруживались редко, поскольку их пускали в переплавку. Но здесь, на Усть-Половинке, отходов оказалось поразительно много. В основном местные мастера явно «транжирили» медь.

Усть-Половинка расположена сравнительно недалеко от норильских месторождений меди, поэтому прошлой зимой я решил проверить, оттуда ли древние мастера брали для своих сплавов медную руду. Обратился за помощью к известному знатоку норильских руд, исследовавшему и доказавшему промышленные перспективы их использования, заслуженному деятелю науки РСФСР, профессору Николаю Николаевичу Урванцеву.

Отвечая на его вопросы, я подробно рассказал об Усть-Половинке и других археологических находках на Таймыре. Упомянул и о том, что несколько лет назад наша экспедиция раскопала на реке Хете на стоянке Абылаах-1 бронзолитейную мастерскую, относимую к так называемой ымыяхтахской культуре и датированную при помощи радиоуглеродного метода XII веком до нашей эры. Там были найдены литейная форма для отливки антропоморфной фигурки идола, льячки и капли оловянистой бронзы. Но для меня оставалось неясным, откуда брали абылаахские мастера медь. Относительно же олова я предположил, что его добывали в бассейне Индигирки, где имеются месторождения этого металла...

Через несколько дней Николай Николаевич передал мне результаты анализов бронз с Усть-Половинки, полученные в лаборатории НИИ геологии Арктики. По мнению профессора Урванцева, часть образцов, несомненно, содержала медь из месторождения Норильск-1, а в состав другой части входила медь из еще неизвестных месторождений. Вот почему сейчас одна из главных задач нашей экспедиции при раскопках Усть-Половинки состояла в получении наибольшего количества сведений о древних металлургах Пя-сины и Норильска...

Обустроив лагерь, мы принялись за работу. Арик и Сергей занялись съемкой точного плана местности со всеми выдувами и останцами, я с Альбертом наметил раскопы. Вскоре уже все орудовали лопатами и разборочными ножами.

Погода стояла холодная, ветреная, комары тревожили мало, потому и работалось легко. Песчаные напластования вскрывались быстро, каждый час работы приносил что-нибудь интересное.

— Скоро — задумчиво проговорил Альберт, — узнаем о жизни людей две тысячи лет назад, а может быть, и больше.

Забегая вперед, скажу, что он не ошибся. Как показал впоследствии радиоуглеродный анализ угля из обнаруженных в разных слоях кострищ, стратиграфический разрез содержал напластования песка, накопившегося в течение 2500—2900 лет. Но люди выбрали для поселения этот песчаный вал еще раньше. На краю одного из центральных выдувов сохранилось небольшое кострище. В нем лежали черепки горшка, своим орнаментом напоминавшие керамическую посуду байкитского типа, которую делали в III тысячелетии до нашей эры обитатели рек Подкаменной Тунгуски и Чулыма. Своим происхождением они были связаны с районами Западной Сибири. Оттуда пришли предки людей, сидевших около костра на берегу заполярной реки Пясины в конце II тысячелетия до нашей эры. Эту дату, как и все остальные, нам помогли позже установить химики и физики радиоуглеродной лаборатории нашего института...

Из пяти заложенных на валу раскопов самым удачным был первый. Даже верхний культурный слой оказался щедрым на находки. Мы стали обладателями тонкостенных, украшенных узкими налепными валиками горшков, пролежавших в земле девять веков.

Наконец мы добрались до гумусно-углистого наслоения на дне котлована полуземляночного жилища. По всей видимости, в нем и обитали древние металлурги. Эта бронзолитейная мастерская, вероятно, пострадала от пожара, о чем красноречиво говорили остатки многочисленных вещей, которые не успели спасти.

— Идите сюда, — позвала Лена, с поистине женским терпением и аккуратностью расчищавшая скопление крупных черепков в углу жилища, где слой углистой массы был наиболее толстым. — Что это?

Она смела кисточкой последние песчинки с покрытого ярко-зеленой патиной предмета дугообразной формы. Все работавшие на раскопе собрались вокруг Лены. Осторожно, так, чтобы остался в земле четкий отпечаток, извлекли находку из слоя. Это была бронзовая ручка ножа, но из ее утолщенного, более изогнутого конца торчал проржавевший кусок железного клинка.

— Биметаллические ножи и кинжалы делали в самом начале железного века, когда железа было мало и его очень ценили, — рожал плечами Альберт. — Но такие вещи известны только на Кавказе, в Южной Сибири... ...»

— Во всяком случае, это, вероятно, самое раннее изделие из железа в Арктике, — добавляю я, еще не зная, что жилище будет датировано XVIII веком до нашей эры. — И надо признать, оно сработано искусными мастерами. Они не только хорошо владели навыками литья бронзы, но и стали первыми, известными теперь нам в Заполярье кузнецами. Здесь, где когда-то слились культуры двух народов...

Мое предположение не было голословным. Находки, добытые при раскопках стоянки Пясина IV-А недалеко от Усть-Половинки, подтверждали мою догадку.

Потомки «байкитцев», людей, впервые поселившихся на Половинке, встретили на Пясине людей с другой культурой, возникшей также в III тысячелетии до нашей эры, но далеко к востоку, в бассейне реки Лены. Эту культуру археологи именуют ымыяхтахской. О ней я уже упоминал, говоря о бронзолитейной мастерской на востоке Таймыра, на реке Хёте. Оказавшись соседями, люди разного происхождения и носители разных культурных традиций не могли жить без взаимных контактов. По-видимому, между ними заключались и браки. Обычаи, традиции стали переплетаться, дополнять друг друга. Об этом говорит и найденный на Пясине IV-А горшок, который был украшен в верхней части «линейно-накольчатым» узором, обычным для «байкитцев», а нижнюю опоясывали напоминающие поверхность вафли косо-решетчатые отпечатки, какие типичны для посуды ымыяхтахской культуры. Ее изготовляли при помощи лопаточек с нарезками, которыми обивали горшки, отчего образовывался вафельный узор. Таким образом, горшок с Пясины IV-А сочетал в себе традиции двух культур и свидетельствовал об их слиянии.

Замечательно, что вместе с этим горшком был найден небольшой тигелек для плавки бронзы. Он полностью подобен толстостенным, овальным по форме тиглям бронзолитейщиков Усть-Половинки и отличается лишь меньшими размерами. Тигли, подобные найденным на Пясине, встречаются в культурах эпохи бронзы Западной Сибири. Следовательно, вместе с другими западносибирскими культурными традициями потомки «байкитцев» восприняли и западносибирские навыки бронзового литья.

Находки с Пясины IV-А позволили связать генетической цепочкой культуру первых поселенцев Усть-Половинки — «байкитцев» и культуру поселившихся там позднее мастеров-бронзолитейщиков. К последней были отнесены материалы еще с целого ряда стоянок, открытых в верхнем и среднем течении Пясины, и поэтому она была названа «пясинской».

После находки остатков ножа азарт поиска заставил всех ускорить темп работы. Чаще всего попадались обломки толстостенных глиняных тиглей и капли бронзы, рассеянные почти по всему полу. «Выныривали» и фрагменты кругло-донных горшков, украшенных в верхней части рядами отпечатков гребенчатого штампа или линиями наколов отступающей палочки. Несколько поясков ямок, нанесенных после основного орнамента, делали эти горшки сходными с некоторыми типами горшков из раскопок в районах Западной Сибири. Но эти горшки, кроме того, имели признаки, которые сближали их с ымыяхтахской, восточносибирской посудой: примесь в глине шерсти, отпечатки на поверхности от оббивания сосудов лопаточкой с нарезками. Сочетание в этих горшках различных по происхождению признаков позволяло предполагать, что изготовившие их люди унаследовали традиции разных по своим истокам культур.

— Есть, — громко проговорил Альберт и протянул мне овальную бронзовую пластинку, которая с одной стороны имела выпуклый орнамент, напоминающий зрачок, и благодаря своей легкой изогнутости хорошо ложилась в глазницу. Мы так и решили, что это «глаз» и его сделали по заказу шамана. Дело в том, что шаманы ряда сибирских народов при камлании завешивали свои глаза специальной завесочкой и «видели» нашитыми на головной убор имитациями глаз. Однако такое изделие могло служить и для другой цели: существовал обычай хоронить умерших с лицами, закрытыми «масками», на которые нашивали бусы или иные изображения глаз...

Настал день, когда пришлось закончить работы на Усть-Половинке. Нам предстоял дальнейший путь. И вот снят лагерь и загружены лодки. Одна за другой они уходят вниз по Пясине. Мы продолжали путь по следам древних металлургов Таймыра.

Дальнейшее изучение материалов пясинской культуры, главными среди которых оставались добытые на Усть-Половинке, привело к любопытным выводам.

Время существования этой культуры определяется серией радиоуглеродных датировок IX—IV веков до нашей эры. Создавшие ее люди были охотниками на оленей и рыболовами. Жили они на Усть-Половинке в полуземлянках прямоугольной формы площадью двадцать-тридцать квадратных метров. В таком жилище могла обитать семья примерно из семи человек, а на поселении в целом, очевидно, проживало человек двадцать пять, включая детей. Возможно, здесь жили только зимой, занимаясь изготовлением изделий из металла.

Сопоставление анализов бронз, найденных при археологических раскопках, и анализов руд различных месторождений меди в Таймырском Заполярье позволило установить, что металлурги пясинской культуры добывали медь из руд месторождения Норильск-1 и из залежей самородной меди в пределах плато Хараелах. Чтобы добыть руду и выплавить из нее медь или отыскать медные самородки, пясинские мастера должны были совершать летом длительные походы. При раскопках мы обнаруживали кусочки вара, сохранившие следы использования их для заделывания швов берестяных и деревянных лодок, столь необходимых жителям пясинских берегов. Вероятно, они использовались и при походах за рудой. Ушедшие за ней должны были к осени возвратиться в свой поселок, чтобы охотой на оленей заготовить пропитание на зиму.

Изготовление бронзы требует употребления лигатур. Пясинские мастера использовали для этого мышьяк, сурьму, свинец и висмут. Если мышьяк и сурьму они могли получать из известных в низовьях Пясины руд, на реке Тарее, то свинец и висмут доставлялись из далеких краев — либо с Енисейского кряжа, либо с юга Центральной Сибири. Это говорит о существовании хорошо налаженных обменных связей среди бронзолитейщиков Сибири.

Но тигли и льячки пясинских мастеров очень похожи на те, которые употреблялись древними мастерами в Западной Сибири. Поддерживая связи с юго-западными районами, население Пясины не отставало от их обитателей в уровне развития металлургического производства. Они столь же рано, как и на юге Сибири, начали использовать железо, умели изготовлять технологически сложные изделия из бронзы, в частности, такие изготовляли кельты. В то же время они имели самостоятельные источники сырья. Если на основе найденных в жилищах Усть-Половинки тиглей и льячек подсчитать количество выплавленного в них металла, то напрашивается мысль о том, что часть изделий пясинцы использовали для обмена.

Археологи, специализирующиеся в изучении древней металлургии, выделили для эпохи бронзы на территории СССР несколько особых областей и центров, в которых добывался металл и было налажено производство бронзовых изделий. Теперь в этот реестр можно добавить еще одну — Таймырскую горно-металлургическую область с двумя очагами металлообработки. Один из них был основан пясинскими мастерами на западе Таймыра, другой связан с бронзолитейщиками ымыяхтахской культуры.

Почему же не смогло развиться бронзолитейное производство в последующие века, стать основным в хозяйстве жителей района Норильска, владевшими богатыми месторождениями меди? Обитатели этого края, будучи мастерами-металлургами, все же оставались охотниками и рыболовами. А такой присваивающий вид хозяйствования не мог высвободить из процесса добывания пищи большое количество людей, необходимое для расширенного производства металла. Только производящее хозяйство, скотоводство и земледелие, позволило в других-, более южных районах выделиться металлургам в особую группу, не занятую процессом непосредственного добывания продуктов питания. А оленеводство развилось на Таймыре до уровня производящего хозяйства очень поздно, когда местные потребности в металле в достаточной мере удовлетворялись русскими торговцами.

Примерно в III веке до нашей эры пясинская культура изменила свой облик. Пришедшие на смену пясин-ским другие памятники уже можно выделить в самостоятельную культуру — малокореннинскую. Последняя унаследовала от пясинской приемы бронзолитейного производства, но в ней на первый план начинают выходить орудия из железа. «Золотой век» бронзового века Таймыра заканчивался...

Леонид Хлобыстин, доктор исторических наук

П-о в Таймыр — Ленинград

Цветные паруса Баджао

Здесь говорят: «Горы разъединяют людей, а море соединяет». Около ста народностей населяют Филиппинский архипелаг. И хотя жизнь почти каждой из них связана с морем, племя баджао — единственное, для которого море не только кормилец и защитник, но и дом родной. Баджао живут на лодках. Здесь рождаются, учатся ходить, взрослеют, обзаводятся семьей. На погребальных плотах баджао вырезают фигурки морских коньков, которые, по их поверьям, перевозят души умерших в иное, лучшее море — без штормов и палящего солнца. В море, полное рыбы, прохлады и тишины. Баджао кочуют на лодках от острова к острову в теплых водах, омывающих архипелаг Сулу. Они принадлежат к народности самалов, но в отличие от самалов, живущих на суше, их зовут самаллаот — морские самалы, а чаще — баджао, что значит «рыбак».Точнее и не скажешь, потому что баджао — прирожденные рыбаки и мореходы, бесстрашные ныряльщики за жемчугом, добытчики раковин и кораллов. Они знают все ветры и морские течения, умеют за несколько дней предсказать тайфун, знают, в какой лагуне безопасно переждать непогоду. Говорят, по фазам Луны они узнают, где и когда лучше всего ловить рыбу.

Откуда приплыли баджао к островам Сулу? Об этом рассказывает легенда.

Однажды на море разразилась страшная буря. Старейшина деревни заякорил плавучий дом, глубоко воткнул в дно бамбуковый шест. Жители привязали к нему свои лодки, чтобы переждать бурю. Она не унималась неделю. Яростные волны терзали селение. И вот со дна моря поднялся гигантский луч света и, как на канате, потянул за собой все лодки в безопасное место. Так баджао перекочевали от берегов Малайзии к южному побережью Филиппин.

Историки объясняют миграцию племени не столь романтично. Они считают, что в поисках лучших условий жизни баджао поселились у берегов Сулу в XIV веке, когда там же обосновались арабские торговцы и миссионеры. Большинство баджао, однако, не приняли ислам, продолжая исповедовать культ предков. И сегодня лишь на немногих лодках увидишь полумесяц со звездой — знак того, что здесь живут мусульмане.

Баджао не носят испанских имен и в отличие от остальных филиппинцев не говорят по-английски. Они скуласты, кожа, дубленная ветром и морской солью, весьма темного цвета. Длинные волосы побурели от солнца. Мускулы ног и рук, привыкших к работе на веслах, словно отлиты из бронзы.

Жизнь баджао, как уже говорилось, проходит в лодках. Различают три типа лодок. Жилье обычно устраивается на липа. Легкие узкие дженгинги — местный транспорт для переездов к соседям. С дапангов ловят рыбу.

У состоятельных баджао лодки просторные, дом собирают из досок и кроют гофрированным железом. Семья победнее довольствуется маленькой лодкой с бамбуковым навесом, таким низким, что, входя, надо сильно пригнуть голову. Когда обитатели ее укладываются спать, то половина туловища не умещается в «спальне».

Имущество семьи баджао более чем скромно: парус, фонарь, сосуд для питьевой воды, циновка да плетеные корзины для утвари и одежды.

Мужчины не признают рубашек, носят лишь шорты или широкие брюки — саввал. Женщины облачаются в цветные длинные юбки — тадиенг, кофты надевают только в особых случаях — когда сходят на берег или отправляются в гости, на праздник. И, как все женщины на свете, рыбачки-баджао любят украшения — бусы, кольца, браслеты.

Баджао живут замкнуто, а потому нередки внутриплеменные браки. Если молодожены в близком родстве, то духу моря приносят жертву, в воду бросают самую ценную вещь — гонг, медный сосуд или фамильное украшение.

Мужчины племени делают свою работу — управляют лодкой в длительных переходах, смолят суденышко, строят дом, ловят рыбу и продают улов на берегу. Женщины заняты стряпней, стиркой, воспитанием ребятишек. Детей в семьях, как и везде на Филиппинах, много. Считается, что жизнь без них не имеет смысла. Обязанность женщин также следить за чистотой в лодке, поддерживать огонь в очаге. В часы отлива женщины, подобрав юбки, выходят на сбор «урожая» — с прибрежной полосы выбирают оставшихся в песке съедобных моллюсков, улиток и рачков.

В лодке обычно живет одна-две семьи. Несколько лодок — иногда два-три десятка — образуют общину — кампонг. Во главе ее старейшина — панглим, который разрешает споры, наказывает провинившихся и поощряет старательных.

В полнолуние все баджао надевают одежду желто-зеленых оттенков, и тогда с вечера до рассвета длится праздник пагджин, с песнями, танцами под звуки гонга и плеск волн.

Однажды мне удалось вблизи наблюдать за баджао, когда они стояли у берега.

Вот вихрастый мальчонка бережно переносит с лодки на лодку коптящую лучину. Его сверстники азартно играют в кости. О чем-то оживленно переговариваются женщины, перегнувшись через борт и полоща белье. Беременная молодуха старательно затачивает края бамбуковой палочки — придет время и повитуха перережет ею пуповину.

На одной лодке обедают: хозяйка осторожно снимает с жаровни глиняный горшок с дымящейся похлебкой и ставит на циновку. Вокруг рассаживаются домочадцы...

На соседней отец семейства раскладывает на крыше навеса сети — просушить. Ночью, когда семья ляжет спать в хижине на большой лодке — липа, он с товарищами на рыбацком челне-дапанге уйдет к коралловым островам, туда, где любит прятаться рыба. В лодке обычно двое — гребец и добытчик. Добытчик стоит на носу с бамбуковым удилищем или гарпуном, его напарник сидит на веслах. Ослепляя светом фонаря рыбу, гарпунщик метко бьет ее гарпуном...

За жемчугом тоже отправляются вдвоем: отец с сыном, братья или соседи. Привязав к поясу корзину, ныряльщик погружается в воду, чтобы поднять сотни раковин и среди них отыскать одну, драгоценную, в которой рождается жемчужина, схожая с лунным светом.

Техника добычи раковин не изменилась за века. Главные качества ловца жемчуга все те же: выносливость, смелость, здоровые легкие и приметливый глаз. Если повезет, море отдаст ему редчайшую золотистую раковину «глория марис» («морская слава»), очень ценимую. Ради этого часами и ныряет смельчак. Искусству дышать под водой научил его отец, а он, в свою очередь, передаст его детям.

В центре Манилы, на улице Санта-Крус, есть первоклассный ресторан «Баджао». Цветные паруса у входа — верная приманка для богатых туристов. За один ужин состоятельный клиент платит здесь больше, чем заработает тяжким трудом рыбак-баджао за целый год.

Зато в рекламных проспектах можно прочитать: «Баджао — беззаботные дети моря. На берегу баджао чувствуют себя неуютно: они настороженны, молчаливы и, кажется, испытывают одно желание — скорее вернуться туда, где им раздольно и привычно, — в море...»

Но ничего в туристском проспекте не сказано о том, что удел баджао — недоедание, невежество и болезни. Что рис для них — роскошь. Что едят они только рыбу и овощи, что мяса не знают вообще.

Что нет для них школ и больниц. Что прожиточный минимум значительно ниже официального уровня бедности.

Баджао — несколько тысяч отверженных. Им нет места на суше. Кто даст им землю, чтобы возделывать ее? Кто снабдит средствами? А море, их единственный кормилец, с каждым годом становится скупее.

Некоторые баджао пытаются перейти к оседлости. В деревне Тугкалан, где насчитывается около ста. хижин, даже появилась маленькая школа, где детей учат счету и письму. На крохотном коралловом атолле, что остается незалитым в часы прилива, сделали спортплощадку. Но даже перешедшие к оседлости баджао ставят свайные «хоромы» в море: под полом бьется волна, у порога — суденышко с цветными парусами. Жизнь их крепко связана с морем. После ужина все мужское население оседлой деревни уходит за рыбой и, если повезет, возвращается с добычей к рассвету.

Вечереет. Небо быстро наливается синевой. Уже слабо различима зеленая бахрома пальм. В хижинах зажигают масляные светильники. Пора в море...

Архипелаг Сулу — Москва

Елизавета Сумленова

Клыки дракона

Мы работали тогда в горах Принца Чарлза на озере Радок. Место фантастическое. Гигантская впадина с крутыми склонами из гранита на западе и песчаника на востоке. Тектонический шов, провал в земной тверди, дно которого заполнено водой. Здесь, в глубине антарктического оазиса, среди хаоса каменных глыб, ничто не напоминало о могучем ледниковом покрове, со всех сторон окружавшем горный массив. Мы были, казалось, в каменном мешке.

Круглые сутки вокруг нас, задевая за соседние вершины, крутилось низкое полярное солнце. Даже в полночь можно было читать. Правда, четверо из нашей пятерки в это время спали. Лишь механик Борис, по прозвищу Железный Боб, страдавший бессонницей, наблюдал полуночную красоту.

Борис был фантазер и мечтатель, но это ничуть не мешало ему оставаться прекрасным механиком. В том, что нам удалось измерить глубину озера Радок, оказавшегося самым глубоким в Антарктиде — 346 метров, была немалая его заслуга. Лебедка, электростанция и прочее оборудование, которым мы пользовались, работали безотказно. А сам Борис, с виду щуплый, невысокий, обладал недюжинной силой и выносливостью. Он присоединился к нашей группе, прибывшей в Антарктиду на летнее время, после зимовки на Молодежной.

Геолог Будкин, в противовес Борису, выглядел грузным и насупленным. Будкин работал, как он нам важно сообщил, по космической тематике. К нам он как бы нисходил с высоты своего положения. Когда выяснилось, что мы забыли на базе аптечку, Будкин, у которого, как назло, разболелся живот, смерил меня таким взглядом, что я готов был провалиться сквозь землю: как начальник, я за все нес ответственность. Мне было совестно перед Будкиным.

В конце концов удалось связаться по рации с базой. Оттуда в самом скором времени, как только распогодится, обещали выслать с вездеходом аптечку.

На этот вездеход, кроме всего прочего, у нас были особые планы. С его помощью мы рассчитывали совершить несколько дальних маршрутов. Будкин прямо сказал: задание у него ответственное, так пусть ему машину обеспечат. В прошлые годы в горах Антарктиды мы работали чаще всего без наземного транспорта. Самолет или вертолет доставлял нас в намеченный район, а уж дальше приходилось рассчитывать на собственные ноги. Вездеход я воспринимал как слишком дорогой подарок, который нужно беречь. Маршруты в антарктических горах, среди нагромождения каменных глыб, не сулили машине долгой жизни. А ей предстоит работать тут и на будущий год. Но все же я поддержал Будкина...

К западу от лагеря находилось плато, попасть куда я давно мечтал. Там, близ вершины вздымающегося над озером горного массива, на темных гранитах залегали какие-то светлые породы. С расстояния нескольких километров они казались мне похожими на толщи древних ледниковых осадков — морен. А ведь моренные отложения — валуны, галька, песок, то есть тот материал, который нес когда-то ледник, — наиболее весомые свидетельства былой деятельности оледенения. Зная «биографию» ледника, можно прогнозировать его дальнейшее развитие. Но обычно в антарктических оазисах, располагающихся на периферии континента, мощные толщи морен встречаются редко. Лед в прибрежной части движется быстро, его воздействие на каменное ложе можно сравнить с работой бульдозера. Содранные со скал обломки уносятся вместе со льдом на север, к океану.

Вместе с айсбергами антарктические породы совершают путешествия порой за тысячи километров от своей родины, постепенно вытаивая из ледяных глыб. Айсберговые осадки, накопившиеся на дне морей, омывающих Антарктиду, иной раз оказываются единственными свидетельствами, по которым судят о том, что происходило на самом материке. И тут, конечно, трудно исключить неточности и ошибки. Вот если бы разрезы ледниковых отложений удалось обнаружить непосредственно в самом антарктическом оазисе, так сказать, в центре событий, все было бы гораздо проще.

Двенадцать лет назад я нашел на склоне ущелья Пагодрома (Буревестников), в четырех километрах от нашего нынешнего лагеря, обрывы морен мощностью до 50 метров. Изучение их рассказало о ранних этапах оледенения Антарктиды, отделенных от современности миллионами лет. Ведь антарктическое оледенение не только наиболее мощное, но и самое древнее из ныне существующих: оно возникло около 25 миллионов лет назад. Теперь с особой надеждой я посматривал на светлосерые породы, венчавшие уступ над озером Радок...

Загадочный район находился по другую сторону озера, как раз напротив нашего лагеря. Подняться туда в лоб по почти отвесным уступам невозможно. Оставался длинный путь в обход озера, крюк километров в двадцать пять. Вот если бы меня подвез на край плато вездеход, я бы уже нашел возможность спуститься и вернуться домой — по прямой, через озеро расстояние в два раза короче. При взгляде из палатки эти планы казались мне вполне реальными.

По утрам обрывы над озером озарялись солнцем и выглядели особенно эффектно. Заинтересовавшая меня серая толща была рассечена лощинами, и лежащий в них снег словно фосфоресцировал. Издалека казалось: белые клыки сияют в теле темной горы. Назвал я это место на вершине плато «Клыки дракона». Борису название понравилось. Будкин, конечно, только усмехнулся.

В прошлую экспедицию попасть туда не удалось. Вот и сейчас наша работа в районе озера Радок подходила к концу. Вездеход, спешивший к нам с аптечкой для Будкина, — это был последний шанс.

К счастью, свой маршрут Будкин проложил близ «клыков». Отлично! Значит, вездеход может подбросить меня по пути на плато, откуда за час-другой я доберусь до загадочных обрывов. Конечно, это нарушение экспедиционного правила, запрещавшего ходить в одиночку. Но ведь правила, известно, немыслимы без исключений. Я тут не первый и не последний. В своих прежних экспедициях мне часто приходилось работать одному. Меня даже прозвали Одиноким Бизоном. Везение, «пруха», как говорили в экспедиции, конечно, придает уверенности.

«Клыки» вызывающе глядели прямо на лагерь, сверкали с высоты, дразнили своей мнимой близостью и доступностью. И я принял решение.

Послышался гул вездехода. Я вылез из палатки. Зеленоватая машина показалась из-за горба ближайшей сопки. Словно жук-бронзовик полз по серым скалам, уступами спадавшим к нам в котловину. Не подвел Иван-вездеходчик, прибыл вовремя. Нужно не мешкая собираться в маршрут.

Будкин повертел в руках аэрофотоснимок, уточняя, куда меня нужно подвезти. Недовольно заметил, что это километра три крюк от его маршрута, но, очевидно, потрясенный тем, что я предложил ему «генеральское» место — рядом с водителем, самое теплое и удобное, — спорить не стал. А может, это так на него лекарство подействовало: ведь сразу горсть таблеток проглотил.

Я забрался вместе с помощником Будкина в кузов — темный деревянный короб с крохотным окошком под самой крышей, — и мы покатили. Сначала весело и гладко по снежникам, забившим верховья ущелья Пагодрома, а потом все тяжелей, с натужным гулом по каменным волнам антарктического оазиса. Сквозь оконце видно: карабкаемся вверх по склону. Слышно, как хрустят плитки песчаников под гусеницами. Машина задирает нос, словно встает на дыбы.

Неожиданно вездеход остановился, из кабины выскочил Будкин и полез в кузов, предлагая мне занять «генеральское» место. Он возьмет командование на себя только после того, как меня высадят. С чего бы такая галантность? Я озадаченно моргаю глазами и, взяв планшет с картой, залезаю на теплое, удобное место к Ивану. Тот берется за рычаги. Кричит, что ему мешать не надо, он сам разберется, где ехать. Нужно только указать конечную точку. Похоже, у него с Будкиным уже вышел какой-то конфликт...

Обзор из кабины не то что из кузова, где чувствуешь себя как в мешке. Вскоре мы вползаем в обширную котловину. По склонам ее рядами тянутся уступы, словно в гигантском амфитеатре. На дне голубеет озеро. Я кричу Ивану, чтобы он обратил внимание на эту первозданную красоту. Но он меня не понимает, трогает рычаги и направляет машину вверх по снежнику. Тут на пути должны вставать обрывы к озеру Радок. Оно длинным коленом вдается сюда с юга. Я показываю Ивану — сворачивать рано. Он машет рукой — ничего, разберемся. «Там пропасть!» — кричу я ему в ухо. Иван нехотя сдается. Вездеход, пробуксовав одной гусеницей, снова сворачивает в котловину.

Смотрю аэрофотоснимок. Он не ахти какого качества, да и масштаб мог бы быть покрупнее. В шестьдесят тысяч раз все уменьшено. Отыскать проход среди сопок по такой фотографии непросто. Но, пожалуй, можно сократить путь, склон не так уж крут. И я показываю Ивану — можно поворачивать. Вездеход снова начинает карабкаться в гору.

Дорога прескверная. Медленно одолевает вездеход подъем на плато. Валуны на пути крупные, приходится то и дело маневрировать. Жалко машину, да и от маршрута Будкина мы отклонились. Терзаясь угрызениями совести, кричу Ивану, чтобы остановился. До того «клыка», который меня интересует, километра четыре.

Иван останавливает вездеход. Я смотрю на часы — одиннадцать. «К восьми вечера, — говорю Ивану, — буду в лагере». Уверенно так говорю, благодушно. Отогрелся рядом с водителем, накопил сил. И, набросив на меховой шлем капюшон своей оранжевой штормовки, шагаю вперед.

После тепла кабины ледяной ветер особенно ощутим. Солнце сияет, но уже совсем не греет. Стоит середина февраля — антарктическая осень, вот и входят в раж стоковые ветры. Иду вдоль обрывов, прикрываю лицо рукавицей. Дыхание спирает от ветра, да и от волнения, ведь подо мной — «Клыки дракона»! Еще немного — и станет ясно, что за породы слагают вершину плато, почему они имеют свой особый цвет.

И тут меня начинают одолевать сомнения: реально ли вообще здесь, на высоком плато, найти разрезы ледниковых отложений? В антарктическом оазисе, подобном гористому острову в океане льдов, куда ни глянешь — скалистые сопки. Накопление морен обычно идет в понижениях рельефа, на дне долин, а они недоступны для наблюдателя. Вот когда Антарктида сбросит ледяной панцирь... Но ведь этого не дождешься. Такой процесс если и возможен, то лишь в масштабе геологического времени, по сравнению с которым человеческая жизнь — мгновение.

Конечно, придет пора, будут найдены эффективные способы проникать в глубины антарктических ледников, вести наблюдения непосредственно на подледном ложе. Но произойдет это, думаю, не так уж скоро. Пока же палеогляциологу приходится опираться на редкие находки в оазисах. Морены, открытые в ущелье Пагодрома, были в свое время счастливой находкой, но пока единственной.

Сдерживая нетерпение, я стараюсь не торопиться. Оттягиваю миг возможного разочарования. Подойдя к самому обрыву, гляжу на лежащее внизу озеро. Там сейчас работают гидролог Саша с Борисом, вертят ручку лебедки, поднимают батометры из глубины. Они уже, наверное, знают, какая температура у дна. Лед озера сверкает на солнце. Стекла моих горнолыжных очков исцарапанные, треснутые. Видно сквозь них плохо, но зато они защищают от ветра.

Где же мои товарищи? Любопытно, ситуация внизу сегодня совсем иная. Там, где мы недавно ходили по льду, — большая темно-синяя полынья, а в ней глыба, похожая на головку сахара с каймой крошек. В озеро с гор спускается ледник: этой ночью народился айсберг! А вот и темная точка на льду — ребята у лебедки.

Забравшись на приметный валун, машу ледорубом, хотя понимаю: они не могут увидеть меня на темном склоне. Но пообщаться хотя бы так, символически, необходимо. Ведь сейчас предстоит спуск в «пасть дракона». А ветер только и ждал моего шага вниз, вздыбился, обдал песком и снегом, уперся в спину. Только бы не споткнуться на валунах, не подвернуть ногу.

Самый крайний «клык» — крутая, забитая снегом лощина. Склоны засыпаны валунами. Делаю записи в полевом дневнике. Больше для порядка, как положено на каждой новой точке. Что скрыто под осыпями? «Клык» не дает ответа, только рождает сомнения: был ли смысл пускаться в этот маршрут? Раскопать осыпь мне не под силу. Тут и бульдозер вряд ли управится — некоторые валуны в рост человека. К тому же каждая минута на счету. Продвигаюсь дальше, к главному «клыку», на который вся надежда...

Преодолеваю заснеженную лощину. Еще несколько десятков метров вверх. Ветер выносит меня на гребень. Хватаюсь за валун, чтобы остановиться. И тут впереди, метрах в 30 ниже по склону, открываются взгляду обрывы со слоями песка и валунов. Долгожданная находка — толща древних ледниковых осадков! То, ради чего я так стремился сюда!

Я вновь чувствую себя уверенным и сильным. Скорее вниз. Скольжу по осыпи, грохоча обломками. Хорошо, что надел ботинки с триконями. Пусть в них холоднее, но зато легче и уверенней чувствуешь себя на склоне. Вот она, древняя морена: плотная серо-коричневая масса, смесь валунов, песка и глины. Лед двигался здесь вниз, к озеру, заполнял целиком его чашу и выплескивался через край дальше, на север, к морю. И вот теперь передо мной реальные свидетельства былой мощи оледенения.

Изучение этого разреза, я надеюсь, скажет о многом. По сути, каждый валун, каждая песчинка древних осадков испытали на себе воздействие тех или иных сил природы. Извлечение этой скрытой информации сродни работе криминалиста. И арсенал лабораторных методов достаточно широк.

Я достаю из рюкзака полотняные мешочки. Оглядываю склон, примеряясь, с чего начать отбор образцов. Метрах в пятнадцати надо мной, на уступе, похожем на оттопыренный палец, завис отсвечивающий на солнце валун. Вдруг сорвется, понесется эта многотонная глыба прямо на меня?..

Отвожу глаза от нависшего валуна и начинаю отбирать образцы. Первый мешочек заполнен. Его содержимое станет объектом комплексного изучения. Эти образцы для меня как лунный грунт для исследователей космоса. Теперь нужно сделать пометки в полевом дневнике. Лезу в левый карман, где у меня неприкосновенный запас: несколько кусков сахара в полиэтилене, полевой дневник. В кармане пусто! Из-за собственной рассеянности, очевидно, я переложил его куда-то... Но и в других карманах, рюкзаке, полевой сумке дневника нет. И сахара нет. Черт с ним, с сахаром, а вот дневник! Неужели я забыл его у первого «клыка», где делал записи? А что, если выронил по пути? На камнях я несколько раз оступался и падал.

Потерять полевой дневник, где записаны предыдущие маршруты, равносильно катастрофе. Полевые записи не восстановишь, как ни старайся, они утратят свою достоверность. И сейчас я стою перед уникальным разрезом, к которому с таким трудом подобрался. Нужно зарисовать его, пометить места отбора образцов, зарегистрировать все характерные черты этой толщи. И вот дневник, основной документ, пропал. Дело не только в формальном отчете. Мне сейчас просто не на чем записывать, я как солдат без оружия. До этого момента не приходила мысль о рискованности маршрута. Я был занят делом. Теперь впервые с тревогой подумал об обратном пути. Удастся ли мне спуститься на озеро? Внизу зияют обрывы, туда глянешь — дух захватывает. Обходить вокруг — сил не хватит. Не слишком ли я понадеялся на удачу?

И все же нужно сделать попытку найти дневник. Оглядываюсь назад, на груды валунов, рассыпанных по склону. Придется вернуться. Правда, ветер в лицо, настоящий «мордотык». Гудит, проклятый, ярится...

Вот снежник, и на нем царапины от триконей: я на верном пути. Вон и валун, привалившись к которому делал записи, пытаясь укрыться от ветра. Смотрю вокруг, ощупываю взглядом каждый камень. Увы! И тут словно что-то обожгло меня. Бросаю, взгляд в сторону. В щели между глыбами метрах в пяти на склоне торчит красный корешок — прочно застрял между двумя валунами. Мой дневник! Ура! И словно салютуя моему победному крику, что-то грохочет внизу, среди скал. Эхо? Или мне мерещится?

И снова у меня отличное настроение, и скалы не кажутся такими опасными. Скольжу по осыпи прямо к обрыву морены и начинаю работать. Мешочек за мешочком заполняется образцами, записи ложатся на страницы дневника. В самый разгар вдруг вспоминаю о нависшей сверху глыбе. Что за чертовщина! Песок только сверху струится, как ручеек, а валуна нет. Свалился-таки, выбрал подходящий момент, когда первый человек объявился на этих обрывах, и загремел туда, вниз, к озеру с пятисотметровой высоты! А ведь если бы я не потерял дневник, не бегал бы на поиски, что заняло минут сорок, то кто знает... Значит, эхо, грохотавшее в ответ на мое «ура!», как раз и было отголоском падения этой глыбы.

Но размышлять о совпадениях, удивительных случайностях, победах, оборачивающихся поражениями, и о поражениях, которые приводят к победам, нет времени. До срока моего возвращения в лагерь осталось два с половиной часа. А я сижу еще в самой «пасти дракона». Успеть хотя бы до связи с базой в 22.00. Иначе ребята начнут волноваться.

Делаю последние записи, укладываю в рюкзак образцы, фотографирую разрез. Кажется, ничего не забыл. Мне уж точно здесь больше не бывать. Эта первая встреча одновременно и последняя.

Вешаю на грудь под штормовку фотоаппараты, чтобы не замерзли и не разбились. Навьючиваю рюкзак, сбоку кожаную полевую сумку — начальник базы Михалыч мне ее дал, отправляя командовать лагерем. По его мнению, такая сумка совершенно необходимый атрибут власти, словно скипетр или корона. Дневник кладу внутрь сумки, там, за семью замками, понадежнее.

Теперь важно найти приемлемый спуск к озеру. Судя по аэрофотоснимку, через два «клыка» вниз к самой воде ведет ложбина. Если бы по ней удалось спуститься, мой путь до лагеря сократился бы почти вдвое. Иначе когда я добреду домой с таким рюкзаком на ураганном ветру?

Где, интересно, сейчас Будкин? Катит, наверное, к дому на «генеральском» месте. А может, уже в палатке сидит, блаженствует в тепле, пьет горячий чай. А Саша с Борисом наверняка еще на озере, хотя и потерял я их из виду. Хорошо им, они вдвоем. Мне же не с кем словом перемолвиться, разве что с «драконом», да тот знай гудит, холодом дышит...

Уже больше часа иду я как раз вровень с остриями «клыков». Слева от меня стального с ржавчиной цвета склон, справа, внизу, темные скалы, обрывающиеся к озеру. Там, у их подножия, дымится вода. Ветер падает в пропасть с сокрушительной силой и не дает замерзнуть озеру у берега.

Когда я приближаюсь к краю очередной лощины, чтобы заглянуть вниз, — идет ли она до самого озера или обрывается на скалах, — ветер особенно яростно подталкивает меня. Кажется, если прыгнешь туда, расправишь руки, как крылья, — полетишь птицей. Там, в расщелинах, гнезда снежных буревестников — птицы парят внизу подо мной. Я уже давно миновал то место, где, судя по снимку, казалось, можно было спуститься. Там была такая крутизна, что голова шла кругом...

Смотрю на часы. Надо торопиться. Близится контрольный срок возвращения. И тут мое продвижение приостановил обледенелый снежник. Ширина его была метров сто пятьдесят. Шел он от самой вершины плато, а где оканчивался, разглядеть я не мог. Поверхность снежника сияла холодным стеклянным блеском. Она была так крута, что если поскользнешься, полетишь пулей. Через считанные секунды будешь на озере Радок. Только вот в каком виде?

Я сделал несколько шагов вперед, проверяя твердость обледенелой корки. Чуть ниже выступала скала. Там в случае чего мне удалось бы зацепиться. Шипы ботинок царапали лед и соскальзывали, ноги гудели от напряжения. Если бы не ветер, можно было бы еще рискнуть и, вырубая выемки ледорубом, шаг за шагом преодолеть это препятствие. А так шансов на благоприятный исход не было. Путь вперед был отрезан. Привалившись к валуну, я сполз вместе с рюкзаком на камни, вытянул ноги.

Но на обдумывание времени не было. Стоило посидеть минутку без движения, морозный ветер проникал сквозь штормовку. Как выбираться отсюда? Оставался единственный вариант — подниматься снова на плато.

Я седьмой раз в антарктической экспедиции и знаком с суровостью здешних ветров. Но одно дело удивляться силе урагана, находясь в деревянном домике, пусть даже в палатке, внимать порывам ветра, лежа в спальном мешке, и гадать, какие беды принесет буран. И совсем другое — оказаться одному в антарктических горах, далеко от лагеря...

Я выругал себя за необдуманный маршрут. Мог бы договориться, чтобы вездеход вернулся за мной. Катил бы сейчас в тепле к дому. Налицо мой промах как начальника лагеря. Переоценил свои силы. На коварство Антарктиды нечего пенять. Вот Будкин в этом отношении молодец, без вездехода дальние маршруты не делает.

Не знаю, сколько времени я поднимался, видно, часа два, не меньше, пока наконец на четвереньках не выполз на плато. Перевел дух и стал на ноги. Простор открылся взгляду, я снова почувствовал себя человеком. Больше не нужно было ползти вверх против ветра. Отклонившись влево и немного назад, как бы облокотившись плечом на ветер, я заковылял по кромке плато, стараясь держать нужное направление.

Солнце, висевшее совсем низко над горами, отбрасывало на склон мою длинную горбатую тень. Километра через три склон снова привел к снежнику, но он был не такой уж обледенелый, да и крутизна не так устрашающа. Этот снежный шлейф позволял мне за считанные секунды спуститься сразу метров на двести. Идти по шатающимся валунам стало невмоготу. Левая нога то и дело норовила подвернуться. А до дома оставалось еще столько километров! Нужно было рисковать.

Я осторожно вышел на центральную часть снежника, сел, упираясь пятками в снег, положил слева ледоруб (его я решил использовать как тормоз), откинулся; немного на спину и заскользил вниз. Забытое чувство детского восторга на мгновение захлестнуло меня...

Спину страховал рюкзак, ноги, согнутые в коленях, служили рулями. В опасных местах я с силой упирался в ледоруб, чтобы нарастающая скорость не развернула головой вниз. У основания склона снежник выполаживался, и к окаймляющим его валунам я уже «подрулил» без тормоза.

Гладь озерного льда призывно сверкала, обещая ровный путь к лагерю. Только вдоль края тянулась кайма чистой воды. Всего-то полынья в 10—15 метров шириной, но как ее преодолеть? Идти в обход — еще лишние час-два пути. Я спустился к самой воде. Валуны здесь были обледенелые, пригнанные друг к другу, словно специально уложенные. Я шел по кромке этого «пляжа» в поисках переправы. В одном месте в озеро со склона спускался снежник. Перемычка чистой воды тут совсем исчезала. Значит, нужно преодолеть полосу ровного темного льда, всего десяток метров. Дальше от берега лед белый, там он толстый, безопасный.

Надо решаться. Выигрыш во времени и расстоянии мне жизненно необходим. А если лед не выдержит? Я отгонял мысль об этом. Уже полночь. О моем исчезновении наверняка сообщили на базу...

И я шагнул на снежник, спускавшийся на озеро. Лед у края тонко пискнул. Но я слишком устал, чтобы сомневаться. Действия мои были почти механическими. Оттолкнувшись от смерзшегося снега, заскользил по темной глади вперед, к спасительному молочно-белому льду. Через мгновение я был в безопасности. Перевел дух, поправил рюкзак и зашагал через озеро. И только тут осознал: «Действую опрометчиво. Будкин бы наверняка вел себя осмотрительнее...»Мыс, который нужно обогнуть, перед тем как выйти на финишную прямую, кажется совсем близко, но я знаю: по карте до него семь километров, никак не меньше. В горах трудно угадать расстояние. Ветер теперь задувает мне в правую скулу. Холодный ночной ветер с ледника Бетти.

Дорога стала гладкой. После хаоса каменных глыб она будто бархатная. Шипы ботинок сбивают ежик кристаллов льда, и кристаллы дзинькают под ногами. Под эту странную мелодию я шагал, шагал, словно заведенный механизм. Ходьба по ровному льду действовала умиротворяюще. В ней было какое-то укачивающее однообразие. Ноги ступали все тяжелее и тяжелее. Я начинал дремать на ходу. Безразличие, апатия подбирались ко мне. Надо было срочно менять тактику, надо было что-то предпринять.

Я решил считать шаги. На каждом сотом шаге получал «приз»: поворачивался к ветру спиной и, облокотившись о ледоруб, расслаблял мышцы ног. Эта тактика принесла успех. Теперь я шагал в предвкушении, когда остановлюсь, привалюсь к ледорубу, правая скула ощутит тепло дыхания, затекшие мышцы спины как-то по-иному примут на себя тяжесть рюкзака.

Вдруг впереди на озерном льду возникла темная точка. До скал противоположного берега было еще далеко. Что же могло лежать на льду посредине озера? Я ломал голову, а тем временем шаг за шагом сокращал отделяющее меня от лагеря расстояние. И темный предмет на озерном льду постепенно увеличивался в размерах.

Еще несколько стометровок, и я увидел большой обломок песчаника, серую глыбу, изъеденную, словно оспой, ячеями выветривания. Как она очутилась здесь? Свалиться на лед камень мог только у берега. А потом прибрежную льдину или айсберг ледника Бетти принесло сюда. Значит, озеро Радок не в пример нынешнему холодному сезону в иные годы вскрывается почти полностью...

Размышление о неожиданной находке несколько отвлекло меня от тягот пути. Было уже далеко за полночь. Солнце спряталось за лежащими на юге горными массивами, и в чаше озера Радок все словно поблекло, изменило краски. Как будто на смену цветной пленке пустили черно-белую. Горбатая тень, сопровождавшая меня как верный пес, исчезла. И от этого усилилось чувство одиночества. Сколько часов я в маршруте? Кажется, вечность.

Не знаю точно, сколько еще прошло времени, но я вышел наконец к мысу. За ним всего в двух-трех километрах наш лагерь — светлый купол выгоревшего брезента так и ударил в глаза! Вездехода около палатки не видно: ребята выехали на поиски. Я перевожу глаза на соседний склон. Вон от, наш жук-бронзовик, ползет к лагерю. Очевидно, меня заметили на льду озера — черная точка на белом приметна издалека.

Вездеход подполз к палатке. Оттуда отделилась маленькая фигурка и пошла мне навстречу. Я подумал, что, верно, это Борис — наш механик, Железный Боб. Год провел он на зимовке, всякое повидал и чувствовал, когда нужна поддержка. Борис подошел, я обнял его. Непроизвольно получилось. Мне доводилось слышать: работа в полярной экспедиции делает мужчин порой излишне сентиментальными. И вот испытал это на себе. Я даже отдал донести до лагеря свой рюкзак. Никому другому не позволил бы, сам донес бы свои драгоценные образцы. А Борису отдал. Последние метры мы дошагали быстро и весело. Борис рассказал, что ребята изрядно поволновались. Будкин, между прочим, больше всех. Он даже назначил себя, как самого опытного, начальником спасательной экспедиции.

А они с Сашей целый день провели на озере. Там вздумал гулять айсберг. Во многих местах взломало лед, чуть не утонула лебедка, вовремя оттащили. Отобрали пробы воды, измерили температуру в озере по всему разрезу: у дна она оказалась плюс один градус, почти такой же, как на поверхности. Рекорд глубины 346 метров, установленный нами в прошлый раз, перекрыть не удалось.

Вот и палатка. Скорее в тепло. Ребята смотрят на меня, каждый по-своему, но все внимательно. Саша не может скрыть добрую улыбку, Будкин насупился, шмыгает носом. Его помощник грызет сухарь. Иван-вездеходчик хмурится. Даже Борис смолкает, словно ждет чего-то от меня.

Что ж, виноват я перед ребятами, совершил ошибку, чуть не подвел и себя и их. И хотя устал я, смертельно устал, сейчас нужно найти верные слова, извиниться перед товарищами. И я говорю в молчаливое окружение то, о чем передумал в маршруте.

Тишина заполняется гомоном. Все начинают говорить, перебивая друг друга. Мне хорошо, я в тепле, я дошел до дома. Борис протягивает мне кружку горячего сладкого чая.

Спал я в эту ночь беспробудным сном. Спал, лежа поверх спального мешка, залезть в него не смог, от любого движения судороги сводили ноги. Спасибо Борису, укрыл меня всякими одежками, напялил мне на ноги шерстяные носки, а вовнутрь их зачем-то насыпал горчицы.

— Молочная кислота тебе в ноги ударила, — объяснил он. — Теперь главное — их не застудить, а то одеревенеют — врачам придется заниматься.

Будкин недовольно хмыкнул и накинул на меня свое любимое малиновое одеяло.

Владимир Бардин, почетный полярник

«…Безотлагательно организовать экспедицию»

Уже несколько лет кряду я приезжаю в Ленинград и спешу на улицу Халтурина. В читальном зале архива Военно-Морского Флота мой стол у окна с видом на здание Нового Эрмитажа. Десять могучих атлантов, молчаливо подпирающих портик знаменитого музея, учат меня терпению. Но сегодня, принимаясь просматривать папки с делами, я волнуюсь. Первые пожелтевшие листы не обманули моих ожиданий. Героем таинственного дрейфа парохода в Тихом океане в период русско-японской войны оказался Евгений Гернет, тот самый штурман и командующий советскими флотилиями, которого я открыл для себя, исследуя судьбы участников одного из первых групповых походов советского флота по маршруту Севастополь — Новороссийск в 1918 году.

Помню, тогда имя командующего этим переходом показалось мне знакомым. В картотеке, которую я завел много лет назад для знаменитых мореплавателей и штурманов, обнаружились сразу три карточки. На одной был старший лейтенант Гернет, штурман I разряда, выпускник Штурманских офицерских классов в 1908 году. На двух других военмор Гернет значился первым командующим Азовской флотилией и еще двумя речными флотилиями. На всех карточках приписка карандашом: проверить и... знак вопроса. Сразу вспомнил, как появились эти записи на листках картотеки. Например, вот эта, о штурмане I разряда...

Было это еще во время моей учебы на тех же Штурманских классах, но... спустя пятьдесят лет, в 1958 году. Как и в свое время Гернет, я получил высшую штурманскую квалификацию. Это, по крайней мере, обязывало знать историю своей профессии. Чего стоил, например, так называемый «штурманский вопрос», будораживший российский флот почти двести лет... Пришлось перелистать не один том «Морского сборника». Наконец нашел!

Как это ни покажется сегодня странным, профессия штурмана не всегда была уважаемой и даже не считалась морской. Скажем, для капитанов английского флота XVI века знание морского дела не было обязательным. Снабженные королевскими патентами, они смотрели на морское дело как на занятие, их недостойное и приличное только людям низкого происхождения. Собирая команду, они нанимали для кораблевождения штурмана, для парусного управления — шкипера. Дворяне того времени, мягко говоря, чувствовали нерасположение ко всяким умственным занятиям, особенно математическим...

В русском флоте эти нелепые традиции тоже процветали.

Гернет был в числе тех, кто науку кораблевождения принял близко к сердцу и стал штурманом вопреки традиционному отвращению к «недворянскому» делу. Да, да, именно штурманом начал свою службу в русском флоте мичман Евгений Гернет. Штурманом он был и в Порт-Артуре во время русско-японской войны. И вот последний дерзкий прорыв блокады из осажденной крепости с донесением о боевых действиях эскадры. С секретными пакетами на парусной джонке он миновал заслон японских миноносцев. И исчез... до окончания русско-японской войны...

Позднее я познакомился с дочерью Евгения Гернета, живущей и сейчас в Ленинграде.

— Я знаю, что отец в ореоле героя войны учился в 1908 году на Штурманских классах. — Галина Евгеньевна на минуту задумывается. — Да, об этом мне рассказывала мама.

— А может быть, Цусима? — Я вспомнил судьбы некоторых моряков, добровольно отправившихся после драмы в Порт-Артуре с эскадрой Рожественского.

— Нет, — тихо возразила Галина Евгеньевна, — в Цусимском бою отец не участвовал...

И все же в обширном списке литературы о русско-японской войне мне попалась книга флагмана II ранга Егорьева В. Е. об операциях владивостокских крейсеров. В этой книге меня заинтриговала фраза: «И кажется, нигде еще не освещен выход из Владивостока 25 октября (1904 г.) зафрахтованного русскими английского парохода «Карляйль» с грузом боевых и продовольственных припасов для Порт-Артура». Сначала простое любопытство побудило меня попытаться найти в архиве документы об этом интересном эпизоде. А уже потом мелькнула мысль, что для такого перехода мог понадобиться штурман, хорошо знающий подходы к Артуру. Так я снова оказался в архиве на улице Халтурина.

К папке с делами о посылке «Карляйля» никто не притрагивался. А в ней десятки документов. В телеграммах, рапортах, письмах раскрывалась захватывающая, похожая на детектив драма. Груз забот и риска, свалившийся на русского офицера в неполные 22 года, ошеломлял. И я мысленно отправился во Владивосток, в осень 1904 года, когда бушевала война и слово «Порт-Артур» волновало каждого русского человека.

Агент фирмы «Кунст и Альберс»

Из отеля «Версаль», что на Светланской, протянувшейся вдоль Золотого Рога, Гернету приказали немедленно переселиться в «Московское подворье», поближе к адмиралтейской пристани. В номер с видом на набережную вскоре явился жандармский ротмистр с унтером, несшим тяжелый баул.

— Для нового обличья одежонка, — ротмистр кивнул на багаж и вручил лейтенанту паспорт на имя Ивана Блюменталя, агента фирмы «Кунст и Альберс». Потом, покосившись на вицмундир с боевыми орденами, щелкнул шпорами и доложил по-уставному: — К вечеру к вам пожалует флаг-капитан командующего флотом на Тихом океане капитан II ранга Стеценко. Соблаговолите быть в нумере.

— Есть, — машинально ответил Гернет.

— Да, — расслабился жандарм, — велено никаких контактов с флотскими. Честь имею-с...

Панталоны, сюртук, жилетка, котелок — все отменного качества. Одевшись и пощелкивая штиблетами, Гернет примерился к складной трости, пользоваться которой прежде не доводилось. В толстом бумажнике на дне саквояжа оказался набор фирменных бланков разных цветов и несколько автоматических перьев. В ожидании гостя Гернет перебрал в памяти события последних трех месяцев с памятного июля, когда, прорвавшись сквозь заслоны японских миноносок, его джонка пришла в Чифу с секретными пакетами от адмирала Витгефта. Потом почти вольная жизнь в Харбине. В должности флаг-офицера штаба наместника самого царя — адмирала Алексеева — Гернет не успевал потчевать сослуживцев. К «Анне» за храбрость и «Станиславу» с мечами теперь добавился «Владимир», конечно же, с мечами. А вскоре штабные снова требовали марсалы и нараспев читали телеграмму с приказом: «Производится за отличия в делах против неприятеля в лейтенанты».

22 сентября 1904 года, в далеком от города Харбина Владивостоке комфлот Скрыдлов получил сразу две шифрованные телеграммы.

От наместника из Харбина — комфлоту Скрыдлову, Владивосток.

«...Безотлагательно организовать экспедицию, секретно погрузить и отправить в Порт-Артур боевые запасы Морского и Военного ведомств. Лейтенант Гернет, знающий пути приближения к берегам, командируется в Ваше распоряжение для проводки парохода».

Командующему флотом — от флаг-капитана эскадры.

«...Наместник полагает возможным поручить этому офицеру совместно с капитаном или самостоятельно провести пароход по назначению, причем Гернет должен быть снабжен документами, в коих его фамилия и связь с судовладельцами в качестве их агента должны быть установлены по прибытии его во Владивосток, где ему надлежит переодеться в штатское платье, прекратив по возможности всякие сношения с нашими офицерами, дабы не возбуждать никаких подозрений».

Помощь осажденным в русской крепости почиталась долгом в высшей степени священным. Но поначалу не удавалось найти пароход. Наконец владельцы датского «Бинтага» после долгих колебаний согласились продать пароход русским. Теперь бывший «Бинтаг» должен отправляться в плавание под русским флагом, и в случае встречи с японцами его полагалось уничтожить. Теперь стал понятен рапорт Гернета, перевоплотившегося к тому времени в агента известной фирмы «Кунст и Альберс».

Рапорт № 3 от 4 октября 1904 года флаг-капитану Стеценко.

«Полагаю необходимым иметь, кроме кингстона для потопления, еще и подрывной патрон в кочегарке или в машине для вернейшего и скорейшего потопления парохода. Иван Блюменталь».

Приняв командование пароходом «Бинтаг», Гернет вышел на набережную. «Завтра выход, — размышлял он. — Последняя инструкция: идти без флага и при встрече с неприятелем перед потоплением надлежит поднять русский коммерческий флаг». На набережной услужливый китаец уже зажег фонарь на шампуньке, как вдруг перед Гернетом вытянулся посыльный из штаба флота.

— Вашбродь, извольте следовать за мной. — Матрос тянулся, не отрывая руки от бескозырки. — Лодку прикажите отпустить.

В закрытом штабном экипаже, похожем на тюремную карету, Стеценко представил своего спутника.

— Извините, лейтенант, за маскарад, но этого человека нельзя показывать газетчикам. Знакомьтесь — лейтенант Веселаго.

Из-за шторы протянулась рука.

— Нами зафрахтован английский угольщик «Карляйль», — продолжал Стеценко. — Ваше блестящее знание английского языка позволяет нам все переменить. Теперь вы — суперкарго (Суперкарго — лицо, ведающее грузом на судне загранплаваний, обычно на положении помощника капитана.) на англичанине. Маскарад с Иваном Блюменталем сохраняется. Передавать «Бинтаг» по всей форме нет времени, вам надлежит немедленно обменяться рапортами.

Комфлоту от лейтенанта Веселаго. Рапорт.

«16 октября к вечеру я был назначен командиром транспорта № 5 (бывший пароход «Бинтаг») для проводки его в Артур. К полуночи я принял транспорт от лейтенанта Гернет».

Даже шустрые газетчики не заметили, как Веселаго вывел в море пароход «Бинтаг».

...Капитан «Карляйля» Симпсон был настроен благодушно. Вдохновлял его хороший английский юного суперкарго и щедрое вознаграждение русских, даже если груз не попадет в пункт назначения.

— Судно старое, винт негодный, но машина, даст бог, как говорят русские, не подведет. Однако корпус оброс, и больше десяти узлов не выжать, даже с кардиффским углем. — Симпсон выжидательно промолчал.

Гернету капитан понравился: ни холодности, ни высокомерия, столь отличающих британцев.

Перед самым выходом Гернета пригласили в штаб флота. За тяжелыми шторами кабинета командующего шумела Светланская, Адмирал сидел за громадным письменным столом. В пенсне с дужкой и шнуром, свисавшим над двумя «Георгиями», он был похож на преуспевающего акционера. Лишь блестящие в полумраке орлы на золоте погон да «кайзеровские» усы, модные в ту пору, выдавали в нем военного. Но беседа была сердечной и доверительной.

— Рапорт ваш о потоплении в чрезвычайном случае одобряю, бог даст, сия чаша вас минует, уповаю на вашу распорядительность, о коей наслышан. Под видом клерка с вами пойдет в плавание минный квартирмейстер с крейсера «Богатырь». Поосторожней с зарядами, голубчик, — закончил Скрыдлов и по-отечески обнял лейтенанта...

Из штаба комфлота. Петербург. Управляющему морским министерством. Срочно и секретно. 25 октября 1904 года.

«Сегодня ушел второй пароход в Артур боевыми припасами английским флагом. Суперкарго лейтенант Гернет под именем Иван Блюменталь. Скрыдлов».

Пролив Лаперуза «Карляйль» проходил в снежную пургу. Глубокой ночью в каюту суперкарго мышью проник его «клерк» — минер с крейсера Антон Фунтов.

— Приладил, ваш благородие.

— Никто не видел?

— Ни души. Три комплекта между машинным отделением и вторым трюмом. Провода протянул в трюм, взрывную машинку поставил под люком.

— А шнур? Бикфордов шнур на всякий случай, — Гернет едва удерживался от смеха, разглядывая цивильное платье минера.

— Беспременно. На двадцать минут горения.

— Спасибо, братец. Жить будешь у меня в каюте. — Гернет указал на диван. — А теперь слушай внимательно...

Они разработали нехитрую схему действий при встрече с неприятелем. По сигналу тревоги, понятному только им двоим, Фунтов занимал место в люке грузового трюма и через полчаса подрывал кингстоны и днище в отсеке. Сигнал через судовую систему колоколов громкого боя можно было подать прямо из каюты. Об этом позаботились еще во Владивостоке.

— Всякое может случиться, — добавил Гернет и потрогал тумблер сигнала под крышкой стола.

31 октября в густом тумане прошли проливом Фриза между Курильскими островами Уруп и Итуруп. Вопреки ожиданиям Тихий океан встретил жестоким штормом с северо-востока. «Карляйль» часто стопорил ход, устраняя поломки механизмов. Гернет все дни проводил на мостике, высматривая в бинокль неприятельские корабли. Пятого ноября в десятибалльный шторм от норд-оста произошла тяжелая авария: были потеряны все четыре лопасти винта, и судно стало неуправляемым. Развернувшись лагом, «Карляйль» попал в жестокую болтанку. Лопнули бакштаги (Бакштаг — металлическая оттяжка для крепления вертикальных конструкций на судне.) дымовой трубы, смыло за борт две шлюпки. Попытка привести нос судна на ветер с помощью единственного паруса — фор-триселя и самодельного плавучего якоря успеха не имели. Встречная струя Куросио замедляла спасительный дрейф на юг, и восточный выступ Японии становился все ближе.

Утром 3 декабря, на двадцать восьмой день дрейфа, судно приблизилось к острову Хатидзё: всего сто миль отделяло «Карляйль» от входа в Токийский залив. В соответствии с инструкцией и ввиду невозможности доставить груз в обусловленный срок Гернет уничтожил секретные пакеты. Но худшее было впереди.

Ветер стих, и на горизонте четкой полосой тянулись берега противника. Минер Фунтов не покидал своего поста во втором трюме. В полдень дверь каюты распахнулась, и на пороге вместо стюарда Тони, приглашавшего на ленч, показался сам капитан в окружении матросов-малайцев. Верзила боцман, маврикиец Тинли, выступил вперед.

— Мы хотим заявить российскому коммерсанту в присутствии капитана, — заикаясь, боцман начал свою речь.

— Команда решила покинуть судно и сдаться японским властям, — продолжил вместо боцмана капитан, — а несогласных до отхода шлюпки заключить под стражу. Я пригрозил им штрафом, поскольку судить...

— Судить их будут японцы, в этом вы правы, капитан, — Гернет ощутил прилив спокойствия, — причем как контрабандистов — с конфискацией имущества и денег.

— Мы знаем, что на судне военный груз, а вы — русский офицер, — учтиво, но с усмешкой выговорил Тинли, — и, следовательно, лично вы несете за него ответственность. Мы же... — боцман красноречиво развел руками...

— Все это верно при условии, что японцам удастся захватить судно и убедиться во всем этом, — живо перебил его Гернет. — А я немедленно затоплю пароход.

Он подошел к иллюминатору и раздвинул шторки. Под крышкой люка он видел роскошные усы Фунтова, и его глаза.

— Вы этого не сделаете, мистер суперкарго. — Тинли двинулся к Гернету. За спиной боцмана возник малаец с пеньковым концом.

— Связать его, — прогремел боцман.

Гернет потянулся к тумблеру сигнала. С палубы в каюту донеслась прерывистая трель.

— Что это значит? — испуганно зашумели матросы.

Гернет щелкнул крышкой часов и показал их боцману. — Это означает — взрыв через полчаса...

Между прошлым и будущим

Солнце, пробравшись над крышей Зимнего дворца, заглянуло в читальный зал, и в ту же минуту старинные напольные часы зажужжали, защелкали с натугой, растягивая звуки и, словно отдуваясь, пробили четыре. Я закрыл папку. Теперь стала понятна решительность капитана II ранга Гернета в апреле 1918 года. В примечаниях к XXIII тому Сочинений В. И. Ленина (3-е издание) мне попалась на глаза любопытная фраза: «...собрание командиров всех кораблей и мартовское делегатское собрание вновь постановило идти в Новороссийск, избрав вместо Саблина командующего флотом... Гернет».

Весь отряд — 11 эсминцев, 4 транспорта, 5 боевых катеров — Гернет благополучно приведет в Новороссийск, а еще полтора месяца спустя он, не дрогнув, подорвет кингстоны эсминца «Калиакрия», выполняя ленинский приказ: «Ввиду безысходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно». Теперь я вспомнил, что именно с «Калиакрии» начал «обратным ходом» следить за судьбой Гернета.

Выходец из старинного дворянского рода (герб Гернетов можно увидеть и сегодня на одном из зданий на улице Уус в Таллине: на синем фоне серебряный якорь), Евгений Сергеевич Гернет в 1902 году окончил Морской корпус. Двадцатилетний мичман в должности младшего штурмана на броненосце «Победа» отправляется на Дальний Восток. В Порт-Артуре он участвует в боевых действиях в должности штурманского офицера на канлодке «Отважный» и миноносце «Лейтенант Бураков» и в рискованных прорывах блокады на кораблях и джонках. После злополучного дрейфа — о нем речь еще впереди — Гернет командует миноносцем «Точный», а в 1908 году после окончания Штурманских офицерских классов становится штурманом I разряда и в качестве стажера-штурмана линкора «Цесаревич» принимает участие в спасении жителей Мессины, пострадавших от землетрясения. Затем вплоть до начала первой мировой войны Гернет в отставке, много плавает на торговых судах, получает диплом капитана дальнего плавания. С 1914 года старший лейтенант Гернет на Черном море — принимал участие в боевых действиях на десантных транспортах, был ранен. В 1916 году после лечения в батумском госпитале Гернет женится.

Галина Евгеньевна, младшая дочь Гернета, прислала мне пожелтевшую от времени батумскую фотографию родителей. Передо мной — зрелый, волевой офицер. Бритая голова, жесткие короткие усы, прямой, чуть насмешливый взгляд. Китель. На аннинской ленте знак ордена Анны (девиз «Анны» — «Любящему правду, благочестие и верность»). Всего одна из пяти боевых наград. Рядом с Гернетом на фотографии его миловидная жена.

Получив назначение командиром строящегося эсминца типа «Новик» в Николаев, Гернет оказался в гуще революционно настроенных корабелов. Дивизион, в который вошли эсминцы «Фидониси», «Гаджибей», «Керчь», «Калиакрия», именуемый «Памяти адмирала Ф. Ф. Ушакова», стал оплотом большевиков в Сева-

из письма Волошина В. А., председателя судового комитета «калиакрии», Галине Евгеньевне Гернет:

«...Потомственный дворянин, капитан II ранга Е. С. Гернет сознательно переходит на сторону Советской власти и принимает активное участие в организации Красного флота».

Калейдоскоп событий, участником которых был военмор Гернет, увлек меня, и не один день я провел в архиве, отыскивая его пути после ново-российской эпопеи. Эшелон с катерами-истребителями и орудиями, снятыми с потопленных кораблей, пробился сквозь белоказачьи заслоны в Царицын. Здесь Гернет назначается командующим Волжской военной флотилией, основу которой составили боевые катера с Черного моря.

Осенью 1919 года Гернет был организатором и руководителем перехода отряда кораблей с Балтики на Волгу и Каспий. Вскоре — в целях объединения военно-морской власти на Азовском море — он назначается командующим Азовской военной флотилией. В грозную боевую силу превратилась флотилия, не позволившая флоту Врангеля проводить на Азове активные действия.

С осени 1920 года Гернет — начальник Новороссийского района обороны. Потом — демобилизация и служба на судах Совторгфлота. Внешняя торговля молодой республики могла дать так необходимую ей валюту для ликвидации в стране разрухи. На пароходы, с трудом возвращаемые нашей стране, требовались капитаны, имеющие опыт плаваний на международных линиях и, что не менее важно, с дореволюционными русскими или ллойдовскими дипломами. Гернета посылают на Дальний Восток, край хорошо ему известный, — и он снова в стремительном водовороте событий.

Историк торгового мореплавания на Дальнем Востоке В. П. Бянкин писал мне: «Гернет в ноябре 1923 года был назначен капитаном «Индигирки» — парохода, известного своим участием в разгроме белогвардейцев в Охотско-Камчатском крае».

Судов для торговли было немного. Потому выбирали самые короткие рейсы. Лесом грузились во Владивостоке, а разгружались в портах западного побережья Японии. Чаще всего ходили группами: не каждое судно имело радиосвязь.

В 1924—1927 годах Гернет привлекался к работе морским экспертом в группе военных советников в Китае при легендарном В. К. Блюхере. Работал Гернет в Шаньтоу и Шанхае, куда приехала к нему семья. А с весны 1927 года Гернета посылают в Японию, в Кобе, где он занимается фрахтом судов для внешнеторговых перевозок. Кажется, за всю жизнь впервые работа показалась более спокойной. В Кобе небольшая советская колония. У самого подножия гигантской горы с якорем, образованным искусно посаженными соснами, небольшой деревянный двухэтажный дом. Галина Евгеньевна вспоминает: «Весной 1927 года моему отцу было 44 года. Он был среднего роста и немного сутулился. Стригся наголо под машинку. Глаза у него были серые, очень добрые. Он начинал полнеть. Утром мы с сестрой торопились в школу, папа на работу...»

Вероятно, в рейсах на «Индигирке», когда приходилось плавать в северных широтах и воочию видеть льды, зародилась идея книги «Ледяные лишаи». Он работал над ней более двух лет. Уже после перевода на работу в Иокогаму Гернет, часто бывая в Токио, отпечатал ее в одной из токийских типографий. Книга имела подзаголовок: «Новая ледниковая теория, общедоступно изложенная». 500 экземпляров книги Гернет увозил с собой в Ленинград в июле 1931 года, когда работа в Японии была завершена.

Первым, кто заметил необычную книгу, был писатель К. Г. Паустовский. Вот строки из его повести «Золотаяроза»: «...Я рассказал Горькому о теории Гернета... Он был захвачен этой теорией, ее стройной неопровержимостью... долго обсуждал ее, все больше оживляясь., и попросил прислать ему эту книгу, чтобы переиздать ее большим тиражом».

Теперь передо мной лежит новое издание книги Гернета. Обширное послесловие к ней написал доктор географических наук профессор О. П. Чижов, ученый-гляциолог, трудам и заботам которого во многом обязано переиздание книги в 1981 году

из послесловия О. П. Чижова к книге «Ледяные Лишаи».

«...В 1955 году, через 25 лет после выхода книги Гернета, в журнале «Сайенс» появилась статья американского геолога В. Стокса под названием: «Иной взгляд на ледниковый период». Это был действительно иной взгляд, но высказанный впервые... Гернетом... Отечественный приоритет в теории колебаний климата и оледенения необходимо восстановить. Ее следует назвать именами тех, кто предложил ее впервые, — теорией Гернета — Стокса».

Да, именно Гернет впервые высказал мысль о взаимодействии ледников, океана и морских льдов с атмосферой. Не какие-то изменения климата, вызванные внешней причиной, способствовали развитию ледников, а сами они в ходе своего развития изменяли климат, «самосильно» распространяясь подобно лишаям по телу планеты.

Работа над книгой навсегда привязала Гернета к Северу. Он заведует гидрографическим сектором в Севморпути, читает лекции в Гидрографическом институте, редактирует лоции полярных морей. В летнее время участвует в экспедициях на шхуне «Полярная звезда», ледоколах «Сибиряков» и «Садко». Гернет был автором-составителем «Таблиц поправок близмеридиональных широт», ставших неотъемлемой частью «Мореходных таблиц». Всего этого было бы вполне достаточно для человека, живущего «в ногу со временем». Но Гернет по-прежнему смотрел вперед. Далеко вперед. В пятом номере «Записок по гидрографии» за 1933 год он опубликовал статью «Новые морские и авиационные карты с добавочными замкоординатами». Это были карты... для околополюсных районов.

Вместо грандиозных искажений масштаба на прежних картах получилась удобная карта для полетов и плаваний в районе полюсов! Вспомним 1933 год. Еще не было дальних перелетов, папанинской эпопеи и легендарного рейса «Арктики», а карта для покорения полюса была составлена...

В последующие годы он продолжает заниматься любимым штурманским делом. Летом плавает в полярных морях. А зимой — интересные лекции по астрономии и гидрографии, встречи с единомышленниками и соплавателями — Г. А. Ушаковым, В. Ю. Визе и другими. Да и сама жизнь в «доме челюскинцев» на улице Восстания, словно согретом теплом всей страны, была интересной и счастливой...

Гернет умер в 1943 году. Его сердце не выдержало боли, когда он получил известие о смерти жены и старшей дочери в блокадном Ленинграде.

В плену у ветров и течений

Но вернемся в Тихий океан, на борт старого угольщика, в тесный коридор кормовой надстройки.

Гернет спокойно повторил перетрусившим матросам, показывая на часы:

— Через полчаса будут подорваны кингстоны машинного отделения и второго трюма. У вас нет времени спустить шлюпку и выудить деньги из капитанского сейфа. Вам, боцман, еще не поздно извиниться перед капитаном.

Малайцы оторопело сгрудились у двери.

— Канальи! — закричал капитан. Словно очнувшись, он только теперь понял: страховка Адмиралтейства и вознаграждение от русских будут потеряны, если... — Боцман, всем наверх. Паруса ставить. И в карцер, каналья, в карцер... Прошу вас, мистер суперкарго, отменить затопление судна, — обратился он к Гернету.

К утру ветер усилился, и примитивные паруса из мешковины помогали уносить судно в спасительные просторы океана, прочь от японских островов и в то же время в сторону от оживленных судоходных путей. Когда 13 декабря шторм наконец утих, его сменил свежий северо-восточный пассат. Вместе с течением ветер давил в приподнятый левый борт, и никакие ухищрения с парусами не помогли подставить ветру правый борт, чтобы дрейфовать на юго-запад, к Формозе. Пока курс судна тянулся прямо на юг. И если хорошенько «прицелиться», можно попасть на остров Гуам с его телеграфной связью с Манилой и Фриско. По ночам Симпсон и Гернет стали наблюдать созвездие Корабль Арго и его жемчужину — Канопус. Некогда арабские мореходы охотно пользовались этой яркой звездой, заменявшей компас и неизменно обозначавшей южное направление.

— Гуам, — вслух произнес Симпсон, — кроме связи, ничего не даст, ремонт судна там невозможен.

— А что нам мешает сделать бросок к Филиппинам, капитан?

— Прекрасная идея, но для этого нужен восточный ветер. А здесь, в тропиках, это бывает, когда тайфун терзает несчастную колонию янки, но теперь, увы, время тайфунов миновало. Значит, прибьет нас когда-нибудь к безлюдным островам архипелага или разобьет вдребезги на каком-то симпатичном атолле.

— И все же есть шанс изменить курс, если дрейфовать правым галсом.

— Да, лейтенант, да, но как нам развернуться, если корма никак не идет на ветер. И кто придумал такую высокую надстройку в корме? Не пароход, а каравелла.

И Гернет вспомнил, что летом 1521 года, нет, не каравеллы, а ветхие галеоны Магеллана уцелели здесь в сезон тайфунов. И открылись мореплавателям острова Святого Лазаря, названные впоследствии именем Принца Филиппа.

— Снимите шляпу, Симпсон. Где-то здесь погиб единственный англичанин — участник экспедиции Магеллана.

— Вы шутите, мне кажется, среди открывателей Тихого океана не было англичан. Но если так, это приятно, вернее, неприятно, жаль земляка, — смутился капитан.

— Да, это судьба. Тот англичанин мог сделать вашу нацию более заносчивой, окажись он в числе тех 18 человек, которым посчастливилось первыми обогнуть Землю.

Капитан не нашелся что ответить. С левого борта загорелась полоска рассвета. Капитан открыл ящик с секстаном и посмотрел на русского моряка.

— Приступим, штурман, горизонт вполне различим.

Гернет кивнул и достал хронометр. Оба моряка начали таинство обсервации по звездам в пустынном океане...

В течение всех последующих дней черный силуэт угольщика с одной трубой и двумя наклонными мачтами наверняка казался бы призраком «Летучего Голландца» любому встречному судну. На мачтах еще болтались фалы с принайтовленными сигналами опознавания для Порт-Артура «свой — чужой» — два русских коммерческих флага один над другим.

Но что же происходило во Владивостоке? Помнили ли там о пароходе, покинувшем Золотой Рог два месяца назад? Вестей о прибытии грузов в Артур ждали с нетерпением. Но когда транспорт № 5, бывший «Бинтаг», так и не сумев прорвать блокаду, застрял в одном из китайских портов, все поняли, что с «Карляйлем» приключилась беда. Комфлот наводил справки у консулов Чифу и Тяньцзиня, а те через агентов торговых фирм — о судьбе английского угольщика. Но японские военно-морские власти сами заявили о непричастности их к пропаже парохода. Потом, после 20 декабря, сдача Порт-Артура отвлекла всех от судьбы грузов для крепости, теперь уже ненужных. Лишь шеф торгового дома «Кунст и Альберс» сделал запрос у своего агента в Лондоне о семьях экипажа, чтобы прикинуть расходы на премии за пропавших без вести. А в России о сгинувшем пароходе горевала только одна семья в далеком от Японии Петербурге...

25 декабря пароходу «Карляйль» удалось повернуть к Филиппинам. Дальнейшее плавание происходило под действием слабого юго-восточного муссона. Только 19 января 1905 года поднялся восточный ветер силою в пять баллов и удалось поставить пароход на фордевинд (Фордевинд — курс парусного судна относительно ветра, когда ветер дует пряма с кормы.). С попутным ветром, да еще с самодельным полотнищем брифока (Брифок — прямой парус на фок-мачте, поднимаемый при попутном ветре.) пароход развивал скорость до четырех узлов и стал слушаться руля. 23 января, к великой радости команды, показалась земля. Это был остров Катандуанес, прилепившийся к самому большому острову Филиппин. Большая глубина не позволяла стать на якорь, и судно неумолимо приближалось к отвесным скалам. Как это часто бывает, у самого берега судно настиг встречный шквал, отбросивший судно к северу.

— Шлюпку на воду и верповаться. — Симпсон обрел обычную для него уверенность, обнаружив вход в мелководную бухту. И вот уже вспомогательный якорь — верп — осторожно спускают на шлюпку с 600 футами сизальского каната и тонким проводником. Полчаса изнурительной гребли против ветра — и верп летит за борт шлюпки. Выбирая канат с помощью лебедки, «Карляйль» подтягивается на сотню метров, отдает якорь. Затем выбирает верп и снова передает его на шлюпку. Все повторяется несколько раз, и к утру 26 января наконец отдали якорь на глубине 40 футов. Бухта Сан-Мигель встретила странников ожерельем кораллового пляжа и роскошной тропической растительностью. Гернет записал координаты этой самой южной точки дрейфа: широта 13° 48" с, долгота 123° 10" в. Позади 93 суток бедственного плавания и почти пять тысяч миль, причем 83 суток судно дрейфовало по воле ветров и течений. В этот день Симпсон угощал всех, кого хотел, крепчайшими коктейлями и все твердил: «Такой случай, такая удача...»

«Хороший был капитан Симпсон, — размышлял Гернет в последующую неделю, когда мотался на шлюпке вдоль безлюдного побережья, — доверительный, волевой, обаятельный, всюду сующий свой розовый нос и рыжие баки». Но теперь капитан поможет добраться лишь до столицы колонии. Там в банке получит команда оговоренные в цертепартии (соглашении. — В. Г.) свои фунты и доллары. Во всем дальнейшем, выглядевшем туманно, Симпсон едва ли заинтересован.

Наконец Гернет встретил в море американский каботажник. Вслед за ним на буксире (ну и ход у этой лайбы!) Гернет пришел в порт Даэт, где объяснил суть дела, умолчав о грузе. После этого на пароход была назначена стража. Добравшись до Манилы, Гернет посетил французского консула, представлявшего здесь Россию. Инструкций для него не оказалось, а помогать Гернету в буксировке парохода консул вообще отказался. По агентскому поручительству пришлось нанять частный буксир и к 13 февраля привести «Карляйль» в Манилу. Выгрузив на стенку 12 тысяч мест военных и интендантских грузов (дока в Маниле не нашлось), приступили к ремонту и замене винта, ведь благодаря неустанным хлопотам деньги для этого были получены. В марте Гернет получил шифрованную телеграмму от контр-адмирала Рейценштейна: идти в Сайгон, где поступить в распоряжение командира интернированного крейсера «Диана» князя Ливена.

12 апреля, в день, назначенный для выхода в Сайгон, команда парохода взбунтовалась и отказалась следовать дальше. Это грозило новой задержкой, а значит, не исключалась встреча с японскими крейсерами, по слухам, следившими за продвижением эскадры Рожественского в Южно-Китайском море. С помощью американского офицера Гернет нанял новую команду, а прежнюю под конвоем доставили на судно. Так и ушли в Сайгон: с двумя командами и дюжиной вооруженных янки. В Сайгоне капитан II ранга Ливен принял военные грузы, которые после заключения мира были погружены на крейсер.

Гернет под той же маской коммерсанта отплыл 22 июля в китайский порт Дагу, откуда перебрался в Пекин. Путь на Мукден был отрезан. Пришлось ехать древним торговым путем через Монголию на Кяхту, откуда по железной дороге и водным путем добираться до Хабаровска. Во Владивосток Гернет прибыл спустя два месяца после выезда из Сайгона.

Уже был заключен мир с Японией, но страна бурлила. Сюда докатилась буря потемкинского восстания. В те дни, когда Гернет составлял отчет о плавании «Карляйля», восстал Владивосток. 30 сентября 1905 года на улицы города вышли две тысячи матросов. В России начиналась эпоха революций. Спустя 12 лет Гернет нашел свой путь служения народу, которому остался верен до конца.

Василий Галенко, штурман дальнего плавания

На «Тивии» вокруг Европы

Борис Сирийский (Боби) — главный механик, Румен Костов — матрос, Петр Андонов (Пешко) — старший офицер, Симеон Идакиев — боцман, легкий водолаз, Юлия Папа зова (Джу) — радистка, Яна Палазова — юнга, Дончо Папа зов — капитан.

Это экипаж яхты Болгарского телевидения «Ливия», на которой впервые, да еще в тяжелый осенне-зимний период было совершено трехмесячное плавание вокруг Европы, пройдено почти 5 тысяч морских миль, или 9 тысяч сухопутных километров. Вероятно, успеху предпринятого путешествия "Способствовало и участие в нем семьи Папазовых, до этого прошедших на «Тивии» вокруг света, с которыми хорошо знакомы и советские читатели. Но и плавание вокруг Европы связано не только с романтикой, а и с реальным риском, что делает его истинным испытанием человеческих характеров.

— Много трудностей выпало на вашу долю? — спросили мы Симеона Идакиева.

— Достаточно, — улыбнувшись, ответил он. — Были и приключения, и испытания в экстремальных условиях. А подробнее о нашем плавании — здесь. — И Симеон Идакиев положил на стол рукопись своей книги «На яхте вокруг Европы», отрывки из которой мы и предлагаем нашим читателям.

Седьмой день пути. Прекрасная погода, попутный ветер. Под вечер мы подходили к острову Фемарн. Солнце опустилось в огненно-красные облака Его лучи пронзали металлические кружева моста, связывающего остров с материком, и заливали багровым отблеском притихшие у причала яхты и катера. В воздухе витала незримая угроза. Чувство это непередаваемо, вроде состояния беспричинной подавленности человека, которое словами выразить невозможно. Но ясное утро рассеяло тягостное чувство тревоги. На небе ни облачка. Ветер силой 3 — 4 балла кудрявил приветливое море, а до Киля всего 40 миль.

Подняли все паруса и взяли курс на запад. Однако не прошло и двух часов, как погода резко ухудшилась. Ветер изменил направление и подул почти в лоб. Он зримо и стремительно наращивал силу. Стаксель все чаще загребал краем воду. Цвет волн превратился в свинцовый, и они все чаще окатывали вахтенного с головы до ног.

На горизонте росла и набухала, надвигаясь, мрачная черная туча, от которой с огромной скоростью отрывались распластанные рваные облака. Зачастили шквалы, и крен яхты достиг 30 градусов. Было ясно: необходимо срочно менять паруса на штормовые. Вдруг трос стакселя лопнул, и громадное полотнище взметнулось к вершине мачты. Ситуация мгновенно стала критической, крен достиг 45 градусов.

Как сумасшедшие, мы бросились к парусу по сильно накренившейся палубе — о каких-то мерах безопасности размышлять уже было некогда. Парус, словно взбесившийся конь, взмывал, конвульсивно бился, хлопал, а при более сильных порывах ветра грозил смахнуть за борт экипаж. После нескольких минут нечеловеческого напряжения сил все же удалось его обуздать и кое-как закрепить Вздохнули с облегчением. Но ненадолго. К обеду скорость воздушного потока достигла 10—11 степеней по шкале Бофорта, имеющей всего 12 степеней. Жестокий шторм! Море побелело. До Киля оставалось с десяток миль. Яхта с двумя парусами держалась недурно На длинных галсах упорно пробиваемся вперед. Джу и Яна восемь часов просидели закрывшись в каюте

Наконец, где-то около четырех часов вечера заметили бледные очертания залива. Легли в дрейф, но вскоре волны стали биться в борт, крен яхты угрожающе нарастал. Не выдержав напора, оборвался стальной трос второго стакселя, и мы остались с одним парусом: штормовой бизанью. Запустили двигатель и на максимальных оборотах черепашьим шагом двинулись вперед.

Через два часа удалось войти в залив. Опускались вечерние сумерки И без того плохая видимость стала еще хуже. Все глаза проглядели в поисках огней порта в Штрандте. Неожиданно красный луч пробил густую пелену мрака. Пристань оказалась в двухстах метрах! Сбавили обороты, и ветер, будто только этого и ждал, с силой прижал нас к причалу. Попытались перевести «Тивию» в более защищенное от ветра место, но, увы, яхта даже не сдвинулась с места, словно ее приколотили к причалу гвоздями. На пристани собралась толпа немцев. Они не хотели верить, что в такой жестокий шторм мы пришли из Ростока. Но когда увидели оборванный стальной трос, два изодранных в клочья паруса, их традиционная сдержанность исчезла как дым.

На следующий день Дончо отправил в Болгарию радужную депешу. Она начиналась так: «Экипаж и яхта чудесны... Я уже верю в них...»

Мыс Рока и превратности судьбы

19 октября были на траверзе самой западной точки Старого Света. Мыс Рока... Звучит драматично и внушительно.

За мысом ветер окончательно затих, паруса беспомощно захлопали. Завели мотор и уже через два часа входили в залив Лиссабонского порта. Берег слева покрыт субтропической растительностью. Вода за бортом заметно теряла свою прозрачность: здесь смешивались воды океана и реки Тахо. У штурвала стоял Боби.

— Осторожно! — предупредил Дончо, разглядывая карту. — Мы уже близко от берега, а тут уйма мелей. Держи вплотную к мигалке. С левой стороны проход очень узкий.

Боби корректирует курс.

Вокруг во всех направлениях снуют рыбацкие лодки. Устье реки богато раками, и многочисленные пластиковые поплавки указывают на места опущенных на дно рыбацких снастей — верш. Только я подумал: а не лучше ли нам обойти их стороной, чтобы ненароком не зацепить винтом какой-нибудь из многочисленных тросов, как вдруг корпус яхты вздрогнул. Выключили двигатель, и один из поплавков ринулся под киль. Двумя баграми аккуратно придержали его, дали задний ход и благополучно освободились. Наше счастье, что десятимиллиметровый капроновый трос не намотался на гребной винт. Медленно и осторожно выбрались из опасной зоны и пошли вперед.

Вскоре показался стройный силуэт моста имени 25-го Апреля. На фоне светлого неба вырисовывалась внушительная статуя Иисуса Христа. Слева, склонившись над волнами, будто нос галеры, возвышалась скульптурная композиция, сооруженная в честь плеяды великих португальских мореплавателей. Вдоль берега залива красовались дворцы и парки — пышное оформление фасада Лиссабона.

Наконец нашли небольшую пристань для яхт. Пришвартовались к большому катеру с двумя мощными двигателями. Кранцы скрипнули, и «Тивия» неподвижно застыла.

Солнце уже припекало основательно. И тут я увидел на катере двоих моряков, орудовавших широкими кистями как заправские маляры. Испанский я немного знаю, и Мануэль, с которым я заговорил, выдал мне ворох ценных сведений. Он рассказал, что катер принадлежит богатому чиновнику банка, его боссу. Своей работой доволен, а ее в Лиссабоне найти трудно. Город неспокойный, цены на товары растут как хороша поливаемое растение. Когда Мануэль узнал, что нам необходимо обменять немного валюты, вызвал из каюты паренька и попросил:

— Малыш, покажи сеньорам банк, — но потом, взглянув на кошелек, висевший на моем ремне, серьезно предупредил: — С этой штукой вечером по улицам Лиссабона не ходите. Убьют! Местные банды предпочитают нож. Вот видите! — и он закатал рукав рубашки. Чуть выше локтя краснел широкий шрам недавно зарубцевавшейся раны...

Забегая вперед, скажу, что в правоте Мануэля я самолично убедился спустя несколько дней. Однажды, часов в одиннадцать вечера, мне взбрело в голову побродить по Лижбоа — так португальцы называют свою столицу. Улицы были совершенно безлюдны, лишь стремительно проносились редкие машины и мотоциклы, да встретились несколько случайных шумных компаний перед ночными заведениями. Я неторопливо шел по тротуару, когда за спиной затрещал мотоцикл. Он на бешеной скорости пролетел мимо, чуть не сбив меня с ног. Я едва успел отскочить в сторону. Разглядел физиономию мальчишки лет восемнадцати. Немного погодя я снова увидел его, теперь уже впереди. Благоразумно остановился под деревом. И тут из какого-то заведения на улицу высыпала толпа молодых парней. Меня охватило чувство неведомой опасности, и я быстро зашагал вперед. Когда приблизился к толпе, парни замолчали и стали бесцеремонно разглядывать меня в упор. Мой желторотый преследователь, оседлав мощный «Судзуки», с усмешкой наблюдал за мной чуть в стороне.

Я попытался пройти мимо с беспечным видом туриста, и кажется удачно. Неожиданно услышал позади завывание стартера белого «опеля», возле которого стояли парни. Полутемная улочка круто поднималась вверх. Я прибавил шагу, вспомнив, что сразу за углом стоит полицейская будка. Однако опередить машину не удалось. Взвизгнув тормозами, она замерла поперек проезжей части. Пятеро парней вылезли из «опеля» и не спеша двинулись мне навстречу. Я растерянно огляделся по сторонам — улочка оставалась безлюдной, лишь далеко внизу, едва различимые, цедили желтый свет фонари. И тут мне попался на глаза штабель строительных материалов. Раздумывать было некогда. Я схватил крепкий деревянный брусок и отчаянно двинулся на парней. Они, видимо, не ожидали такого дерзкого поступка. Все пятеро тотчас остановились, немного помедлили и поспешно уселись в машину. Мотор взревел, и через мгновение улица была свободна. На перекрестке, перед удивленным полицейским, я отбросил в сторону брусок и по хорошо освещенным широким улицам быстро добрался до пристани...

Встречи у скалы Раздора

Утром с неприятным удивлением заметили, что ход яхты ощутимо упал. Ветра не было, и потому нам пришлось идти на моторе, пока ветер снова не наполнит паруса. Но мотор почему-то едва тащил яхту. Скорость всего три узла вместо нормальных пяти. Кто-то пошутил: скорость, наверное, упала потому, что корпус яхты оброс ракушками. Дончо решил выяснить, в чем дело, и прыгнул за борт.

— Что-то намоталось на гребной винт, — вскоре «успокоил» он нас. — Надо спуститься и очистить его. Вода удивительно теплая.

Я надел маску и ласты, взял нож и прыгнул в «удивительно теплую воду», от которой перехватило дыхание. С минуту я не мог прийти в себя. Но все же нырнул и выяснил, что вокруг гребного винта намотался мешок.

По карте я знал, что глубина здесь более двух километров, однако лишь сейчас понял, что значит морская пучина. Метрах в двадцати промелькнули два голубоватых дельфина. Вспомнил, что незадолго до моего погружения с палубы мы наблюдали большие стада этих животных. Почему-то на память пришли зловещие тени акул... Не выдержав, я пробкой вылетел наверх.

Океан, казалось, спал. На поверхности ни морщинки! С палубы на меня смотрели хмурые лица. Страх еще не прошел, но я переборол себя и снова нырнул. В момент добравшись до винта, стал торопливо резать мешок ножом. Клочья его медленно исчезали в бездонной глубине...

После четвертого погружения Дончо нервно выпалил:

— Вылезай немедленно.

Мы явно думали об одном и том же...

На солнце я немного согрелся. Когда отошли от прежнего места на приличное расстояние, снова пришлось идти под воду. Еще несколько погружений — и винт свободен.

К Гибралтару подошли через двое суток.

На траверзе остался известный испанский порт Кадис. Впереди на горизонте уже маячила скала, находящаяся во владении Англии.

Древние греки называли ее Геркулесовыми столбами, а арабы — Джебелат-Тариком. Высота скалы 429 метров. И по сей день эта полоска земли площадью шесть квадратных километров является яблоком раздора между Испанией и Англией. На ее вершине непрерывно вращаются локаторы. Орудия, скрытые в пещерах, выдолбленных в скале, почти лишенной зелени, при необходимости могут поражать любую точку в окрестности. На взлетную площадку, построенную в водах пролива, непрерывно садятся и взлетают с нее реактивные самолеты.

В порту нас уже ждали, словно знали, что виз на въезд мы не имели. Не успели заглушить мотор, как на палубу яхты поднялись два холодно-официальных англичанина. Они были категоричны.

— Вам запрещается оставаться здесь более нескольких часов. Позволено только заправиться горючим и водой. Сходить на берег запрещено!

Наступала ночь. После долгих увещеваний англичане сделали уступку. Дончо и Джу разрешили утром проехать в город и закупить продукты.

А в это время с соседней яхты за развитием событий с любопытством следил человек среднего роста с рыжей бородой и веселыми глазами. Когда наши взгляды встретились, он не выдержал:

— Проблемы, а? — И почти шепотом добавил: — Безумные формалисты эти англичане! — Он закатился смехом и представился: — Ив, француз.

Спустя немного времени Ив и его супруга пригласили нас к себе. Их яхте было далеко до изящной и комфортабельной «Тивии». Но в каюте стояло пианино. Джу, увидев его, обрадовалась. Тесная каюта заполнилась дорогой сердцу болгарина мелодией известной песни «Прекрасен ты, родной мой лес». Каждый из нас пел как мог. Если нам и удалось чем-то завоевать сердца двух французов, то не виртуозностью музыкального исполнения Джу, а вложенным в песню чувством любви к родине...

Между Сциллой и Харибдой

У второго по величине итальянского острова в Средиземном море — Сардинии — богатая история. Бесспорны его достоинства как туристского и курортного объекта с приятным мягким климатом.

Но у этого острова есть и другая «слава», ужасающая своей грозной реальностью. Уже многие годы здесь сосредоточены многочисленные военные базы НАТО. Дивные пляжи часто утюжат гусеницы натовских танков. А не так давно только случайность спасла население Кальяри от бомбы, которую потерял пролетавший над городом военный самолет в прибрежных водах.

Есть на острове и полигон для прицельной стрельбы со сверхзвуковых самолетов. А в Пратосардо, Монти ди Лимбаре, Темпио, Таволаре и Пратобело расположены базы подводных лодок всех типов. Остров Ла-Маддалена — военно-морская база США «Джилмор» для атомных подводных лодок, оснащенных ракетами.

Мы поставили перед собой цель пройти через пролив между островами Сардиния и Корсика, пополнить где-нибудь запасы продовольствия, горючего и направиться к Неаполю. Марево впереди рассеялось, и показался берег Сардинии. В нескольких милях от пролива мы сменили галс и поплыли вдоль голых красноватых скал. И тут лоция предложила нам заманчивый вариант сокращения пути.

Между Сардинией и маленьким островком Асинара существует крохотная протока глубиной три метра. Вот мы и решили до наступления сумерек попытаться проскользнуть через нее. Это нам позволяло сберечь многие часы. На самых малых оборотах осторожно двинулись вперед. Я устроился на носу впередсмотрящим, чтобы не напороться на неожиданную мель. Сначала все шло нормально, потом рельеф дна вдруг резко изменился. Плоские каменные плиты на дне были беспорядочно набросаны как раз на середине протоки. Дончо дал полный назад, но было уже поздно. Яхта плавно прошуршала килем и... остановилась. Уже смеркалось, и мы решили любой ценой выбраться из этой ловушки. С помощью маленькой надувной лодки прочно закрепили веревку за торчавшие напротив камни, а другой конец вставили в лебедку. В этот момент на маленьком островке пронзительно взвыла сирена, затем послышался из мегафона резкий металлический голос:

— Внимание! Бросать якорь запрещено! Убирайтесь!

На берегу, словно большие зеленые жуки, один за другим показались военные джипы. Из них вывалились люди в защитной форме. Мы прокричали в рупор, что наше желание состоит в том, чтобы как можно скорее вырваться отсюда, что мы не бросили якорь, а сели на камни. Но напрасно мы надрывали глотки. С бестолковостью робота чей-то безликий голос периодически повторял:

— Бросать якорь запрещено! Убирайтесь немедленно!

Мы перестали обращать на него внимание и удвоили усилия. Но тут раздалась автоматная очередь, над мачтами просвистели пули, и мы снова прекратили работу. Немного погодя вспыхнул прожектор. Надо было что-то предпринимать, хотя бы объясниться. Выбор пал на меня, знатока нескольких сотен испанских и итальянских слов и фраз, весьма далеких от совершенства. И я стал грести к берегу. Когда до суши оставалось метров десять, раздался приказ остановиться. Против двух коротеньких деревянных весел, чем я располагал, берег ощетинился двумя десятками автоматов. Тут только я заметил, что лишь некоторые из группы военных устойчиво стоят на ногах. Один из них обладал хриплым командирским голосом — смуглый человек среднего роста с черными как смоль волосами. Его рука нервно играла пистолетом. Освещенное ярким светом прожектора лицо выражало одновременно и удивление и ярость.

— Бригадир Франциско, — представился он. — Кто вы?

С трудом подбирая слова, я объяснил, что мы болгары и идем на родину, подчеркнув при этом еще раз видимый невооруженным глазом факт, что мы не бросали якорь, а сели на камни. Но Франциско продолжал упорно твердить: «Запрещено!» Я убедился, что мне с ним ни о чем не договориться, и потому попросил у него разрешения вернуться на яхту и привезти наши документы. В потемневших глазах «бригадира» мелькнула трезвая мысль.

— Хорошо! — и угрожающе добавил: — Но если попытаетесь бежать, перестреляем как щенят!

Я отправился к яхте, но уже на полпути увидел, что «Тивия» с зажженными сигнальными огнями медленно двинулась в открытое море. Видимо, усилиями оставшихся ее удалось снять с камней.

За спиной опять завыла сирена. Послышались сиплые команды и злобные возгласы. Я понял, что надо вернуться, иначе охранники начнут стрелять или в меня, или по яхте. На этот раз мне приказали остановиться дальше, за скалой. Все потонуло во мраке, потом сноп света прожектора вновь ослепил меня. Я сидел в надувной лодке, всем существом своим ощущая, что служу мишенью, и слушал голос Франциско по радиотелефону с ближайшего джипа. Он грозно кричал, чтобы я там, в лодке, не смел шевельнуться, ибо он меня тут же пристрелит.

Чтобы прекратить инцидент, я предложил взять его с автоматчиком в лодку и доставить на яхту. После минутного колебания Франциско вышел вперед и кивнул одному из солдат. Маленькая одноместная лодчонка под тяжестью трех человек погрузилась в воду почти до самых краев. Осторожно поплыли в открытое море. При выходе из протоки уключина выскочила из гнезда. Лодка завертелась на месте, повернулась боком к волне, и нас окатило водой. Животный страх, отразившийся на лицах вояк, вызвал у меня смех. Позднее выяснилось, что они не умели плавать.

И вот наконец мы пристали к яхте. Только что принятый Франциско и солдатом холодный душ и предложенный кофе сделали свое дело. В их глазах появился блеск.

— Ты и вправду хотел меня застрелить? — спросил я Франциско.

Он взглянул на меня, и глаза его сверкнули. Потом он повернулся к остальным и хвастливо воскликнул:

— Этому парню чертовски повезло! Да! Когда я второй раз шел к нему, твердо решил пустить пулю в лоб. С меня никто не потребует ответа. Мы охраняем важных государственных преступников.

Он зловеще засмеялся и прищелкнул пальцами:

— Посчитали бы несчастным случаем. Понимаешь, случайностью.

Я вздрогнул. Хороша случайность!..

Охранники настаивали на том, чтобы мы пришвартовались к их пристани для тщательного досмотра и проверки документов. Мы потребовали объяснения незаконной задержки, хотя и знали, что Сардиния напичкана военными базами. Дело оказалось в другом — на Асинаре была тюрьма.

На пристани мы достали лоцию, прочли охранникам абзац о протоке между Асинарой и Сардинией, и все сразу прояснилось. На наш вопрос, откуда появился на середине протоки каменный барьер, преграждающий путь, никто не ответил. Да и так ясно, что это именно их рук дело.

«Хамам» в Чанаккале

Ранним утром мы вошли в Дарданеллы. По происхождению этот пролив, соединяющий Эгейское море с Мраморным, — бывшая долина реки, затопленная морем в результате опускания суши. В пятнадцати милях от входа, на азиатском берегу, расположено небольшое поселение и порт Чанаккале. Часов в десять утра мы причалили к маленькой деревянной пристани. Толпа любопытных на берегу быстро росла. У нас не было турецких виз, и поэтому мы не могли здесь задерживаться, да и не испытывали такого желания. Мечтали лишь об одном — помыться в бане. К тому же питьевая вода и горючее были на исходе.

Пожилой полицейский любезно пояснил, что «хамам» — баня — недалеко, через два «сокака» — улицы. Мы с Боби остались на яхте, а остальные с нетерпением помчались в баню. Через час Джу и Яна вернулись, умирая со смеху. Общественное мнение в женской половине бани было потрясено, когда они обе невинно и невозмутимо вошли в теплое помещение... нагими. Из груди ошеломленного женского общества непроизвольно вырвался крик возмущения и негодования. Неслыханное нарушение нравственности!

Мы решили проблему, захватив с собой плавки. Будем хоть в каком-то согласии с требованиями Корана. По узкой улочке быстро добрались до дома, где над низенькой дверью была прибита дощечка с надписью: «Хамам». В кассе отказались взять деньги — плата принималась после услуг. Нас провели в остекленную кабину и принесли «налыми» — примитивную деревянную обувь, а также «пештемали», то есть средних размеров полотенца с рваными краями, чтобы ими опоясываться. Мы решили не пользоваться банным «имуществом», так как находились уже в плавках и с «вьетнамками» на ногах. Отправились во внутреннее помещение, однако нас учтиво, но выразительно остановили: «Пештемали!» Делать нечего, вернулись. Обмотались в талии рваными полотенцами и, подметая пол длинными до пят «юбками», прошествовали в парилку под одобрительным взглядом ревностного служителя «хамама».

В сводчатом помещении клубился пар, было тепло и приятно. С наслаждением уселись на горячие мраморные лавки. Напротив нас один турок со свисающими мокрыми усами прихлебывал кофе, а другой с удовольствием похрюкивал под крепкими руками банщика, орудовавшего мочалкой. Мы огляделись по сторонам. Надо же познакомиться с технологией местного купания. Несколько обмотанных полотенцами мужчин мылись, стыдливо повернувшись лицом к стене. Мы облились водой, и «пештемали» тут же плотно прилипли к ногам. Потом сели по-турецки, поджав под себя ноги и совершенно бессмысленно поглядывая друг на друга. К нам подошел банщик и помахал руками, несколько раз повторил слово «ке-се». Мы пожали плечами и отклонили любезное предложение. Наконец Боби невыдержал, сбросил с себя «юбку» и спокойно стал намыливаться. Я лихорадочно последовал его примеру. Спустя некоторое время мы покинули парилку. В предбаннике с учтивым поклоном нас встретил служитель: «Счастья вам, эфенди!» Он предложил нам пузырек с какой-то цветной ароматной жидкостью, но мы отказались. Потом уж узнали, что этим он зарабатывал чаевые, чем, по существу, и добывал себе кусок хлеба. На улице с облегчением вдохнули свежего воздуха.

В Чанаккале нам так и не удалось добыть горючее. В резервуаре у нас еще немного оставалось, но сколько часов придется работать двигателю, никто не мог предсказать. В это время года погода портится здесь необычайно быстро. Но нам ничего не оставалось, как снова отправиться в путь. Курс на Стамбул, последнее пристанище перед Бургасом.

Самый трудный переход

Мраморное море было ласковым. При отличном попутном ветре «Тивия» промчалась мимо острова Мармара, и пятого декабря, под вечер, мы увидели маяки Босфора. В каких-нибудь десяти милях от устья ветер с севера вдруг усилился. И уже через полчаса море вокруг закипело. Чуть ли не у самого входа в Босфорский пролив пришлось ставить штормовые паруса. Потом запустили и двигатель, дрожа от страха, что не хватит горючего. Если мотор заглохнет в проливе, где с большой скоростью в разных направлениях носится огромное количество судов, наши дела могут кончиться плохо. А тут еще на беду пошел мелкий дождь со снегом. Закоченевшие руки с трудом справлялись с канатами. Согревала лишь мысль, что скоро нашим мукам придет конец.

Еле прорвались в Босфорский пролив. Яростный ветер дул нам прямо в лицо. Двигатель работал уверенно, и яхта хотя и медленно, но упорно продвигалась вперед. Перед нами открылась панорама древнего города Стамбула, раскинувшегося на обоих берегах Босфора.

Уснули со слабой надеждой, что к утру погода переменится к лучшему. Увы, наутро угрюмое небо придавило Стамбул мрачными черными тучами, ветер пронзительно выл и стонал в вантах. Шел холодный колючий дождь вперемешку со снегом.

В Стамбуле нас сразу же захватила суета. Неслись по улицам автомобили, разбрызгивая грязные лужи, куда-то спешили сгорбившиеся от холода плохо одетые люди...

На крытом рынке «Капала чарша» жизнь била ключом. Здесь люди шныряли словно муравьи в разворошенном муравейнике. Купля-продажа не затихала ни на мгновение. Голоса мокрых продавцов раздавались в узеньких улочках; носильщики, согнувшись под тяжелыми ношами с разнообразными товарами, с трудом прокладывали себе дорогу в густой толпе; немного ниже двое мужчин азартно рекламировали распродажу уцененных товаров, расхваливая вышедшие из моды кофточки, белье, обувь; по булыжной мостовой цокали копыта лошадей, тащивших тяжело нагруженные телеги. Продавцы рыбы ловко рассекали надвое крупную пеламиду, споласкивали куски в грязной воде Босфора и тут же швыряли их на мангалы. Нудный мелкий дождь придавал городу печальный вид, как бы обнажая нищету, бедность и убожество.

Утром вдруг узнали, что Босфор и Дарданеллы закрыты для плавания. На рейде стоят десятки судов. И все же мы заливаем горючее в баки.

В пятнадцать часов пополудни 7 декабря «Тивия» осторожно отошла от причала. Увеличиваем обороты двигателя и через четверть часа уже проходим под знаменитым стамбульским мостом, соединяющим европейскую и азиатскую части города. Но только здесь, в двадцати милях от открытого моря, осознаем — из всего плавания вокруг Европы это будет самый тяжкий переход.

На стремнине встречного течения почти не движемся. Поэтому одолеваем его у поворотов и идем под защитой высоких берегов.

В десять вечера подошли к выходу в Черное море. Плывем, вплотную прижимаясь к правому, азиатскому берегу. По диагонали пересекаем пролив и на пределе сил выходим в Черное море. Двигатель надрывно ревет на максимальных оборотах. Гребной винт то и дело выскакивает из воды и пронзительно воет, а врезавшись в волну, захлебывается от перегрузок. Отойдя немного от Босфора, ставим зарифленный грот, штормовые стаксель и бизань. Паруса делают яхту устойчивее, и она постепенно начинает набирать скорость. Но болтанка все равно сильная. Свет маяков позади мало-помалу тонет во мраке. Все вокруг неожиданно окутывает густой туман. Сменяемся через каждые сорок пять минут. На этот раз категорически запрещаем Джу появляться на палубе. Она протестует, но мы непреклонны. Я уступаю ей с Яной свою койку.

Деревянные крышки, закрывающие мотор, отброшены. Оттуда веет теплом. Принимаем решение не глушить двигатель, чтобы на нем можно было сушить одежду. На палубе истинный ад, волны захлестывают ее. В воздухе носятся колючие снежинки. Труднее всего выдержать холод. Уже через несколько минут ты мокрый до нитки. Дрожащее тело в какой-то степени еще вроде бы согревается. Но руки должны крепко держать штурвал, то и дело поворачивать его, чтобы уловить момент самого выгодного положения яхты среди кипящих водяных гор. И, ясное дело, скоро ты перестаешь чувствовать кисти рук, они становятся деревянными. Бросаешь взгляд на часы: прошло всего каких-то двадцать минут. До смены вахты еще целая вечность!

Мы с Пешко заупрямились, решили отстоять у штурвала не сорок пять минут, а дольше. Он вспомнил о грубошерстных гетрах от подводных гидрокостюмов и напялил их себе на руки. Эта хитрость принесла некоторое облегчение, хотя Пешко и стал похож на диковинное четырехногое существо. Он выстоял на вахте целых два часа! Спустился к двигателю с посиневшим лицом, а зубы отбивали чечетку.

Я тоже, уж и не знаю как, выдержал такой же срок. Однако после едва спустился по трапу. Желающих больше не оказалось. Внизу я никак не мог раздеться. Пальцы так и остались в полусогнутом состоянии, будто продолжали судорожно сжимать штурвал. Однако тепло, пышущее от перегретого двигателя, потихоньку возвращало к жизни онемевшие конечности. Кисти ломило от боли. Сбрасываю «самую мокрую» одежду и расстилаю ее на моторе. Через три часа она будет теплой, хоть и полусырой.

Качаясь как пьяный, пробираюсь в носовой отсек — «будуар» Джу и Яны, падаю и валю на себя все, что под руку попадается. Голову щедро поливает из люка водицей, подушка мокрая, но здесь я в «тепле». Дрожу всем телом еще с час и только начинаю погружаться в легкую дремоту, как вдруг меня подбрасывает, и я оказываюсь у другого борта. Больно ударяюсь головой об обшивку. Теперь «Тивия» падает вниз, как в пропасть, и я почти на ногах. Потом она качнулась и взметнулась вверх, а у меня ощущение, будто я стою на голове. Вокруг, как живые, летают, ползают, перекатываются разнообразные вещи — транзисторный приемник, батарейки, карманный фонарик, какие-то веревки, мокрая одежда, обувь. И опять меня отбрасывает к другому борту. Я охватываю голову руками — другого тут не придумаешь, но все-таки ударяюсь не так сильно. И тут мелькает разумная, спасительная мысль. Быстро ложусь поперек яхты, упираюсь головой и руками в один борт, а ногами в противоположный.

Мельком бросаю взгляд на часы, и — о ужас! — мое время истекло. Кое-как натягиваю сапоги, влезаю в мокрую одежду и затягиваю на голове капюшон. Разминулись с промокшим до костей дрожащим вахтенным, не обменявшись ни словом. Вдруг позади восьмидесятикилограммовый Дончо птахой перелетает через стол и всей своей тяжестью обрушивается на Боби. Это проделки очередной коварной волны...

Ночь наконец прошла, но положение не улучшилось. Дневной свет лишь подчеркнул мучительную бледность наших физиономий. Свободные от вахты члены экипажа лежали вповалку. Всех поголовно терзала мучительная морская болезнь. А за кормой не видно ни берега, ни огней, ни кораблей. Одна лишь надежда на точность вычислений Дончо.

Наступила вторая ночь. Где-то около десяти часов вечера туманную пелену разорвали слабые и далекие огни Ахтопола! Ура! Мы в Болгарии! Волны как будто стали меньше. Да и ветер не такой уж яростный. Неподвижные до этого тела вдруг зашевелились, задвигались. Каждому захотелось собственными глазами увидеть родной берег. Сразу стало значительно легче. И вот перед ожившими радостными взорами потянулись долгожданные огни прибрежных поселений.

Около полуночи выходим на траверз с мысом Маслен. С пограничного поста нам подают сигналы. Выжимаем последние запасы энергии из уже севших аккумуляторов — «Тивия» радостно вспыхивает всеми своими сигнальными огнями. Волны становятся пологими и длинными. Ветер чувствительно падает.

Еще до рассвета 9 декабря входим в Бургасский порт. Самый теплый в мире голос из репродуктора центральной башни сердечно произносит:

— С прибытием, «Тивия»! Добро пожаловать! На пристани вас ждут...

Симеон Идакиев, болгарский журналист

Сокращенный перевод с болгарского В. Пономарева

За тридевять снегов

Счастье изменило Сюзанне Батчер спустя час после старта. Только что собаки мчались по проторенной в сугробах тропе, звонко пели полозья, бодро скрипела упряжь — и вдруг на простеньком повороте сани занесло, они покатились по склону и врезались в ель. Трах! Снег с веток. Визг собак. Батчер, бежавшая за упряжкой на лыжах, обмерла: сани-то целы, зато из пятнадцати собак три тяжело ранены. Мимо проносились упряжки тех, кто стартовал позже...

«Езда на Севере — тяжкий, убийственный труд», — написал в начале века Джек Лондон в рассказе «Белое безмолвие». Время вычеркнуло грозные эпитеты из этой фразы — их смело винтами вертолетов, затерло гусеницами вездеходов. Езда на Аляске осталась трудом, но не таким изнурительным и опасным, как во времена золотой лихорадки. Старожилы даже ворчат, что техника превращает Белое безмолвие в Белый гвалт.

Постепенно искусство езды на собаках забывается. Чтобы возродить интерес к старинному способу передвижения, который вряд ли пора списывать со счетов, на Аляске ежегодно, с 1973 года, организуют гонки на собаках. Дистанция — две тысячи километров. Маршруты год от года разнятся, но они всегда прокладываются примерно по тому пути, которым двигались золотоискатели в начале века: от незамерзающего порта Сьюард, в заливе Аляска, к Ному — на берегу залива Нортон. Помимо прочего, гонка напоминает о тех добровольцах, которые в 1925 году совершили стремительный бросок на нартах через белую пустыню, доставили из Сьюарда в Ном лекарства и спасли сотни людей от эпидемии дифтерии.

Тропа Трансаляскинской гонки вьется по замерзшим рекам, тундре, горным склонам и по берегу Берингова моря. Вертолеты следят за безопасностью, готовые прийти на помощь в случае беды. В соревновании участвуют до пятидесяти спортсменов и до восьмисот собак. А растят и тренируют втрое больше животных — чтобы отобрать лучших. В упряжке обычно от восьми до восемнадцати «собачьих сил».

Сюзанна Батчер — ветеран состязаний. Она родилась и выросла на юге, но в последние годы живет на Аляске — выращивает собак на ферме неподалеку от Фэрбенкса. Молодая гонщица четырежды входила в двадцатку победителей, которые получают денежные призы, дважды была пятой.

Подготовка к гонке начинается задолго до первого снега. В августе, когда холодные ночи возвещают конец лета, когда день стремительно сокращается и наползает круглосуточная темень, погонщики приводят в порядок сани, упряжь и сбрую. В сентябре собак впрягают в колесные тележки и на коротких пробежках ставят им дыхание, приучают к нагрузкам. В лучшей спортивной форме они будут тянуть сани со скоростью двадцать километров в час, а при рывке — вдвое быстрее. С каждым днем пробежки удлиняют — к концу тренировок собаки одолевают до ста километров в сутки. В сани запрягают преимущественно эскимосских лаек — выносливых и крепконогих. Кожа на лапах собак этой породы стирается медленно, между пальцами почти не образуется шишечек льда.

Дистанция гонок разделена на двадцать четыре перегона. Промежуточные финиши — в поселках, в зимовьях охотников-трапперов. Там заранее размещают еду для гонщиков и собак, которых во время бега надо кормить сытно и рационально. В мешках — мясо, сало и рыба. Мясо нарезается кусочками, чтобы не возиться в пути. Из говядины, меда, растительного масла, витаминов и минеральных добавок изготавливают медовые катышки — настоящие склады калорий. Зачастую во время гонки собак приходится «обувать» в шерстяные налапники — они мигом стираются, поэтому их надо наготовить не меньше тысячи. Не забыты и батарейки для фонариков, которые укрепляют на шапках, чтобы освещать ночной путь. Словом, приготовления занимают не один месяц.

И вот — март.

В этот раз начало гонки намечалось из Анкориджа. Но там, на беду, оказалось мало снега; тогда решили перенести старт в пункт, лежащий на сотню километров севернее.

Упряжки уходили со старта одна за другой с промежутками в три минуты. Дюжина болельщиков едва удерживала сани Батчер — собаки рвались вперед, возбужденные предстартовой атмосферой. Текла, вожак, громко скулила от нетерпения. За секунду до старта гонщица заметила, что Визгун, пес из третьей пары, перегрыз постромки Дайкири — значит, она будет мешать следующей паре! Исправлять поздно: старт! Болельщики отбежали — и запели полозья.

Текла сразу же задала отличный темп. Сани Батчер неслись по льду речушки, нагоняя одну за другой упряжки, ушедшие раньше. С трудом гонщица остановила собак на полминуты, чтобы привязать как следует Дайкири. Тропа свернула в мелколесье — тут-то и поджидал коварный поворот. Сани полетели кувырком, ударились о ель и поранили трех собак. Батчер уложила пострадавших лаек в сани и оставила на первом промежуточном финише. Там о них позаботятся ветеринары.

Несмотря на начинающуюся пургу, Батчер обогнала больше двадцати соперников, впереди оставалось только трое. А пурга усиливалась... Внезапно гонщица увидела, что навстречу ей, катят три упряжки, за которыми она гналась. С первых саней крикнули: «Мы сбились с пути! Отклонились миль на десять!»

Хоть с дистанции сходи: у соперников теперь сорок километров форы!

Однако неудачи только начинались. Захромала Текла. В охотничьем зимовье на втором промежуточном финише Батчер накормила собак, сделала Текле массаж — не помогло. Километров через пятьдесят собака стала припадать на заднюю лапу — да так, что гонщица поняла: лучше расстаться с Теклой, чем погубить ее. С этой собакой ее связывала давняя дружба: не раз охотились вместе на лосей, карибу, на волков. Текла была вожаком упряжки, с которой Батчер совершила беспрецедентное восхождение на гору Мак-Кинли высотой 6193 метра.

Сутки за сутками гонщица недосыпала, заботясь о собаках, — лечила ранки на лапах, массировала во время передышек, грела пищу на плите, когда ночевать приходилось в палатке. Но «собачьи силы» таяли от перегона к перегону.

Вся надежда была на дневку: каждый спортсмен обязан один раз за гонку отдохнуть полные сутки в тепле и уюте. В остальное время он останавливается по своему усмотрению. Суточный отдых оберегает спортсменов и собак от истощения. Но до передышки надо было перевалить через Аляскинский хребет.

Один из перевалов чуть не стал роковым. Батчер до того вымоталась, что бежала на лыжах за санями в полусне. Ей казалось, что и собаки двигаются еле-еле. Очнувшись, она увидела, что сани пропали. Гонщица бросилась вдогонку — ведь они могли сорваться в пропасть или на спуске груз навалится на собак и покалечит их. Только километров через десять Батчер нагнала упряжку. И вовремя — сани опрокинулись, а собаки лежали, запутавшись в постромках, и жалобно скулили. К счастью, все были невредимы.

После суточного отдыха Батчер удалось войти в группу лидеров. Последняя треть маршрута шла по тропам, заваленным обильными снегопадами. Здесь приходилось каждой упряжке торить путь заново.

«Счастлив тот, кто выдержит хоть один день езды по непроложенной тропе», — писал некогда Джек Лондон. Новые условия вызвали необычную тактику — ни в каком другом виде гонок она, наверно, не встречается — лидеры объединились. Если каждый станет прокладывать тропу в одиночку — темп резко снизится. А если «умники» пристроятся гуськом за одним «рыжим», то их настигнут упряжки, отставшей основной группы. Поэтому лидеры условились прокладывать путь в глубоком снегу поочередно, двигаясь сплоченной группой. Это ускорило дело, однако пробиваться пришлось не один день. Гонка увязла в снегу. Становилось все холоднее — температура упала до минус сорока пяти.

Наконец сани вынесли гонщиков на широкую грудь Юкона, и здесь кооперация лидеров мгновенно развалилась — каждый снова сам за себя...

Спортсмены перешли на старинную тактику — бегом и на санях. Способ этот не описать лучше, чем это сделал Джек Лондон: «Соскочив с нарт, они бежали сзади, держась за лямки, пока кровь, сильнее забурлив в жилах, не изгоняла из тела мороз, потом прыгали обратно на нарты и лежали на них, пока опять не промерзали до костей».

Снова началась пурга. Лидеры опять сбились в кучу на подходах к ночлегу в поселке Уналаклит, и тогда Батчер приняла отчаянное решение: отправилась ночью в путь одна.

Но не прошло и пяти минут, как ее нагнали еще три упряжки. Договорились все же держаться вместе. Жалкие лучики фонарей не пробивали стену снега — в метре не видно ни зги. Ветер валил с ног.

Впереди послышался лай собак — чья-то упряжка? Оказалось — поселок. Очень кстати. Заночевали у гостеприимных жителей. К утру буря усилилась. Трое суток гонщики торчали в поселке, гадая: где же соперники? Может, гонка вообще кончилась, а мы плетемся в хвосте? Гонщик-эскимос Херби Найокпук попробовал было прорваться к Ному напрямик по льду залива Нортон — очень уж было соблазнительно срезать сотню километров и прийти первым. Увы, проплутав сутки и едва не замёрзнув, он вернулся.

Но и пурга кончается. На последних километрах судьбу первых мест решали вожаки упряжек. Дул жестокий боковой ветер, с которым могли сладить только испытанные, с характером, собаки. Справятся, переупрямят ветер — упряжка пойдет за ними. Не справятся — пиши пропало. Али, шедший вожаком вместо Теклы, оказался достойной заменой — Батчер обходила одного соперника за другим. Вот впереди маячит последний соперник. Ближе, ближе...

Но Батчер его так и не догнала.

Всего лишь на три минуты сорок три секунды отстала она от победителя. Весь путь на этот раз занял шестнадцать суток — «пятнадцать снов», как сказали бы лондоновские старатели. Рекорд Трансаляскинских гонок — двенадцать суток — побить не удалось.

Последний гонщик прибыл в Ном десять дней спустя. Нечего и говорить, что уже и самых терпеливых зрителей след простыл.

Гонка закончилась, да здравствует гонка! Не за горами август: первые холодные ночи напомнят о приближении зимы, собаки забеспокоятся, гонщики начнут осматривать сани и постромки.

Ведь для людей и для собак самая желанная мелодия, которая прервет белое безмолвие, — не шум вертолета, не рык вездехода. Это — песня санных полозьев на скрипящем снегу.

Когда этот материал готовили к печати, мы получили сообщение о Трансаляскинских гонках 1985 года, которое, на наш взгляд, дополняет тему и как нельзя лучше подходит для мартовского номера журнала.

На Аляске произошло важное событие. Впервые за тринадцать лет гонку собачьих упряжек на маршруте Анкоридж — Ном (1100 миль) выиграла женщина — 28-летняя Либби Риддлз. На преодоление пути было затрачено 18 суток 20 минут и 17 секунд. Упряжка, занявшая второе место (ею управлял, конечно, мужчина), пришла к финишу лишь через два с половиной часа после победителя.

Любопытно отметить, что среди шестидесяти трех участников гонок Л. Риддлз поначалу не считалась серьезным претендентом на главный приз, так как в гонках двух прошлых лет она заняла лишь 18-е и 20-е места. Тем почетнее победа!

В. Задорожный

Хал Чёп

Слово «хал» в переводе с киргизского означает «родинка», «чёп» — «трава», «хал чёп»— значит «трава для родинки».

Эта трава растет на высокогорных пастбищах. Она низкорослая, кустовая — от одного корня вырастает несколько десятков стебельков. Весной, когда животноводы пригоняют свои отары на горные пастбища, хал чёп раскрывает свои первые беленькие цветочки.

Девушки и молодые жены чабанов всегда рады им... Утром, подоив коров, женщины гонят стадо на пастбище подальше от стоянки. А возвращаются, будто побывали в салоне красоты, — в приподнятом настроении, с привлекательными родинками на щеках.

Чтобы сделать родинку, нужно только выдернуть один цветочек на стебельке и надавить на его сердцевину. Сразу выделяется капелька синеватой жидкости — ее вполне достаточно, чтобы нарисовать родинку. Жидкость моментально высыхает и принимает бархатно-черный цвет.

Киргизские женщины с древних времен делали на лице искусственные круглые родинки или чуть-чуть продолговатые надрезы. Делали их еще в девичьем возрасте, с помощью иглы. Родинок ставили всего две-три. Только очень модные девушки украшали лицо четырьмя-пятью точками.

Фотографию я сделал на одном из высокогорных пастбищ. В руках у девушек трава хал чёп.

Т. Батыркулов

Дары «царицы»

«Царица оазиса купает свои ноги в воде, а прекрасную голову в огне солнца» — так арабы издавна отзываются о финиковой пальме.

Кто впервые окультурил это удивительное растение, ставшее символом жизни для миллионов людей, живущих в пустынях от Марокко до Персидского залива? Неизвестно.

Но факт остается фактом — в диком виде финиковая пальма не найдена, а плоды ее культурного потомка встречаются в гробницах уже с IV тысячелетия до нашей эры.

Конечно, современная жизнь вносит коррективы в отношения человека с природой. Нынешний ливийский крестьянин уже не зависит целиком и полностью от «царицы оазиса». Он не строит, как его прадед, дома из пальмовой древесины, не плетет себе циновки и шляпы из черенков широких листьев. Но почтительное отношение к финиковому дереву у него, что называется, в крови.

...Конец августа. Сорок градусов в тени. На четырех миллионах пальм, растущих по всей стране, созревают финики. Вечерами, когда жара спадает, происходит массовый сбор урожая.

Вооружившись канатом покрепче, сборщик привязывает себя к стволу, оставляя между собой и пальмой зазор. В последний раз пробует канат на прочность — не оборвется ли? И в путь! Прижавшись к дереву, забрасывает канат как можно выше. Потом упирается ногами в основание ствола, откидывается назад и давай потихоньку семенить вверх. Поднялся на полметра и снова забросил канат вверх. А ноги в это время крепко сжимают шершавый ствол.

Вот они, финики! Мясистые, янтарно-охряные плоды. Крестьянин бережно сложит их в отдельную корзину и отвезет на рынок. Себе же оставит сухие, так называемые «хлебные» финики. Они высохли и засахарились еще на дереве. Настоящие природные консервы! Свои великолепные вкусовые качества и высокую питательность они сохранят в течение всего года.

Десятки разнообразных блюд из фиников знает ливийская кухня. Растертые в муку, они пойдут на лепешки и хлеб. Отжатый из свежих плодов сок превратится во вкусный, полезный напиток. Ну а размолотые косточки пойдут верблюдам...

О. Назаров

Роберт Най. Странствие «Судьбы»

19 марта

Мы, конечно, все еще у Невиса. Кстати, сегодня — ровно неделя, как мы бросили здесь свои якоря.

Должен прямо сказать, что такая задержка не входила в мои планы. В самом деле, в первый же вечер по прибытии сюда я ясно представил, как мы можем действовать дальше. Альтернативы казались хорошо продуманными, а то, что капитаны моих кораблей отнеслись к ним без особого восторга, меня нисколько не смущало. Любая из этих возможностей, без сомнения, открыта для нас и сейчас. И все же, что-то удерживает меня от окончательного решения.

Сэр Уолтер Рэли, великий искатель приключений, не спешит на поиски новых. Сэр Уолтер Рэли, знаменитый вдохновитель походов, не способен сдвинуться с места.

Мне наконец стало ясно, что выбрать я могу одно: жизнь или смерть. Только и всего.

Возвратиться за золотом в Гвиану или даже попытаться захватить Серебряный флот — это жизнь. Плыть домой к королю Якову и к плахе — это неминуемая смерть.

Так почему же я медлю?

Только что в мою дверь постучал индеец, но зайти в каюту отказался. На сей раз он принес мне подарок: один свой драгоценный зеленый лист.

— Съешь это, — сказал он. — Жуй очень медленно. Сок глотай. Ничего не выплевывай.

Я внимательно осмотрел лист, который он положил на мою ладонь с каким-то благоговением. Единственная его особенность — рисунок в центре, в точности повторяющий внешний контур. Я понюхал его. Ничего примечательного. Потом спросил:

— Как он называется?

— Кока.

Я перевернул лист на ладони, вспомнив об одолевающих меня сомнениях.

— Он что, дает мудрость?

Индеец пожал плечами. Мой вопрос показался ему наивным.

— Мудрость здесь, — сказал он, положив руку на сердце.

— А не здесь? — постучал я пальцем по лбу.

Индеец не ответил. Он продолжал прижимать руку к груди.

— Съешь этот лист, — сказал он.

— Съем, — пообещал я. — Но что он дает?

— Это ты сам увидишь. Но съешь его. Хороший лист.

— Лучше, чем табак?

— Его ни с чем нельзя сравнить. Его едят боги.

Он пожелал мне доброй ночи, резко взмахнув рукой — это было похоже на благословение и проклятие одновременно. Я смотрел, как он идет по палубе. У каюты Уота он остановился.

— Гуоттарол пришел за золотом, — сказал он почти с нежностью. — То, что я дал ему, лучше золота. Это пища самого Золотого Человека.

Он ушел прежде, чем я сообразил, что ответить.

Сейчас, когда я пишу эти слова, я жую лист коки. На вкус он резкий, горький, во рту остается ощущение чего-то несвежего. Рот мой одеревенел. Десны — когда проводишь по ним языком — сухие и оставляют привкус солонины. Больше ничего особенного я не заметил. Если это пища богов, то можно считать доказанным, что я всего лишь смертный человек. Впрочем, мне это доказывать не надо.

21 марта

Моя «Судьба» стоит теперь на якоре у Сент-Киттса.

Неужели подействовал лист? Не думаю, хотя, как учил меня индеец, я съел его весь и проглотил горький сок до последней капли.

Какой-то эффект был, но описать его трудно. Я не спал целые сутки. И испытал ощущение, которое могу описать как постепенное обострение зрения, прояснение разума — если угодно, очищение мозга. И в конце концов обнаружил в себе жажду действия. Но лист здесь ни при чем. Эта жажда уже жила во мне.

Сегодня утром я написал длинное письмо моему другу государственному секретарю Ральфу Уинвуду. Завтра мне предстоит испытание потруднее — написать письмо жене. Эти письма я собираюсь отправить в Англию вместе со шхуной «Паж» под командованием капитана Джеймса Баркера; мой племянник Джордж поплывет с ними и присмотрит за порядком. Следом за «Пажем» я отправлю домой фрегат «Гром». Заботам сэра Уорэма Сент-Леджера, больного капитана корабля, будут поручены такие же больные и изможденные люди, как и он сам. Я собираюсь избавить экспедицию от тех, кто больше других страдает от лихорадки.

Ральфу Уинвуду я подробно описал наше плавание и предпринятые мною действия. Извинился за то, что возвращаюсь домой без обещанного золота.

Возвращаюсь домой...

Домой — это значит на верную смерть.

22 марта

Сегодня вечером я снова собрал оставшихся капитанов отужинать на борту «Судьбы». Напротив меня, за столом, накрытым добротной белой скатертью, сидело только четверо: Сэмюэл Кинг, Роджер Норт, Чарльз Паркер и сэр Джон Ферн.

Я объявил им свое решение: плывем к Ньюфаундленду, а оттуда домой. Я объяснил, что этот путь предпочтителен по нескольким причинам. Во-первых, как известно из писем, найденных в Сан-Томе, где-то неподалеку находится испанский флот, посланный, чтобы захватить меня в плен. Если мы поплывем в Виргинию или сразу в Англию, то рискуем повстречаться с ним — а сил и решимости для такой встречи у нас маловато. Во-вторых, стоянка у Ньюфаундленда позволит нам хорошо подремонтировать корабли и пополнить наши запасы. За провиант мы сможем расплатиться гвианским табаком.

Когда я кончил говорить, наступила тишина.

Затем Сэм Кинг сказал:

— Я согласен с этим планом.

И снова тишина. Долгая тишина. Мне почудилось, что я слышу шелест лунного света на крыше моей каюты. То был, конечно, тихий нестройный шум дождя. Я прислушивался к нему, ибо трое других капитанов ничего не говорили.

Они избегали смотреть мне в глаза, каждый пробормотал пару отрывистых неискренних слов одобрения.

23 марта

Я изучаю карты и таблицы.

От Сент-Киттса до Ньюфаундленда около двух с половиной тысяч миль. При благоприятном ветре, если в среднем проходить восемьдесят миль в сутки, до Ньюфаундленда можно добраться за тридцать один день.

Ньюфаундленд. Это слово преследует меня как наваждение. Оно придает старым мозгам новые силы. Я с нетерпением жду прибытия туда. Ледяные соборы и искристые моря. Их холод наконец-то избавит меня от лихорадки.

24 марта

Теперь у нас осталось только два корабля.

Признаюсь, это меня не очень удивило. Прошлой ночью сбежали «Ясон», «Саутгемптон» и «Звезда». Паркер, Норт и сэр Джон Ферн дезертировали вместе со своими солдатами и моряками.

Рядом с «Судьбой» у Сент-Киттса остался только «Храбрец».

«Храбрец» — лондонский фрегат водоизмещением 160 тонн с семнадцатью орудийными стволами. Штурманом на нем Томас Пай, а капитаном — мой верный друг Сэмюэл Кинг.

Среди моих людей прошел слух, что Паркер, Норт и Ферн не собираются присоединяться к тем, кто бежал раньше. Говорят, что участи пиратов они предпочли возвращение домой. Может, домой, а может, и нет. Они решили ослушаться своего адмирала и пуститься в плавание по морям на свой страх и риск. Значит, они ничем не лучше мятежников.

25 марта

Мы отплыли от Сент-Киттса в шесть часов утра; вокруг носились белые птицы, небо было ясным, море — гладким как свежевыкошенная лужайка, в меру сильный юго-восточный ветер надувал паруса,

Я отдал индейцу каюту Уота. Она пустовала, и раз уж он отказался жить в каюте Кеймиса, другого выхода не было. Он воспринял такую честь не без удовольствия и сейчас отдыхает в своем новом обиталище. Теперь я по крайней мере спокоен, что среди ночи он не свалится за борт со своего самодельного ложа на бушприте.

Я так и не знаю, почему индеец не спал в каюте Кеймиса. Подозреваю, что не в последнюю очередь это связано с самоубийством прежнего хозяина каюты, о котором он знает. Так или иначе за весь день он не сказал ни слова: все время был чем-то озабочен, то молча замрет на палубе, наблюдая, как мы ставим паруса, то пойдет на корму поглядеть на «Храбреца», идущего за нами в кильватере, но чаще всего стоит на баке, пристально вглядываясь в расстилающееся перед нами море.

Подули южные и юго-западные ветры. Сегодня мы прошли еще девяносто миль, обойдя стороной испанский остров Порто-Рико, который Колумб окрестил Сан-Хуаном, а индейцы называют Боринвеном. Вчера я видел радугу в водяном смерче. Пугающее зрелище, но очень красивое. Радуга растаяла. Смерч остался. Когда я впервые его заметил, он был в полутора милях от корабля прямо по курсу. Затем он понесся по дуге и приблизился до полумили к нашему левому борту. Я не мог оторвать от него глаз. Если бы мы столкнулись с этим огромным смерчем, то, боюсь, шансов остаться в живых у нас было бы немного. «Храбрецу» удавалось держаться прямо за нашей кормой. Почти пятнадцать минут, пока в сгущающихся сумерках я не потерял его из виду, вертящийся столб воды все вкручивался в низкую черную тучу.

Как я уже говорил, со времени нашего отплытия из гавани Сент-Киттса индеец держится замкнуто и настороженно.

Сначала я объяснял его настроение неуверенностью, которую, вполне понятно, чувствует человек, впервые оказавшийся среди безбрежных водных просторов. Но все мои попытки подбодрить и успокоить его он встречал совершенно равнодушно.

Большую часть дня он стоит, облокотившись на фальшборт, и смотрит на море в каком-то сосредоточенном забытьи; кожа его лица, рук и ног мало чем отличается от темной корабельной древесины. Ночь он проводит в каюте Уота.

Обрати внимание, я не написал «спит». Все время он находится в каком-то странном состоянии — между бодрствованием и сном. Вчера весь день я мучился морской болезнью. Видимо, виной всему сильнейший ветер. Корабль то задирает нос, то взбрыкивает кормой и зарывается в волну.

Должен, однако, заметить, что индеец оказал мне немалую услугу. Сегодня на рассвете он пришел ко мне в каюту с новой порцией листьев коки.

— Ешь, — сказал он.

Есть коку мне не хотелось, но он настоял.

А теперь вижу, что средство подействовало.

Кока. Я снова расспрашивал о ней индейца. Это, пожалуй, единственный предмет, о котором он охотно говорит, хотя сказанное им подчас непостижимо.

— Как ты догадался, что лист излечит меня от морской болезни? — спросил я, ведь он никогда прежде не видел моря.

Индеец пожал плечами. (До чего же мне осточертело это пожимание плечами! Он будто отметает все, что бы я ни сказал...)

— Лист лечит многие болезни и заставляет голову понять то, что знает сердце.

— Кока, — не унимался я. — Слово «кока». Что оно значит?

— Дерево.

В тоне, каким он произнес это слово, послышалось что-то благоговейное. ,

— Какое дерево? — спросил я. — Древо Познания? Древо Жизни?

Индеец покачал головой.

Он сказал мне, что кока — священное дерево чибчей. Священным его считали и инки.

Я переспросил его несколько раз, что он имеет в виду, но он не мог или не хотел объяснить. Создается впечатление, что я приблизился к какой-то тайне, чему-то необъяснимому вне собственного замкнутого смысла, к точке, в которой его мир и мой взаимоисключают друг друга. Однако кое-что из его рассказа я все-таки понял: хотя его племя почитает дерево кока, оно ему не поклоняется. Коку приносят в жертву солнцу, сжигают в честь идолов, ею окуривают жертвенники. Места, где растёт кока, почитаются ими как святилища. Листья ее очищают кровь и омывают душу. И все же, говорит индеец, кока прежде всего еда, и если листья есть регулярно, то человек не испытывает потребности ни в какой другой пище. Он утверждает, что, питаясь только листьями, человек может идти без сна много дней подряд. Кока обостряет ум и придает телу силы. Он снова вспомнил, как бежал за лошадью Паломеке. Листья кожи, говорит индеец, спасли ему жизнь.

От себя скажу, что это лекарство вылечило меня от проклятой морской болезни. А если вдуматься, то, видимо, и помогло мне преодолеть мучительное состояние нерешительности, владевшее мной все время, пока мы стояли на якоре в бухте Невиса. Из чего я заключаю, что кока — просто добротный эликсир, ничего волшебного в ней нет, но человеческую выносливость она повышает. И помогает утвердиться в том, что уже решено.

13 апреля

В полночь 8 апреля, пять дней назад, все паруса сникли так неожиданно, словно гигант, надувавший их, скоропостижно испустил дух. Мой флаг свисал с грот-мачты длинной мокрой тряпкой. Как я сам убедился, свеча, вынесенная на полуют, горела совершенно ровным пламенем.

Приказав убрать все паруса, я спустился в каюту. Спать не мог. Меня охватило грозное предчувствие надвигающейся беды.

Опасения подтвердились. Шторм налетел незадолго до рассвета.

Мне не с чем сравнить неистовую силу первого удара. Выйдя из каюты, я почувствовал, что корабль дрожит всем своим существом. В следующий миг под оглушительный раскат грома рассвирепевший океан вздыбился у правого борта и обрушил на нас зеленую башню воды: ревущим вспененным валом матросов сбивало с ног, смывало в трюм или за борт.

Моя «Судьба» крутилась как пробка в кипящем котле. Вопли, крики и стоны друг друга мы не слышали, слова уносило ураганом, как только они срывались с губ.

И тут нас ударила, вторая волна — она накрыла корабль до грот-реев. От удара я потерял сознание, а очнувшись, обнаружил, что меня отнесло на корму, где и зажало между рулем и ахтерштевнем. Я с трудом поднялся на ноги. Нёбо распарывали зигзаги молний.

В этот момент я увидел индейца.

Первой моей мыслью было, что бедняга рехнулся. Высоко вверху он привязывал себя веревкой к грот-мачте.

Нас бросило с гребня волны в кипящий водоворот. Грохот грома, визг талей, треск лопающихся канатов. Предрассветную мглу снова прорезала вспышка молнии. Я увидел, что фигура на мачте — не видение. Это был Кристобаль Гуаякунда. Его лицо исказилось от крика, услышать который было, конечно, невозможно. Вот он взмахнул правой рукой, тыча куда-то пальцем. Он показывал мне за спину, в мире, за корму корабля.

Налетела третья волна, не столь страшная, как предыдущие. «Судьба» нырнула, накренилась, но через минуту, оправившись от удара, выровнялась. Я почувствовал, что по лицу льются струйки дождя. Этот добрый знак я приветствовал криком. Какое-то чутье подсказало мне, что свирепая ярость первых двух ударов не повторится и что дождь полил не зря.

Как бы подтверждая мои ожидания, гром пророкотал уже справа, молнии исчезли, а волны били в борт уже не с такой исполинской силой, как раньше. Нет, шторм не стих, шквал выл в канатах и вантах, как черт в аду, но корабль держался на волнах, потрепанный, но не сдавшийся, не сломленный, может быть, и вовсе неистребимый.

Дождь хлестал по лицу, а я благодарил бога. Эти падавшие с неба большие капли были для меня слаще любого вина. Над горизонтом показалось солнце. Желтое и мутное, едва видное за черными тучами, но солнце!

Вспомнив об индейце, я взглянул наверх. Он все еще висел на мачте. Когда я разглядел его фигуру в тусклой пелене дождя, он снова показал рукой куда-то мне за спину. Он что-то кричал. Ветер уносил звук его голоса прочь. Как только шквал на мгновение ослабел, он закричал снова. На сей раз я услышал его.

— Другой корабль! — кричал он. — Другой корабль!

Я повернулся, цепляясь за расщепленные брусья ахтерштевня. Моя нога болела, руку сильно поранило при первом ударе налетевшего урагана. Кровь сочилась сквозь рукав и текла из разодранной ладони. Но мне было не до этого. Я во все глаза смотрел туда, куда указывал индеец.

Там, в двухстах ярдах за нашей кормой, за пеленой брызг и дождя, в море медленно погружался «Храбрец», мачты его были снесены, корпус разбит. Он был похож на умирающего лебедя. По кораблю в панике метались люди, одни карабкались на ют, еще возвышавшийся над водой, другие прыгали за борт, надеясь найти спасение в море.

«Храбреца» погубила тяжелая корабельная артиллерия. Его пушки, сорванные с места потопом, который вызвали три первых громадных вала, покатились, круша все на своем пути, по кораблю и пробили корпус в нескольких местах. «Храбрец» затонул в считанные секунды. Вот он скрылся под водой, потом снова появился на поверхности — так птица со сломанными крыльями пытается взлететь в последнем предсмертном усилии. Потом корабль перевернулся килем вверх и уже навсегда исчез в пучине.

Я окинул взглядом предательские воды. И увидел людей. Гонимые ветром и волнами живые обломки кораблекрушения.

— Мистер Барвик! — закричал я. — Канаты! Канаты!

Матросы расхватали бык-гордени и гитовы и побросали их за борт. Они, конечно, упали далеко от тонущих. Между порывами шквалистого ветра до меня долетали безумные или молящие вопли гибнущих и ругань свесившихся за борт матросов.

На мгновение среди волн я различил двоих. Люди кричали и размахивали руками. Налетел гигантский водяной вал, и я потерял их из виду. Когда волна откатилась, на плаву остался только один. Он совершенно выбился из сил. Но течение и волны по большой дуге постепенно подтаскивали его к нашему кораблю, и вот он уже почти рядом с самым дальним из брошенных нами концов. Он ухватился за него. Сорвался. Снова ухватился. Снова сорвался. Я увидел его остекленевший взгляд. Красные от соленой воды, невидящие глаза. Безумные. Дикие. Увидевшие смерть.

— Сэм! — заорал я. — Сэм! Ради всего святого! Сэм!

Мой старый друг Сэмюэл Кинг сделал последнее нечеловеческое усилие. Ухватился. Удержался. Осилил.

К полудню шторм утих. От него осталось только расплывчатое пятно на кромке мира — там, где встречаются море и небо. Солнце светило, дул издевательски-легкий ветерок. Мистер Барвик доложил, что поломка ахтерштевня несерьезная. Штормом также разбило затворные механизмы у шести пушек, сорвало два артиллерийских квадранта, сломало несколько рей и повредило два цепных насоса. За борт смыло четверых: Яна Саффа, Томаса Бара, Дейви Хауэлла, Неда Энгера. (Да будет всевышний милостив к их душам. Такой смерти не заслуживают даже тараканы.) Из команды злосчастного «Храбреца» мы спасли только Сэма Кинга...

Я спросил индейца, зачем он забрался в шторм на мачту и привязал себя к ней. Он ответил, что так он себя чувствовал в большей безопасности.

— Мы, чибчи, забираемся на деревья, спасаясь от диких зверей и испанцев, — сказал он мне.

Не знаю, верить ему или нет. Во всяком случае, наше счастливое спасение его особенно не впечатлило.

Что до меня, то раны оказались пустяковыми. Оно и лучше, ибо наш корабельный врач утонул.

С той штормовой ночи ветер не стихал ни на день, и только однажды небеса расщедрились на дождь. Но, слава богу, это был такой ливень, что, приказав моим людям расставить пустые посудины по палубам и прежде всего под намокшими парусами, я сумел собрать двадцать пять бочек драгоценной жидкой манны небесной.

Последние сутки ветер пронизывает до костей. Холодный туман окутал меня, словно плащом.

До Ньюфаундленда не больше двух дней пути. Но я не знаю, доберусь ли живым до гавани Сент-Джона. Команда моего корабля замыслила последовать примеру Уолластона, Уитни и других. Со всей определенностью я это выяснил только вчера, хотя кое-какие слухи доходили до меня и раньше, сразу после шторма.

Голова моя как чан с кипящим вином.

Забраться в такую даль, столько поставить на карту, потерять сына, спасти друга — и столкнуться с предательством на собственном корабле!

Во главе заговорщиков стоит, насколько мне известно, вечно всем недовольный солдат Ричард Хед. Его сообщники хотят захватить корабль, поставить Хеда капитаном и податься в пираты. Их оценка происходящего покоится на убеждении, что я плыву к своей смерти, и большинство считает, что их казнят вместе со мной.

В первый раз о заговоре я узнал от моего пажа Робина. Он вбежал в каюту, словно за ним гнался сам дьявол, — щеки горят, глаза выпучены.

— Капитан, — закричал он, — они хотят убить вас!

Признаюсь, я не придал его словам особого значения.

Он способный, но ленивый юноша, наяву грезит приключениями.

— Кто хочет убить меня?

— Все. Они говорят, что всадят вам в спину кинжал!

— Один кинжал всей командой? Должно быть, цинга доконала их.

Робин не улыбнулся.

— Берегитесь, капитан. Я слышал, как они договаривались внизу. Один из них сказал, что вы сошли с ума. Тот солдат, у которого черная заплатка на лбу. Он говорил другим, что их единственное спасение — избавиться от вас.

— Хорошо, я приму это во внимание, — пообещал я. — А теперь почисти занавеси.

Во время шторма залило морской водой зеленые шелковые занавеси, закрывающие мою резную дубовую кровать. Недовольно бормоча, Робин отправился отчищать их.

Я знаю этого Хеда — законченный негодяй. Заплатка на лбу якобы прикрывает рану, полученную в Турции. Не верю, что он хоть раз скрестил с турком мечи. Скорее всего повязка скрывает язву, которую он подцепил в притонах.

О том, что узнал от Робина, я не сказал никому. Честно говоря, не очень этому поверил. Я знал, что большая часть моих людей не заслуживает доверия: чего ждать от наемников, бегущих от правосудия? Сейчас они устали и обозлены, им совсем не хочется возвращаться домой без добычи, на которую они рассчитывали, и отвечать перед законом, который нарушили. Но одно дело брюзжать и бранить власти, и совсем другое — убить своего законного командира. Я понаблюдал за Хедом, но не заметил в нем ничего, кроме угрюмости и брюзгливого недовольства. А в сложившихся условиях это нормально. Я решил, что Робин преувеличивает, что он ослышался или неправильно понял ворчливые жалобы и пустые угрозы.

Но вчера вечером ко мне пришел Сэм Кинг и рассказал то же самое.

— Хед подбивает их стать пиратами, — сказал он. — Его поддерживает по крайней мере три четверти команды.

— Ты это сам слышал?

— Да.

— Тогда плохо, — признался я. — Уж если дошло до твоих ушей, значит, об этом знают все и, следовательно, намерения у них серьезные. Ты самый близкий мне человек на корабле. Хед не может не знать этого.

Сэм посасывал свисающий ус.

— Я думаю, у него тонкий расчет, — задумчиво произнес он.

— Ты хочешь сказать, что он намеренно распускает слухи о заговоре? Зачем?

— Чтобы напугать вас.

Я рассмеялся. Покачал головой.

— В таком случае, нам не о чем беспокоиться. Меня не напугает целый корабль таких ричардов хедов. Он, может быть, воображает, что я добровольно передам ему командование кораблем? Этот идиот, должно быть, спятил.

Сэм смутился. Потом продолжал:

— Мне кажется, у него есть два плана. Первый — захватить корабль, когда мы придем на Ньюфаундленд. У него достаточно сообщников, чтобы ускользнуть незаметно после ремонта корабля и пополнения запасов.

— Оставив меня в Сент-Джоне?

— Да.

— Мертвым или живым?

Сэм горько усмехнулся.

— С точки зрения Хеда, это не имеет значения. Его единственная трудность — привлечь на свою сторону мистера Барвиха.

— Он, надеюсь, не с заговорщиками?

— Не думаю. Но поручиться не могу.

Я кивнул. Меня не удивило, что даже штурман моего собственного корабля может быть подкуплен или запуган негодяями. Если бы мы возвращались к королю, который верит в нас, то, несмотря на уготованную мне участь, команда могла бы надеяться сохранить свои головы. Но теперь даже самый тупой матрос «Судьбы» уже понял, что король Яков желал нашей неудачи с самого начала.

— Ты говорил о двух планах. Какой же второй?

Сэм вздохнул. Опустил глаза и начал вычерчивать мозолистым указательным пальцем круги на морской карте, разложенной у меня на столе.

— Лоренс Кеймис, — промямлил он.

— Кеймис? При чем здесь Кеймис?

— Хед надеется, что вы разделите его судьбу, — сказал Сэм.

Я чуть не задохнулся.

— Этот жалкий мистер Хед сильно недооценивает меня. Уж не считает ли он, что я убью себя только из-за того, что он распустил слух о своем намерении украсть мой корабль и стать пиратом?

— Я слышал, — сказал Сэм, — как он убеждал других, что вы в любом случае покончите с собой. Он не понимает ваших действий.

Что-то в голосе Сэма заставило меня задуматься. Наконец я тихо сказал:

— И ты тоже.

— Адмирал?

— Ты тоже не понимаешь моих действий, Сэм. А знаешь ли ты меня? И понимал ли ты меня когда-нибудь вообще?

Мой старый друг закрыл глаза. Я увидел, что он плачет.

— Я знаю вас со времени нашего похода во Францию. Лучшего человека я не встречал. Но я не понимаю вас. Да, сэр. Признаю. Не понимаю вас и думаю, что вы сами не понимаете. Вы плывете навстречу смерти. Вы возвращаетесь на плаху. — Он открыл глаза. В них блеснула решительность. — Я пойду за вами. До конца. И не потому, что вы спасли мне жизнь, когда потонул мой «Храбрец». Вы это хорошо знаете. У меня нет выбора. Вы мой друг. Вы приняли решение, и я ему подчиняюсь. Но если бы у меня был выбор... если бы я мог влиять на ваши решения...

— Ты бы присоединился к мистеру Хеду?

Я пожалел об этих глупых словах еще до того, как они сорвались у меня с языка.

Ни один мускул не дрогнул на лице Сэма. Он спокойно смотрел на меня.

— Я бы спас вас от вашего собственного безрассудства, — хрипло прошептал он.

Я не мог смотреть в его честные глаза. Молча сидел, уставившись в свои морские карты. Потом вытащил кинжал и провел черту по океану до берегов Англии.

— Это наш курс. Мистер Хед не остановит меня. И ты меня не остановишь. И сам я, судя по всему, себя не остановлю. Я дал слово. И сдержу его. Кроме того, ты слишком быстро отчаиваешься. Это тревожит меня. Ты никогда не был паникером. Должно быть, мозги у тебя немного отсырели во время купания в шторм. Секретарь Уинвуд...

— Целый лес уинвудов не спасет вас от короля Якова! Он твердо решил погубить вас!

— Вы так думаете, капитан?

— Я это знаю, адмирал. И вы тоже.

Я воткнул острие кинжала в сердце Англии.

15 апреля

Сегодня на рассвете слева по курсу появилось побережье Ньюфаундленда, по моей команде горнист протрубил сбор, и все выстроились на шканцах. Справа от меня, положив руку на рукоять меча, стоял Сэм Кинг, слева — мистер Барвик. Было прохладно. Чтобы не дрожать от холода, я попросил Робина приготовить мне две рубашки. Не хватало, чтобы они подумали, будто я боюсь.

Не теряя времени даром, я сразу перешел к делу:

— Джентльмены, наши планы изменились. Я решил плыть домой, в Англию, не пополняя запасы и не ремонтируя корабль в гавани Сент-Джона.

Все на мгновение затаили дыхание, раздалось несколько неодобрительных возгласов, потом наступила тишина. Взглянув на негодяев, сгрудившихся вокруг Ричарда Хеда, я заметил: они поняли, что я предупрежден об их намерении стать пиратами.

Сам Хед лениво опирался на бочку для дождевой воды. Маленьким кривым ножом он ковырял в зубах. Солнце, отражаясь от воды, бросало блики на черную повязку на лбу, отчего она казалась третьим мигающим злобным глазом.

— Есть ли вопросы, джентльмены? — поинтересовался я.

Большинство подлецов косилось на своего вожака. Хед молчал. Он продолжал ковырять в зубах блестящим лезвием.

Тишину нарушил наш оружейный мастер Уильям Герден. Он вышел вперед, сложив руки на могучей груди.

— Адмирал, — сказал он, — я не обсуждаю ваше решение. Но я хотел бы знать причину. Почему надо сразу плыть в Англию, когда вы обещали, что мы отдохнем в Сент-Джоне?

Я кивнул.

— Я скажу почему, мистер Герден, хотя это и не доставляет мне удовольствия. У нас на борту есть джентльмены, столь мало заботящиеся о моем благополучии и собственной выгоде, что они готовы помешать моему возвращению в Англию. Они составили заговор с целью захватить мой корабль, как только я приведу его в гавань Сент-Джона. Меня они собираются оставить на мели, то есть на Ньюфаундленде, а «Судьбу» превратить в пиратское судно. Но, по моему мнению, те, кто замыслил такое предприятие, не додумали его до конца. Меня освободили из Тауэра по велению короля. Я возвращусь в Англию и отдам себя на его милость. Любой из вас, кто препятствует мне, не только делается пиратом — он становится между мной и королем. Если этого человека не убью я, его, надо думать, убьет король Яков. — Я замолчал. Внимательно посмотрел на каждого из тех, кто окружал Ричарда Хеда. Увидел, что мои слова произвели на них впечатление. — У меня же осталась только моя честь, и я постою за нее, — продолжал я спокойно. — Если кто-то из вас действительно хочет лишить меня права умереть благородной смертью, пусть выйдет вперед и постарается свершить свое подлое дело.

Я вынул меч из ножен и ждал целых две минуты. Никто не вышел. Они стояли не шелохнувшись. Некоторые смотрели на Хеда. Но Хед закрыл глаза.

Высоко на вантах я заметил индейца. Он бесстрастно взирал на нас сверху. Не знаю, что из происходящего он понимал. Сейчас мне кажется, все и так было понятно.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Кажется, среди нас нет настоящих бунтовщиков. Меня это радует, джентльмены; радуюсь и за вас и за себя. Нас и так слишком мало для перехода через Атлантику, не хватало еще лишиться нескольких дюжих мужчин, которых пришлось бы вздернуть на рее. Вы согласны?

Они закивали головами.

Но я спрашивал только одного из них:

— Вы согласны, мистер Хед?

Хед, нахмурившись, рассматривал острие ножа. На мгновение показалось, что сейчас он метнет его в меня. Губы его сжались. Лицо почернело.

— Мистер Хед!

Негодяй поднял глаза.

— Вы согласны, мистер Хед? Вы согласны, что никакого бунта нет?

Хед смотрел на меня не мигая. Он задыхался.

— Правильный ответ, — сказал я тихо, — «да, сэр».

Хед ничего не ответил.

— Да, сэр, — повторил я. — Скажите «да, сэр», если вас не затруднит, мистер Хед.

Хед плюнул на лезвие ножа.

А затем:

— Да, сэр, — пробурчал он.

— Громче!

— Да, да сэр! — заорал Хед.

Я кивнул. Вложил меч в ножны.

— А теперь, мистер Хед, выбросьте ваш нож за борт.

Внешне незначительный, но очень важный момент истины, Кэрью. Если Сэм Кинг прав — а у меня нет оснований ему не верить — и три четверти моей команды были готовы поддержать этого негодяя и предателя, то для него настал момент заявить о себе. Теперь все зависело от правильности моего суждения об этом человеке. Если черная повязка на лбу действительно скрывала — как то утверждал Хед — рану, полученную в бою с турками, то мне конец.

Сын, сейчас я совершенно уверен, что Ричард Хед никогда в своей жизни не скрещивал мечей ни с одним турком. Он даже не осмелился принять вызов престарелого английского джентльмена, которому холодным апрельским утром требуются две теплые рубашки, чтобы удержать съежившееся тело от лихорадочной дрожи.

Потому что...

Потому что Ричард Хед помедлил, переминаясь с ноги на ногу, а потом забормотал:

— Но это подарок отца.

Первым засмеялся Сэм Кинг. За ним мистер Барвик. Затем его преподобие мистер Джоунз, мужчина нервный, который смеется ослиным смехом, да и то нечасто. Смех распространялся, как пожар в сухом лесу. Напряжение тяжелой сцены таяло, как струйки тумана с заиндевелых палуб под лучами восходящего солнца.

Я не засмеялся. Я даже не улыбнулся.

— За борт, мистер Хед. Либо вы, либо нож вашего отца. Мне все равно.

Ричард Хед закрыл глаза. Я заметил, как на его грязной шее дергается нерв. Его дружки замерли.

И тут с гримасой трусливого повиновения негодяй размахнулся и швырнул нож за борт. Он дугой сверкнул в солнечных лучах и упал в воду. Тишина стояла такая, что я услышал едва различимый всплеск.

— Благодарю вас, — сказал я.

Несколько матросов захлопали в ладоши и затопали ногами. Совершенно опозоренный Хед низко опустил голову и отвернулся. Но самое главное было еще впереди.

Наш корабельный кок Симон Тавернер, толстый коротышка с хитрыми глазками, первый заговорил об этом. Он неуклюже вышел вперед.

— Адмирал, — сказал он, — вы забыли одну вещь.

— Попридержи язык, — рявкнул капитан Кинг, к которому вернулась уверенность.

Сдерживая Сэма, я положил ему на плечо руку:

— Давайте послушаем новости камбуза. Нам еще потребуются соленая говядина и свинина мистера Тавернера. А также сушеный горох и бобы, не говоря уже о заплесневелых галетах. У нас впереди еще тысяча восемьсот миль океана. Преодолеем мы их или нет, во многом зависит от сытости наших желудков.

Кок откашлялся.

— Сэр Уолтер, я за вас. Не бунтовщик. Никогда им не был. Но если я вернусь в Англию, меня ждет виселица.

— Это почему же? — спросил я.

— Убийство, сэр.

— Тогда все справедливо, мистер Тавернер.

Тавернер сплюнул.

— Я убил хозяина харчевни, только и всего.

— Тухлым супом?

— Нет, сэр. Он отказался выдать мое жалованье. Началась драка. Я не хотел убивать этого старого мозгляка. Просто ударил его черпаком. Откуда мне было знать, что у него слабое сердце?

Я покачал головой:

— Печальный случай, мистер Тавернер. И хотя я теперь вижу, почему вы согласились плыть с нами, могу только указать вам на вашу недальновидность. Следовало знать, что в конце концов мы вернемся. Будем считать, что вы просто отложили свое свидание с виселицей на более поздний срок.

Тавернер продолжал гнуть свое. Взгляд его выражал искреннее отчаяние.

— Я надеялся на помилование, сэр. И не я один. Клянусь богом. Нас много таких, которые подписали договор, потому что вы обещали королю, что привезете золото, а если будет золото, то король, думали мы, будет доволен и простит нам прошлые прегрешения. А теперь вы везете нас в Англию, а у нас нет и позолоченной пуговицы, чтобы купить королевское помилование. Честно скажу, адмирал, если бы мы сделали стоянку на Ньюфаундленде, я бы не пошел в пираты. Но я бы убежал, сэр, клянусь богом, убежал.

— Дезертирство, — прорычал Сэм Кинг. — Он хвастается тем, что стал бы дезертиром.

Я поднял руку. Искренность Тавернера тронула меня. Как бы я ни презирал его аргументы, они все же вызывали во мне достаточно сочувствия, чтобы послушать и других.

— Кого еще ждет виселица по возвращении в Англию? — спросил я.

Более дюжины матросов вышли вперед, потупив взор и неловко шаркая ногами. Я выслушал каждого. По большей части их преступления были незначительными. Я не склонен прощать никакие преступления, Кэрью. Но беру на себя смелость усомниться в разумности той суровости, которой отмечены некоторые английские законы. Следует ли лишать жизни того, кто стянул пять шиллингов? Украл трех коров? Сжег стог соседского сена? По мнению многих сильных мира сего — следует, поскольку, дескать, закон есть закон и его нарушение оставляет дыру в ткани общества. А я скажу, что общество, требующее смертной казни для столь мелких мух, есть просто-напросто паучья сеть. Наказывать их стоит, но не смертью же. И недаром вельможные пауки ходят по ней совершенно спокойно, хотя виновны в гораздо более серьезных прегрешениях. Я собственными глазами видел, как власть имущие ради личной выгоды делали с законом все, что хотели.

— Послушайте, — сказал я. — Я предлагаю вернуться в Англию тем же путем, каким мы плыли сюда. Нашей первой стоянкой будет Кинсейл в Ирландии. Те из вас, у кого есть причины ожидать виселицы, будут по прибытии туда свободны. Понятно? Я требую от вас верности только до Ирландии. Вы согласны?

Они согласились. Думаю, с благодарностью.

И плавание продолжается. Под тусклым небом, в крутом бейдевинде, корабль зарос грязью, вода в бочках быстро протухает. Хлеб заплесневел и зачерствел. Кости мои скрипят от холода. Меня покинули последние надежды. Оставив за собой Ньюфаундленд, мы изготовились переплыть Атлантику. Команда выполняет работу словно в забытьи. Я обещал сохранить их головы, но кто поможет мне сохранить свою? Мы плывем на восток, луна из-за облаков посмеивается над нами. С бунтом, кажется, покончено. Хед ковыряет в грязных зубах грязными ногтями. Сегодня ночью я могу спокойно размышлять только о своей смерти.

21 апреля

Туман. Вот уже два дня корабль окутан серой вязкой пеленой. Судя по всему, мы прошли около шестисот миль на восток по Атлантике.

Между моей «Судьбой» и той судьбой, что ожидает меня в конце долгого пути домой, еще по крайней мере тысяча двести миль океана. А вообще-то я рад этому мерзкому туману. Готов плыть в нем хоть вечность.

Ветер стих на шестой день после Ньюфаундленда. Гольфстрим несет нас тихо и печально вместе с водорослями, «Судьба» сейчас ничем не отличается от обычной щепки во власти течений. Туман во всем и повсюду. Вверху» внизу, впереди, за кормой, слева и справа Обвисшие паруса, кажется, сделаны из тумана, впрочем, и серое море тоже. Такое однообразное унылое смешение стихий сродни моему настроению. Если я сейчас выйду на полуют и встану над каютой мистера Барвика, то носовую часть моего корабля я не увижу. Туман поглотил ее, избавил меня от необходимости даже думать о ней. В то же время я заметил, что туман на море увеличивает все предметы. Канаты стали толстыми как змеи, водяные капли, срывающиеся с них, кажутся мне крупными глобулами яда. Сучки и щербины под ногами на палубе вырастают до размеров головешек из потухшего костра.

Если самые отъявленные негодяи из моей команды серьезно намеревались довести до конца свои предательские планы, то в последние двое суток они должны были проявить себя. Слепой, послушна бредущий в полусне сквозь сумрачные непроницаемые атлантические туманы корабль мог стать легкой добычей злодеев. В любую из этих ночей они могли перерезать мне горло, хотя это и стоило бы им нескольких собственных глоток, ибо Сэм Кинг теперь дежурит у моей каюты. Если бы почему-то они хотели избежать убийства, то могли бы отправить меня дрейфовать в лодке с немногими оставшимися джентльменами за компанию. Ни того, ни другого они не сделали, и опасения отпали, испарились. Выступив против них в открытую, я показал им, что их Ричард Хед — жалкий трус, один из тех, кто смел за спинами других, но встретив достойного противника, бежит прочь, как перепуганная крыса. Я стреляный воробей, достаточно повоевал с ричардами хедами этого печального мира.

Мое обещание отпустить всех нарушителей закона в Кинсейле успокоило большинства из них. Они, я думаю, поняли, что я обещал им спасти их головы, если они помогут мне рискнуть моей собственной. Эта честная сделка. Заключенная в ней ирония доставляет мне мрачную радость.

22 адреса

Начну с того, что вчера я уснул, уронив голову на эти страницы.

Индеец кричал.

Я проснулся. Меня разбудил его крик. Индеец кричал не переставая. Ужасным криком. Никогда не слышал ничего подобного.

Я вскочил, опрокинув кресло. Подбежал к двери каюты. Дверь была заперта снаружи!

В каюте я всегда держу топор. В рундучке под койкой. Вытащив рундучок, я схватил топор И в одну минуту взломал дверь.

Снаружи в неестественной позе лежал Сэм Кинг. Моей первой мыслью было, что он мертв. Нет, он был жив. Но без сознания. Лежал в луже собственной крови.

День уже занялся, но туман скрадывал видимость. Я на ощупь пошел в направлении, откуда несся крик. По мокрой палубе. Поскользнувшись, я упал с трапа.

Неожиданно все стихло. Призрачная тишина. На мгновение, ошеломленный падением, я решил, что все еще сплю. В тумане раздался сухой треск пистолетного выстрела. А за ним, пронзая мой череп, разнесся этот невероятный, леденящий душу крик. Легкие человека не способны исторгнуть такой вопль. Но это был и не рев раненого зверя. Я знал, кто кричит. Думаю, что знал и почему.

Они повесили индейца на правом ноке рея. «Они» — это Ричард Хед и полудюжина его дружков. Хед с пистолетом в руке командовал мерзавцами. Командовал? Жуткий содом, открывшийся моему взору, едва ли заслуживает этого слова. Это была анархия убийства. Ад кромешный.

Сообщники Хеда, зажав уши, метались по палубе. Им удалось связать индейца, накинуть ему петлю на шею и приладить веревку к рее. Там, наверху, он и висел, едва различимый в тумане. Но негодяи недооценили его силу. Он сумел вырвать одну руку и уцепился ею за веревку над головой. Теперь он крутился в воздухе и кричал. Промашка их заключалась в том, что они не заткнули ему рот кляпом.

Индеец рассказывал мне об этом крике. Крик Золотого Человека — так он называл его. Он приписывал ему какую-то демоническую силу. Говорил, что он сводит людей с ума. Я ему не поверил.

Верю ли я ему сейчас? Это неважно. Я знаю только то, что видел своими глазами. Что видел, что слышал, чему был свидетелем.

Негодяи носились по палубе: лица искажены, глаза выпучены. Так выглядят люди на дыбе. И пыткой для них был крик индейца. Пока он кричал, они не могли оторвать рук от ушей. Но как только он замолкал, чтобы набрать в легкие воздуха, они бросались к нему, карабкались по рантам и старались дотянуться до его ног, чтобы дернуть вниз и удавить. Каждый новый крик отгонял их прочь; срывал со снастей (так порыв свежего ветра сбивает с дерева гнилые яблоки), заставлял вертеться по палубе: ни дать ни взять дервиши или больные в припадке падучей.

Сам Хед приложил что-то к уху, пытаясь защититься от крика индейца. Я узнал эту вещь. Он прижимал к уху колпак индейца, смешную коническую шапку, связанную из серых волокон дерева кабуйя. Свободной рукой Хед стрелял из кремневого пистолета или подбадривал своих прихвостней. Но теперь он уже целился прямо в него.

Я не сразу разобрался в происходящем. И все же на распутывание сложностей я потратил немного времени. Зажав топор в руке, раздавая удары налево и направо, я бросился к мачте и проворно взобрался до бойфута. Упираясь в железный обруч, я со всей силой ударил топором по рее, на которой висел индеец. Рея треснула, сломалась, и индеец рухнул на палубу. Ослепленный гневом, я действовал инстинктивно и быстро. Оглядываясь назад, вижу, что все делал правильно. Если бы я попытался перерубить веревку, то мог бы ранить индейца. А для осторожности времени не было. Кроме того, поскольку брйфут служил хорошей опорой для тела, я мог вложить в удар весь мой вес и всю мою силу. Конечно, был риск, что индеец при падении разобьется насмерть. Но он не разбился. Он кубарем катился по палубе. Потом по-кощачьи присел на корточки, отряхнулся и прыжком встал на ноги. Индеец — одна рука его все еще привязана к телу, на шее болтается веревка с обломком реи — поднял вверх правую руку и что-то пронзительно крикнул. Что он выкрикнул, я не знаю — должно быть, что-то на своем родном языке. Но что он хочет, я знал и без слов. Я бросил ему топор. Он на лету поймал его.

Все дальнейшее было кровавым кошмаром. Молю бога, чтобы забыть его, но, думаю, не смогу никогда. Опишу кратко. Подробности слишком ужасны.

Индеец перестал кричать и молча бросился на врагов. Рубил и резал. Некоторые пытались отбиваться. Напрасные усилия. Он разил топором, как ангел господень. Неуязвимый, он надвигался неумолимо. Его противники повергались во прах.

Я спрыгнул на палубу, вытащил меч из ножен и встал с ним рядом. Хед выстрелил в нас из пистолета. В тумане промахнулся. Заряды у него кончились, он отшвырнул пистолет и схватил багор. Стал ждать меня. Я не замедлил появиться.

Помню пронзительный вой боцманского свистка. Затем горн мистера Барвика пропел сигнал «К бою!». Ко времени появления на палубе наших солдат бой закончился.

Я убил только двоих. Одним из них был Хед. Заплатка слетела у него со лба. Под ней оказался прыщик.

Индеец позаботился о пяти других негодяях. Пяти ли? Возможно. Кто знает?

Окончание следует

Перевел с английского Ю. Здоровов

Племена сельвы

На публикуемом снимке изображены индейцы племени яномама, живущие на территории Бразилии и Венесуэлы.

Фразе этой можно доверять лишь с оговорками. Яномама называют еще и яноама, и ианоама. Могли их назвать и иначе — в зависимости от того, как бы они сами ответили спросившему. А ответить они могли по-разному. (Об этом несколько ниже.) Кроме того, знают ли они, что живут в Бразилии или Венесуэле?

Итак, с достаточной степенью уверенности мы можем сказать: перед нами индейцы Амазонии, снятые во время праздника.

Вообще вопрос о том, сколько сейчас сохранилось индейцев в сельве — тропических дебрях Южной Америки, — очень труден.

В сообщениях из Амазонии, когда разговор идет о населении, перечисляются люди («столько-то тысяч людей») и — отдельно — племена индейцев. Естественно, что никто не отрицает за индейцами права называться людьми, но в данном случае под «людьми» имеются в виду граждане той или иной страны, пришедшие в сельву, чтобы осваивать ее: рыбаки, рабочие, охотники.

Когда пришло время освоения сельвы в государственном масштабе, против леса двинули мощную технику: тракторы, бульдозеры, экскаваторы. Ухватившие выгодные подряды компании усовершенствовали свое оружие: в ход пошли дефолианты и напалм. Компания должна получить свое как можно быстрее и с возможно большей выгодой. Думать при этом о судьбе кучки жалких дикарей пришельцы не будут...

Индейцы сосчитаны на племена хотя бы потому, что численность их просто неизвестна. Хотя бы потому, что они всячески избегают контактов с представителями власти. Это им, естественно, не всегда удается, но, во всяком случае, индейцы делают для этого все возможное. Даже если представитель власти — это врач, который хочет проверить состояние здоровья и раздать медикаменты. Просто за многие века лесные жители привыкли к тому, что при любом из контактов они всегда остаются потерпевшей стороной.

В конце концов мы не можем даже точно сказать, что такое «племя». Это может быть и замкнутая этническая общность со своим, не похожим ни на какой другой, языком, со своим обликом и обычаями. Это может быть и часть какого-то большого объединения: все говорят на одном языке, возводят себя к общему предку, но у разных родов свои названия. Так вот, индейцев яномама называют в специальной литературе и племенем, и группой племен. Их роды — кохоротари, пешихера-кутери, шинахоротери и другие — могут враждовать друг с другом. И на вопрос: «Какого ты племени?» — ответят в зависимости от того, кто спросит: и яномама, и пешихераку-тери.

Есть и еще одна причина, по которой трудно узнать у лесного индейца его имя и название его племени. Считается, что чужак, если будет знать, как зовут человека и его народ, может причинить им зло.

И потому на вопрос: «Как тебя зовут?» индеец ответит: «Мой зовут Жозе Карлуш Карвальо» — по имени какого-нибудь гаримпейро-старателя, забредшего в свое время в лесные дебри. Случай с Жозе Карлушем нами не выдуман. Так, корреспондент журнала «Оризонти», добравшийся до затерянной в сельве индейской деревушки, был поражен тем, что у людей, явно не имевших контактов с цивилизацией, во-первых, португальские имена, а во-вторых, не столь имена, сколь одно имя, ибо Жозе Карлушем Карвальо звали всех мужчин, всех женщин и всех детей. Через год всех в деревне звали Афонсу Шмидт Перейра — так звали репортера. Впрочем, некоторые женщины носили имя Нелсон Бранку, являясь тем самым тезками фотографа, сопровождавшего Шмидта.

Когда в разговорной речи употребляют слово «трибу» — «племя», это может означать и деревню, и род. Это может быть несколько десятков тысяч человек, и просто — несколько десятков.

Но разве в этом дело?

Каждый народ, каждая человеческая общность уникальна и неповторима. Какими бы странными и отсталыми они ни казались людям, пришедшим из другого мира, — своими обычаями, представлениями, раскраской, одеждой (или отсутствием ее), — не следует забывать, что люди эти освоили чуть ли не самые негостеприимные и трудные для жизни места на нашей планете — влажный тропический лес.

Л. Мартынов

Д. Давков. Обида

Как мы сообщали, редколлегия журнала «Вокруг света» проводит конкурс короткого фантастического рассказа. Участвовать в нем мы пригласили молодых литераторов, читателей. На конкурс уже поступили десятки произведений. Публикуем первый рассказ.

Они сидели на берегу океана. Была ночь, огромная луна задумчиво глядела на них сверху, а по лениво перекатывающимся волнам тянулась золотистая мерцающая дорожка. Они встречались уже несколько месяцев, но впервые — ночью. Она была очень занята в последние дни: рассчитывала маршрут межгалактической экспедиции к альфе Центавра, но все равно пришла. Ей казалось, что сегодня Он обязательно скажет ей что-то очень важное.

Сначала Он долго молчал, изредка поглядывая в ее сторону. Молчала и Она, боясь нарушить тот неуловимый контакт, который устанавливался между ними. Наконец Он заговорил. Она никогда не понимала его странную тягу к философии, а уж сейчас это было бы совсем некстати. Но Она знала, что ему нужен какой-то подход к основному разговору, и вежливо слушала его пылкую, взволнованную речь. Ее сердце замерло, когда Он от далеких светил перешел к Солнцу, а затем к Земле.

— Кто мы? — спрашивал Он. — Мы — разум Вселенной, но кто создал нас?.. Может быть, не тот, кто создал эти миры... Мы, например, создаем механизмы, чтобы они работали на нас. Наша цель — создать аппараты такие же совершенные и универсальные, как мы... Чтобы они были разумны, подобно нам... А они, само собой разумеется, должны создавать другие машины, так сказать, свое потомство...

Она вздрогнула и почувствовала, как где-то внутри поднимается большое и теплое чувство.

— Мы стремимся воссоздать в них, — продолжал Он, не замечая ее состояния, — как бы самих себя... Но, совершенствуясь, их разум может воспротивиться... Где же выход? Значит, мы должны постоянно их контролировать, вносить поправки в их мышление...

— Я не понимаю... — с досадой перебила Она.

— Сейчас поймешь, — оживился Он. — Представь, что на нашей планете была однажды какая-то цивилизация... Непонятная для нас... духовная, что ли... Может, даже из совершенно другого состояния материи, и в один прекрасный день она исчезла...

— Куда? — вздохнула Она.

— Да никуда... Она, так же как и мы, создавала машины все совершеннее и совершеннее, пока те не превзошли их в мышлении и работоспособности...

— Ну а как же физические законы?

— Мы познаем только то, что позволяет воспринять наша логика... Я давно понял это, понял сам... Из неживого не может возникнуть живое!

— А как же чувство красоты, наконец, любовь?..

— Любовь нужна только для продолжения рода!

— Ну хватит! — Она вскочила. — Ты... просто бесчувственный чурбан!

Она быстро двинулась прочь, еле сдерживая слезы, обиженно покачивая телескопической антенной и тяжело переваливаясь с гусеницы на гусеницу.

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №03 за 1986 год

«И научите их читать...»

За синей далью — океан

Лед и скалы Курейки

Пока растет тростник...

Беспокойная прерия

Салака с брусничным вареньем

Бронзовый век Таймыра

Цветные паруса Баджао

Клыки дракона

«…Безотлагательно организовать экспедицию»

На «Тивии» вокруг Европы

За тридевять снегов

Хал Чёп

Роберт Най. Странствие «Судьбы»

Племена сельвы

Д. Давков. Обида