Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №05 за 1986 год

Через пролив — на материк

Третий год пробиваются через болотистую тайгу Сахалина строители газопровода Оха — Комсомольск-на-Амуре. В сентябре 1985 года они провели уникальную операцию — уложили на дно пролива Невельского глубоководную часть дюкера. Сейчас на мысе Погиби строители ведут подготовительные работы, чтобы в летнее время приступить к наращиванию стальной нитки перехода через морскую преграду.

Вертолет Ми-8 взял на подвеску срочный груз и, пересекая Сахалин с востока на запад, направился к мысу Погиби. Машина пронеслась над плотными массивами тайги, обошла высокие вершины горного хребта. Промелькнули внизу озера северосахалинской лесотундры, за которыми открылось освещенное солнцем полотно пролива Невельского. Остров и материк почти рядом. Так кажется с высоты, и лишь игрушечные силуэты транспортных судов говорят о том, что это не так. Вообще-то здесь самое узкое место Татарского пролива — всего семь тысяч метров с небольшим. В годы Великой Отечественной войны строители проложили с Сахалина на материк нефтепровод. Его подводный дюкер они опускали на дно зимой, с поверхности льда. А сейчас на мысе работает передовой отряд строителей газопровода Сахалин — г. Комсомольск-на-Амуре. Нитка газопровода уже пролегла вдоль восточного побережья Сахалина почти по всей трассе Даги — Оха. Ее многокилометровые плети строители подведут и сюда, к мысу Погиби. Газовая магистраль пересечет болотистую тайгу и многочисленные реки. Трудными километрами ведут ее к проливу монтажники. Нелегко давались переходы через реки Эвай, Вал и Пильтун. Да сколько их на пути, вроде небольших, но в половодье бурных...

Вертолет приземлился у поселка Погиби. Здесь базировались моряки и отряд монтажников. Им предстояло провести уникальную операцию — протянуть через пролив дюкер первой нитки газопровода, причем протянуть необычным способом — с помощью буксирных судов.

Анатолий Иванович Сезин, заместитель управляющего трестом Сахалинморгазпромстрой, приехал сюда из Охи, чтобы руководить этой операцией. Инженер-строитель магистральных газопроводов, он работал и в Средней Азии, и в тюменской тундре...

Головная плеть дюкера лежала на специальных катках. По ним, словно на многоколесной тележке, труба, буксируемая судами, будет скатываться в воду. Рельсы узкоколейки кончались у самого уреза воды.

Дюкер должен лечь точно по створам в траншею, которую подготовило для него летом землеройное судно «Зея». Пролив судоходен. То и дело в его фарватер входят идущие на промысел рыболовные суда, советские и иностранные транспорты, и это накладывает особые требования к надежной укладке труб на дне пролива.

Еще раз небольшой портовый буксир проходит по створам с кошкой, проверяя, не занесло ли течением в ложе дюкера что-нибудь нежелательное. Подводный путь чист, и надо подавать с берега на буксирное судно «Нефтегаз-27» проводник — тонкий трос, чтобы с судна на сушу протянуть буксирный канат.

Кажется, весь поселок высыпал на песчаный берег. Пришли даже те, кто работал ночью на разгрузке труб, доставленных теплоходом «Пионер Охи». Все внимание обращено на заходящие в створы газопровода и маневрирующие в фарватере буксиры «Нефтегаз-27» и «Нефтегаз-14».

Давно уже в проливе полная вода. Встречные течения — северные и южные, обычные здесь, успокоились. Но, зная, что затишье установилось на короткое время, Анатолий Иванович поторапливает команду водолазного катера выйти навстречу буксирам. Три монтажника, три брата Шевченко — Алексей, Сергей и Василий,— тоже спешат, намереваясь за несколько заходов связать буксиры с берегом.

...Не один день борются с течением, ветрами и тяжестью двухкилометрового стального каната команды «двадцать седьмого» и «четырнадцатого». Изо всех сил стараются помочь им небольшие портовые буксиры. И вот наконец основной трос одной чашей прочно зацеплен за дюкер, другой — за лебедку «Нефтегаза-27». Теперь остается немного подровнять изгиб лежащего в воде коренного каната, и тогда можно начинать протяжку. Сезину хотелось бы сделать это теперь же, но светового времени, кажется, не хватит. К тому же стала портиться погода. Братья Шевченко, крепившие к тросу сигнальный буй, возвращались к берегу. Решено было поставить «Нефтегаз-27» на якорь до утра.

Усталым, не спавшим как следует ни одной из последних ночей Анатолий Иванович поздно вечером возвратился в поселок. Чувство какой-то досады томило его. Видимо, потому, что не привык инженер останавливать живой процесс тогда, когда он стал явно ладиться. Но и спешить в еще не изведанной ситуации Сезин не собирался. Одно дело — тащить тысячетонную трубу, скажем, через Волгу, где можно легко рассчитать объемы работы и выдать рекомендации каждому участку строителей — ведь подобные переходы через реки стали у нас в стране обычными. И другое дело — совершить бросок через морской пролив в пору, когда близятся осенние шторма и непостоянство погоды может внести в обстановку свою поправку. Тут надо учесть не только течение, которое четырежды в сутки меняется, но и считаться с его скоростью, достигающей двух метров в секунду.

Назавтра неожиданно сильный шквалистый ветер и южное течение оттеснили «Нефтегаз-27» на север с той точки створа, где он накануне бросил якорь. Более того, судно увлекло за собой тяговый трос. Его предстояло заново выправлять и укладывать в траншею створа. Ситуация усложнилась еще и тем, что начался отлив и корма буксировщика оказалась на мели.

Погода менялась. Темные снежные тучи повисли над проливом, и берег мыса Лазарева не просматривался из-за густой туманной дымки. Теперь он вдвойне казался недосягаемым.

Сезин, включив рацию, вызвал на связь Василия Степановича Степаниденко, находившегося на «Нефтегазе-27» и руководившего всем отрядом специальных судов.

— Как думаешь с банки сниматься, Василий Степанович? — спокойней обычного спрашивает Сезин.

— Вначале подождем большую воду. Если корпус поднимется, можно будет машиной поработать...

Потянулись томительные минуты. Будто вскипая изнутри, широкая вена пролива медленно вздувалась. Раскачиваясь в такт покатой волне, водомерная рейка, установленная недалеко от берега, показывала, что вода постепенно прибавляется. И когда уровень ее достиг верхней отметки, взгляды людей скрестились на буксире. Его борт немного выпрямился, но даже невооруженным глазом было видно, что мощный вал, перекатывающийся теперь с Охотского моря в Японское, не снял судно. Подрабатывая винтами, буксировщик напрягался всем телом. Мачты его дрожали, за кормой клокотали темно-рыжие буруны, а судно не двигалось с места.

На востоке начало проясняться. Яркое солнце обагрило песчаную косу острова, высветило по всей длине влажный хребет дюкера и где-то там, за проливом, белые точки этажей поселка Лазарева.

В этом районе пролива между приливами и отливами обычно наступает некое относительное затишье, получившее в морской терминологии определение «стоп-вода».

Оно длится два часа. Вчера вечером, обдумывая предстоящую операцию, Анатолий Иванович очень рассчитывал на эти сто двадцать минут: можно было продернуть трубу не на один десяток метров. Но сейчас его заботило другое: надо как-то стаскивать с отмели «двадцать седьмой». Из-за него весь караван судов бездействует. Обеспокоенные неудачей, их капитаны наперебой предлагают помощь. Но Степаниденко пока никому не разрешает приближаться к флагману. У «Деймоса», мощного морского спасателя, большая осадка, у «Нефтегаза-14» она поменьше, но, пока он будет маневрировать и заводить на «двадцать седьмой» буксир, спадет вода и появится риск ему самому оказаться на мелководье. Решили воспользоваться малыми портовыми буксирами и водолазным катером. Полдня крутились и пыхтели они под бортами флагмана, подталкивая его под бока и раскачивая, дергая буксирными концами. И все же пришлось, чтобы снять буксировщика с мели, подключить «Нефтегаз-14»...

Наконец наступил самый ответственный и долгожданный момент. В двойную упряжку впряглись «двадцать седьмой» и «четырнадцатый». Впереди по курсу — крутой таежный берег материка, а за кормой два километра прочного стального троса и тысяча сто пятьдесят метров увешанной чугунными кольцами-гирями тяжеленной плети дюкера. Первая часть первого глубоководного звена... Чтобы придать связке необходимую расчетную плавучесть, к ней прикреплены вторым этажом длинные трубы-поплавки. Со стороны не верилось, что такое гигантское сооружение можно хоть сколь-нибудь сдвинуть с места. Буксировщикам надо было сдернуть тысячетонный пролет с берега в воду и протащить по дну. Разошлись по сторонам сигнальщики. У бригадира монтажников и начальника стройки в руках коротковолновые рации — они поддерживают связь с буксировщиками и машинистами трубоукладчиков, готовыми в любую секунду подключиться к работе. Все замерли. Только моторы машин стучат каждый на свой лад. Выждав минуту-другую, Сезин как-то сдержанно скомандовал в микрофон: «Начали!» И над буксирными судами взвился дымок дизелей, вспенилась за кормой вода. И сигарообразная конструкция, одетая в защитную деревянную рубашку, медленно двинулась.

— Идем помалу! — доложил из рубки флагмана Степаниденко.

— Пошла, пошла! — с волнением в голосе подтверждает Сезин.

Он смотрит, как туго натянутый трос врезался в пенный гребень наката, и серебристые брызги прибоя уже окропили бело-красный пояс головной трубы.

О-в Сахалин, мыс Погиби

Р. Козьмин

«Ищите золото в земле…»

Разведка в саванне

Продолжение. Начало см. в № 4.

Трое геологов в штормовых куртках невозмутимо сортировали письма, деловито доставая их из объемистого бумажного мешка:

— На буровую...

— Оставляем в городке...

— Ну, сейсмиков обрадуем...

Заметив мое любопытство, один из них, худощавый, спортивного вида, удовлетворенно пояснил:

— Новогодняя почта пришла. Заждались ее ребята в саванне…

Ан-26 — самолет советской нефтепоисковой экспедиции в Эфиопии — взял курс на равнины плато Огаден.

Под нами сменялись картины Эфиопского нагорья, «африканского Тибета», где высохшие русла рек петляли меж горных круч. Молодая амхарская пара — по нарядной одежде и радостному выражению лиц — молодожены, дружно ойкала, когда самолет проваливался в воздушные ямы, и еще крепче прижимала к себе плетеные корзинки.

Здесь началось мое знакомство с Владимиром Ивановичем Юрийчуком, техническим руководителем по бурению. Очень удачное для меня знакомство.

Прилетев в Дыре-Дауа, третий по величине и самый жаркий город в стране, я поначалу занес вещи в гостиницу городка советских специалистов. О таких домиках — с кондиционерами, ванной, кухнями с холодильниками и газовыми плитами — можно только мечтать в жаркой саванне.

Под балконом росли сиреневые джакаранды, розовые бугенвиллеи и тюльпановые деревья, красные цветки которых торчали из листьев вверх, как свечи,— сущий рай в пыльном Дыре-Дауа. Я пошел к Юрийчукам.

Две грядки были вскопаны перед их домом. На одной кланялись под африканским ветерком белые головки ромашек, на другой топорщились иголочки укропа.

— Жена по батькивщине тоскует,— кивает на грядки Владимир Иванович, обрезая с невысокого деревца под окном продолговатые зеленые плоды.— А это местная экзотика — папайя, весьма полезный плод. Все растет здесь быстро: папайя до пятнадцати сантиметров в сутки прибавляет. Теперь только знай урожай снимай — одно дерево кормит. Куст помидоров жена посадила, так подряд три месяца помидоры со стола не сходили. Конечно, вода нужна, да руки приложить требуется, а земля здесь настоящая кормилица...

В прохладной гостиной дожидался накрытый стол, обнаруживая вкусы хозяев, выросших явно не на эфиопской почве. Багровел украинский борщ, отварная рассыпчатая картошка белела в окружении лука и укропа, а в центре красовалась миска с квашеной капустой. Правда, за десертом мы отдали дань экзотике — разрезали вынутую из холодильника папайю, но зато из собственного сада.

Хорошо вернуться в такой обжитой дом из саванны, попариться в баньке, отдохнуть с семьей и снова на самолете, как на «вахтовке», лететь со своей сменой на буровую.

Словно прочитав мои мысли, Владимир Иванович поднялся:

— Встаем чуть свет — завтра летим на буровую. Завернем в поселок Годе, где сможете побывать у сейсмиков...

На базу сейсмической партии чуть не опоздали: старый знакомый топограф Василий Петрович Шапкарин уже ждал в машине.

«Уазик» запылил по дороге, уходящей к белесому горизонту ровной просекой среди пожухлой от жары травы и колючих кустарников.

— Сейчас едем в район работы сейсмостанции. Там сейсмики работают на профилях, а мы, топографы, эти профили, маршруты для них разбиваем на карте и непосредственно на местности. Видите, на этой сковородке и топографу глазом не за что зацепиться,— Шапкарин рукой обвел безбрежно-унылые просторы саванны.— На дорогу обратите внимание: чисто, под корень все срезано. Тут постарались Гетачеу Чекола и Фирев Абеба, эфиопские бульдозеристы. Мы с ними вместе на базе живем — без их помощи с таким объемом работы не справились бы.

Бульдозеристы первыми прокладывают путь сейсмостанции в саванне. А это непросто. Особенно на скальных участках. Впереди крутой склон, а идти ведь надо строго по проложенному маршруту. Фирев рассудителен, осторожен — ползет серпантином. Гетачеу норовит проскочить побыстрее, вгрызается в грунт, аж искры летят. Бывает, машина на скале повисает, бульдозерист ничего не видит. Приходится команду снизу подавать, только тогда он действует. Подчас и гусеницы летят, рвутся. В общем, занятие не для робких...

По краям дороги замелькали колышки-пикеты, обозначающие место установки сейсмографов.

— Видите, от сейсмографов тянется кабель для передачи сигналов на сейсмостанцию. А вон и станция. Целая передвижная лаборатория.— Шапкарин выскакивает первым из «уазика» и подходит к одному из четырех вибраторов с поднятыми «лапами» — железными плитами.

— Иван Алексеевич,— кричит он в высокую кабину машины,— принимай гостей...

Карабкаюсь по ступенькам, и Иван Алексеевич Кривоногое, оператор, втягивает меня за руку в кабину и поспешно захлопывает дверцу: «Давай быстрее, весь холод выпустишь». Я опускаюсь на чистенькое сиденье, и прохлада охватывает Меня — блаженство после раскаленного пекла саванны.

— Неплохо живем? — шутливо спрашивает Кривоногое, заметив, как я оглядываю обтянутую материей кабину с кондиционером, наглухо изолированную от внешнего мира.— Сейчас поймешь, зачем это надо...

Из микрофона вдруг раздается голос:

— Поднять давление...

— Володя Маринин командует, оператор сейсмостанции, земляк мой, тоже саратовский,— комментирует Иван Алексеевич — и в микрофон:

— Включаю пульт...

Он неторопливо проделывает какие-то манипуляции на пульте. Затем строгим голосом:

— Второй готов...

Значит, так же отвечают остальные операторы. Одновременно у всех четырех вибраторов ступни металлических плит тяжело опускаются на землю. С сейсмостанции раздается команда: «Работаем!», и там нажимают кнопку «Пуск».

От вибраторов идет глухой гул, трясет даже в кабине. Когда же стоишь на земле, то подошвами чувствуешь, как она содрогается. Начинаешь физически воспринимать избитую фразу: «Земля задрожала под ногами». Из-под плит вибратора вспухают клубы пыли, и в кабине становится сумрачно. А механику хоть бы что, он еще мне объясняет:

— Теперь оператору надо быть внимательным: вибратор ведь работает на одном месте восемь секунд, затем автоматически выключается, плиты поднимаются. ...Итак, поехали! Четыре метра — стоп! И тут нельзя зевать — вместе со всеми успевай опускать плиты на землю. Опоздал — вибратор включился, а плита еще в воздухе, значит, «схватил трясучку»... Вибратор из тебя всю душу вытрясет. Пыль столбом — ничего не видать, ад кромешный...

Бывает иногда, что опорные плиты попадают на камни и трескаются. Опять же нужно глядеть в оба, чтобы на мину не угодить. Таких случаев у нас не было, но эфиопские саперы до сих пор мины находят — следы интервенции неспокойного соседа — Сомали.

Проходят секунды, кончается тряска, плиты ползут вверх. Кривоногое нажимает педаль, и машина делает новый рывок вперед. Снова гул и дрожь земли. Сквозь пылевую завесу лишь маячит красное солнце саванны. А в недра разбуженной земли вибраторы сейчас посылают сейсмические волны. Отразившись от пластов разной глубины залегания, они возвращаются наверх. Здесь отраженные сигналы улавливает аппаратура станции, обрабатывает их на ЭВМ. Кассеты с магнитограммами отправляют на самолете на базу нефтепоисковой экспедиции в Дыре-Дауа. Там в вычислительном центре их расшифровывают и составляют геологические структурные карты. По ним определяют уже новые, перспективные точки бурения. Сейсмостанция с вибраторами переезжает на другое место, продолжая свой путь по саванне...

На прощание Кривоногое наливает мне кружку чая из термоса:

— С лимоном, очень полезно в здешних местах.

— А вы как же? — пытаюсь отказаться.— У вас же целый день впереди...

— Я уже привык к жаре,— добродушно бурчит Иван Алексеевич.

Вездеход Шапкарина доставляет нас в срок на аэродром в Годе, и Ан-26 летит на буровую.

В самолете каждый устраивается как может: кто на сиденьях, подпираемый какими-то запчастями, мешками с продуктами и даже жестяными коробками с кинолентами, а кто прямо на ящиках, покрытых брезентом и стянутых веревками. Со мной рядом Юрийчук и эфиопский геолог.

— Знакомьтесь, Абдульфаттах Ибрагим,— представляет Владимир Иванович кудрявого молодого человека с остренькой бородкой,— набирался вначале опыта у нашего старшего геолога Ивана Николаевича Малярчука, а теперь работает самостоятельно.

Неожиданно тот заговаривает со мной по-русски. В поездке мне уже неоднократно приходилось убеждаться, что эфиопы очень способны к языкам и часто владеют несколькими. Абдульфаттах же кончил недавно Горный институт в Ленинграде.

Здесь, над безводной саванной, странно и приятно слышать о прохладных белых ночах Ленинграда, влажной зелени Летнего сада, завесе дождей над Невой...

Оказалось, что Абдульфаттах местный, вырос в деревеньке под Дыре-Дауа.

— Вернулся после учебы домой — ахнул, как все изменилось!— восклицает Абдульфаттах.— Строительство в Дыре-Дауа, поиски нефти в саванне. Знакомую с детства деревню не узнал: создан кооператив, открылись школа и детский сад, а мой неграмотный сосед, отроду не бравший в руки книги, сел за школьные учебники.

Перед прошлыми майскими праздниками (правда, по нашему календарю это 23 миазиа, и год сейчас не 1985-й, а 1977-й) я был в унылые просторы саванны.— На дорогу обратите внимание: чисто, под корень все срезано. Тут постарались Гетачеу Чекола и Фирев Абеба, эфиопские бульдозеристы. Мы с ними вместе на базе живем — без их помощи с таким объемом работы не справились бы.

Владимир Иванович с уважением говорит об упорстве эфиопских друзей в настойчивом поиске природных богатств в Огадене. Исходя из геологического строения района в Огаденском бассейне, здесь весьма вероятны залежи фосфоритов. Но главное, конечно, нефть. Поисками ее и раньше занимались различные западные фирмы, но нашли лишь немного газа.

— Дело даже не в немедленном результате — поиск может быть длительным. Американцы держались замкнуто, вели себя высокомерно, показывали свое превосходство над эфиопами и вызывали к себе недоверие.— Юрийчук умолкает на минуту.

— Припоминаю один случай. Мы бурили первую скважину, и я заметил, как один эфиопский рабочий приглядывается к сливной яме. Подхожу ближе и вижу, как он нюхает слитое, уже отработанное дизельное масло. Потом подружились, и он признался: «Думал, нашли нефть и скрываете...»

Весь народ ждет открытия нефти. Когда к нам прилетел товарищ Менгисту Хайле Мариам, я водил его по буровой. Генеральный секретарь ЦК РПЭ держался по-деловому, интересовался советским оборудованием. Он сказал, что сейчас стране нефть обходится дорого, приходится за нее платить золотом, хлопком, кофе. Поэтому поиски своей нефти, ее открытие — важнейшее дело для народного хозяйства.

Все в нашей экспедиции хорошо понимают это. И не только сами не жалеем сил, но и готовим эфиопских специалистов. Первое время они со сменой работали, стажировались, теперь на курсах учатся.

Уже после моего отъезда в Дыре-Дауа побывал министр шахт и энергетики Текезе Шоа Айитенфису. Он вручил дипломы эфиопским бурильщикам, окончившим технические курсы, где преподавали советские специалисты...

— На посадку идем,—выглядывая из пилотской кабины, предупреждает командир самолета Юрий Алексеевич Казанцев.

Еще перед вылетом из Дыре-Дауа, знакомя меня с экипажем, он пошутил:

— Команда «воздушного трамвая». Буровиков на работу возим. Правда, подчас легче в Аддис-Абебу слетать, чем их из саванны доставить. Здесь налетали больше, чем за всю жизнь. Возим все, даже воду. Одним словом, обеспечиваем бесперебойную работу бурового оборудования.— Затем добавил:—Но мирные полеты любые хороши.— Казанцев кивнул в сторону соседней взлетной полосы. Там замер пузатый и пятнистый транспортный самолет ФРГ. Рядом с черным крестом и военной геральдикой на фюзеляже, по которым можно даже определить подразделение бундесвера, откуда прилетела машина,— голубая надпись: «Полет милосердия». С самолета выгружали мешки с канадской пшеницей.

Хотя на эфиопских аэродромах самолетов ФРГ и США меньше, чем Аэрофлота, но хорошо, что они не участвуют в военных маневрах у берегов Африки, а прилетели сюда с мирными грузами.

Наш Ан-26 снижается, делает заход над небольшим полем с пожухлой травой. Этот травяной аэродром уезжен до такой степени, что, когда мы садимся и самолет начинает подпрыгивать, за его хвостом возникает роскошный шлейф пыли. Пожалуй, в сезон дождей, когда эта пыль превратится в грязную кашу, сесть будет нелегко.

Наши летчики порой совершают невозможное в незнакомом небе Эфиопии. Они по карте прокладывали первые маршруты для спасения голодающих в засушливых районах северо-востока. Точно сажали тяжело груженные продуктами и медикаментами самолеты на короткие каменистые полосы. Вертолетчики умудрялись приземляться на крохотные пятачки площадок над ущельями в горах. Исчертив своими маршрутами небо почти над всеми провинциями страны, сделав тысячи вылетов — в любое время суток, чтобы уберечь людей от голодной смерти, летчики помогали чем могли, делились своим пайком и глотком воды с бедствующими...

У края травяного аэродрома ждут автомашины: прибыли за новой сменой и грузами. Вначале я не понимаю, почему мне предлагают сесть в кабину именно головного грузовика. Но через несколько километров все становится ясно.

Каменистый участок дороги кончается, и колеса машины погружаются в глубокие разбитые колеи, заполненные мельчайшей пылью.

Машина по кузов плывет в ее мягких, упругих волнах. Жирная красная пыль забивает нос, глаза, уши, покрывает руки таким толстым слоем, что можно на коже писать и рисовать.

По сторонам верстовыми столбами мелькают красные термитники. Одни похожи на пирамиды, другие — на глиняные вазы с растущими прямо из них ветками. Обожженная солнцем красная земля термитников кажется мертвой. Но только кажется. Под спекшейся крепче цемента коркой творит свой таинственный круговорот жизнь. Термиты — древнейшие насекомые, предки которых парили над гигантскими папоротниками еще четверть миллиарда лет тому назад...

Дорога уводит нас дальше в глубь саванны, и начинаешь обнаруживать ее обитателей. Вот два мангустика, вытянув пушистые хвосты, проскочили перед самым носом машины. Можно было даже заметить поперечные полоски на их спинках.

— Облегчают нашу жизнь эти зверьки,— замечает сидящий со мной в кабине Юрий Житченко, комсорг с буровой.— Как только на новое место переезжаем, под вагончиками тут же поселяются змеи. Сильно ядовитый укус у них, говорят эфиопы. Ну а мангусты, известные ловцы змей, их в страхе держат. По утрам ноги в сапоги не вздумай сунуть — сперва их требуется вытрясти как следует. Не только змеи — скорпионы частые гости. Вообще, экзотики хватает...

Наворачиваются на колеса километры красно-бурой саванны. Трудно представить эту выжженную плоскость в зарослях колючек, канделябрового молочая зеленой и цветущей. Такая она, как говорят, в сезон дождей. А Житченко тем временем продолжает про экзотику.

— В письме из дома про львов спрашивают. В здешних местах они, конечно, водятся, но сейчас к реке отошли, километров за пятьдесят от нас. Там места повлажнее — дичи больше. Зато нам житья не дают гиены: кружат вокруг буровой, стащить что-нибудь съестное норовят. В Дыре-Дауа они аж на городские окраины забегают, вертятся около свалок. Ночью на охоту выходят, глаза сверкают красным огнем. И спать не дают — пригнут морду к земле и воют. Если антилопу настигнут, сразу перебранка начинается, вроде хихиканья — добычу делят.

...Из придорожных кустов выпорхнула странная птица, похожая на сороку, но с желтой головой. Стаей промчались легконогие маленькие антилопы с закинутыми назад острыми рожками, мелькнув белыми задиками. Следом желтой молнией сверкнул, словно спринтер, рвущий финишную ленту, стремительный зверь.

— Ух, как гончая пролетела...— вздохнул мгновение спустя Юрий.— Чемпион среди зверья по бегу — гепард. Гнал «томми» — газелей Томсона. Они быстрые, увертливые, их в саванне много. Но «томми» от гепарда не убежать. Иногда едешь, а он вдоль дороги несется, в момент машину обгонит, и нет его — исчез за кустами. Но о гепарде все знают, что он хороший охотник, а ведь гиены, если стаей накинутся, много могут антилоп порезать.

До приезда в Эфиопию мне, как и многим, казалось, что гиены трусливые и способны лишь воровать остатки добычи у львов или леопардов. Оказалось, однако, что пятнистые гиены сами неутомимые и смелые охотники, а крупные хищники часто лишь отгоняют их от законно принадлежащей им добычи. Гиены к тому же хитры и изобретательны: заходят в города, даже в Аддис-Абебу, проникают в хозяйственные постройки, губят домашний скот и даже могут напасть на человека. По африканским поверьям, нос убитой гиены дает охотнику необыкновенное чутье и приносит ему удачу...

На плоской саванне, которую слегка разнообразили лишь приплюснутые шапки зонтиковидных акаций, возникла резкая вертикаль.

— Вышка,— показал вперед Житченко.— На пятьдесят метров поднимается, как семнадцатиэтажный дом. Собираем ее вначале в горизонтальном положении, потом ставим. А вот с перевозкой мучились. Но наши буровики придумали свой способ, как легче такую махину транспортировать...

Выпрыгнув из машины, мы на ходу отряхиваем пушистую пыль, и Владимир Иванович Юрийчук и Абдульфаттах ведут к буровой установке.

У пульта бурильщика коренастый Житченко в испачканной мазутом майке и желтой каске на голове. Советские бурильщики работают вместе с эфиопскими — Абрахамом Бизунехом и Алему Мулеттой, прошедшими хорошую стажировку. Шел подъем бурильного инструмента после отбора образца керна с больших глубин.

— Буровая установка у нас надежная, и люди умелые. Возьмите хоть Малярчука: всю жизнь при скважине, он ее как живую чувствует.— Владимир Иванович опирается о железные перила смотровой площадки, вглядываясь в широко распахнувшуюся равнину, и вдруг улыбается.— Остается лишь на ловушку-пустоту с нефтью наткнуться. Тут уж сейсмики нас не подведут...

Позже, в лаборатории, я видел, как Малярчук и Абдульфаттах, обсуждая последние результаты бурения, ласково поглаживали образцы керна.

Уже когда я садился в машину, чтобы отправиться в обратный путь к самолету, подошел Иван Николаевич Малярчук и протянул черный пакетик:

— Это снимки страусов. Вы вот о животных саванны расспрашивали, а они у нас на буровой жили.

Началось с того, что однажды к вечеру в кустах заметили за красными термитниками торчащие на длинных шеях головы страусят. Вероятно, отбились от семьи, хотя обычно молодежь опекает страус-папаша. Он выкапывает ямку и насиживает яйца, которые ему подкатывает страусиха. Папаша и разговаривает со страусенком, когда тот подает голос из яйца. Наконец страусенок пробивает себе путь к свету сквозь скорлупу. Это нелегко, ибо у страусиного, самого большого в природе яйца, стенки не уступают по толщине фаянсовой чашке. Заботливый папаша охраняет птенца от гиен и других опасностей. Но этих, видно, не уберег, вот они и прибились к буровой. Они очень привыкли к людям и семенили за ними, словно собачки. Особенно полюбили они эфиопских поваров. Страусята вопреки всем учебникам зоологии с огромным удовольствием выхватывали прямо из алюминиевых тарелок буровиков куски мяса. В своей прожорливости они доходили до того, что проглатывали гайки и другие предметы, особенно блестящие. (Рассказывают, что один африканский страус проглотил пятьдесят три алмаза. Желудки страусов, погибших в зоопарках, напоминают свалку, хотя чаще всего к печальным последствиям это не приводит — камешки, которые птицы заглатывают с пищей, могут перетереть самый невероятный предмет, попавший волею случая в желудок.) Отдыхая или играя, страусята любили прятаться в кустарнике, ложась и вытягивая на земле свои шеи. Пожалуй, эта особенность их поведения породила древнюю легенду, будто страус от испуга прячет голову в песок. Попробуйте подойти к такой проводящей «страусиную политику» птице поближе, как она моментально вскочит и убежит. Когда пришло время буровой переезжать на новое место, страусята уже выросли и могли остаться без опеки...

Обратный путь по красной изнурительной дороге подарил нам еще одну встречу.

Когда машина выбиралась из очередной колдобины, из-под колес метнулся коричневый ушастый клубок.

— Ну чисто як зайчик,—охнул шофер.— Чуть не придавили.

Крошечная антилопа, отбежав немного, остановилась под колючим кустарником, казавшимся ей, такой маленькой, надежной защитой от рычащего чудовища. Она удивленно смотрела нам вслед, и мне почему-то сразу вспомнился перевод слова «антилопа» — «ясноглазая». Конечно, из машины не было видно выражения ее огромных глаз. Но фигурка ее до сих пор перед моими глазами: хрупкая, на тоненьких ножках, стоит она, беспокойно насторожив ушки. Если бы оказаться рядом с тем колючим, спрятавшим ее кустом, то можно было бы услышать короткие звуки: «дик-дик», которые всегда издает это хрупкое существо от испуга.

Поэтому и называют эту антилопу, рост которой не превышает тридцати сантиметров, дикдик.

Может быть, небольшой рост да быстрые ноги — главное преимущество дикдика, когда он спасается от хищника. Вряд ли тот сунет свою морду в колючие заросли. Обычно дикдики живут парами, а появившемуся детенышу нужно надеяться на свою защитную окраску и тихо сидеть в кустах. Но вскоре он, как и родители, тоже «живет на бегу», надеясь на свой великолепный слух, обоняние и ноги.

К человеку дикдики весьма доверчивы. Слишком доверчивы. Они подпускали к себе жителей саванны, и те убивали беззащитных животных броском палки. Из нежной кожи этих антилоп делают отличные перчатки. Но одна маленькая антилопа — одна перчатка. Поэтому требуется много шкурок. В шестидесятые годы, например, из Сомали ежегодно вывозили сотни тысяч шкурок дикдиков.

Об этом я узнал позже, и вспомнился мне робкий дикдик, глядящий вслед нашей машине с обочины красной дороги...

Уставшие буровики безмолвно улеглись в самолете на сиденьях и грузах.

...Большой день саванны подходил к концу. Солнце касалось горизонта, когда самолет разбежался по полю, взлетел. Саванна тихо растаяла внизу в красных тучах взметнувшейся пыли.

Аддис-Абеба — Дыре-Дауа — Москва

В. Лебедев, наш спец. корр.

Лабиринты Сибуя

Каждый из своих пяти токийских Первомаев я проводил в парке Йойоги. Парк этот —традиционное место рабочих манифестаций — граничит с садом храма императора Мэйдзи, и вместе они образуют на карте Токио одно из немногих зеленых пятен.

Я слушал выступления ораторов, певцов из агитгрупп. У меня появились любимые артисты (самодеятельные, само собой разумеется), и я подолгу простаивал перед площадками, где они выступали. Меня тоже заметили. Но, видно, японская вежливость и сдержанность, присущие и этим молодым артистам, мешали нам сразу познакомиться ближе.

Наконец прошлой весной меня приветствовали как старого знакомого. Во время антракта мы все забрались в микроавтобус, где группа отдыхала между выступлениями.

Милая, общительная девушка по имени Эри-тян приготовила зеленый чай, разлила его по крошечным чашечкам. Я рассказал о себе и, в свою очередь, поинтересовался, кто они, эти ребята.

Эри-тян отвечала охотно:

— Я выросла в префектуре Яманаси, у самого подножия Фудзиямы. В Токио приехала работать. Поступила ученицей на швейную фабрику. Знакомых в городе никого. На фабрике люди друг другу чужие. Я начала ходить на Сибуя. Знаете «бамбуковых»? Все иностранцы ходят на них посмотреть. Со мной в одной комнате жила комсомолка. Мы подружились. Ходила с комсомольцами на экскурсии, потом пришла к ним на собрание — раз, другой. Как-то стали петь.

Я сказала, что знаю крестьянские песни «миньё» и городские романсы «энка». А они говорят: «Ты для нас находка! Песни о Хиросиме и Нагасаки знаешь? Будешь с нами выступать!» Так я стала выступать.

Эри-тян вежливо улыбнулась и (поклонилась, давая понять, что ей пора к микрофону — до конца демонстрации еще далеко.

— Сейчас я буду петь «Варшавянку». Вы послушаете?

Пела она с душой. Я слушал Эри-тян и никак не мог представить себе ее среди «бамбуковых». Тут же, рядом с парком Йойоги — на Сибуя.

Квартал у вокзала

Названия этих районов — Канда, Гиндза, Асакуса, Йосивара — без труда находишь даже на ставших музейными экспонатами картах Эдо, как сто с небольшим лет назад назывался Токио. Тогда мало кто знал названия Сибуя и Синдзюку, а теперь они соперничают с самой Гиндзой за право называться центром японской столицы. Сибуя и Синдзюку лежат к западу и северо-западу от императорского дворца и окружающих его старинных районов. Своим расцветом они обязаны бурному расширению столицы в конце прошлого века. Когда же в 1885 году построили городскую железную дорогу Яманотэ-сэн, очертившую своим кольцом границы нового Токио, Сибуя и Синдзюку быстро превратились в крупные узловые станции, связавшие центр с западными предместьями. От них ответвляются все новые линии железных дорог, маршруты метрополитена.

Вокзалы современной Японии в одном напоминают храмы Японии старинной — они очень быстро обрастают торговыми улицами и кварталами развлечений. По пути домой, делая пересадку с линии на другую, люди задерживаются — кто в универмаге, кто в кинотеатре, кто в питейном заведении.

Владельцы модных магазинов, дорогих ателье мод и копеечных закусочных, торгующих зажаренными на деревянных шампурах кусочками курятины «якитори» или супом с китайской лапшей «рамэн», хозяева многоэтажных торговых центров и крошечных отелей, сдающих номера на час-два, облегчают карманы путников ничуть не хуже, чем знаменитый разбойник Догэн, промышлявший некогда в лесах на месте одной из торговых улиц района Сибуя — Догэндзака. И делают это столь же умело, как содержатели постоялых дворов Синдзюку, лежавшего в старые времена в целом дне пути от моста Нихомбаси, центра Эдо.

Самую обильную жатву на Сибуя собирает гигантская корпорация «Токю», которой принадлежат железные дороги, сеть универмагов, строительные компании и иные предприятия. Серебристые вагоны «Токю» ежедневно привозят из «спальных городов», из Иокогамы и Кавасаки сотни тысяч пассажиров прямо в многоэтажное здание универмага этой же фирмы. Здание построено так, что подходы к перронам и выходы из метро и с городской кольцевой электрички в город бок о бок — у торговых залов. Нетрудно понять, чем вызвано такое соседство. Рядом с вокзалом-универмагом, соединенный с ним крытой эстакадой, стоит многоэтажный Центр культуры «Токю», который собрал под одной крышей четыре кинотеатра, множество магазинов и планетарий. Торговая империя, обосновавшаяся на месте несуществующего ныне замка и чайных плантаций, испытывает все более острую конкуренцию молодой и агрессивной компании «Сэйбу», по примеру «Токю» открывающей универмаги вблизи крупных транспортных узлов.

Война эта ведется на Сибуя не только за сегодняшние прибыли, но и за господство на рынке в будущем. Ведь главный покупатель здесь молодежь. В районе Сибуя редко встретишь обычных для Гиндзы мужчин среднего возраста в деловых костюмах и дам в кимоно или европейских нарядах.

На Сибуя выглядит стариком каждый, кому за тридцать. Здесь никто не склоняется в церемонных поклонах, а кимоно увидишь только по большим праздникам, три-четыре раза в год.

Благодаря удобной системе транспорта на Сибуя съезжаются молодые люди из разных концов столицы и даже из соседних префектур.

Что привлекает сюда всех этих старшеклассников, молодых рабочих, служащих, студентов? В первую очередь, наверное, это общество себе подобных и атмосфера шумной непрекращающейся толчеи. Даже выйти из вокзального здания, особенно вечером, здесь не так-то просто.

Надо помнить, что японских детей начинают учить в четыре года. Значительная часть учебы — отчаянная зубрежка. В семье и школе — строгая дисциплина, беспрекословное подчинение родителям, учителям, всем — хоть на один класс — старшим. Потом работа, тяжелая и утомительная. У девушек после замужества трепет перед мужем-повелителем.

И молодежи, жизнь которой — чем старше, тем строже — определяется писаными и неписаными законами умело регулируемого японского общества, по вкусу сама сумбурная планировка Сибуя. Ее улицы в отличие от Гиндзы не выровнены по нитке, не пересекают друг друга под прямым углом. Широкие магистрали и совсем узенькие проулки без тротуаров бессистемно расходятся, извиваясь наподобие щупалец осьминога, от лежащей в низине вокзальной площади по окружающим ее холмам.

Конечно, собирающаяся на Сибуя молодежь очень разнородна. Уровень достатка, образования, социальная принадлежность проявляются в манере одеваться, говорить, в выборе любимых мест и способов развлечений. Расслоение начинается еще на привокзальной площади, в центре которой высится бронзовый памятник собаке. Трогательная история пса по кличке Хати, почти десять лет продолжавшего встречать на станции своего хозяина, который умер в дороге, стала символом верности и преданности — качеств, очень высоко ценимых японцами. Вот уже полвека площадка перед бронзовым «другом человека» остается самым популярным местом встреч молчаливых пар и шумных компаний. Отсюда они расходятся в разные концы токийского «Латинского квартала».

«Такэноко-дзоку» — «бамбуковые»

В стороне от дорогих универмагов, за двумя большими концертными залами, которые регулярно берут в осаду толпы юных девиц, неистово визжащих при виде своих идолов, начинается царство одной из категорий молодых посетителей Сибуя — «такэноко-дзоку» — «племени бамбуковых побегов». Оно граничит с парком Йойоги. Но «бамбуковых» не интересуют высаженные в парке редкостные деревья, собранные со всех островов Японского архипелага. Их и силком не затащишь в сад ирисов, на выставку хризантем или чайную церемонию под открытым небом, которыми славится храм Мэйдзи. Не замечают они и построенных знаменитым архитектором Кэндзо Тангэ спортивных комплексов Олимпиады 1964 года, напоминающих гибрид традиционного японского храма с летающей тарелкой.

Нет, «бамбуковым» все это неинтересно. В будни шоссе забито машинами. А по воскресеньям пятисотметровый его участок перекрывают, и там-то предпочитают собираться члены «племени бамбуковых побегов». Название это «племя» получило по имени одной из улочек Сибуя, где бойко идет торговля дешевым товаром, полюбившимся этой весьма специфической группе молодежи. Комплекты купленной на американских базах поношенной военной формы, юбки и кофты «а-ля Мэрилин Монро», сильнодействующая краска, превращающая черноголовых «бамбуков» в кукольных блондинок и попугаистых панков...

Ровно в час дня дорожная полиция устанавливает барьеры на въезде и выезде с шоссе, в шутку прозванным «Бамбуковым». И тут же на асфальт выходят группами по десять-двенадцать человек «такэноко».

Каждая группа в складчину владеет переносным магнитофоном и набором кассет с любимой музыкой. У каждой группы свой стиль танца, своя форма. «Бамбуковые» практически не разговаривают друг с другом. По свистку лидера они выстраиваются в две шеренги или образуют круг. Еще свисток — и начинается пляска, напоминающая то рок, то самбу, то твист. Лишь изредка в такт движению следуют выкрики: «А сорэ-сорэ, такэноко!» — «А ну-ка бамбуковые ростки!» Снова свисток. На сей раз он означает приказ кончить танец и отдыхать. Все так же неразговорчиво плясуны разбредаются к прилавкам съезжающихся по воскресеньям мелких торговцев жареной лапшей, сластями, прохладительными напитками. Несколько минут отдыха, и опять слышится свисток: пора возвращаться на свой асфальтовый пятачок, продолжать пляску, чем-то напоминающую разминку роботов.

Среди «бамбуковых» преобладает молодежь, которая съезжается на Сибуя из предместий и «спальных городов» в переполненных электричках и метро. Воскресная пляска для многих если и не цель жизни, то по крайней мере ее главное украшение. Прожив пять лет совсем рядом с «Бамбуковым» шоссе, я познакомился с некоторыми из его воскресных завсегдатаев.

Для восемнадцатилетнего руководителя одной группы важна возможность хоть день в неделю отвлечься от монотонной работы на заправочной станции — возможность размяться, «подышать столичным воздухом». Ему нравится быть членом организации, находиться в центре внимания туристов и зевак, которые тысячами собираются смотреть на «такэноко-дзоку», ставших одной из достопримечательностей Токио. Охотно позирующая фотографам хорошенькая девушка в розовых шароварах и синем балахоне рассказала другую историю:

— В деревне, откуда я приехала в Токио, часто устраивали шествия и танцы. Я их очень любила. В городе чувствую себя одинокой. Работаю в магазине, подруг у меня нет. Однажды я очутилась в Йойоги, увидела танцующих «такэноко». И вот уже год я тоже танцую. День, проведенный в Йойоги, позволяет отдохнуть от недели нудной работы у прилавка. Образование не по карману, другие развлечения слишком дороги. К книгам меня не тянет... Мне ведь еще надо скопить денег на приданое...

«Курисутару» — «хрустальные»

Самая привлекательная для бизнесменов Сибуя часть молодежи — «хрустальные». Это название вошло в моду в 1981 году, после выхода книги и одноименного фильма «Нантонаку курисутару» — «Слегка хрустальные». Молодой писатель Ясуо Танака изобразил жизнь и привычки части современной молодежи, которая выросла в последние 20—25 лет в условиях «экономического чуда». Их родители взваливают на себя дополнительное бремя забот, чтобы их дети были «не хуже других». Эта часть молодежи избалована и изнежена, разочарована окружающим обществом и презирает «рабочих муравьев», в том числе и собственных родителей. «Мы не читаем книг, ничем не занимаемся с энтузиазмом,— заявляют они.— Наши головы не пусты, но и не затуманены...»

И все же почему — «хрустальные»? Потому, как-то объяснил на пресс-конференции автор, что хрусталь сверкает не сам по себе, а лишь отражая упавший на него свет. Ничего не представляя сами по себе как личности, «курисутару» — «хрустальные» находят самовыражение в клубах и дискотеках. Носить только заморскую одежду, читать лишь сборники комиксов или фотожурналы, успеть в числе первых посмотреть новейший голливудский боевик, «освоить» наркотики и пересыпать свою речь словечками из лексикона американской морской пехоты — это «хрустально». Само собой разумеется, что среди главных принципов «хрустальности» должны быть полная аполитичность, безразличие ко всему, что происходит за пределами холодного «хрустального» мира. Притягивающие «курисутару» районы Сибуя соседствуют с теми, где толпятся и визжат «бурикко», стайки экзальтированных юных девиц. Их кошельки гораздо тоньше, чем у «хрустальных», многие из них не могут рассчитывать на помощь родителей и сами зарабатывают хлеб насущный. Те, кто помоложе, разнообразят школьную форму дешевыми пластмассовыми украшениями. Постарше, избавившиеся от необходимости ходить в школу, надеялись получить высшее образование, но оно оказалось не по карману. Наевшись мороженого или блинчиков с вареньем в недорогих забегаловках, «бурикко» отправляются в близлежащие лавочки, торгующие дешевой бижутерией, пластинками, значками и портретами «айдору» — идолов кино и эстрады — или пролежавшими на складах «армии спасения» и снова вошедшими в моду подержанными нарядами десяти-двадцатилетней давности.

«Вакамоно» — «молодые вещи»

«Хрустальные», «бурикко», «бамбуковые ростки»... Внешне вроде разные, эти группы завсегдатаев Сибуя объединены чертами, присущими не только им, но многим молодым японцам. Эгоцентричность, апатичность, отвращение к работе и повышенный интерес к развлечениям — таковы главные черты молодого поколения, выделенные в правительственной «Белой книге». Этот взгляд основан на результатах обследований и опросов различных исследовательских центров.

Тревожные результаты дают и международные обследования, в которых сравнивают взгляды японских молодых людей и их сверстников в других странах. Как показали международные исследования, японцы прочно удерживают первое место по неудовлетворенности учебой в школе, службой в учреждениях и работой на предприятиях, по отсутствию взаимопонимания с родителями и старшими вообще, по степени недовольства окружающим их обществом и нежеланию бороться за перемены к лучшему. Комментируя настроения выросших в годы «экономического чуда» молодых людей, влиятельная газета «Асахи симбун» писала: «Эгоизм, нигилизм и социальная апатия молодежи стали тревожной тенденцией, которая скажется на будущем страны». Правда, газеты и журналы правого толка придерживаются совсем другого взгляда. Вспоминая потрясшие Японию массовые выступления молодежи и студентов против войны во Вьетнаме, кровопролитные стычки с полицией и боевиками ультраправых организаций, которыми были отмечены 60—70-е годы, авторы статей по проблемам молодежи удовлетворенно и покровительственно пишут: «Чем быстрее эти «вакамоно» (дословно «молодые вещи», синоним молодежи) гонятся за модными нарядами, удовольствиями и развлечениями, тем медленнее будет накапливаться у них раздражение против положения в современном обществе. С точки зрения стабильности существующих порядков такие тенденции следует всячески поощрять».

Среди причин, порождающих «хрустальность» или «бамбуковость», чаще всего называют отсутствие у молодых людей жизненных целей. Инстинктивно, подчас бессознательно молодые души отвергают убожество импортированной из-за океана системы ценностей, но оказываются не в состоянии определить подлинные идеалы и цели.

Возникший духовный вакуум заметили и пытаются использовать в своих интересах крикливые и назойливые экстремисты правого и левого толка, всевозможные религиозные секты. Гораздо опаснее путь, на который все сильнее подталкивают молодежь правые политические партии и группы, в том числе и стоящие у кормила государственной власти. Готовящаяся правительством реформа системы образования призвана вернуть молодежь к довоенным самурайским моральным ценностям, усилить воспитание в духе уникальности и превосходства страны Ямато, преданности императору как символу феодального морального кодекса «бусидо».

Две Сибуя

Неподалеку от станции Сибуя открылся «Музей мира», молодые хозяева которого рассказывают своим сверстникам об ужасах Хиросимы и Нагасаки, о нависшей над сегодняшним миром угрозе ядерного самоуничтожения. И здесь, рядом с Сибуя, песня Эри-тян о Хиросиме приобрела новое звучание.

Парни и девушки из Лиги демократической молодежи — японские комсомольцы — разошлись в толпе, предлагая поставить подпись под воззванием за мир. Они раздавали листовки и красные воздушные шары с голубем мира.

Полощутся на ветру красные флаги пролетарской солидарности. На них названия профсоюзов, приславших своих представителей из разных частей огромного Токийского промышленного района. Японское профсоюзное движение раздроблено, но в Первомайские праздники классовое чувство рабочих, их тяга к совместным действиям проявляются с особой силой. Колонны разных профобъединений, работники процветающих и медленно умирающих отраслей промышленности идут плечом к плечу, идут одной дорогой.

На головах многих демонстрантов повязки с надписью: «Обязательно победим!» На груди и спине укреплены плакаты из ткани или бумаги с карикатурами на власть и деньги имущих, с короткими лозунгами.

Одна колонна меняет другую. Одна боевая песня сменяется другой. Под звуки «Интернационала» прошли электрики Токийского промышленного района. Молодые врачи и сестры поют Гимн демократической молодежи. Запрещенные в долгие годы правления военно-фашистской диктатуры песни японского пролетариата разносятся из репродукторов на украшенном антивоенными плакатами микроавтобусе сталелитейщиков.

Нежный, а затем неожиданно сильный голос моей знакомой Эри-тян запевает: «Расцветали яблони и груши...» Когда она умолкает, к комсомольцам то и дело подбегают из колонн друзья и знакомые, чтобы пожать руки, заказать любимую мелодию.

Праздничные колонны движутся мимо шеренг полицейских: в любую минуту могут появиться провокаторы из ультраправых организаций. Впрочем, тут же агенты в штатском строчат в блокноты, полицейские фотографы пополняют молодыми лицами портретную галерею активистов профсоюзного движения. Определенно Первомай стоит костью в горле тех, кто считает себя хозяевами Японии, и их слуг. Сейчас не 1920 год, когда первый японский праздник солидарности трудящихся был разогнан полицейскими дубинками, а тюрьмы наполнились арестованными демонстрантами. И не те долгие годы военно-фашистской диктатуры, когда традиция Первомаев была прервана кровавыми репрессиями.

Но власть имущие вовсе не собираются примиряться с главным праздником рабочего класса.

Правительство, объявившее национальными праздниками дни весеннего и осеннего равноденствия и некоторые другие подобные даты, отказываются признать Первое мая официальным нерабочим днем. Правые профсоюзные лидеры пытаются выхолостить политическую, классовую сущность Первомая, они хотели бы превратить его просто в народное гулянье. Или — еще лучше — в семейное физкультурное мероприятие, так сказать, что-то «бамбуковое» для взрослых.

Но достаточно пойти рядом с колонной, увидеть в праздничных шеренгах полные решимости лица молодых демонстрантов, чтобы понять одно. Площади и улицы района Сибуя, прозванного царством токийской молодежи, не только барометр настроений юношей и девушек, но и поле битвы за их умы, за их будущее.

Токио

Юрий Тавровский, корр. еженедельника «Новое время» — специально для «Вокруг света»

Бункер

Пиллау (Ныне Балтийск.) — последний опорный пункт Восточной Пруссии — гитлеровцы защищали с отчаянным упорством. Отброшенные через пролив на косу Фрише-Нерунг, они продолжали обстреливать и военно-морскую базу, и город. Из четырех радиостанций на «газиках» у нас осталось две. Одну — с самым мощным передатчиком — разнесло снарядом, вторую мы потеряли во время налета немецкой авиации. Я оказался старшим в подвижном радиоотряде, организованном командованием Балтийского флота еще на подступах к Восточной Пруссии. Пока главстаршина Павлов разворачивал с телефонистами проводную связь штаба базы, мы с мичманом Васиным и радистами оборудовали радиоцентр. С армейскими частями, кораблями и авиацией связь установили тотчас, но Кронштадт, где находился штаб Балтийского флота, нас не слышал. Оставшийся целым радиопередатчик был маломощный, к тому же работал на штырь (Вертикальная антенна из металлической трубы или нескольких Труб, сужающихся кверху.). Все мачты для антенн были перебиты.

Уже в сумерках я заметил на набережной у пролива, отделяющего Пиллау от косы Фрише-Нерунг, две ажурные радиомачты. Захватив аккумуляторные фонари и автоматы, мы с Басиным осмотрели немецкую радиостанцию. Передатчик был средней мощности, к тому же поврежден снарядами, но антенна в порядке. Мы не трогали никаких приборов и проводов. Станция могла быть заминирована, и тогда неосторожное включение вызовет взрыв. Подогнав машину со своим передатчиком к радиостанции, присоединили к нему большую немецкую антенну. Передатчик пришлось перестраивать, но спустя полчаса нас слышали не только подразделения в районе Пиллау и Кенигсберга, но и Кронштадт.

Возвратились на приемный центр затемно.

— Старлей, мешают сильные помехи,— докладывает вахтенный радист.

Сажусь за приемник. На нашей волне, забивая сигналы катеров, работает мощная радиостанция. Перестраиваю приемник на другие волны. Щелчки Морзе заполнили весь рабочий диапазон. Выходит, передатчик не только мощный, но и где-то рядом. Передает цифры, значит — шифровку. Справляюсь по телефону у оперативного дежурного. В районе Пиллау наших мощных радиостанций нет.

Вместе с Басиным мастерим деревянный крест — основание радиопеленгаторной рамки — и наматываем на нее провод. Рамку подключаем к приемнику переносной радиостанции. Передатчик у нее без ламп, но сейчас он нам и не нужен. Проверяем работу самодельного радиопеленгатора по своей радиостанции. Точность невелика, но направление на источник излучения определить можно. Пригодился опыт довоенной работы с радиопеленгаторами. Басина оставляю за старшего и со свободным от вахты молоденьким радистом, украинцем Фоменко, с автоматами и мощным электрическим фонарем мы отправляемся искать таинственную радиостанцию.

Идем в темноте. Чтобы не разрядить аккумулятор, фонарь включаем редко. В гавани много металлических отражателей: взорванные стальные вышки, мачты и такелаж затонувших судов, танки, артиллерийские орудия — все искажает поле излучения неизвестной радиостанции и мешает определить истинное направление. К тому же с моря пришел туман. Мы беспрестанно натыкаемся на завалы разрушенных зданий и каких-то сооружений, темноте и тумане трудно разобрать, что есть что. Когда обходим завал, нарушается взятый пеленг и приходится начинать все сначала. Передатчик умолк, и мы, потеряв в который уже раз направление, останавливаемся и вертим рамкой.

Радиостанция снова защелкала. Засекаем ее и с трудом пробираемся по узенькой улочке, забитой ранеными и мертвыми лошадьми, орудиями и зарядными ящиками.

Фон «зеркального» излучения радиостанции возрастает. Передатчик где-то здесь, совсем близко! Пробираемся к мрачному, будто выросшему из земли, бетонному зданию. Наш приемник захлебывается от сильных сигналов. Чтобы не сжечь, выключаем его.

Освещая странное сооружение карабкаемся через нагромождение разрушенных стен и железобетонных плит. У второй стены здания натыкаемся на высокий, в несколько метров, металлический штырь маскировочного серо-зеленого цвета. Штырь, более толстый у основания и постепенно сужающийся кверху, прикреплен к такого же цвета массивному изолятору. Антенна коротковолнового передатчика! И, судя по штырю и изолятору, мощного.

Вытаскиваю неоновую лампочку, которую всегда ношу с собой. Лампочка вспыхивает в руке в такт сигналам Морзе. Протягиваю ее к штырю. Длинная дуга высокочастотного излучения обжигает руку. Снова перебираемся через завалы, окружающие здание, и подходим к штырю с противоположной стороны. Ни окон, ни дверей, даже вентиляционных отверстий в стенах нет — сплошной бетон.

Может, вернуться и доложить командиру? Нельзя. Пока доберемся свяжемся со штабом, вызовем солдат, неизвестный радист закончи свою тайную работу. Нужно помешать ему сейчас. Штырь, конечно пустотелый, скорее всего стальной с омедненной оболочкой. Сломать или согнуть руками — нечего и думать. Да и руки обгорят при такой мощности передатчика. Стрелять него из автомата бесполезно. К том же мы не знаем, кто работает на радиостанции, и обнаруживать себя раньше времени не стоит. Раздумываю, а неоновая лампочка в руках мигает... Освещаю фонарем место вокруг штыря. Среди битых кирпичей и взорванного бетона длинный стальной прут. Как раз то, что нужно. Выправляем его с Фоменко и втыкаем поглубже в мокрую землю рядом со штырем. Чтобы не обжечься излучением, надеваю шапку на руку и протягиваю прут к штырю. Еще на расстоянии, от штыря к пруту проскакивает искра и превращается в пульсирующую светящуюся дугу, а вверх тянется дым горелого металла. Плотно прижимаю прут к штырю и проверяю работу неоновой лампочкой. Она едва светится. Антенна замкнута на «землю», и мощность излучения передатчика уменьшилась почти до нуля. Теперь нужно ждать...

Тот, кто передает шифрованные сигналы, поймет, что с антенной что-то случилось, и обязательно придет сюда узнать, в чем дело. Мы прячемся за завалом с автоматами наготове и выключаем фонарь. Чуть слышно стучит дождь. Над проливом вспыхивают ракеты, и их мерцающий свет едва проникает сквозь толщу сливающегося с небом тумана. Жаль, передатчик нашей переносной рации не работает и нельзя сообщить, что мы здесь обнаружили.

Прошло минут пятнадцать, когда у штыря возникла высокая фигура. Я даже не заметил, откуда она появилась. Фоменко включает фонарь, а я вскакиваю и кричу:

— Хенде хох!

Яркий свет выхватывает из темноты рослого немецкого моряка в длинной темно-синей шинели. Одна рука у него забинтована, а в ней стальной прут, которым мы замкнули антенну. Он щурится на слепящий фонарь, бросает прут и поднимает руки. Во второй руке продолжает держать гаечный ключ и кусок провода. Немец, по-видимому радист, молчит некоторое время, а затем довольно хорошо говорит по-русски:

— Камрад, я ранен,— кивает на свою забинтованную руку.— Там госпиталь,— и поворачивает голову в сторону бункера.

— Фоменко, обыщи его!

Фоменко находит у немца «вальтер» и неоновую лампочку. «Радист»,— решаю я. Пистолет кладу во внутренний карман шинели, а неоновую лампочку отдельно, чтобы не разбилась.

— Шнель, шнель в госпиталь,— приказываю я и слегка толкаю радиста автоматом в спину.

Мы освещаем фашистского моряка фонарем, и его огромная фигура словно колышется в тумане. Перебираемся через ближний завал и попадаем в потрескавшийся железобетонный тоннель с вывалившимися плитами. Метров через двадцать упираемся в бронированную серо-зеленую дверь с нарисованным на ней большим красным крестом. Немец стучит в дверь три раза и через интервал — еще четыре. Выходит — семь ударов. Неожиданно вспоминаю, что рисунок свастики состоит из четырех семерок. Когда-то давно семерки считались счастливыми цифрами...

Дверь открывает здоровенный краснолицый немец с перевязанной головой. На раненого никак не похож. Проходим в тамбур, освещенный коптящими плошками в картонных коробках. Сыро, холодно, смрадно. На полу и на наскоро сколоченных двухъярусных нарах раненые с серыми лицами, в бинтах с подтеками засохшей крови. Лишь немногие едва поднимают головы и безучастно смотрят на нас. Есть и мертвые.

— Камрад, госпиталь,— показывает на раненых радист.— Русский зольдатен уже смотрел здесь.

— Яа, яа,— поддакивает краснолицый.

Я не верю им. Подталкивая радиста автоматом, приказываю:

— Давай, давай вперед. Шнель, шнель!

— Яволь, яволь,— покорно бормочет радист и шагает внутрь тамбура. Длинный тамбур, с потолка и стен которого сочится вода, заполнен ранеными. Упираемся во вторую полуоткрытую бронированную дверь. Захожу внутрь. Здесь тоже раненые — среди вони и сырости в полутьме горящих плошек.

Госпиталь явно меньше бункера, да и расположен он только на уровне земли. Где-то должен быть еще вход. Там и радиостанция. Шарю фонарем. Прямо по центру второго помещения с двухъярусных нар приспущены серые солдатские одеяла, прикрывающие стену. Продолжаю медленно водить лучом фонаря, умышленно не останавливаясь на подозрительных одеялах. Рассматриваю помещение, не упуская из виду немцев. Краснолицый кивает кому-то. С нижних нар встают двое. Сопровождающие переглядываются, а я соображаю: «Передавят тут нас как котят, никто и не узнает! Фоменко нужно оставить у выхода, а немцам скажу, будто послал меня сюда русский генерал». Поворачиваюсь к сопровождающему:

— Гут, гут госпиталь,— и показываю на выход, чтобы возвращались назад. Двое немцев идут к выходу. Наклоняюсь к Фоменко и тихо, чтобы никто не слышал, приказываю:

— Жди у выхода. Если через полчаса не выберусь, беги в радиоцентр, пусть Басин вызовет автоматчиков.

Подхожу к радисту и громко, чтобы слышали все, кто понимает русский, объявляю:

— Советский генерал послал нас выключить функштацьён (Радиостанция.).

С двумя сопровождающими иду во второе помещение и показываю на одеяла:

— Открывай, открывай! Радист мнется, переглядывается с краснолицым. Лишь после этого, протиснувшись между стеной и нарами, сдергивает одеяла, обнажая стальную дверь.

— Открывай, открывай,— повторяю я и лезу за ним. Радист громко стучит. После второй попытки дверь приоткрывается на освещенную электрическим светом лестницу. На ней немец в темно-синей морской тужурке, белой рубахе и черном, со свастикой галстуке. На правой стороне груди орел с раскрытыми крыльями и свастикой. Погон нет. Вместо них шитые золотом нарукавные нашивки: две средние — лейтенант.

Лейтенант будто собрался на парад, блестит как новая копейка.

— Передай лейтенанту, советский генерал послал меня выключить функштацьён.

Радист переводит. Щеголь смотрит, кивает. Затем пропускает меня и радиста на лестницу и задраивает дверь. Краснолицый остается в тамбуре. Спускаемся за щеголеватым моряком. При желании вдвоем они со мной бы справились! Радист с меня ростом, выглядит внушительно. Щеголь поменьше, но весь налитой, сильный. Но, вижу, нападать не собираются. Однако на всякий случай останавливаюсь и пропускаю радиста вперед, чтобы оба были перед глазами. В конце лестницы еще одна дверь. Выходим в залитое электрическим светом большое помещение, наполненное немцами. Прикидываю, сотни полторы, не меньше. Большинство сидит за столами. Многие курят, но воздух свежий, вентиляция отменная. Среди темно-синих моряков островки серо-зеленой полевой и черной формы. Рослые, холеные, не то что замызганные раненые в тамбуре. И моряки и эсэсовцы выбриты, аккуратно одеты. У нескольких моряков ухоженные бороды. Слева, через два стола от меня, сидит седовласый морской офицер с нашивками капитана третьего ранга.

Но, присмотревшись к гитлеровцам внимательнее, замечаю, что не так уж они опрятны, как показалось вначале. Наверно, прячутся не один день. Лица, как и воротнички и манжеты, выступающие из рукавов тужурок, серые, несвежие. Во взглядах и осанке еще видна надменность, но уже изрядно разбавленная растерянностью и даже страхом. Часть из них, чувствуется, недавно вышла из боя. По-видимому, собравшиеся здесь с трудом начинают понимать, что происходит или уже произошло.

Снова пробегаю взглядом по убежищу. У стен не наспех сколоченные деревянные нары, как в тамбуре, а двухъярусные металлические койки с добротными шерстяными одеялами. Под одним проглядывает автомат. На койках по-домашнему спят кошки, лежат и раненые.

Второй раз встречаю в кубриках немцев кошек. Первый раз увидел их после освобождения острова Тютерс в Финском заливе. Тогда немцы бросили в казарме не меньше двадцати кошек. Говорят, домашние животные снимают нервное напряжение.

А на столах бутылки, колбаса, банки, картонные коробки, пачки сигарет с разноязыкими наклейками. Все мирно, благопристойно. Пьют, едят, разговаривают...

Ближе всех, за столом, изрядно захмелевший эсэсовец. Лицо крупное, мясистое, будто ошпаренное, какое бывает у рыжих и блондинов. Волосы — прилизанная пакля, как у куклы. Уставив на меня рысьи глаза, булькает остатками вина и со стуком ставит стакан на стол. Поднявшись, неверной походкой идет к койке. Отбросив матрац, вытаскивает автомат и, не спуская взгляда, направляется ко мне.

Я один. За мной стена! Но стрелять оттуда ему нельзя. Перед ним другие гитлеровцы. Если выберется из-за них, окажусь в положении приговоренного к казни. Для него это самый удобный вариант... Ждать, когда он запустит в меня очередь,— самоубийство! А если начну первым? Затрещит весь зал! Оружия у них, видно, хватает. Конечно, пропаду, зато недаром. Первая очередь моя, тогда им достанется больше. А может, не начинать первому? Обойдется и так? Умышленно не смотрю на офицера. Еще подумает — прошу защиты. Не поворачивая головы, краем глаза пробегаю по его столу. Развалившись, с приклеенной к лицу улыбкой, он смотрит в мою сторону. Тут такая злость меня взяла, что первую очередь закатил бы не по эсэсовцу, а по нему. А тот, со «шмайссером» над головой, ползет, будто танк, бесцеременно расталкивая окружающих массивной тушей. Я больше не раздумываю и поднимаю свой ППШ.

В зале смолкло. Я ощущаю тишину. Она шевелится, движется. Эсэсовцу осталось оттолкнуть двух моряков. Очередь дам сразу, как только начнет выходить из-за них! А по спине, чувствую, бежит струйка пота.

— Хальт! — будто лает офицер. Двое в темно-синем наваливаются на эсэсовца, отбирают «шмайссер», волокут к койке.

Я опускаю автомат, а пот бежит не только по спине, но и по животу. И тут доходит до меня, что это представление. Представление, которым позабавился немецкий офицер. Убить меня для них было проще простого и в тамбуре, и здесь. Оружие есть, а выстрелить могли откуда угодно. И не было им смысла из-за пьяного эсэсовца подставлять себя под пули моего ППШ. Значит, боятся! Конечно же, боятся...

Поворачиваюсь к радисту и хрипло приказываю:

— Давай на функштацьён!

— Обер-лейтенант, айн момент,— отвечает он и подходит к столу офицера. Вытягивается, затем наклоняется. Получив приказание, радист возвращается и, небрежно бросив: «Битте шён», идет вперед. Я за ним. За мной шагах в пяти двое. Проходим еще одно помещение. В нем немцев не меньше, если не больше.

Некоторое время петляем по узеньким бетонным коридорам и проходим мимо стальной двери, за которой в такт сигналам Морзе слышится прерывистое гудение трансформатора.

— Функштацьён? — показываю на дверь автоматом.

— Найн,— отвечает радист и идет дальше.

— Цурюк! — кричу я и направляю на него автомат.— Назад!

Радист пятится, а двое в темно-синем приближаются. Разворачиваюсь и снова:

— Цурюк! — Они отходят. Показываю на дверь и подзываю радиста.— Открывай!

Он дергает. Дверь не поддается. Перегоняю радиста к тем двум, чтобы видеть троих, и нажимаю на дверь. Она и в самом деле заперта изнутри. Недалеко, на этой же стороне прохода, еще одна закрытая стальная дверь. Толкаю ногой. Дверь распахивается, и через небольшое помещение с электрическими щитами вижу радиостанцию. Вскакиваю в щитовую и мигом задраиваю за собой дверь.

— Обер-лейтенант, там нельзя, мина, капут! — надрывается за дверью радист.

Молча проверяю выходы из рубки в коридор. Обе двери задраены. Передатчик продолжает работать. Сгоряча хочу разбить лампы, потом раздумываю. Радиостанция мощная, еще пригодится. Передатчиком, по-видимому, управляют с приемного центра, прикидываю я, значит, рядом должен быть второй, параллельный ключ. Нахожу его и нажимаю, чтобы помешать гитлеровцам. Фашистский радист продолжает выстукивать. Ключ у передатчика не действует! Наконец обнаруживаю переключатель. Отключаю немца от радиостанции и тут же медленно передаю: «Васин, Басин, я заперт в радиорубке бункера, здесь нем...» Окончить фразу не удалось. Немцы выключили не только передатчик, но и освещение. Мощный аккумуляторный фонарь остался у Фоменко, а у меня лишь слабенький трофейный, с разряженной батареей. Он горит тускло. Выключаю его. Еще пригодится.

Темнота стала плотной, а вместе с ней пришли запахи и звуки, которых раньше не замечал. Пахнет изоляционным лаком от перегретых проводов и деталей радиостанции. Где-то стучит дизель, вызывая легкую вибрацию пола. За дверью возня. Жарко. Снимаю шинель и сижу в темноте. В голове одно: «Где Фоменко? Приняли ли мое сообщение наши радисты?»

Шум в коридоре усилился. Прижимаю ухо к двери. За ней шаги, приглушенный говор. Включаю фонарик и подношу к циферблату. «Прошел час, как я расстался с Фоменко. Он уже на радиоцентре. А если его захватили или убили? Буду сидеть здесь, а работать на передатчике не дам!»

За дверью немецкий говор, потом стук.

— Товарищ старший лейтенант! Откройте, это я, Фоменко!

— Как ты сюда попал?

— Так нэмець сказав, шо вы менэ зовете.

— Тебя обманули, возвращайся назад!

— Так назад не пускают.

Шум в коридоре стихает. Убивать Фоменко, как и меня, опасаясь возмездия, гитлеровцы, видимо, не собираются. Этим, наверное, можно объяснить их нерешительность. Немцы должны передать какое-то важное сообщение, а я мешаю... Тут проклюнулась во мне стоящая мысль. Нужно вывести из строя радиостанцию, да так, чтобы фашисты не смогли бы в ближайшее время ее исправить, тогда им смысла не будет со мной бороться. Передатчик нам пригодится позже, поэтому испортить его нужно с умом, чтобы я один знал, как исправить...

Немцы — народ аккуратный, инструмент к радиостанции должен быть рядом. Зажигаю фонарик. Умирающий его свет все же помогает найти отвертку, плоскогубцы и кусачки. Забираюсь в нутро передатчика и начинаю мудрить со схемой. Провозился несколько минут, вдруг с кусачек посыпались искры, а руки задергались от ударов электрического тока. Немцы включили и тут же выключили радиостанцию. Прихожу в себя и растираю онемевшие пальцы. В щитовой грохнуло, а вслед за этим загорелся электрический свет. Хватаю автомат и вбегаю туда. В верхнем углу стальной двери большая рваная дыра. Тут тотчас грохнуло в радиорубке. Вскакиваю в радиорубку — такая же дыра и в ее двери...

Мне осталось совсем немного и, пользуясь светом, заканчиваю работу в радиостанции. В отверстия дверей влетают дымовые шашки. Помещение быстро наполняется дымом. Ничего не вижу. Душит кашель, из глаз и носа течет. Теперь мне прятаться ни к чему: радиостанция все равно работать не будет. Ощупью надеваю шинель, беру ППШ и открываю дверь. Гитлеровцы выхватывают автомат, заламывают руки, обыскивают, забирают «вальтер», волокут и впихивают в камеру.

Кашляя и протирая глаза, осматриваюсь и понемногу прихожу в себя. Совершенно пустая камера; она так мала, что в ней можно только стоять. Давит низкий потолок. В углублении стены, закрытая мелкой стальной сеткой, тускло светит лампочка. Душно, глухо, как в гробу. А из головы не выходит: «Что с Фоменко? Ищут ли нас?» Чтобы отвлечься, вспоминаю хитроумные поломки, которые устроил фашистам. Неожиданно дверь открывается. В полосе яркого света мичман Басин, а за ним двое наших солдат. Рядом, со связкой ключей, щеголеватый немец.

— Где Фоменко? — вырывается у меня.

Щеголь молча идет по коридору, звякает ключом у соседней камеры. Из нее, щурясь, выбирается Фоменко. Появившийся в коридоре радист возвращает нам автоматы и переносную рацию, которую отняли у Фоменко. Мимо радиостанции, из которой еще тянет дымом, мы идем к выходу. Из тамбура санитары переносят раненых немцев во внутренние светлые и теплые помещения, а фашистские моряки и эсэсовцы под пристальным взглядом наших солдат морской пехоты складывают оружие.

На следующий день мы протянули линию связи к бункеру, а к вечеру голос трофейной радиостанции зазвучал над Балтикой, передавая частям и кораблям, наступающим на запад, приказы советского командования.

Лишь спустя неделю я узнал, с какой целью немцы работали на радиостанции. Находившиеся в бункере моряки представляли для рейха особую ценность. В бой их не бросали, а эвакуировать не успели. Туда же забрались и остатки разгромленной части СС.

Когда наши войска взяли Пиллау, солдаты обнаружили бункер, но, увидев раненых, решили, что там только госпиталь, и ушли. Фашисты воспользовались этим и по радио стали вызывать свои корабли, намереваясь под прикрытием тумана перебраться на косу Фрише-Нерунг, где были их части, или уйти в нейтральную Швецию.

Два обстоятельства определяли поведение немцев, когда мы с Фоменко оказались в бункере. Формально они не сдавались в плен нашим частям. Однако, оказавшись в тылу советских войск, сознавали опасность ликвидации русского офицера и матроса. Вначале они не трогали нас, решив, что советскому командованию известно, где мы находимся. Когда же я передал свое сообщение Басину, они стали сомневаться: попали мы в бункер случайно или нас послало командование? Однако и здесь они не были уверены, приняли ли русские радисты мою странную радиограмму или нет. Выяснения этого они и ждали.

Владимир Сидоренко

…Черных лодок узкие следы

В первый раз я приехал в Венецию глубокой осенью. Оставил машину на крыше большого гаража возле вокзала Санта-Лючия и вышел на площадь. Было уже темно. Прямо передо мной плескался набухший водой широкий канал. На противоположной стороне за сеткой дождя мерцала цепочка огней. Я подошел к деревянному дебаркадеру, купил билет до площади Сан-Марко, поставил чемодан на скамью и стал ждать «вапоретто» — пароходик, который заменяет жителям Венеции городские автобусы. Под навесом дебаркадера было пусто. Лишь в углу дремал, закутавшись в шерстяное пальто, какой-то старик. Потом подошли двое рослых белобрысых парней с красными нейлоновыми рюкзаками на металлических каркасах. Туристы. Они неуверенно озирались по сторонам, не решаясь купить билеты. Наконец один из них шагнул ко мне и спросил по-английски: «Это Венеция?»

Я утвердительно кивнул. Англичанин — а может, американец — потоптался на месте, затем отошел к своему приятелю и стал что-то объяснять. Было заметно, что они явно разочарованы.

Вскоре послышался стук мотора, и к дебаркадеру наконец причалил вапоретто. Молодой матрос в синей робе отодвинул дверь на шарнирах, выпустил пассажиров, спешивших на вокзал, а затем впустил нас.

Парни с рюкзаками тоже сели. Подошли еще двое — мужчина и женщина. По всей видимости — состоятельные венецианцы: несмотря на дождь, на них были меховые шубы.

Они переговаривались на певучем наречии, которое довольно сильно отличается от классического итальянского языка. Венецианцы так растягивают слова, что кажется, будто они исполняют арии.

Вапоретто, нырнув под горбатый мост, вырулил на другой канал. Я стоял на палубе, подставив лицо осеннему ветру, насыщенному влагой и запахами моря, и всматривался в темноту.

Пароходик двигался очень медленно — скорость судов в Венеции ограничена постановлением муниципалитета, чтобы волны от винтов не расшатывали фундаменты зданий. Водные дороги здесь ничем не отличаются от сухопутных: к фасадам и мостам прикреплены знаки, регулирующие движение.

Мимо в молчании и мраке тянулась вереница величественных каменных дворцов. Дождь кончился, из-за туч выглянула луна, и стало светлее. На стенах домов можно было различить мозаичные украшения, позолоту вдоль канала вставали резные мраморные колонны, большие «венецианские» окна почти повсюду были за крыты деревянными ставнями, но встречались и исключения. Кое-где горел свет, и тогда в желтом электрическом квадрате виднелись то огромная люстра из матового стекла, то рама старинной картины, то разукрашенные балки деревянного потолка. Впрочем, освещенных окон было мало. Большинство дворцов в городе осенью и зимой пустует — хозяева приезжают сюда только летом. Город кажется покинутым жителями.

У подъездов домов, где ступеньки спускаются прямо в воды канала, горят фонари, освещая покрытые вековой плесенью стены. Белая плесень — словно седина истории на черной закопченной стене. У подъездов из воды торчат частоколы свай — привязывать лодки и гондолы. Чем богаче дом, тем наряднее сваи. Порой это настоящие произведения искусства, с резьбой и позолотой, пестро раскрашенные, с медными бляхами, на которых выбит герб хозяина особняка.

Вапоретто, замедляя ход, подползает к дощатому дебаркадеру, и я схожу на берег. Огромная площадь Сан-Марко вся залита светом. В лучах прожекторов искрятся разноцветные мозаики собора и мраморная скань Дворца дожей. Толпы туристов стоят, задрав головы, перед высокой колокольней, похожей на школьный пенал, поставленный на попа. Столики кафе пусты, музыканты небольшого оркестрика уже закончили играть и укладывают под тентом свои инструменты. Площадь похожа на сцену театра, где только что закончился спектакль.

Больше всего поражает знаменитый фасад Дворца дожей. Его называют самым гармоничным архитектурным сооружением в мире. Легкий и воздушный, весь из белого мрамора, он напоминает византийские кружева. Дворец несколько раз перестраивался и нынешний облик приобрел в XV веке.

Над центральным входом в собор Сан-Марко — не менее знаменитая Квадрига: четверка бронзовых коней, которых еще в IV веке до нашей эры отлили мастера с греческого острова Хиос. В Венецию их привезли из Византии крестоносцы в 1204 году. Завоевав Италию, Наполеон увез бронзовых коней в качестве трофея в Париж. Потом Квадрига вернулась в Италию. В годы второй мировой войны венецианцы спрятали шедевр в городке Доло. Ныне бесценный оригинал находится в музее, а его место заняла бронзовая копия.

Наполеон назвал пьяццу Сан-Марко «самым чудесным салоном Европы», что, однако, не помешало ему ограбить ее. Вагнер, пораженный великолепием архитектурного ансамбля, заперся в гостинице, сел за рояль и сочинил музыку к опере «Тристан и Изольда».

А сколько русских поэтов, художников вдохновил этот город:

Лунный свет сверкает ярко,

Осыпая мрамор плит;

Дремлет лев святого Марка,

И царица моря спит.

Так писал о Венеции Афанасий Фет.

А вот каким увидела город Анна Ахматова:

Золотая голубятня у воды,

Ласковой и млеюще-зеленой;

Заметает ветерок соленый

Черных лодок узкие следы.

«Серениссима» — светлейшая, «жемчужина Адриатики», «Южная Пальмира»... Как только не называли Венецию, каких только имен не придумывали, чтобы выразить восхищение перед творческим гением итальянского народа. Даже авторы пресных путеводителей для туристов не могут писать об этом городе обычным языком...

Полтора тысячелетия назад на ста восемнадцати островках в лагуне Адриатического моря жили одни только рыбаки: ловили рыбу, строили дома на высоких сваях. Потом начали торговать со своими соседями. Развились ремесла. Вода, окружающая острова, сыграла благую роль: в лагунах Адриатики обитатели материка спасались от орд свирепых гуннов, разграбивших Италию.

В средние века — Адриатика была в те времена главным морским купеческим перекрестком — Венеция стала центром посреднической торговли между Европой и Востоком: город-республика превратился в морскую державу. К XIV веку Венеция сказочно обогатилась за счет крестовых походов, ее влияние распространилось на весь известный тогда мир.

В «Серениссиму» текли золото, драгоценности, украшения. Возводились великолепные дворцы и соборы. Венеция стала законодательницей мод. В этом городе впервые в истории был введен подоходный налог, здесь возник первый в мире конвейер — на судоверфях, где в период расцвета спускали в день по галере. Но море, возвеличившее Венецию, стало и причиной ее несчастий. В 1498 году Васко да Гама открыл океанский путь из Европы в Индию вокруг Африки, что подорвало господство венецианского флота на Средиземном море и привело к изменению мировых торговых путей. Начался закат «Серениссимы»...

Венеция «изнутри» выглядит совсем не так, как с парадного фасада, со стороны Большого канала и площади Сан-Марко. Иначе и быть не может. У каждого города, как и в каждом доме, есть нарядный фасад и задние комнаты. Но в Венеции даже задворки удивляют. Узкие переулки, которые называют не «вне», как в других итальянских городах, а «калли»... Уютные площади, тоже имеющие свое особое имя — «кампи»... Таинственные черные каналы, где дремлют на воде узкие гондолы...

Я иду по тесным «калли» и «кампи». Звук шагов звучит громко, на целый квартал. В Венеции нет машин, и потому необыкновенно тихо — мои шаги и шаги встречного отдают в ушах громом.

Вот над темным каналом светится маленькое окошко. Мягкий свет лампы, герань в горшке, стоящем на крохотной полочке с наружной стороны, женский профиль мелькнул за занавеской... Где-то здесь живет знакомая семья — коренные венецианцы. Здесь их прадеды жили и сто, и двести лет назад. Та же была тишина, такие же камни на мостовой, такие же черные гондолы покачивались на волнах у высоких свай, словно вороные кони на коновязи...

Прогулка по центральной части Венеции занимает примерно полтора часа. Вот здание, где умер Рихард Вагнер. Вот гостиница, в которой любил останавливаться Чайковский. Вот знаменитый «мост вздохов» — по нему проводили в тюрьму преступников, и через маленькое окошечко несчастные могли в последний раз увидеть голубое небо. Вот место на самом краю площади Сан-Марко, где убийц и врагов венецианской республики закапывали живыми вниз головой...

На другой день погода переменилась. Выглянуло яркое солнце, под его лучами лагуна заискрилась, заиграла изумрудным светом. На набережной Дельи Скьявони — «Славянской» (свидетельство давних связей наших стран) — появились толпы гуляющих. Словно проявились краски — стали яркими и разнообразными одеяния туристов со всех концов света, и пестрые ларьки торговцев сувенирами, и тенты над столиками ресторанов и кафе, и византийские мозаики на фасаде собора Сан-Марко.

С залива дул сильный ветер. На набережной Дельи Скьявони гулко хлопали флаги, наполненные ветром, а над зелеными волнами лагуны носились горластые суетные черноголовые чайки.

В Венеции даже обычное становится исключительным. Шум уличного движения днем — это ленивое биение лодочного мотора или неспешные удары весла гондольера. Стоя на корме узких лодок, эти крепкие парни в синих шерстяных робах и соломенных шляпах, украшенных красными лентами, гребут с изумительной ловкостью. Простое, казалось бы, дело: лодка и весло, но и они в Венеции не такие, как всюду.

Гондола (с ударением на первом слоге) — это настоящее произведение искусства. Все в ней рассчитано выверено веками. На корпус идут тщательно подобранные сорта дерева. Даже лак и краски особые. Какие? Секрет известен, но... Гондолы делают только в двух мастерских — и только в Венеции. Стоит такая лодка много дороже автомобиля. В других странах пробовали их копировать, но не получилось.

Грести на гондоле — хитрая наука. Надо долго и упорно учиться. Профессия гондольера передается по наследству. Только вот с каждым годом лодочников, как и самих лодок, становится все меньше. Пятьсот лет назад венецианские каналы заполняли десять тысяч гондол. Сегодня на плаву не более четырехсот. Их неумолимо вытесняют дешевые пластмассовые моторки или «мотоскафи» — катера с каютами. В наши дни традиционные гондолы используются чаще не как транспорт, а как средство для развлечения туристов. Большинству лодок жители «Серениссимы» дают женские имена: Джульетта, Лаура, Анна-Мария, Лучия.

Вся жизнь венецианца проходит на воде. На катере или на гондоле его везут из родильного дома, на нарядной гондоле справляют свадьбу, на вапоретто ездят на работу, а на похоронных гондолах провожают в последний путь. Есть грузовые катера для доставки в лавки товаров, катера для уборки мусора, красные пожарные катера, белые — «Скорой помощи». Я видел, как рабочие, стоя в лодках, строили дома, на лодках же подвозили цемент и кирпич. Даже полиция преследует нарушителей и преступников на быстроходных лодках, выкрашенных в синий цвет.

Если сердце Венеции — площадь Сан-Марко, а кровеносные сосуды — бесчисленные каналы, то руки ее, натруженные, рабочие руки — это предприятия Местре, Маргеры, Фузины, материковых пригородов, объединенных с островной Венецией административно. На островах — туризм, на континенте — индустрия: машиностроительные, нефтехимические, электротехнические заводы, судоверфи, где строят суда и для Советского Союза.

Знаменита Венеция своими стеклодувами. Мастерские по производству художественного стекла расположены на острове Мурано. Он лежит несколько в стороне. Знаменитые мастерские — это закопченные кирпичные строения, у стен которых лениво плещутся волны.

Внутри мастерской до сих пор все подчинено традиции. Стеклянную массу разогревают в старинной печи, мастер берет длинную трубку, набирает немного жидкого стекла, надувает щеки, несколько неуловимых движений, и... на глазах рождается изящная фигурка птицы, стремительно несущийся конь, неуклюжая черепаха, головка задорно хохочущего клоуна...— маленькие стеклянные шедевры.

На острове Мурано я познакомился с Розой Баровьер — экскурсоводом в музее стекла, автором ряда работ по истории венецианского стекла, дочерью известного мастера-стеклодува Джузеппе Баровьера. Она рассказала, что, несмотря на старательное сохранение традиций, венецианские стеклодувы экспериментируют, придумывают новую технику, оригинальные приемы смешивания стекол разных цветов. В строжайшей тайне хранятся рецепты приготовления стеклянной массы. Но главный секрет — художественное чутье, безупречный вкус, преданность и любовь стеклодувов Мурано к нелегкой профессии.

Венеция прекрасна, но ее лагуна отражает не только игру солнечных лучей. 4 ноября 1966 года произошло драматическое событие: с залива подул ураганный ветер, волны вспучились и с грохотом обрушились на беззащитный город. Погасло электричество, вышли из строя телефонная сеть, газоснабжение. Волны смели береговые защитные сооружения, вода ворвалась в первые этажи зданий, в двери собора Сан-Марко, в лавки и магазины.

Лорд Байрон больше полутора веков назад предсказал возможность гибели Венеции в результате катастрофического наводнения. Город чудом избежал этого в 1966 году. Но наводнения меньших масштабов бывают чуть не каждый год, иной раз и чаще. В 1981 году, например, воды лагуны затопляли площадь Сан-Марко 204 раза!

— Мы живем в вечной тревоге,— говорила Вита Маджистрис, квартиру которой, расположенную на первом этаже, заливает порой дважды в месяц.— Об угрозе сильного наводнения предупреждает вой сирены. Тогда в нашем распоряжении остается всего два часа, чтобы убрать мебель и вещи. Однажды сигнал тревоги раздался в половине пятого утра, и мы не услышали его. Когда проснулись, в комнате было полно крыс и вода уже заливала кровати...

Вспоминаю вечер накануне — шаги в темноте, загоревшийся в окошке свет, женский профиль — и словно вижу, как начинается наводнение. Самые сильные вызывает бора — ветер, который люди, живущие на побережье Адриатики, нарекли «дьявольской свадьбой». Когда бора врывается в города и поселки, то свист ветра и хлопанье ставен создают впечатление грохочущего ада.

Так вот зачем сложены в кучи деревянные настилы, даже на площади Сан-Марко. Из них — как только поднимается вода — складывают пешеходные мостки.

Но главная угроза для «Серениссимы» — медленное оседание почвы. До середины прошлого столетия почва опускалась на 1—1,4 миллиметра в год. Сейчас скорость оседания катастрофически увеличилась — 7—10 миллиметров. По словам венецианского гидролога Паоло Гатто, с 1900 года город опустился на 22 сантиметра.

Серьезная опасность грозит и со стороны нефтехимических предприятий Маргеры — пригорода, расположенного на континенте, всего в пяти километрах от города. На изумрудной поверхности лагуны не редкость радужные нефтяные пятна. Воду загрязняют и моторные лодки. Новейшие моющие средства, которые не разлагаются биологически, разъедают мраморные фундаменты. В специальном докладе ЮНЕСКО отмечалось, что серьезную тревогу вызывает состояние 400 венецианских дворцов, 86 церквей и 22 монастырей.

В 1501 году, при доже Агостино Барбариго, совет десяти, управлявший городом, постановил, что каждому, кто посмеет «так или иначе повредить общественную плотину, проложить под землей трубу, чтобы отвести воду, или же вопреки плану углубить или расширить каналы... отрубят правую руку, вырвут левый глаз и конфискуют все имущество». Если бы этот грозный указ до сих пор сохранял свою силу, то многие директора промышленных предприятий Маргеры стали бы калеками...

Специалисты давно установили, что главная причина оседания Венеции — интенсивное выкачивание подземных вод для нужд промышленных предприятий. Чтоб спасти «Серениссиму», власти запретили пользоваться подземными источниками для нужд заводов и фабрик, а также закрыли артезианские колодцы в самом городе. Откуда же брать воду в городе на воде?

Завершено строительство акведука, который поставляет питьевую воду с Альпийских гор. Однако чрезвычайные средства, выделенные парламентом для спасения гибнущего города, почти исчерпаны. Не удалось установить эффективный контроль и над приливами, которые неумолимо накатываются с Адриатики.

— Защитить Венецию со стороны моря не так-то просто,— говорил мне мэр города Марио Риго.— Есть несколько международных проектов спасения. Для их осуществления выделены специальные фонды, но окончательное решение пока не принято. Дело в том, что систематические наводнения — это не только бедствия, но и... благо. Волны Адриатики очищают воду в каналах. Если построить дамбу, как предлагают некоторые, наводнения прекратятся. Однако водообмен нарушится, вода в каналах будет застаиваться и гнить. Представляете, что будет твориться в Венеции в жаркие летние дни? Министерство общественных работ проводит эксперименты по сужению залива — чтобы не закрывать его совсем, а прекратить доступ воды лишь частично. Может быть, в этом выход?..

Есть у Венеции и другие проблемы. Сокращается численность населения. За последние тридцать лет город потерял сто тысяч человек — Венецию покидает в основном молодежь. Здесь ведь работа главным образом в сфере туризма и ремесленных мастерских. Дорожает жилье. Дома плохо отапливаются, современная канализационная система имеется лишь в немногих зданиях. Опустевшие дома скупают состоятельные иностранцы, которые проводят в городе лишь немного времени. Очень быстро в Венеции растут цены на питание — это один из самых «дорогих» городе Италии.

Конечно, «жемчужину» Адриатики можно сберечь. Десятилетие назад вода так часто затапливала церковь Сан-Никола деи Мендиколи, построенную в XII веке, что священники держали внутри лодку на случай наводнения. Для спасения уникального здания в Италии и других странах по подписке были собраны деньги, и теперь внутри церкви сухо. Но в Венеции сотни таких гибнущих мраморных дворцов, соборов, жилых домов...

И все-таки венецианцы не теряют надежды: они живут, работают и любят свой город, как прежде любили их предки свою «Серениссиму». Они верят, что Венеция нужна всему миру, всем людям и будет сохранена для следующих поколений.

Владимир Малышев, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света» / Фото Е. Сумленовой и Д. Фастовского

«Против устья Тоболу...»

Поезд уходил из Тобольска, в светлый северный вечер. И когда состав, дробно стуча колесами, шел по новому мосту через Иртыш, я в последний раз увидела широкую сибирскую реку и береговые уже неблизкие кручи. Кремль, словно корона, венчал холм. Долго еще белели в наступающих сумерках его стены, и светлая вертикаль колокольни прорезала сгущающиеся облака... «Кто хочет видеть нечто прекрасное в Натуре, тот поезжай в Тобольск». Так писал путешественник прошлого века в «Сибирском вестнике».

В 1987 году Тобольску исполнится четыреста лет. Интерес к нему, городу деревянному и белокаменному, связанному с освоением русскими Сибири, никогда не угасал. Но со средины 70-х годов нашего века он вспыхнул как тлевший до поры до времени костер... Здесь началось строительство нефтехимического комбината. Открытие и освоение нефтяных и газовых месторождений Западной Сибири коснулось и глубинного сибирского городка, жившего спокойно и размеренно. Возведение мощного комбината и целого города для тех, кто будет здесь работать и жить, было объявлено Всесоюзной ударной комсомольской стройкой.

Сотни проблем возникли и продолжают возникать в процессе стройки, и, быть может, одна из важнейших — сопряжение, сочетание нового города и старого, сохранение — насколько это возможно — облика старинного Тобольска, который, чем дальше уходит время его рождения, тем кажется ценнее и значимее...

На колокольню вела темная винтовая лестница. Первым, как хозяин, поднимался Мельников, я шла следом, держась за шероховатый камень стен. Но вот чуть забрезжило, и яркий свет летнего дня ударил в глаза. Мельников ступил на середину площадки и, раскинув руки, воскликнул: «Смотрите! Весь Тобольск перед вами!» Трудно сказать, который раз видел панораму города Владимир Николаевич, сотрудник музея-заповедника, тридцать лет проработавший экскурсоводом, но сейчас он словно открыл ее впервые...

Четыре проема верхнего яруса соборной колокольни Тобольского кремля были ориентированы на четыре стороны света. Я переходила от одного проема к другому, и город поворачивался, как мне казалось, не только в пространстве, но и во времени...

С южной стороны город огибала широкая лента Иртыша. Дальний берег реки, плоский и зеленый, уходил в синеву лесов, а ближний, на котором раскинулся Тобольск, дыбился высокими холмами. У подножия одного из них в 1582 году разбил Ермак войско сибирского хана Кучума... А следом за Ермаком приплыли по Тоболу в Иртыш струги стрельцов и казаков под предводительством Данилы Чулкова, чтобы здесь, как отмечает летописец, «против устья Тоболу... на горе» основать русский город «наречша имя ему Тоболеск».

Тобольск начинался с кремля. И сейчас кремль стоит на том же месте, на высоком Троицком холме (или, как здесь говорят,— мысу), над семидесятиметровой иртышской кручей.

Между рекой и холмами, что подковой окаймляют берег, на плоской равнине пестреют серо-красные крыши нижнего, подгорного города. Недолго сдерживали город стены кремля: он быстро выплеснулся посадами на удобные для жизни равнины.

В северный проем — прямо под собой — вижу ломаный контур кремлевской стены со сторожевыми башнями. Почти на одном уровне с колокольней плывут голубые громады куполов Софийско-Успенского собора. Это первый каменный кремль Сибири, построенный вместо деревянных, нещадно пожираемых пожарами...

От кремля уходит к горизонту верхний, нагорный город — прямые лучи улиц, пересеченные сеткой переулков. В этом рисунке улиц, который складывался веками, ощущается подчинение центру — кремлю и поиски коротких путей к берегам Иртыша. За верхним городом, за зеленым пятном старинного Завального кладбища, раскинулся новый Тобольск — долгие белые кварталы на ровной, просторной земле. А у самого горизонта, вдали от города, поднимаются трубы комбината.

Да, одним взглядом не охватить Тобольск. И все-таки... Мне показалось, что весь город как бы устремился к кремлю, а потом прыгнул с холма на берег и прижался к Иртышу. Потом я еще не раз рассматривала панораму Тобольска с разных точек — и с нижнего города, и с Троицкого мыса, и с соседнего мыса Чукман, где белеет мраморная пирамида в память деяний Ермака, и с Панина бугра, и с реки — и неизменно ощущала рациональность замысла и художественное чутье зодчих, поставивших этот город-крепость.

— Вы о Ремезове слышали? Семене Ульяновиче? — спросил Мельников, когда мы спустились с колокольни на зеленый внутренний двор кремля. Он строго-выжидательно смотрел на меня.

— Знаю как автора «Чертежной книги Сибири», но вот подробности его жизни...

— Подробности! — воскликну Мельников.— Да не так давно год его рождения был неизвестен. Но 1965 году вышло серьезное исследование, сделанное на основе архивных документов. Запишите: Л. А. Гольденберг. «Семен Ульянович Ремезов, сибирский картограф и географ. 1642 — после 1720 гг.» Издательство «Наука». Очень рекомендую...

Мы неторопливо пошли вдоль кремлевской стены с зубцами в форме ласточкина хвоста, мимо деревянных решетчатых ворот и баше мимо белых высоких стен соборе Гостиного двора, монашеского корпуса и, подойдя к архиерейскому дому, присели на лавочку возле старинных пушек. Над нами плыли высокие, но чернеющие дождем облака, и свет скрытого ими солнца как-то по-северному, холодно и ослепительно, высвечивал белизну строений и зелень травы. Из окон бывшей консистории, а ныне музыкального училища, доносилась музыка; по тропинке, выложенной камнем, шли смуглые черноглазые юноши — похоже, они совсем недавно стали тоболяками, приехав на стройку; в дальнем углу, возле башни, художник раскладывал мольберт; на лесах, у стен Софийского собора, работали реставраторы. Тобольский историко-архитектурный музей-заповедник жил своей обычной жизнью...

— Так вот, Ремезов,— снова заговорил Владимир Николаевич.— В 1698 году едет Семен Ульянович с сыном Семеном в Москву. Дело у него наиважнейшее: утвердить составленную им смету и чертеж «каменному городовому строению»...

Еще в конце XVI века получил Тобольск печать всего Сибирского царства и стал со временем, как говорили, столицей всех земель «\от Вятки до Камчатки». Рос и богател город. Тобольский воевода командовал всеми военными силами Сибири, снабжал припасами гарнизоны, собирал ясак. Вся пушнина Сибири шла в Москву через Тобольск. Но пожары... Для деревянного города они были губительны. К тому же положение его как политического, административного и духовного центра обязывало, и Петр I, заинтересованный в Сибири, решает превратить Тобольск в огнестойкий каменный град. В Москве Ремезов любуется Московским Кремлем, совершенствует в Оружейной палате свои знания в строительном деле, в Сибирском приказе учится, «как сваи бить и глину разминать, и на гору известь и камень, воду и иные припасы втаскивать». Ремезовым остались довольны, и он назначается руководителем всех архитектурно-строительных работ в Тобольске. Вернувшись в родной город, Ремезов тут же отправляется на поиски камня, песка, извести, по его проекту закладывается кирпичный завод...

Кремль строился долго и с перерывами, городское каменное строительство тогда не удалось вообще. «Нам дано трудиться, но не дано завершать труды наши...» Это слова Ремезова.

Но прошли десятилетия — и кремль поднялся. Так в конце XVII века Семен Ремезов и мастера русские с европейского Севера, с Предуралья положили начало каменному строительству в Сибири.

— Сохранился ли портрет Ремезова? — спросила я.

— Нет. Остались книги, чертежи, атласы. И — кремль!

Уже позже, в библиотеке музея, я рассматривала громадное, почти в письменный стол, издание с длинным названием: «Чертежная книга Сибири, составленная тобольским сыном боярским Семеном Ремезовым в 1701 году». В ней — карты Пелыма, Березова, Сургута. Вот и Тобольск — «Градъ Тоболескъ»... И другая книга — «Краткая сибирская летопись (Кунгурская)». Книга-альбом, вся заполненная рисунками с короткими, по верху сделанными славянской вязью надписями: «Ермак побеже вверх по Волге и по Каме...» Извилистые линии рек. Струги под парусами, ощетинившиеся копьями. Человек на берегу рубит бревно, рядом дом, церковь — ставят город. Собирают ясак. Шатры, бревенчатые города, конница, дружины с пиками... Рисунки очень четкие, словно сделанные пером, которое выводило не один чертеж. Автор «Истории Сибирской», «Описания о сибирских народах и граней их земель», «Хорографической (Chores — место, grapho — пишу (греч.).) чертежной книги» Семен Ремезов донес до нас портрет своего времени — графическое изображение подвига русских людей, благодаря которому Русь становилась Россией...

Все так же плыли высокие, но уже посветлевшие облака над кремлем. Заблестели золотые навершия пятиглавой Софии. Мельников долго смотрел на ее купола и вдруг начал говорить взволнованно, но тихо:

— Это было 10 ноября 1793 года. В Софийском соборе. Народу собралось видимо-невидимо: шла торжественная служба. На кафедру поднялся молодой, еще малоизвестный в городе проповедник, учитель красноречия и философии Тобольской духовной семинарии Петр Андреевич Словцов. Все ждали восхваления царствующей династии, но в толпу упали слова: «И пусть никого не обольщают мир и тишина, царящие в такой монархии!..»

Молодого проповедника арестовали. Посадили в возок — и в Петербург. Потом заточили в Валаамский монастырь. Его освободила смерть Екатерины II, но вскоре снова ссылка — в Сибирь. В Тобольске, в нищете, кончил он дни, оставив для потомства «Письма из Сибири в 1826 году», «Прогулки вокруг Тобольска в 1830 году» и двухтомное «Историческое обозрение Сибири»... Из многих давних событий и судеб Мельников выбрал судьбу борца, и отсвет проповеди Словцова лег на весь XVIII век, звездный век Тобольска, век богатый, торговый и ремесленный, когда открывались мануфактуры и строились белокаменные здания, когда занималось просвещение в Тобольске — открылись театр и первое в Сибири учебное заведение, когда начал издаваться — опять же первый в Сибири — журнал «Иртыш, превращающийся в Ипокрену», век, когда проследовал через Тобольск в сибирскую ссылку Радищев.

Мы вышли за территорию кремля. Тропинка, бежавшая вдоль стены, вывела к крутому склону Троицкого мыса. Слева и справа змеились в глубоких лощинах взвозы — дороги из нижнего города в верхний. Внизу, под нами, лежал уже отчетливо видный нижний город.

— Город бедный! Город скушный! Проза жизни и души! Как томительно и душно в этой мертвенной глуши! — Владимир Николаевич прочел эти строки с грустью.— Узнаете? — И, не дожидаясь ответа, сказал:

— Наш милый тоболяк Петр Павлович Ершов, поэт и педагог, автор неувядаемого «Конька-Горбунка». Помните?

После невиданного расцвета наступило иное время, печальное для города: он перестал быть столицей Сибири, новый тракт из Екатеринбурга на Тюмень миновал его, утратил былое значение и водный путь по сибирским рекам. Город замер и если чем «прославился» в прошлом веке, то лишь тем, что стал «столицей» каторжной Сибири: здесь в 1823 году был учрежден Приказ о ссыльных. Кандальный путь в Восточную Сибирь лежал через Тобольск. Казалось бы, куда печальнее такая «слава»... Но вот парадокс: великие люди прошли через Тобольск, жили здесь на поселении — и это не могло не оставить след в нравственной жизни многих тоболяков.

Мельников показывал мне заметное и с высоты холма белое двухэтажное здание гимназии, инспектором которой был Ершов, когда учился в ней, как сказал Владимир Николаевич, Митенька Менделеев. Вспоминал о декабристах, композиторе Алябьеве, поэте Грабовском, художнике Знаменском...

Сам Мельников родился в деревне под Тобольском («Вон она, видите?» — показал он на точечную россыпь серых крыш за Иртышом). Был на фронте в мотострелковой бригаде. Рассказывая об этом, заметил: «Знаете, что удивительно: помню, как в одном городке под Будапештом, в минуту затишья, читал книгу «Конец Кучумова царства». Что это было? Знамение? Знак судьбы?» Когда вернулся после войны на родину, не раздумывая, связал свою жизнь с музейно-пропагандистской работой. Стал собирать документы о гражданской войне, о войне Отечественной...— Мельников хотел знать все о тоболяках, прославивших его город.

Главная улица верхнего города была прямая, широкая, с зеленью бульвара посередине. Она вела от кремля к крепостному валу — зеленой оплывшей гряде, у которой стояла рубленная недавно крепостная башня в знак того, что здесь когда-то кончался город. Но история как-то не вспоминалась на этой улице: молодые лица, гул машин, водоворот толпы у зданий трансагентства, гостиницы, почтамта... Мне нужно было миновать старый город и в новых кварталах отыскать фабрику художественных косторезных изделий.

...Фабрика стояла за зданием педагогического института. Я обошла шумную компанию студентов, столпившихся во дворе института у бюста Менделеева, и по тропинке вышла к двухэтажному дому.

Хотелось встретиться с Гавриилом Андреевичем Хазовым: работы этого художника, а также старого мастера Порфирия Григорьевича Терентьева и других косторезов я уже видела в музее. Там же — среди меховых одежд, расшитых бисером и украшенных медными отливками, среди тканей, вышитых шерстью, и изделий из бересты со знаменитым «сургутским узором» — были выставлены скульптурки, выточенные из мамонтовой кости, видимо, в прошлом веке.

И вот я в кабинете Хазова, главного художника фабрики.

Хазов худощав, темнолиц, спокоен, но глаза выдают в нем человека с напряженной внутренней жизнью...

— Наш промысел,— начал Гавриил Андреевич,— в 1974 году отметил свое столетие.

— Простите,— удивленно перебила я,— как можно установить дату возникновения народного промысла?

Хазов словно ждал этого вопроса, потому как сразу напомнил, что ханты и манси резали по кости испокон веков, тут, действительно, года, а может, и столетия не установишь. Но вот когда этим ремеслом начали заниматься русские переселенцы, известно. В 1874 году землемер Овешков организовал в Тобольске первую мастерскую на промышленной основе, в ней работало шесть человек. Потом возникли другие мастерские. Особенно прославился мастер Терентьев: его резная миниатюра «Один с сошкой, семеро с ложкой» получила медаль на Парижской выставке 1900 года. Но основное развитие промысла началось после революции. Ученики Терентьева в 1932 году создали артель, и этот год считается годом основания фабрики.

— Взгляните,— Хазов предложил подойти к витрине, стоявшей в углу кабинета.— Это работы наших мастеров начиная с 50-х годов. Но не буду мешать,— неожиданно сказал он,— смотрите сами.

Гонки на оленях. Рабочий. Шахтер. Илья-Муромец и Соловей-разбойник. Моржи. Гуси. Горностай. Лебедь. Хант курит трубку. Мальчик на санках. Я долго вглядывалась в эти маленькие рассказы о людях, о природе, их окружающей,— и каждую скульптурку хотелось взять в руки, чтобы ощутить гладкость линии и, как казалось, теплоту материала.

— Но почему они все разных оттенков и даже цветов? — спросила я.

— Так они же сработаны из разного материала,— отозвался Хазов и начал объяснять: серо-бежевые фигурки животных сделаны из рога коровы, желтоватый цвет крупных скульптур — это кость мамонта, а теплый кремоватый оттенок имеет зуб кашалота.

— А сейчас на каком материале вы работаете?

— С ответа на этот вопрос,— улыбнулся Хазов,— я бы и начал разговор о сегодняшнем дне нашего промысла.

Надо сказать, что слушать Гавриила Андреевича было легко и интересно: в нем привлекал художник-профессионал большой культуры. Где-то в середине нашей беседы я спросила, тоболяк ли он, и в ответ услышала: «Сибиряк с 35-летним стажем. Родом из Архангельской области, там же и кончал художественное училище по специальности — косторез». Вспомнилось: три давние косторезные мастерские у нас в стране — в Холмогорах, Уэлене, Тобольске, и это примечательно, что архангельский мастер нашел себя в Сибири, как некогда его предки, которые строили здесь первые города.

— Материала, с которым работали раньше,— рассказывал Хазов,— сегодня практически нет. Мамонтовая кость стала очень редкой, на китов охота запрещена. Сейчас косторезы работают с «цевкой» — поделочной костью. Ее поставляет мясокомбинат. Однако, если мамонтовая кость — сплошная, до 25 сантиметров в диаметре, зуб кашалота, кроме небольшого отверстия, тоже плотный, сплошной, то цевка — полая и более твердая. Мы долго пытались приспособиться к материалу — и все-таки он вел нас, он диктовал свои условия. И только когда освоили склейку, научились управлять им.

06-07

— Я покажу сейчас работы Саши Ананьина, моего ученика, и уверен, вы не найдете швов,— Гавриил Андреевич повел меня в цех.

Саша Ананьин, крупный, рыжеволосый, сидел за столом, едва умещаясь на маленькой табуретке, и очень осторожно работал бормашиной над изящной костяной рыбкой-брелоком. Хазов наклонился к нему и что-то сказал. Саша достал из стола три миниатюры, поставил на столешницу:

— Недавние,— пояснил Хазов.

Два ханта, прижавшись спинами друг к другу, читали газеты. Похоже, читали что-то забавное — их лица расплывались в улыбке. Миниатюра называлась «Веселый рассказ». Вторая — «Большой улов» — изображала рыбаков, лодку и в ней еще трепещущую рыбину. Третья называлась «Железный олень». Двое охотников мчались на снегоходе «Буран» по заснеженной тундре...

— И сейчас,— заметил Хазов,— работы наших мастеров получают медали на международных выставках. Но вот проблема: неохотно идет на фабрику молодежь, ведь рядом такая большая стройка... И все-таки мы так организовали систему обучения, что «выуживаем» одаренных, готовим смену. Нельзя и подумать, чтоб исчез традиционный для Тобольска промысел...

В нижний город дорога шла по Прямскому взвозу, меж высоких стен кирпичной кладки, и казалось, будто идешь по дну ущелья. Потом она спряталась под широкой аркой Шведской палаты (В этом здании — Рентерее — хранили раньше государственную казну, но, так как строили его в 1714—1717 годах пленные шведы, за ним закрепилось название «Шведская палата».) и, вынырнув из ее прохладной глубины, превратилась в пологую деревянную лестницу со множеством ступеней (каждый тоболяк знает, что их ровно 198!). Зеленые ветви тополей и акаций склонялись над перилами...

Последние ступени лестницы как бы растворились в широкой улице, прорезавшей город стрелой. И снова с каждой точки был виден кремль, а где-то под ним лежал прошлый век провинциального Тобольска: двухэтажные белокаменные особняки с пышным декором — владения именитых тобольских купцов, массивные каменные амбары, церкви, деревянные одно- и двухэтажные дома. Стены одних были прикрыты тесом, другие — срублены из потемневших от времени бревен, открытых взгляду. Богатые наличники, тонкое деревянное кружево на фронтонах, глухие ворота, лавочки возле них, дощатые тротуары вдоль домов и зелень деревьев по всей улице...

Хотелось заглянуть во двор, войти в эти старые стены. И такая возможность представилась, когда на одной из улиц я встретила работников музея, уже знакомых мне,— Светлану Осипову и Люду Муслимову. Они, как оказалось, вышли в своеобразную экспедицию — «подворный обход».

— Присоединяйтесь к нам,—пригласили девушки.

Первая же хозяйка, не удивившись, пустила нас во двор. Двор был просторный, с дощатыми дорожками среди травы, с аккуратно сложенными поленницами и зелеными грядками. У сарая стояли мотоцикл и велосипед. Хозяйка понимающе кивала головой, когда девушки говорили ей о ценности старинной утвари, о готовящейся новой экспозиции к четырехсотлетию города, но в ответ мы услышали:

— Где уж было о старине печься! Только недавно жить-то начали...

Такими же словами встретил нас и Александр Васильевич Богданов:

— Какая старина? Детдом, война...— но, подумав, пригласил в дом: — Сейчас тарелку покажу, екатерининскую...

Александр Васильевич достал из буфета тарелку:

— Вот, когда дом по соседству рушили, ребята нашли.

Тарелка, правда, оказалась не «екатерининская», а «кузнецовская», начала нашего века. Но, конечно же, дело было не в этом, а в искреннем желании Богданова и его соседей помочь музею и своему городу. Пока девушки заполняли дарственную, я думала о том, какую гигантскую работу предстоит совершить, чтобы сохранить деревянную и каменную старину Тобольска. Ведь мало сохранить стены, надо дать возможность людям жить в них по сегодняшним нормам — без колонок на улице и поленниц, которыми так хочется восхищаться...

Тихие зеленые улочки нижнего города вывели меня на Базарную площадь. В конце короткой улицы, вливающейся в площадь, блестела под солнцем вода.

Иртыш! Река разлилась, да так широко, что и в середине лета волна касалась нижних венцов изб. Подгорный город всегда страдал от наводнений, а в нагорном каждая капля была на счету: рыть колодцы на глубину 50—60 метров долгое время было не под силу, не было нужной техники, а взвозы осенью раскисали так, что не подняться.

Я вспомнила Мельникова. Это же он говорил про колодцы. И еще о первом пароходе на Иртыше...

В мае 1843 года маленький колесный пароходик «Основа» шел из Тюмени — по Туре и Тоболу — в Иртыш. До Тобольска добирался пять суток! Фарватер еще не был обозначен. Когда вдруг раздался гудок — первый гудок над Иртышом! — толпа, собравшаяся встречать пароход, зашумела: «Смотри, паря, как здорово работает печка. Какой дым пущает...»

— А знаете, кто ратовал за создание мореходного класса в Тобольске? Был такой неуемной фантазии тоболяк Козьма Николаевич Николаев...— и Мельников перешел к истории жизни самого Козьмы.

Николаев жил в прошлом веке. Побочный сын богатого купца и бедной калмычки, он тоже мог бы стать купцом, но избрал иной путь. Разночинец по положению, демократ по убеждениям, он видел смысл жизни в служении прогрессу, народу. Горячо поддерживал идею строительства железной дороги на Тобольск— сам вел изыскания на трассе, сам разработал и написал проект. Но проект был отвергнут (железная дорога в Тобольск, как известно, пришла лишь через столетие). Тогда он проектирует канал Карское море — Обь, который на две тысячи верст должен был сократить морской путь из Карского моря в Западную Сибирь. Но и эта идея оказалась неосуществленной. И только проект открытия в Тобольске Мореходного класса был утвержден... через четыре года после смерти автора.

Сегодня в Тобольске действует современный речной порт. Создавая его, строители прорыли от Иртыша широкий рукав — «ковш», чтобы удобно было швартоваться судам. На берегу — белые многоэтажные элеваторы, штабеля шпал, груды мешков, горы щебня. Краны ворочают шеями, слышится скрежет, грохот — идет погрузка. Навигация коротка, а Север, нефтяной и газовый, ждет грузы.

По широкой, ослепительной от солнца воде Иртыша движутся безостановочно катера, баржи, сухогрузы. Дорога... Дорога, давшая когда-то жизнь городу.

Уже исхожен нижний и верхний Тобольск, и теперь настало время побывать у архитекторов. Хочется знать — каким видят они город в будущем?

С этого вопроса и начался наш разговор с Борисом Асировичем Ферштатером, который совсем недавно стал главным архитектором Тобольска. Тонкими смуглыми пальцами перебирает архитектор папки на своем столе, словно не зная, с какой начать. Взглядывает на рельефную карту-план города, висящую на стене кабинета, обдумывая, видимо, ответ.

— Строительство комбината, как известно, началось в 1974 году. И тогда же был выполнен генеральный план застройки Тобольска до 2000 года,— Борис Асирович сделал паузу.— А чуть позже,— продолжил архитектор,— были разработаны проекты детальной планировки всех частей города и охранных зон. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Понимаю.

— То есть уже в генплане была заложена идея сохранения старинного Тобольска,— поясняет архитектор.— И строители приступили к работе, имея четкую программу сохранения и реконструкции города, внесенного в список исторических городов страны. Был избран единственно возможный путь: отнести новый город за пределы старого.

Борис Асирович карандашом очертил белый пояс новых кварталов на карте-плане:

— Это лишь малая часть из тех, что будут возведены. Строим сразу набело, без времянок и бараков. И это тоже, согласитесь, примета именно сегодняшнего времени.

Слушая архитектора, я вспоминала свою поездку по новому городу, по широким его улицам, проложенным среди кварталов светлых многоэтажных домов. Окна и балконы многих зданий смотрели прямо в березовый лес. Тонкие саженцы еще не скрывали пространство дворов, и хорошо просматривались детские уголки — с качелями, навесами, горками. Город, который только начинает жить... На пыльных дорогах, огибающих его, грохочут самосвалы — они торопятся к строящимся микрорайонам и в промышленную зону, где поднимаются здания цехов, сияют на солнце огромные шары резервуаров и серебристые трубы связывают все большое и сложное хозяйство комбината в единое целое. Здесь работают люди, приехавшие из Башкирии, Омска, Новокуйбышевска, и каждый вечер они возвращаются в новый Тобольск, ставший их домом...

— Теперь у нас есть база строительной индустрии, целый комплекс заводов,— продолжает архитектор,— и они будут выдавать свой, тобольский вариант домов.

— Что за тобольский вариант?

— У нас сильные ветры, абсолютный минимум температуры 46 градусов. Раз в двадцать лет ветер достигает 32 метров в секунду. Архитекторам и строителям приходится учитывать это.

Карандаш архитектора коснулся берега Иртыша.

— Здесь будет центр нового Тобольска. Правда, мы сейчас научились проектировать в пространстве, но не во времени.

— То есть?

— Понимаете, важно сделать пространство человеческим... Как оказалось, город построить легче, чем обжить его. Мне и моей дочери не через двадцать лет, а теперь нужны и спортивная площадка, и библиотека, и театр, и «цветовой климат» микрорайонов, и зелень во дворах, и центры общения людей. Ведь семьи в основном здесь живут с молодые...— Борис Асирович помолчал, а потом добавил: — К сожалению, эти «мелочи» мы нередко упускаем из виду. Вот поэтому я и говорю — научились строить в пространстве, но не во времени.

— Ну а старый город?

Архитектор протянул мне толстую тетрадь — проект охранных зон. Просматриваю страницы, наполненные расчетами и графиками.

Любопытно, каждый мало-мальски ценный памятник взят на учет, описан, дана его характеристика. «Дом декабриста Фонвизина Михаила Александровича, в котором он жил в 1843—1845 годах в ссылке. Деревянный, одноэтажный, с мезонином. Улица Б. Октябрьская. Детская библиотека». Или: «Польский костел, построенный для ссыльных польских патриотов. Каменный. Улица Р. Люксембург. Кинопрокат». Наряду с этими данными в проекте приводятся записи из книги М. С. Знаменского «Исторические окрестности города Тобольска», изданной в Тюмени в 1901 году. Коротко воспроизводится история возникновения города и дается физико-географическая характеристика места, где стоит Тобольск. Сколько же разнородных фактов пришлось собрать и осмыслить авторам проекта, чтобы на основе их сформулировать принципы реконструкции старинного города!

Из проекта нетрудно понять, что и в подгорной, и в нагорной частях будут, естественно, сохранены наиболее ценные памятники. Но в верхнем городе, который уже сильно изменил свое лицо, предполагается оставить в неприкосновенности лишь несколько «деревянных» улиц, неподалеку от кремля, и создать музей деревянного зодчества под открытым небом. Вообще верхний город более сложен для реконструкции — ведь он как бы переходная, буферная зона к городу новому. Застройка здесь должна вестись особенно осторожно, а дома будут повышать свои этажи только по мере удаления от Троицкого мыса, чтобы не закрыть лучи главных улиц города, которые сходятся к кремлю. Ансамбль кремля, вновь организованные общественный центр, туристический комплекс, стадион и музей деревянного зодчества составят, как говорят специалисты, основу архитектурно-пространственной структуры нагорной части и помогут связать старый город с новым.

— Надеюсь, вы поняли главное,— архитектор заметил, что я закрыла тетрадь.— Должен быть сохранен неповторимый силуэт города — с перепадами рельефа, с доминантой кремля, с планировкой улиц, заложенной еще екатерининским планом 1784 года, с природой, наконец, вольно шагнувшей в город. Мы дорожим традициями сибирского градостроительства...

Наверно, в жизни каждого города рано или поздно наступает время перемен. Это интересное, но трудное время, когда пласты истории сталкиваются словно при геологических подвижках, с той существенной разницей, что человек в силах управлять происходящим.

Такое время переживает сейчас Тобольск.

Тобольск — Москва

Л. Мешкова, наш спец. корр.

Мате

Я уезжал из Аргентины, и мне хотелось привезти в Москву сувенир на память об этой стране. Полдня бродил я по Буэнос-Айресу, но так ничего и не купил. Какую вещь приобрести? «Болеадорас» — веревки с каменными шариками на концах, которыми в Патагонии ловят страусов и оленей? Или «чаранго» — индейский струнный инструмент с корпусом из панциря броненосца? А может, фигурки птиц из родохрозита — красивейшего камня, называемого здесь «розой инков», или гигантские узорные стремена местных скотоводов гаучо?

Около небольшой лавчонки я задержался дольше обычного и, наверное, обратил на себя внимание продавца — пожилого человека в потертой шляпе и цветастом шарфе, несколько раз обмотанном вокруг шеи. Остро взглянув на меня, он наконец решился спросить, что бы я хотел купить. Услышав о том, что я ищу самый-самый аргентинский сувенир, понимающе кивнул и уверенно произнес:

— Тогда вам не нужны ни андская флейта, ни бычий череп, ни модель парусника, ни шпоры... Послушайтесь совета старого Хосе Морено — купите мате...

Как же я мог о нем забыть! Мате — так называют и небольшой сосуд-тыквочку, и напиток, который в ней готовят и из нее пьют. И порошок, используемый для приготовления этого напитка, и дерево, из листьев которого этот порошок делается, тоже называется мате.

Впервые я попробовал его в Сан-Лоренсо, небольшом городке на берегу реки Параны. Местный муниципальный советник, глава любезно принимавшего меня семейства, счел своим долгом в первую очередь рассказать мне о любимом аргентинцами и очень полезном напитке. — Мате,— вдохновенно говорил он,— питателен, богат витамином С, обладает тонизирующим действием. Еще индейцы гуарани считали, что этот напиток укрепляет организм, и принимали его в качестве лечебного средства. Аргентинские гаучо, которые употребляли в пищу исключительно мясо и мате, никогда не страдали авитаминозом...

«Падуб» — так называется субтропическое деревце, из листьев которого производят популярный продукт,— произрастает не только в северных аргентинских провинциях Коррьентес и Мисьонес, но и на юге Бразилии, и в Парагвае. Именно в Парагвае мате открыли для себя испанцы. Если судить по письменному источнику, в котором о нем содержится первое упоминание, то произошло это где-то в середине XVI века.

Одними из первых познакомились с индейским мате миссионеры-иезуиты, прибывшие в Южную Америку обращать аборигенов в христианство. Поначалу непривычный напиток вызвал у них отношение сугубо отрицательное. Пьющих мате преследовали, древний местный обычай обличали как «дьявольский предрассудок», внедренный «по сговору с сатаной и его явному наущению». Гонения продолжались до тех пор, пока иезуиты не захватили в свои руки всю торговлю им со всеми проистекающими отсюда солидными прибылями.

Иезуиты, помимо всего прочего, внесли великую путаницу в название нового для них зелья. Поскольку индейцы поставляли им мате в готовом к употреблению виде — высушенным и помолотым,— монахи решили, что это трава, а не листья. Некоторые из них приняли мате за одну из разновидностей чая из-за сходства вкуса и близости слов («ча» — по-китайски, «ша» — по-португальски, «каа» — на гуарани). Заблуждения, как известно, очень живучи. Поэтому «травой» («йерба») и «парагвайским чаем» («те дель Парагуай») мате нередко именуют до сих пор.

Наконец, несмотря на то, что название «трава» пришло к испанцам от индейцев гуарани, само слово «мате» заимствовано из языка другой коренной американской народности — кечуа. И в этом тоже «заслуга» иезуитов. Дело в том, что соответствующее слово на гуарани, показавшееся им труднопроизносимым и неблагозвучным, было отвергнуто и заменено в обиходе другим.

В своем первозданном смысле «мате» означало просто «сосуд» или «стакан». С течением времени значение этого слова стало употребляться очень широко.

Тем временем продавец Хосе Морено выкладывал передо мной сосуды-тыквочки, увлеченно рассказывая о том, что мне было в общем-то уже известно. Но прервать его я просто не мог.

Традиционная посуда для приготовления и потребления мате — это плоды лагенарии, которую еще называют бутылочной тыквой, так как «лагена» в переводе с латинского означает «бутылка». Правда, впоследствии и сосуды для мате стали делать из самых разнообразных материалов: коровьего рога, кокосового ореха, фарфора, фаянса, дерева, пластмассы, железа, серебра и даже золота. Но золотые мате чрезвычайно редки. Серебряные же можно встретить не только в музеях, но и в антикварных лавках, и в домах. Среди них попадаются экземпляры, украшенные затейливыми орнаментами, изображениями птиц и зверей. Я видел, например, мате, сделанные в виде лебедя, южноамериканского страуса-нанду или креольской гитары. Часто мате снабжали колокольчиком или подставкой в виде колокольчика для того, чтобы вызывать служанку. Известна и другая разновидность «звучащего» мате — с музыкальной шкатулкой, играющей мелодии вальса, польки и популярной в Аргентине милонги.

Однако самым хорошим мате считается тот, который настоян в обычной тыквочке — ее пористая внутренняя стенка придает настою неповторимый вкусовой оттенок. Помимо тыквочки, обязательные атрибуты для питья мате — бомбилья и пава. Бомбилья, заменившая в колониальные времена примитивную тростинку, через которую всасывали напиток коренные обитатели Южной Америки, представляет собой металлическую трубку с дырчатым фильтром на нижнем конце. В ритуале мате она переходит из рук в руки подобно легендарной индейской трубке мира.

Этот обычай — пользоваться всем одной бомбильей — часто шокирует приезжающих в Аргентину иностранцев. Однако предпринимаемые ими попытки изменить давнюю традицию — как, например, это сделал один европеец, попробовавший ходить в гости с собственной бомбильей в кармане,— вызывает у местных жителей недоумение и обиду.

Зачастую бомбилья — маленькое произведение искусства. Особый интерес представляют «комплекты», то есть бомбилья и мате, изготовленные мастером-серебряником в едином стиле, с повторением тех же изобразительных мотивов. Таких «комплектов» сохранилось очень мало: бомбильи имеют обыкновение теряться или переходить от одного владельца мате к другому.

А пава — это металлический сосуд с носиком и ручкой, в котором нагревают воду для приготовления настоя. Он очень похож на обыкновенный чайник. Любопытно, что аргентинская «пава» — этимологический дуплет «павы» русской. Но на протяжении веков значения двух слов удивительным образом трансформировались. По-русски «пава» — самка павлина, в переносном смысле — женщина с горделивой осанкой и плавной походкой. По-испански же «пава» — индюшка, а в переносном смысле — нескладная, некрасивая женщина. По сходству с головой индюшки и назвали потомки индейцев незаменимый предмет своей домашней утвари...

— А вы умеете готовить мате? — вдруг спросил Хосе, строго взглянув на меня, и, не дожидаясь ответа, воскликнул: — О, это совсем непростое дело...

В каждой семье есть свои особые секреты приготовления напитка, свои передаваемые из поколения в поколение тонкости. Традиции употребления мате сохраняются и оберегаются прежде всего домашним очагом — ведь ни в каком городском ресторане или кафе его теперь не сыщешь. И чтобы привить детям этот обычай предков, в одном из музеев Буэнос-Айреса действуют специальные курсы, на которых школьников обучают «теории и практике» мате.

Напиток делают «сладким» или «горьким», то есть с сахаром или без. Считается, что «горький» мате — напиток гаучо, мужчины. Он также хорош для одинокого человека, поскольку располагает к размышлению. «Сладкий» же мате чаще пьют женщины и дети.

В споре между сторонниками двух видов мате весьма своеобразное компромиссное решение предложили выходцы из России, издавна обосновавшиеся на берегах Ла-Платы и Параны. Настой, который они готовили, был на сто процентов «горьким», и в то же время во рту всегда ощущалась приятная сладость. Дело в том, что русские согласно обычаям своей далекой Родины стали пить мате вприкуску...

Хосе Морено рекомендовал мне и другие рецепты: мате с лимонной, или апельсиновой корочкой; с мятой и другими пряностями; с молоком; с жженым сахаром; с кофе; с яичным желтком. А также «вареный» мате, который готовят и подают как чай.

Оказалось, что мате подразделяют по месту и времени его потребления. «Лежачим» мате называется тот, который пьют в постели, «стремянным» — который пьют сидя на лошади, перед тем как отправиться в путь, «гуляющим» — который пьют на ходу... Даже из такого краткого перечисления можно сделать вывод, что с мате аргентинец не расстается никогда, ни при каких обстоятельствах.

— По неписаному закону,— продолжал Хосе Морено,— первым должен попробовать мате тот, кто его приготовил. А затем сплюнуть через правое плечо,— он неожиданно рассмеялся и добавил: — Или через левое. Можно на обе стороны сразу — больше уверенности избежать злых чар...

Иногда в испанско-русских словарях встречается выражение «заваривать мате». Однако это не совсем точно. Заваривать — это значит заливать кипятком. А в большинстве способов приготовления мате используется горячая, близкая к точке кипения вода, но ни в коем случае не кипяток, потому что он сразу же извлекает из порошка все содержащиеся в нем вкусовые, ароматические и питательные элементы. В результате этого «травы» хватает всего на один раз. Но церемония питья мате состоит в том, чтобы всасывать напиток неспешно и постепенно, смакуя его. Два-три глотка — и добавляется вода из павы, еще два-три глотка — и вновь доливается жидкость. При этом мате каждый раз заново настаивается, постепенно раскрывая свой вкусовой «букет».

Хосе Морено сказал, что проверяют температуру воды, а следовательно, и степень ее готовности не на глаз, не на язык, а... на звук. Для этого пава на мгновение снимается с огня, и часть ее содержимого выплескивается на пол. Замечено, что чем резче и громче звук от удара падающей струи, тем горячее жидкость.

Итак, мате не рекомендуется заливать кипятком, но и холодным он быть тоже не должен, ведь тогда он не только невкусен, но имеет еще и обидный смысл. Ведь существует особый язык, мате — без слов, но на котором вполне можно объясниться. Так, когда девушка подает юноше пенистый и душистый мате — это значит, что она признается ему в любви. Если, мате очень горяч, столь же горяча ее страсть. Однако когда мате кипит, это выражение чувства противоположного — ненависти. Ну а холодный — означает презрение и безразличие...

На «языке мате» можно не только выражать отдельные чувства, но и «разговаривать» целыми фразами. К примеру, слишком сладкий мате имеет такой смысл: «Пора бы тебе поговорить с моими родителями!» Мате с апельсином — «Приходи ко мне!», с корицей — «Я думаю о тебе!», с патокой — «Мне неприятно, что ты такой грустный!»...

— Уверен, что лучшего сувенира вы не найдете,— с улыбкой закончил Хосе Морено. И он убедил меня. Мы с ним дружески распрощались. Но именно тогда я вспомнил слова моего знакомого муниципального советника из Сан-Лоренсо:

— Мате сближает и объединяет людей. Есть верная примета: если его попробуешь, обязательно вернешься в дом, где тебя им угощали...

Буэнос-Айрес

В. Резниченко, корр. АПН — специально для «Вокруг света»

Куда уходят корни «кедров»

Окончание. Начало см. в № 4.

— Я начал разрабатывать план вторжения в Ливан сразу же после назначения на пост министра обороны в августе 1981 года,— заявил Ариель Шарон в разгар агрессии.

Обосновавшись в министерстве обороны, он поручил генштабу подготовить доклад о возможных акциях в Ливане.

Вскоре начальник генерального штаба Рафаэль Эйтан положил на стол несколько «сценариев» будущей операции. Однако ни один из них не удовлетворил воинственного министра. У него имелись свои, далеко идущие планы.

Что же задумал Шарон? Прежде всего изгнать из Ливана палестинцев, одновременно покончив в ходе операции и с присутствием сирийцев (Имеются в виду сирийские подразделения, входящие в Межарабские силы по поддержанию мира в Ливане. (Здесь и далее прим. авт.).). В этом он рассчитывал на поддержку вооруженных формирований «Ливанского фронта» (Блок правохристианских партий.). Затем министр обороны намеревался посадить в Бейруте «сильное» — естественно, христианское — правительство, которое, как и Египет, подписало бы с Израилем мирный договор.

По указанию Шарона генеральный штаб приступил к детальной разработке плана агрессии против Ливана, которому министр обороны сам придумал кодовое название — «Операция «Ораним», что в переводе с иврита означает «Кедры». Впрочем, в кабинетах генштаба ее чаще называли «Большой проект».

В Тель-Авиве прекрасно понимали, что для успешного претворения в жизнь замыслов Шарона необходима не только гарантия, что Соединенные Штаты не будут мешать вторжению, но и их прямая поддержка. В сентябре 1981 года Бегин и Шарон отправились в Вашингтон. Во время встречи с госсекретарем Хейгом министр обороны сообщил в общих чертах о возможном военном вмешательстве Израиля в Ливане. Реакция, как и следовало ожидать, оказалась благоприятной. Хейг, считавшийся другом Израиля, оказал неоценимую услугу, предложив Бегину заключить соглашение о «стратегическом сотрудничестве». Премьер-министр сразу сообразил, что этот документ обеспечит им не только «политическое прикрытие» агрессии против Ливана; из него можно будет извлечь и другие выгоды.

По возвращении в Тель-Авив Шарон часто виделся с американским послом Самюэлем Льюисом, с которым у него сложились доверительные отношения. И вот на встрече 4 ноября министр обороны как бы между прочим сообщил:

— Ситуация в Ливане опасная... Террористы 37 раз нарушали соглашение о прекращении огня. Мы больше не можем этого терпеть...

Это была откровенная ложь, поскольку ООП строго соблюдала соответствующее соглашение, заключенное в июле того же года. Но американский посол не возразил ни слова.

...В конце ноября Бегин должен был вылететь в Вашингтон для подписания меморандума о «стратегическом сотрудничестве». Но произошло непредвиденное: принимая душ, он поскользнулся и сломал бедро. За океан отправился Шарон.

14 декабря Бегин покинул госпиталь. Утром 15-го он пригласил к себе домой министра обороны и министра иностранных дел. Он принял их в спальне, лежа в постели.

— Я решил аннексировать Голанские высоты,— без обиняков объявил он.— Мое решение я намерен вынести на обсуждение кнессета...

Парламент большинством голосов одобрил предложение премьер-министра;

Для Вашингтона такое развитие событий не было неожиданностью. Тем не менее три недели спустя США приостановили действие меморандума о «стратегическом сотрудничестве», чтобы показать миру, что они якобы недовольны действиями израильских политиков.

Вскоре министр обороны разложил перед Бегином оперативные карты и посвятил его в план операции «Ораним». И тот вдруг заявил, что сейчас «самый благоприятный момент для вторжения», а в качестве предлога «можно использовать активность сирийских войск в районе Голанских высот».

Из журналистского блокнота

Только что я вернулся из бейрутского госпиталя. До сих пор перед глазами искалеченные тела взрослых и детей, усталое лицо главного врача Сухейля Исы.

— Когда израильтяне напали на Ливан, я находился в Тире,— начал он свой рассказ.— Там же работала и моя жена... С ходу овладеть городом израильтяне не смогли. Тогда они решили сровнять его с землей: с моря Тир обстреливали военные корабли, с территории Израиля — дальнобойная артиллерия. В воздухе то и дело появлялись «фантомы» и «кфиры». С наступлением темноты воздушные бомбардировки прекращались, но артобстрел продолжался и ночью...

Сначала Сухейль Иса считал, сколько раненых прошло через его руки. Потом сбился со счета. Вместе со своими коллегами он трудился сутками. Утром девятого июня — доктор Иса запомнил этот день — начался очередной воздушный налет. Одна бомба попала в госпиталь. Погибло много раненых, врачей и медсестер. Среди погибших была и жена доктора, которая через четыре месяца должна была стать матерью. Десятого июня госпиталь окружили танки. Вооруженная до зубов израильская солдатня учинила погром. Врача загородил раненый с костылем в руках.

— Но что мог сделать костыль против автомата? — рассказывает доктор Иса.— Этого раненого сбросили со второго этажа. Всем приказали выйти во двор. Кто не мог идти — выволакивали. Потом устроили перекличку. Мы простояли под палящим солнцем около трех часов. Многих врачей и раненых забрали и увезли в неизвестном направлении.

Потом был путь в Бейрут. Вместе с группой беженцев Сухейль Иса оказался в Дамуре, небольшом городке в двадцати километрах от ливанской столицы. На рассвете 12 июня они были разбужены взрывами. Это налетели израильские самолеты. Бомбежка продолжалась около трех часов. Те, кто остался в живых, словно обезумели от пережитого. Кто кричал, кто плакал, кто бежал неизвестно куда. Не прошло и часа, как снова появились самолеты с шестиконечными звездами на крыльях. В этот раз они сбросили газовые бомбы...

— До сих пор я вижу перед глазами искаженное ужасом лицо одной женщины,— тихо сказал Сухейль Иса.— Эту женщину и ее маленького сына взрывной волной отбросило в сторону. Мальчик нахватался газа и зашелся в кашле... Мать, задыхаясь от удушья, ползла к нему, не понимая, что с ними происходит,— ведь в них не попал ни один осколок. Откуда женщине было знать, что теперь их убивают нервно-паралитическим газом БЦ.

А были еще фосфорные и кассетные бомбы...— помолчав, добавил он.— Это варварское оружие. Горящий фосфор невозможно погасить. Попав на тело, он продолжает гореть, получая кислород из тканей человека. Причем горит до тех пор, пока ткани полностью не уничтожатся. Этот процесс может длиться часами...

— А кассетные?

— Здесь прежде всего многочисленные раны. Очень глубокие и болезненные. Если поражены конечности, как правило, мы вынуждены ампутировать их. Причем, далеко от места проникновения осколков. Если же раны внутренние, они практически неизлечимы...

То, что я увидел потом, не укладывалось в сознании. В коридорах и на лестничных площадках лежали раненые: обожженные фосфором, с осколочными ранениями, с ампутированными конечностями. Одни метались в бреду, другие стонали, проклиная Бегина и Шарона, превративших их жизнь в кромешный ад. Кто просил пить, кто просто молчал, отрешенно глядя в потолок.

Я шел следом за главным врачом и смотрел на искалеченных войной людей. В большинстве своем это были мирные жители.

— Видите, кто стал жертвой артобстрелов и бомбардировок,— Сухейль Иса кивнул на раненых.— А правители Израиля утверждают, что главной мишенью являются боевые формирования палестинского сопротивления. Наглая ложь! Подавляющее большинство жертв — ни в чем не повинные люди и прежде всего те, кто даже не способен держать оружие в руках: старики, женщины и дети.

«Тайная вечеря» заговорщиков

Заседание кнессета, проходившее 12 января 1982 года, было бурным: обсуждался вопрос о передаче Египту населенных пунктов Ямита и Шарм аш-Шейха, находившихся под израильской оккупацией. Премьер-министр сидел не на своем обычном месте, а в кресле-каталке. Казалось, он внимательно слушал ораторов. Но в действительности его мысли были далеко от зала заседаний и думал Бегин о... Шароне, кресло которого пустовало...

В этот же час на военном аэродроме неподалеку от Тель-Авива стояла группа людей, одетых в штатское: дивизионный генерал Абрахам Тамир, командующий десантной бригадой Амос Ярон, начальник оперативного отдела генерального штаба Ури Саги, его однофамилец — шеф военной разведки, представители «Моссад» (Израильская разведка.). Вскоре приземлился военный вертолет, доставивший министра обороны. Шарон молча окинул взглядом собравшихся и направился к другому, теперь уже гражданскому вертолету.

Соблюдая старшинство, собравшиеся один за другим поднялись в кабину, поудобнее устроились в креслах, пристегнули ремни. Вертолет медленно, словно нехотя, поднялся и взял курс на... Ливан.

Шарон не отрываясь смотрел в иллюминатор и думал о том, что все складывается как нельзя лучше. Месяц назад они решили с премьер-министром, что настало время посвятить в планы операции «Ораним» своих давних союзников — правых христиан. Сотрудники «Моссад» сообщили командующему «ливанскими силами» (Вооруженные формирования «Ливанского фронта».) Баширу Жмайелю, что прибудет «важная персона», не уточняя, кто именно.

Вертолет приземлился на специальной площадке в Джунии, неподалеку от электростанции.

— Я знал, что прибудете именно вы,— приветствуя Шарона, с чувством произнес Башир Жмайель, надевший по случаю прибытия «важной персоны» парадную униформу фалангистов.— Мы ждали вас с нетерпением.

Министр обороны Израиля и командующий «ливанскими силами» крепко обнялись. Жмайель представил прибывшим своих соратников: начальника штаба вооруженных формирований партии «Катаиб» (Ведущая партия «Ливанского фронта».) Фади Фрема, начальника безопасности фалангистов Заки Бустани, политического советника Жана Надера и Эли Хобейка, который через восемь месяцев станет палачом Сабры и Шатилы. После обмена рукопожатиями встречавшие и прибывшие направились к ожидавшим их машинам.

Кортеж тронулся. Башир Жмайель сам вел БМВ-734, в котором сидел Шарон. Прибыв в свою резиденцию, он пригласил гостей поужинать.

Поднимая первый тост, командующий «ливанскими силами» молодой Жмайель поблагодарил министра обороны за визит, передал привет от отца — Пьера Жмайеля (Основатель партии «Катаиб». Умер осенью 1984 года.) и другого правохристианского лидера, бывшего президента Камиля Шамуна.

— Наступил решающий час,— патетически закончил Жмайель.— Поэтому мы должны бороться вместе. Ваша страна — это наша последняя надежда.

Шарон поблагодарил за гостеприимство и перешел к делу.

Тоном, не терпящим возражений, он изложил некоторые свои мысли, касающиеся стратегии Израиля в Ливане. Израильский министр заявил, что предпочитает политическое решение проблем, с которыми столкнулись ливанские христиане. Однако тут же намекнул, что ситуация может сложиться так, что в ближайшем будущем, например, в начале лета, Израиль изменит положение, уничтожив инфраструктуру террористических организаций:

— Мы вырвем их с корнем, как больной зуб. Они больше никогда не появятся в Ливане,— войдя в раж, воскликнул он.

...Цель моего визита,— закончил Шарон,— определить формы сотрудничества. Мы окажем вам широкую поддержку, обучим ваших людей, поможем оружием и деньгами.

Шарон и его генералы планировали поручить воинству Жмайеля всю «грязную работу», то есть геноцид в отношении палестинцев и ливанских патриотов.

Под утро израильская делегация возвратилась в Джунию. После короткого отдыха Шарон, облачившись в пятнистый комбинезон, в сопровождении Жмайеля объехал наблюдательные пункты фалангистов.

Глядя через окуляры на окутанный утренним туманом бейрутский аэропорт, министр обороны неожиданно повернулся к Баширу Жмайелю и сказал:

— Я не хочу вдаваться в подробности моих планов, потому что они еще полностью не готовы и говорить о них пока рано. Но в одном я уверен твердо: мы не остановимся ни у Литинии, ни у Захрани. Мы пойдем дальше на север к Бейруту. Город будет блокирован, и вы сможете освободить столицу от террористов и их союзников.

Жмайель кивнул головой в знак согласия, однако заметил:

— Вы правы, Ариель, мы действительно нуждаемся в подобной операции. Но я уверен, что мы не сможем осуществить ее без вмешательства израильской армии.

Реакция Шарона на его слова была уклончивой:

— Это ваша проблема. Мы поможем вам с воздуха, моря, суши. Что же касается Бейрута, то мы войдем в него только в том случае, если вам будет грозить опасность...

Министр обороны многозначительно посмотрел на собеседника. Тот понял все без слов и не стал настаивать на конкретизации. Достаточно того, что израильтяне в принципе готовы войти в Бейрут.

Визит Шарона в стан фалангистов закончился ужином.

Дома той же ночью Шарон позвонил одному из своих близких друзей и сообщил:

— Я только что провел важные переговоры с христианами. Я связал их по рукам и ногам. Теперь можно начинать. Я заставлю Башира работать на нас.

Из журналистского блокнота

...14 сентября, вторник. В Ашрафии, в штаб-квартире партии «Катаиб», в результате взрыва убит 34-летний Башир Жмайель, избранный 23 августа 13-м президентом Ливана.

15 сентября, среда. С пяти утра над ливанской столицей барражируют израильские истребители. Они с воем проносятся над жилыми кварталами, преодолевая на бреющем полете звуковой барьер. Из окон вылетают стекла.

В 11.00 танки агрессора пересекли линию прекращения огня и двинулись на Бейрут. В Тель-Авиве заявили, что штурм западной части Бейрута начат с единственной целью — «предотвратить возможные беспорядки». Израильтяне рассчитывали, что с уходом палестинцев из ливанской столицы в конце августа им будет открыта зеленая улица. Но они слишком рано сбросили со счетов вооруженные отряды Национально-патриотических сил Ливана.

15.00. Идет бой в ста метрах от советского посольства и торгпредства. Стою на балконе и наблюдаю, как отчаянно сопротивляются натиску немногочисленные защитники столицы. Бьются за каждый метр. Оставаться в квартире небезопасно. Решил пробираться в посольство.

Бой приближается... Израильские танки бьют по жилым кварталам. Доносится гул моторов и лязг гусениц. Взрывы, взрывы, взрывы...

16 сентября, четверг. Всю ночь гремела орудийная канонада. Слышались автоматные очереди. Почти до рассвета израильтяне через громкоговорители призывали защитников города прекратить сопротивление и сложить оружие.

17 сентября, пятница. Западный Бейрут полностью захвачен израильтянами. Танки и бронетранспортеры утюжат улицы ливанской столицы. Оккупанты прочесывают квартал за кварталом. В городе уже арестовано около двух тысяч человек. В руках агрессора почти все ключевые позиции.

18 сентября, суббота. С утра решили с коллегой проехать по городу. Улицы словно вымерли, если не считать израильских бронетранспортеров и «джипов».

Выезжаем на улицу Мар-Ильяс. По обеим сторонам — черные остовы сгоревших автомашин. На асфальте щебень и битое стекло. В стенах домов зияют рваные проломы.

Замечаем группу солдат, притаившихся в парадных, за углами зданий. На крышах многих домов засели израильские снайперы, которые могут выстрелить в любого, кто покажется подозрительным. На тротуаре следы крови...

Израильский пост. На сером фанерном щите надпись на иврите: «Стой! Проезд запрещен!» Небритый сержант-резервист в помятом засаленном обмундировании был несказанно удивлен, увидев машину с дипломатическим номером. Протягиваем свои журналистские карточки.

— Вот что, парни...— ухмыльнулся оккупант, возвращая наши документы,— я даю вам ровно одну минуту, чтобы убраться отсюда. Иначе...— он не стал договаривать, а лишь передернул затвор.

Идет 109-й день агрессии.

«Ораним» воплощается в жизнь

Подготовка к агрессии шла полным ходом...

Между тем в Вашингтоне вдруг решили сделать финт, рассчитанный на общественное мнение,— продемонстрировать «нажим» на Израиль с тем, чтобы отговорить его от вторжения в Ливан, о возможности которого в Тель-Авиве говорили уже открыто. 12 февраля посол Льюис встретился в Иерусалиме с заместителем генерального директора израильского МИДа Ханааном Бароном и сообщил ему, что, по имеющимся данным, ЦАХАЛ (Аббревиатура официального названия израильской армии.) намерена осуществить в ближайшем будущем операцию против Ливана. Он выразил надежду, что все эти сведения «не имеют под собой основы», но если он ошибается, то «в американо-израильских отношениях может возникнуть кризис».

Барон доложил премьер-министру о беседе с Льюисом.

Ответ Бегина американскому послу был краток:

— Мы просим не угрожать нам.

Совершенно очевидно, что израильские правители не придали значения американскому «нажиму». Они расценили его лишь как дипломатический маневр, призванный выгородить США в глазах общественного мнения.

Между тем генералы Шарон и Эйтан, на которых наряду с Бегином лежит ответственность за агрессию в Ливане, искали случая для претворения своих планов в жизнь. Депутат Сарид на одном из заседаний кнессета бросил реплику в их адрес: «Они ищут самых фантастических предлогов и готовы раздуть любой инцидент, чтобы развязать войну».

А война приближалась...

Третьего апреля было совершено покушение на сотрудника израильского посольства в Париже Якова Бар-Симантова. Премьер-министр срочно созвал кабинет. Министры одобрили резолюцию, в которой говорилось, что «в случае повторения подобных акций будут приняты ответные меры».

20 апреля на юге Ливана на мине подорвался израильский «джип». Офицер и шофер погибли. Бегин отдал приказ совершить воздушный рейд. Израильская авиация нанесла ракетно-бомбовый удар по трем лагерям палестинских беженцев. Американцы не прореагировали.

В воскресенье 16 мая состоялось очередное заседание кабинета министров. На повестке дня один вопрос: претворение в жизнь «Большого проекта». Шарон требует решения и добивается своего. Отныне, в случае нарушения соглашения о прекращении огня (Имеется в виду соглашение о прекращении огня, заключенное между ООП и Израилем в июле 1981 года.), Израиль немедленно (!) приступает к осуществлению операции «Ораним».

Это решение было доведено до сведения американской администрации. В письме к Рейгану премьер-министр Израиля подчеркнул, что «если в результате террористического акта будет убит или ранен хотя бы один еврей, ЦАХАЛ войдет в Ливан, чтобы раз и навсегда уничтожить палестинские базы».

Сам Шарон считал, что настало время действовать. 19 мая он вылетел в Вашингтон, где 25-го состоялась встреча с госсекретарем Хейгом. Официально посланец Тель-Авива отправился в США для участия в конференции Ассоциации американских евреев. В действительности, он получил письмо от Хейга. Тот писал, что «вместе с министром обороны Каспаром Уайнбергером хотели бы видеть г-на Шарона в Вашингтоне, чтобы обсудить дальнейшее претворение в жизнь меморандума о стратегическом сотрудничестве и решить вопрос относительно будущих поставок оружия».

Израильский министр обороны проинформировал Уайнбергера о решении кабинета начать вторжение в Ливан и объяснил причины.

Выслушав, министр обороны США дал вполне определенный ответ:

— Вопрос о вторжении вы должны обсудить с государственным секретарем. Мы с вами можем рассмотреть практическую сторону. Например, какую военную помощь мы можем вам оказать...

В ночь на третье июня в Лондоне «неизвестными лицами» было совершено покушение на израильского посла Шломо Аргова, выходившего после приема из отеля «Дорчестер». Видимо, во время майской встречи в Вашингтоне госсекретарь Хейг не зря советовал Шарону, что «...наилучшим поводом для вашей операции могла бы стать смерть какого-нибудь израильтянина»!

На рассвете в тот же день премьер-министр провел экстренное заседание кабинета. Начальник генерального штаба Эйтан предложил министрам подвергнуть бомбардировке девять объектов в Бейруте и семь в Южном Ливане. Мнения разделились. В конце концов приняли решение нанести удар по трем объектам на юге и двум в ливанской столице.

Проведенные четвертого июня кровавые бомбардировки Бейрута и Южного Ливана (около 250 человек убиты и несколько сот ранены) вызвали — чего и добивались израильские правители — ответный обстрел палестинцами Верхней Галилеи, где один человек погиб и пять получили ранения.

В субботу, 5 июня, Бегин вновь созвал кабинет. Превозмогая боль в бедре, он встал с кресла-каталки и, опираясь на трость, произнес с надрывом:

— Я сделал все, что мог, для предотвращения войны. Но, видно, наша судьба — постоянная борьба за выживание.— Он помолчал, оглядел министров лихорадочно блестевшими глазами и прокричал: — Настал час борьбы!

Министры поняли, что возражать бесполезно, и подняли руки в знак одобрения начала операции в Ливане.

Поздно вечером 5 июня премьер-министр потребовал от начальника генерального штаба все карты и документы, относящиеся к операции «Ораним». Он зачеркнул фломастером старое кодовое название и написал новое: «Мир Галилее».

Шестого июня израильские дивизии вторглись в Ливан...

Из журналистского блокнота

Западный коллега-журналист дал почитать дневник 68-летнего израильского полковника-резервиста Дова Ирмия, призванного в начале агрессии на службу.

«10 июня, четверг. В моей голове перемешались впечатления этого дня. Самое худшее из всего увиденного — зрелище несчастных людей. Я снова вижу потрясенные лица женщин, потерявших детей. Армия продолжает свою грязную работу.

12 июня, суббота. С утра возобновились бомбардировки Сайды. Самолеты сбрасывают горы бомб на лагерь палестинских беженцев Айн-Хильве. Это мне напоминает вторую мировую войну.

...Десятки тысяч людей собраны на берегу моря. Солдаты обращаются с ними жестоко. Повсюду слышатся окрики и ругательства. Так продолжается до полуночи.

13 июня, воскресенье. Во дворе школы около тысячи похожих друг на друга пленных сидят на земле под палящим солнцем. Руки скручены за спиной. У многих завязаны глаза. Одни теряют сознание, другие стонут от ран и побоев.

Замечаю пожилого пленного. Молодой солдат наотмашь бьет его. По лицу несчастного течет кровь, но солдат продолжает свое дело.

Чуть дальше вижу двух рослых солдат, прогуливающихся между рядами пленных. В руках у них полутораметровые толстые палки. Они бьют без разбора направо и налево.

19 июня, суббота. По радио услышал о «широкомасштабной гуманной акции», которую осуществляет израильская армия. Какая лживая пропаганда! Кажется, что мы научились многим вещам у фашистских специалистов.

22 июня, вторник. В лагере Рашадия встретил старика по имени Диаб эль-Хасан. Он был арестован, а потом освобожден.

— Они меня били до пресыщения,— сказал он.

Какие точные слова! «До пресыщения...» И эти дикие звери принадлежат к моему «избранному» народу...

Если бы я знал, каким будет наше государство, я покинул бы его еще тридцать лёт назад...»

В тот день я возвращался из Джунии в Бейрут. Шоссе блестело под лучами стоявшего в зените солнца. Справа, словно устав от жары, тяжело дышало неестественно бирюзовое море. На рейде в акватории порта стояли торговые суда, окутанные прозрачной голубоватой дымкой.

Въезжать в Бейрут решил через Национальный музей. Однако, выехав на улицу, ведущую к контрольно-пропускному пункту, заметил впереди длинный хвост автомашин.

— Что случилось? — спросил я, поравнявшись с грузовиком.

— Взорвали какой-то банк,— ответил водитель и добавил: — Перекрыты все проезды.

На следующий день газеты сообщили, что в результате взрыва десять человек были убиты и около тридцати получили ранения.

...Я рассказал лишь об одном эпизоде. Подобные взрывы в Западном Бейруте случаются почти ежедневно, а иногда и несколько раз в день. То взлетит в воздух банк, то магазин или мастерская, то ресторан или бар, то мечеть или школа. В это трудно поверить, но почти за одиннадцать лет ливанской драмы в стране произошло 5730 взрывов.

Минувший год, по признанию бейрутских газет, был рекордным: свыше тысячи взрывов. Большинство из них — дело рук израильской агентуры, активно действующей в Бейруте и в других ливанских городах. Причем, пособники Тель-Авива не только устраивают взрывы, но и провоцируют вооруженные столкновения, терроризируют население, разжигают религиозную рознь.

Сейчас израильские агрессоры создали на юге Ливана «буферную зону», которая находится под контролем пресловутой «армии Южного Ливана», сколоченной и обученной ими же самими.

Операция «Мир Галилее» еще не закончена... Она продолжается...

Бейрут

Константин Капитонов, соб. корр. «Литературной газеты» в Ливане — специально для «Вокруг света»

Про краснозобых фрегатов, остров «голубых лапок» и «аквариум Айялы»

Острова лежали там, за горизонтом, и было до них, что называется, рукой подать — всего-то тысяча километров от Гуаякиля, где я был в командировке. Относительно географических координат архипелага (он лежит между 89-м и 92-м градусами западной долготы, а по широте основная масса островов находится меньше чем на один градус южнее экватора) споров не возникает. Но когда говорят о расстоянии от Южно-Американского материка, начинаются... разногласия. Одни утверждают: «До островов — 600 морских миль по прямой». Другие обходятся обтекаемым понятием «около тысячи километров».

Еще больше расхождений в вопросе: сколько же островов входит в архипелаг Галапагосы?

На самих Галапагосах, в Пуэрто-Айора на острове Санта-Крус, в Управлении Национального парка, мне назвали такие данные: «5 больших островов, 14 средних, 40 маленьких и бесчисленное множество скал и рифов».

На научной станции имени Чарлза Дарвина собеседники, которым я рассказал о своих «изысканиях», дружно улыбнулись и дали ответ:

— Никто толком не знает подлинного числа островов в архипелаге. Точных карт до сих пор нет.

Архипелаг к тому же в процессе формирования. Того и гляди начнется извержение и вырастет новая «часть суши, окруженная водой».

Такой подсчет никто не оспаривает, как и то, что Галапагосы — острова вулканического происхождения.

Не проще было разобраться и с климатом. Путеводители утверждают, что климат там приятный, если не считать, что с декабря по июнь в воды архипелага вторгается теплое течение Эль-Ниньо. Тогда дожди и влажная жара штурмом берут острова в свой вязкий плен. Зато идущее из Антарктиды Перуанское течение (течение Гумбольдта) охлаждает их берега. Правда, в одном подробном исследовании перечислено шесть различных течений, воды которых смешиваются в зоне архипелага. Столкновение и противоборство могучих океанских потоков и создает на Галапагосах климат уникальный.

Галапагосские острова (в старину их называли также Черепашьими) получили свое название от гигантских черепах — «галапаго». Но их вполне можно было бы назвать и островами Вулканов. На каждом острове — свой. А на Исабеле целых шесть, и все крупные.

Острова были открыты испанцами в XVI веке, но стали давать им названия — уже в XVII веке — английские корсары. Позже острова обрели также и испанские названия. Те и другие существуют поныне, но испанским отдается предпочтение. Скажем, Исабела еще зовется Албемарл, Санта-Крус — Индефатигабл, Фернандина — Нарборо, Сан-Кристобаль — Чатем, Сан-Сальвадор — Джемс, Санта-Фе — Баррингтон. Есть остров с тремя названиями — Флореана, он же Санта-Мария и Чарлз.

Архипелаг Галапагосы — один из лучших наблюдательных пунктов для ученых, равных которому, пожалуй, нет на всей планете. Полная изоляция островов превратила их в уникальную лабораторию для изучения эволюции растительного и животного мира.

Половина гнездящихся здесь птиц, 86 процентов пресмыкающихся, 27 — морской прибрежной фауны, 72 — муравьиного и 57 — паукообразного «населения» архипелага — эндемики. Что касается флоры, то треть — 228 видов — галапагосских растений нельзя встретить больше нигде в мире.

Притом природа проявила мудрость, распределив фауну и флору не равномерно по всему архипелагу, а «специализировав» острова на отдельных видах. Так, Фернандина славится колониями игуан и бакланов. Хеновесой, представляющей собой гигантский кратер с голубым озером на дне, владеют морские птицы. Флореана — царство фламинго. Остров Пинта известен как «рай орхидей». Сан-Кристобаль — самый засушливый, но вершина его занята рощей акаций. А остров Санта-Крус украшен густыми лесами и обширными зарослями молочая и папоротников и заселен знаменитыми гигантскими черепахами.

В первой половине прошлого века безраздельному господству игуан и морских львов, бакланов и пингвинов пришел конец — на архипелаг начали приезжать люди на постоянное жительство. Вплоть до настоящего времени населены лишь пять островов, где проживает около пяти тысяч человек. И почти все они горды тем — в этом я очень быстро убедился,— что они не просто эквадорцы, а эквадорцы-островитяне.

Итак, нашпигованный этой информацией, лечу на Галапагосы. Теперь я еще более уверен: лучше один раз увидеть...

Ночью над островами прошла гроза. Омыла их ливнем и оставила после себя холодный промозглый рассвет. В воздухе неподвижно висит водяная пыль, которую здесь называют тем же словом, что и в соседней с Эквадором Перу — «гаруа».

Остров Санта-Крус затянут густым липким туманом, и с выездом приходится повременить. Дождавшись, когда туман слегка рассеялся, шофер автобуса поглаживает рукой — «на счастье!» — красное сердечко, нарисованное на капоте машины, и мы трогаемся.

На перевале приходится остановиться — настолько плотен туман, окутывающий «верхний этаж» острова.

— Вот ведь досада,— сетует мой попутчик Свен.— Второй раз мы попадаем в «молоко». Обидно: до солнечной-то стороны рукой подать.

«Молоко» светлеет. Километра через два, как и предсказывал Свен, вырываемся в мир света и тепла. Солнце, оказывается, уже взошло. В мягких оранжевых лучах даже сухие костлявые кусты и деревья с голыми узловатыми ветвями кажутся привлекательнее, чем пышная, но утонувшая в холодном тумане растительность, оставшаяся за перевалом.

Денек обещает немало впечатлений. Сан-Кристобаль, Дафне, Исабела — вот главные точки на карте нашего маршрута. Капитан шхуны Карлос Айяла, с которым мы познакомились накануне, встречает нас. Все готово. Можно сниматься с якоря. Выходим из Канала, и яхта, набирая скорость, устремляется на северо-запад. За кормой остаются острова Бальтра и Санта-Крус. Некоторое время нас развлекают дельфины, «морские клоуны», но вот отстали и они.

Устроившись на палубе в шезлонге, привожу в порядок записи о галапагосском уродце баклане. Он лишен природных жиров, которые уберегают перья от намокания в воде. Вот почему нелетающие бакланы после рыбалки подолгу стоят на камнях, подставив крылья солнцу,— сушатся.

Этой уродливой птице природа подарила секрет опреснения морской воды, над которым веками билось человечество,— снабдило галапагосского баклана особой железой. Когда птица лишена пресной — дождевой, например, воды,— она пьет воду морскую; пройдя таинственную железу, солевой раствор попадает в носоглотку баклана, и птица через носовые отверстия освобождается от рассола.

— А бакланы настоящие водятся на островах? — обращаюсь я к Карлосу, скучающему у штурвала.

— А как же. Конечно.— Он словно ждал, когда я начну разговор. Закрепив рулевое колесо, он садится рядом.— Их называют бурыми из-за темной окраски перьев. Они такие же хорошие рыболовы, как и их облезлые родственники с Фернандины.

— Если все птицы Галапагосов будут ловкими пловцами и рыболовами, рыбы не хватит,— усомнился я.

«Завести» Карлоса нетрудно — он сразу включается в разговор, объясняет, охотно рассказывает об островах, о повадках их обитателей.

— Всем рыба не нужна,— качает он головой.— Например, галапагосская чайка питается только отбросами. За раздвоенный, как у ласточки, хвост ее и называют: чайка с хвостом ласточки. Голубям рыба тоже не требуется. А какие тут красивые голуби! Пестрые крылья, розовая грудка... Красивее их наверняка нет на всем побережье.

— Карлос, у нас есть поговорка: «На то и щука в море, чтобы карась не дремал»,— говорю я.— Наверное, так же здесь: если есть голубь, то должен быть и ястреб, чтобы голубь не дремал. Так?

— Точно. Есть и хищные птицы,—

отвечает Карлос.— Но только одного вида. Они, как и голуби, называются ястребами галапагосскими. Я не знаю, чем они питаются, может статься, и голубями. Но точно могу сказать, что галапагосский ястреб — друг человека: людей он не боится, его можно поймать руками.

Фернандина с ее бесчисленными колониями нелетающих бакланов — лишь один из примеров «специализации» островов на тех или иных представителях местной фауны. В отношении птиц это проявляется весьма наглядно.

На каждом острове господствует определенный вид. Флореана — царство розовых фламинго. Это не эндемичный для Галапагосов вид, но слетаются они именно туда, там гнездятся, там своими любовными танцами тешат туристов. Остров Эспаньола облюбовали галапагосские альбатросы. Это крупная морская птица с телом, покрытым темными перьями, с мощной белой шеей, с белой головой и желтым клювом; весит она около четырех килограммов, а размах мощных крыльев достигает двух с половиной и даже трех метров. Пять месяцев галапагосские альбатросы проводят в полете и плаваниях, а в апреле возвращаются на остров Эспаньола — единственное место, где они гнездятся.

Другая типичная птица Галапагосов — фрегат. О ней рассказывают занимательные истории, с ее участием режиссер по имени Природа ставит на острове Сан-Кристобаль спектакль, который неизменно приводит в восторг туристов.

...— Флореана и Эспаньола — самые южные острова в архипелаге,— покрывает посвист ветра голос Карлоса.— Туда мы не пойдем. Далековато. Да и фламинго вы наверняка видели на материке. Альбатросы летают по всему архипелагу. Поэтому сначала пробежимся до Сан-Кристобаля и посмотрим фрегатов. Оттуда — на Дафне, к «голубым лапкам». А потом — времени хватит — завернем на Исабелу. Я знаю там одну бухточку. Настоящий аквариум. Когда я рыбачил на баркасе, мы спасались там от штормов. Бот в эту бухточку не пройдет, а на катере можно.

Сан-Кристобаль встречает нас ясной солнечной погодой, а бухта Тихерас — сотнями, если не тысячами фрегатов, парящих в воздухе. Бухта глубокая, и Карлос подводит яхту довольно близко к берегу. Спущен катер, и через считанные минуты мы на суше.

Трудно подобрать слова, чтобы описать восхищение, которое испытываешь, глядя на то, что происходит над нами. Птицы набирают высоту и пикируют вниз, планируют, кувыркаются, снова ввинчиваются в синь неба. Кажется, воздушным играм не будет конца.

Еще более удивительно то, что видим, углубившись в черные скалы. Всюду птицы. Одни похожи на раскаленные угли, другие вроде средневековых испанских грандов.

— «Угли» — это фрегаты-самцы,— дает пояснение Карлос.— Сейчас у птиц время свадеб. Самцы, чтобы привлечь самок, сильно раздувают красные зобы. Видите, алые шары едва не скрывают самих птиц! Каждый раз, когда наступает свадебная пора, разыгрываются в этой бухте и в соседних заливах такие спектакли.

Зрелище и в самом деле удивительное! Распростертые крылья, полыхающие пурпуром шары, над которыми торчат длинные белые клювы. Шум от взмахов крыльев... Обычно, в повседневных одеждах асфальтово-серого цвета, они выглядят далеко не щегольски. Зато у самок наряд всегда яркий: голова и шея светло-желтые, на крыльях чередуются белые и желтые перья.

Дафне — всего-навсего кратер одного большого потухшего вулкана, отбившегося от крупных островов и заблудившегося в синих просторах океана. Если взглянуть на него с воздуха, приходит сравнение с серой чашкой, опрокинутой в синее блюдце. Но «чашка» эта деформирована: один край ее отвесный, другой — пологий. Мы огибаем отвесный берег, нижнюю часть которого ветер и волны отчистили и отмыли почти добела. Бросаем якорь у пологого берега, где, как ни странно, менее ветрено и зыбь не такая сильная. Высаживаемся с катера «по-сухому» и по узкой тропе гуськом направляемся к вершине кратера.

«Туристов просят не сходить с тропы»,— гласят надписи на табличках, которые одновременно служат и указателями направления. Необходимость таких предупреждений понимаешь, наткнувшись на птицу, сидящую прямо на тропе. Невольно останавливаюсь, делаю шаг назад, а потом осторожно обхожу ее стороной.

Это, кстати, тоже одно из ярких впечатлений, которое выносишь из знакомства с жизнью обитателей Галапагосов: здесь при встрече, будь то на ровном лавовом поле или на узкой скалистой тропе над океаном, отступает человек. Животные и птицы остаются преспокойно на своих местах, провожая его глазами и как бы вопрошая: «Что делает здесь, в наших владениях, это двуногое существо?»

Остров Дафне, как и Сан-Кристобаль, переживал пору обновления — у олушей тоже был период спаривания. Одни птицы уже сидели на яйцах, и, когда мы проходили мимо, они даже не шевелились, а только пуговками глаз внимательно следили за нами. Другие еще были заняты любовными танцами. Этот свадебный обряд олушей не менее привлекателен, чем раздувание красных зобов фрегатами-самцами. Птицы топчутся на месте, поднимая лапы, и плавными ласкающими движениями трогают клювами друг друга. В это время они так увлечены ухаживанием, что их без особого труда можно схватить руками, за что местные жители прозвали их «глупыми птицами». Окраска олушей удивительно гармонична: белоснежные грудь, шея и голова, наполовину белые, наполовину черные крылья, нежно-розовый, переходящий в серый клюв, большие желтые глаза — все это дополняется голубыми перепончатыми лапами.

— Основные гнездовья — в самом кратере,— рассказывает Карлос.— Здесь, на Дафне, обитают исключительно олуши с голубыми лапами. А вот на Эспаньоле гнездятся два других вида — с красными лапами и с зелеными. Ученые говорят, что «голубые лапки» — разновидность более редкая.

— А почему их иногда называют еще «замаскированными орлами»? — спрашивает Свен, изрядно поднаторевший в орнитологии.

Карлос молча пожимает плечами. Это был, кажется, единственный случай, когда у него не нашлось готового ответа.

Кстати, сомнения в отношении названий некоторых птиц и особенно количества видов, гнездящихся на Галапагосах, одолевают биологов до сих пор. Чрезвычайно трудно найти достоверные данные. Из одного источника узнаешь, что из 57 видов птиц, обитающих на островах, половина эндемичные. Другой же источник утверждает, что на Галапагосах гнездятся 89 видов птиц, из коих 76 — эндемики.

По дороге к вершине вулкана мы то и дело останавливаемся, чтобы сфотографировать птиц в упор. Те, что сидят на яйцах, приоткрывают глаза и снова погружаются в дремоту. Некоторые приподнимаются над гнездом и слегка покачиваются всем телом.

— Перекатывают яйца, чтобы нагревались равномерно со всех сторон,— поясняет Карлос.— Гнезда свои, как вы заметили, олуши устраивают прямо на земле. Откладывают, как правило, два-три яйца. В поисках пищи птицы не удаляются от берега и поэтому часто выводят всех птенцов, без потерь. Наконец мы достигаем вершины вулкана. Отсюда, с края кратера, хорошо видно его глубокое днище. Оно усеяно темными точками.

— Почти все птицы высиживают птенцов там, на дне кратера,— Карлос описывает рукой круг, повторяя его контуры.— Самое трудное для матери начинается после того, как птенцы вылупятся. Кругом все ровное и голое — ни скалы, ни кустика, а солнце из зенита жарит в полную силу. Как спастись слабому птенцу от обжигающих лучей? Только под крылышком матери. Вот и приходится ей часами простаивать на солнце и защищать птенцов от перегрева, прикрывая их собственным телом.

Однако отнюдь не все птицы такие глупые. Некоторые олуши — я даже фотографировал их — сидят под большими камнями, в расщелинах. Значит, отдельные экземпляры поняли, что камни отбрасывают тень и что там можно оставлять птенцов, пока отправляешься добывать пищу? Они, видимо, лучше приспособились к условиям окружающей среды, чем те, что выводят потомство на голом дне кратера? Следовательно, у этих, «умных», и их потомства шансов на выживание больше, чем у тех, «глупых»?..

На Дафне — тишина, созерцание бескрайнего океана, скал, птиц. Можно выбирать любой ракурс, снимая его обитателей с близкого расстояния.

— Тихо. Не то что на Эспаньоле,— задумчиво произносит Карлос.

— А чем там хуже? Такой же ведь остров...

— Такой же, да не совсем,— отвечает он.— Здесь только мягкий свист ветра, а там грохот прибоя да нескончаемые резкие крики птиц и рыканье морских львов.

— Что же они так все время, без передышки, и рыкают?

— Все время, пока туристы находятся близко, львы лают, как охрипшие собаки. Так каждый из них предупреждает, чтобы вы не вторгались на территорию его гарема. Между прочим,— неожиданно оживляется Карлос,— на примере семейной жизни морских львов лишний раз видна великая премудрость матери-Природы. Судите сами. Взрослый самец обычно содержит гарем из 20—30 самок. Постоянная активность и бдительная охрана гарема от чужаков приводят к тому, что «султан» быстро слабеет. В этом случае он добровольно покидает гарем и удаляется на «остров холостяков». Там находятся только взрослые самцы, их агрессивность исчезает, они набираются сил, устраивают новые гаремы.

Из налетевшего облачка сыплется мелкая водяная труха. Как и на большинстве островов, дожди на Дафне выпадают часто. Но из растительности тут можно увидеть только лишайники разных размеров и расцветок да кактусы, включая довольно крупные опунции: лишь им удается побеждать вулканическую лаву, из которой сложен остров.

— Скоро увидите совсем другую растительность,— словно читая мои мысли, говорит Карлос.— Моя бухточка на Исабеле со всех сторон окружена вечнозеленым лесом. Не верите?

Дождь и желание побывать в таинственной бухточке, увидеть «аквариум Айялы» подгоняют нас. Спускаемся на берег. И снова весело стучит мотор, снова попутный ветер надувает паруса. «Остров голубых лапок» тает в океанской дали.

Достигнув Исабелы, яхта встает на якорь напротив хмурого и неприветливого мыса. Низкий берег усеян большими черными камнями, о которые с шумом разбиваются волны. Дальше, за камнями, видны желтые песчаные плешины. На самом краю мыса раскачиваются на ветру полузасохшие низкорослые деревца, тут же красуются могучие деревья с пышными зелеными кронами. Как это им удалось вцепиться в каменистый мыс и выстоять под напором ветров и волн? Не видно ни одного живого существа, не слышно даже скрипучих криков чаек.

Мы спускаемся в катер, и Карлос уверенно ведет его по заливу, вдающемуся глубоко в сушу. Залив окаймлен невысокими деревьями, которые стоят над водой на подставках из собственных корней. Тонкие ветви затейливо переплетаются между собой, образуя одно большое зеленое покрывало. Так вот о какой, совсем другой растительности говорил Карлос! Мангры — удивительное явление тропических зон, непримиримый противник моря, без которого, однако, не может существовать...

Мангры — еще один пример происходящей в природе, в том числе и на Галапагосах, круговерти. Занимают они песчаные или илистые почвы, постоянно омываемые морской водой. Море подтачивает и разрушает берег и наносит к корням мангров песок и ил. За них зацепляются молодые побеги, и таким путем мантры с помощью моря наступают... на море. Старые деревья остаются «в тылу», утрачивают непосредственный контакт с морем и отмирают. Их место занимает другая растительность. А море продолжает точить берег и обеспечивать мангровые заросли необходимым «строительным материалом» — песком или илом. Такие заросли — естественный питомник воспроизводства местной фауны: в них устраивают свои гнезда птицы, тут нерестятся многие виды рыб, размножаются креветки.

Катер сбавляет обороты. Карлос вглядывается в берег, если только можно назвать так серо-зеленую полосу свисающих в воду толстых нитей. Это молодые побеги мангров, «бойцы переднего края». Впереди — тупик, но именно туда мы и направляемся. Через еле различимое в чащобе окно катер прорезает стену и попадает в обширное спокойное озеро.

Несемся по озеру прямо на противоположную стену мангров. Поворот руля, и катер на малых оборотах входит в узкую протоку. В некоторых местах крыша из переплетенных стволов и ветвей нависает так низко, что приходится наклонять голову. Все вглядываются вперед.

Протока оказывается узкой и длинной, но вот она расширяется, и Карлос нарушает молчание.

— Однажды,— говорит он,— шторм загнал наши баркасы в то озеро, которое мы только что пересекли. Стоим день, другой, ждем, пока погода наладится. От нечего делать мы с приятелем стали ловить рыбу с лодки, увидели протоку и решили узнать, куда она ведет. Так мы открыли «аквариум».

Протока опять сужается, да так, что заросли того и гляди захватят катер в свой цепкий плен. Карлос глушит мотор.

— Ну вот и приехали,— он понижает голос почти до шепота.— Теперь надо сидеть тихо-тихо и только смотреть в воду.

Катер по инерции выплывает на середину крохотного озерца. Диаметр его метров двадцать, не больше. Со всех сторон плотным кольцом его окружают заросли. Сквозь голубую воду просвечивает песчаное дно, до него метра полтора-два. Над головой — такой же голубой круг неба. Это и есть «аквариум Айялы».

Дышится на этом водном пятачке легко и свободно. Ни комаров тебе, ни москитов. Невольно припомнились поездки по кубинским островкам — «кайос», где не давал ни минуты покоя проклятый «хехен» — гнусное создание величиной с булавочную головку, просачивающееся даже сквозь марлевую сетку.

Свен, одетый в зеленую куртку с множеством карманов, с жокейкой на голове и фотоаппаратом на шее, сидит рядом со мной. Внезапно он трогает меня за локоть и кивает на воду. В нескольких метрах от катера распласталось в воде большое светло-оранжевое... детское одеяло. Оно медленно плывет углом вперед. «Нос» чуть завернут вверх, на белой подкладке виднеется небольшое круглое отверстие.

— Глаз? — шепотом спрашивает Свен Карлоса.

— Рот,— тоже шепотом отвечает тот, не скрывая иронической усмешки.

Продолжения диалога не последовало. Свен, не удержавшись, издает негромкий возглас, в который вложено все: «Смотрите, смотрите туда! Сколько их! Красота-то какая!..»

Следом за первым «одеялом» в «аквариум» вплывает второе, третье, четвертое... Они плывут, растянувшись в шеренгу. Мы насчитываем более десятка «одеял» разной величины.

— Да это же скаты!

Я снимаю кадр за кадром, пока Карлос не трогает меня за плечо. Оборачиваюсь. Он показывает на молодые побеги. Под ними застыла светло-серая торпеда длиной больше метра.

— Акула. Маленькая еще,— шепчет Карлос.— Они тут почти ручные.

— А если ручные, поздоровайтесь с ней — пожмите ей плавник или погладьте по носику,— шелестят губы Свена. Он закатывается беззвучным смехом, считая, видимо, что отомстил за свой промах с «глазом» и за ироническую усмешку Карлоса.

Наступает моя очередь потянуть Свена за рукав, и, когда он поворачивается в мою сторону, объективом фотоаппарата я указываю на нос катера. Там топчется на тонких лапках серо-синяя птица с длинным клювом, величиной с дрозда. Улетать она не спешит и не реагирует ни на наши движения, ни на щелчки фотоаппаратов.

Мы провели в «аквариуме» незабываемые полчаса, открыв для себя немало чудес и сделав редкие снимки его обитателей. И как ни жаль было покидать «аквариум Айялы», надо было помнить о том, что сумерки в тропиках опускаются быстро. Перспектива встретить темноту в мангровом лесу никого не устраивала. Вот почему обратный путь показался нам намного короче.

Когда яхта отошла от берега и взяла курс на Бальтру, по небу расплывалась полоса пылающего розового заката всех оттенков. Тяжелые чернильные сумерки опускались на остров с его вулканами, мантрами и внутренними озерами, на мрачный мыс, у подножия которого плескались волны, на затихавший вечерний океан. На фоне поистине райских красок галапагосского заката мыс со стоявшими на нем ветвистыми сказочными деревьями и темные контуры поднимавшихся за ними вершин острова Исабела представали таинственными символами «Зачарованного архипелага».

...Часа через два яхта бросила якорь на Канале. Еще двумя часами позже мы были в Пуэрто-Айоре.

Поселок жил обычной, ничем не нарушаемой жизнью. В домиках Дарвиновского центра мирно мерцали огоньки. Из отеля доносилась приглушенная музыка. А на прибрежных камнях, как изваяние, застыла «домашняя» цапля. Вскоре и ее тонкий силуэт растворился в надвинувшейся на остров ночной тьме.

Галапагосский архипелаг

Вадим Листов, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света»

Герберт В. Франке. Законы равновесия

Тишина. В окнах звуконепроницаемые стекла. Лишь за дверью время от времени слышится слабый шум: то прошелестят по синтетическому покрытию пола резиновые колесики, то послышится потрескивание накрахмаленных халатов, то чей-то шепот. Все вокруг пропитано запахом дезинфекции — ковры, книги, комнатные растения, даже волосы врача.

— Вот она! — пробормотала медсестра, вынимая перфокарту из картотеки.— Форсайт, Джеймс. 26 лет. Отделение Р2.

— Отделение Р2? — переспросил брюнет, сидевший в глубоком овальном кресле с оранжевой обивкой.

Врач потянулся за перфокартой.

— Р2 — отделение для душевнобольных преступников. Если вы хотите что-то узнать у него, то не мешкайте, инспектор. Сегодня после обеда его переориентируют.

— Можно на него взглянуть?

— Пойдемте!

Хотя врач шел быстро, движения его были размеренными, степенными — человек, которому подчиняются шестьсот операционных автоматов, должен и вести себя подобающе. Инспектор следовал за ним.

Им пришлось пройти по длинным безлюдным коридорам, потом на лифте спуститься в подвальный этаж.

— Смотрите, вот он! — Врач остановился перед одной из дверей.

На уровне глаз находилось потайное окошечко. Инспектор заглянул в камеру, где, кроме откидной кровати и санузла, ничего не было. На матрасе из пенопласта сидел молодой человек внешности ничем не примечательной. Лоб у него высокий, в морщинах, рот тонкогубый, глаза полузакрыты.

— В чем проявляется его болезнь? — поинтересовался инспектор.

— Мы уже проделали с ним кое-какие опыты,— ответил врач.— Погодите, я, может быть, вам продемонстрирую...

Он огляделся, потом подошел к одному из встроенных стенных шкафов. Достал из него пылесос — продолговатый, в светло-коричневом синтетическом футляре аппарат. Конечно, футляр был запломбирован.

Врач открыл дверь и пододвинул аппарат ногой в камеру. Не говоря ни слова, опять закрыл дверь. Жестом руки подозвал инспектора и указал на потайное окошечко. Некоторое время они молчали, потом врач спросил:

— Что вы видите?

— Он двигается. Встал... наклонился... Поднял аппарат, поставил на постель.

— Хорошо! — сказал врач с оттенком торжества в голосе.— Сейчас вы сами убедитесь.

— Он повертел аппарат... Склонился над ним... Теперь я ничего не могу разобрать!

— Позвольте мне... ага... я так и думал! Можете удостовериться!

Инспектор опять подошел к окошечку.

— Он... Что?! Боже мой, он сорвал пломбу! И вы допускаете это, доктор?

Врач пожал плечами.

— Это помещение, любезнейший, в некотором смысле ничейная земля. Здесь законы этики не действуют. Но сейчас будьте повнимательнее!

Инспектор снова заглянул в камеру. Прислонившись к двери, он пригнулся, будто на плечи ему давила тяжелая ноша.

— Ну что? — спросил врач.

Его гость энергичным движением закрыл заслонкой смотровое окошко. Побледнев, проговорил дрогнувшим голосом:

— Непостижимо! Это извращение... Безумие... Он вывинтил винты, снял крышку. Что-то достал из аппарата — провод, стеклянный патрон и еще что-то блестящее, металлическое... Это омерзительно... я не могу вынести этого.

— Да, да,— сказал врач.— Тяжелый случай. Поэтому он у нас под наблюдением.

— Но переориентировать его вы не станете,— сквозь сжатые зубы процедил инспектор.

Зрачки широко раскрытых глаз врача заметно увеличились.

— Я не понял. Этот человек— вырожденец. Извращенный преступник, если угодно. Он нарушает правила приличия и порядочности. Послушайте, инспектор...

Полицейский чиновник достал из нагрудного кармана официальный документ. Сложенный синтетический листок сам собой раскрылся, и врач увидел напечатанные строчки, скрепленные печатью с тиснением. Он быстро пробежал глазами текст.

— Странно,— сказал он.— Полиция берет под свою защиту преступника, вместо того, чтобы предать его суду. Можно ли узнать причину?

— Почему нет? Но больше никому ни слова.— Инспектор подошел поближе к врачу и прошептал.— Происходит нечто необъяснимое. Идет процесс... как бы выразиться поточнее...

— Что происходит? — нетерпеливо перебил его врач. Инспектор неопределенно повел рукой.

— Многое. И в разных местах. В общем и целом — мелочи. А в совокупности своей это для нас угроза: средняя скорость поездов метро за последние полтора месяца повысилась на двадцать километров в час. Новейшие видеокомбайны целыми месяцами никто не выключает, и это не отражается на качестве изображения и прочих показателях. Материал, из которого сделаны конвейеры, практически больше не знает износа. Вы понимаете, что это значит?

— Разве это не благотворные улучшения?

— Благотворные? Разве что на первый взгляд. Вы забываете, что тем самым нарушается технологическое равновесие. Но даже не это нас встревожило. А вот... кто за этим стоит? Должен же кто-то стоять за этим!

Врач побледнел.

— Не хотите же вы сказать, что вновь появились бунтари... что они... Нет, невозможно — всех ученых и научных работников давно переориентировали...

— Напоминаю: никому ни слова! — Голос инспектора стал твердым.— Я хочу побеседовать с ним!

Когда Джеймс Форсайт услышал звук откатывающейся двери, он попытался спрятать под матрасом из пенопласта детали разобранного аппарата, но не успел. Он поднялся и стал так, чтобы сразу их не заметили. От волнения и страха Джеймс дрожал всем телом.

Врач хотел было что-то сказать, но инспектор опередил его. Оба они избегали смотреть в ту сторону, где за спиной больного лежали детали.

— Даже повреждение пломбы — пусть и по неосторожности — уже наказуемо! Вам это известно!

Джеймс кивнул.

— Вас арестовали за то, что вы разобрали стиральную машину.

— Она сломалась,— сказал Джеймс.

— Почему вы не обзавелись новой?

Джеймс пожал плечами: он знал, что его никто не поймет.

— Почему же? Отвечайте!

— Я хотел понять, что с этой штуковиной стряслось, захотелось ее починить.

— Захотелось? И поэтому вы пошли на преступление? — спросил инспектор, покачивая головой.— Но продолжайте! А этот пылесос? Зачем вы его разобрали? В этом не было ни малейшей необходимости.

— Нет,— сказал Джеймс, а потом крикнул: — Никакой необходимости не было! Но я уже полтора месяца сижу в этой камере — без радио, без видео, без журналов! Мне скучно, если вы понимаете, что это такое! А заглядывать внутрь разных приборов мне просто занятно. Меня интересует, для чего все они предназначены — эти рычаги, винты, шестеренки! Что вы хотите: сегодня меня переориентируют...— Он упал на постель и повернулся лицом к стене.

— Не исключено, что обойдется без переориентации,— сказал инспектор.— Все будет зависеть только от вас, Форсайт.

Целую неделю Джеймс Форсайт беспокойно блуждал по городу, спускался на эскалаторах в торговые этажи, поднимался на лифтах высоко над проемами улиц. Он еще не пришел в себя после заключения. Колонны машин на этажах для автотранспорта и встречные людские потоки на пешеходных мостах приводили его в замешательство. Воздушными такси он не пользовался: после пребывания в замкнутом пространстве Джеймс опасался головокружения от высоты.

И все-таки вновь обретенная свобода казалась ему нежданно-негаданно полученным подарком. Он старался забыть, что получил ее на время, что это лишь отсрочка, если он не выполнит своего задания. Но Джеймс надеялся выполнить его.

Сейчас он стоял перед дверью Евы Руссмоллер, внучки последнего великого физика после Эйнштейна, того самого человека, который примерно восемьдесят лет назад поклялся не заниматься больше наукой. Но сдержал ли он свою клятву? Джеймсу было знакомо наваждение, которое охватывало каждого, кого увлекли физические опыты, и он сомневался, что человек, единожды вкусивший этой отравы, когда-либо откажется от нее. Поможет ли ему Ева Руссмоллер установить связь с тайной организацией, с людьми, которые подпольно продолжают заниматься наукой и по сей день работают над решением технических задач? Адрес внучки ученого ему дали в полиции.

Девушка, которая открыла ему дверь, и была, наверное, Евой Руссмоллер. Стройная, едва ли не худая, бледная, с большими испуганными глазами.

— Что вам угодно?

— Вы не уделите мне пять минут?

— Кто вы? — спросила она неуверенно.

— Не зайдем ли мы в квартиру? — предложил Джеймс.

— Не знаю... лучше не стоит...

— Речь пойдет о вашем дедушке.

Открытое лицо девушки сразу замкнулось, она словно маску надела.

— Вы из полиции? Джеймс не ответил.

— Проходите,— сказала Ева Руссмоллер. Она проводила его в комнату.

— Я моего дедушку не знала. С тех пор, как он пятьдесят лет назад исчез, даже моя мать ничего о нем не слышала. Но это уже десятки раз заносилось в протокол.

— Я не из полиции,— сказал Джеймс.

— Не из полиции? — Она недоверчиво выпрямилась в кресле.— Тогда что вам от меня надо?

— Профессор Руссмоллер не мог исчезнуть бесследно. Он был знаменитым человеком, ученым с мировым именем. До запрета был ректором института исследования мезонов имени Юкавы. О его отречении писали все газеты.

— Почему вы не оставите нас в покое? — прошептала девушка.— Неужели это никогда не кончится? Конечно, мой дед был виноват. Он изобрел батарею с нулевым значением, мезонный усилитель, гравитационную линзу. Он обнаружил явление конвекции в литосфере и предлагал построить специальные шахты, чтобы получать оттуда энергию. Все это могло иметь ужасные последствия. Но его расчеты были уничтожены. Почему же нашу семью преследуют до сих пор?

Джеймсу было жаль девушку, которая казалась сейчас такой беззащитной. При других обстоятельствах он с удовольствием познакомился бы с ней поближе. Но теперь он прежде всего должен думать о собственном спасении.

— Успокойтесь! Никто вам зла не желает! И я не полицейский!

— Это просто новая уловка, только и всего. Джеймс ненадолго задумался.

— Я вам докажу,— сказал он.

Достал из кармана зажигалку, старомодную игрушку с защелкой. Открыл крышечку там, где вставлялись газовые баллончики, и показал Еве пломбу. Еще несколько движений, и на столе лежали трубочки, металлические детальки и маленькая шестеренка.

Сначала девушка с отвращением отвернулась, а потом испуганно вздрогнула, потому что поняла: перед ней человек извращенный, способный на все.

— Ради бога, не делайте этого!

Джеймса удивила глубина ее чувства. Он убедился, что внучка профессора Руссмоллера действительно не имеет ничего общего с людьми науки и техники.

— Прошу вас, не тревожьтесь, я вам зла не причиню.— И, когда она начала плакать, добавил: — Я уже ухожу.

Джеймс сам открыл дверь, спустился на пол-этажа к лифту и только потянулся к кнопке вызова, как на его руку легла чья-то рука. Он быстро оглянулся и увидел перед собой круглолицего молодого человека с прической ежиком.

— Не вниз! Поднимемся наверх! Секундочку.— Тот нажал на одну из кнопок, и лифт начал подниматься.

Но всего через пять этажей незнакомец остановил лифт и потянул Джеймса за собой в коридор. Не выпуская его руки из своей, вышел на одну из террас, где, по всей видимости, никто не жил. В углу стоял двухместный реактивный гляйтер, и молодой человек велел Джеймсу сесть и пристегнуться ремнями. Потом подбежал к перилам балкона, огляделся по сторонам и приглушенно крикнул Джеймсу:

— Все спокойно!

Он сел к рулю управления, и гляйтер мягко поднялся в воздух. Сначала они двигались плавно, затем полет убыстрился, но максимальной скорости они не превышали.

— Что все это значит? — прокричал Джеймс на ухо своему спутнику.

— Здесь мы сможем поговорить,— прокричал тот в ответ.— Тут нас никто не подслушивает. Значит, так! Я — Хорри Блейнер, из группы «Эгг-хэдов» — и, заметив недоумение на лице Джеймса, добавил: — Парень, да ты сам один из нас! Я наблюдал за тобой в бинокль. Да, я видел, как ты разобрал зажигалку!

Джеймс вздрогнул: он в руках у этого человека. Хорри рассмеялся:

— Да не бойся ты меня! Мы тоже считаем наши законы идиотскими. Запрещено срывать пломбы. Запрещено разбирать машины. Обыватели, мещане! Ничего, мы им еще покажем!

Хорри направил гляйтер на юг, к спортивному центру. Это был огромный комплекс, состоявший из гимнастических залов, искусственных ледяных дорожек, игровых площадок, плавательных бассейнов и боксерских рингов.

— Тебе повезло,— сказал Хорри.— Сегодня у нас праздник.— Уменьшив скорость, он снизился и пошел на посадку.— Давай, вылезай! — Он выпрыгнул на движущийся коврик, который понес их по извилистым коридорам, освещенным мягким матовым светом.

Время от времени езда замедлялась — это когда приходилось делать «пересадки»: надо было ухватиться за пластиковую серьгу, закрепленную на огромном колесном шарнире, и не выпускать ее, пока не попадешь на нужную несущую дорожку. Для Джеймса, никогда не

увлекавшегося спортом, все это было внове, в том числе и способ передвижения, требовавший изрядной ловкости.

— Вы спортсмены? — неуверенно спросил он своего спутника.

— Глупости,— ответил Хорри и быстро схватил Джеймса за руку, потому что того чуть не вынесло с дорожки на повороте.— Это только маскировка. Для наших целей комплекс устроен идеально. Кто здесь досконально не разобрался, сразу запутается. Залы находятся здесь один над другим, на разных этажах, они как бы задвинуты один в другой, как спичечные коробки. И с боков, и сверху, и снизу. Мы всякий раз встречаемся в другом зале. И до сих пор нас ни разу не поймали.

— «Эгг-хэды», «яйцеголовые»,— сказал Джеймс.— Так раньше называли научных работников. Что у вас общего с наукой?

Хорри ухмыльнулся. Он потянул Джеймса за собой с дорожки на желоб для спуска.

— Мы — современные люди. Заниматься наукой — дело шикарное. Обыватели всего на свете боятся — нового оружия, ракет, танков. Поэтому у нас тоска зеленая. Ничего такого не происходит. Эти самые старые физики с их напалмовыми бомбами и атомными снарядами были парни что надо. Они были правы: чтобы этот мир зашевелился, его надо причесывать против шерсти.

Спустившись еще на несколько этажей, они оказались в небольшом зале, где скорее всего проводилось медицинское обследование спортсменов. Повсюду были расставлены передвижные кардиографы, энцефаллографы, осциллографы, пульты для тестирования штангистов, пловцов и спринтеров. На скамейках под стенами, на матрасах и даже на пультах управления приборами сидели в удобных и неудобных позах юноши и молодые мужчины в возрасте от пятнадцати до тридцати лет, все коротко остриженные, большинство в сандалиях и комбинезонах из белой жатой кожи. Многие держали в руках какие-то бумажные листочки.

— Отличные ребята,— сказал Хорри.— Правда, нелегко было собрать их вместе. По крайней мере с десяток мы прихватили у малышки Руссмоллер. Приятная она козявка, но тупая — если у нее кто спрашивает о деде, сообщает в полицию. Еще чуть-чуть, и ты тоже был бы у нее на совести.

В горле у Джеймса запершило — от нескольких листков бумаги потянулся желтый дымок. Хорри глубоко вдыхал этот дымок, который оказывал странное воздействие, он как бы оглушал и возбуждал одновременно.

— Они пропитаны,— объяснил Хорри.— А чем, не знаю. Вдохнешь, другим человеком делаешься.

Джеймс видел, как несколько молодых людей склонились над язычками пламени и глубоко вдыхали дым. Кто-то затянул унылую монотонную песню, другие подхватили. Постепенно голоса сделались невнятными, движения рук — порывистыми.

Сам Хорри тоже начал уже пошатываться. Ткнув Джеймса кулаком в бок, он воскликнул:

— Здорово, что ты здесь! Рад, что именно я выудил тебя! Мне просто повезло! Мы уже несколько месяцев по очереди дежурим. Давно никто не появлялся!

Он начал бормотать что-то нечленораздельное. Джеймсу тоже было нелегко сохранить ясную голову. Стоявший рядом худощавый юноша начал безумствовать. В руках у него оказался металлический прут, которым он принялся крушить медицинскую аппаратуру, стоявшую в зале. Во все стороны разлетались осколки стекла, пробитая жесть противно дребезжала.

— Гляди, он в полном грогги,— заплетающимся языком проговорил Хорри.— Но с тобой никто из них не сравнится. Я не знаю, кто сделал бы такое, не нанюхавшись. Знаешь, меня самого чуть не стошнило, когда я увидел разобранную зажигалку. Да, это, что ни говори, свинство, дружище... Да, сумасшествие... свинство... Но это единственное, что еще доставляет нам удовольствие!

Хорри подтолкнул Джеймса вперед, сунул ему в руки гимнастическую палку:

— Покажи им, приятель! Валяй, покажи же им!

Джеймс уже почти не надеялся напасть с помощью этих людей на след тех, чьи действия тревожат полицию, а теперь надежда угасла в нем окончательно. Близкий к отчаянию, он рванул Хорри за рукав:

— Погоди! Я хочу спросить тебя... Да послушай же ты!

Он встряхивал Хорри до тех пор, пока тот не поднял на него глаза.

— Какое отношение это безобразие имеет к науке? Разве вы никогда не думали о том, чтобы что-то изобрести? Машину, прибор, механизм?

Хорри уставился на него.

— Ну, рассмешил! Или ты спятил? Тогда отправляйся прямо в церковь «Ассизи» — в клуб Эйнштейна.— Он больно сжал предплечье Джеймса.— Давай, круши вместе с нами! Долой эту дребедень!

Он вырвал у кого-то палку и обрушил ее на мерцающую стеклянную шкалу.

— Разбить, расколотить... Эх, будь у меня пулемет!

Почти все вокруг Джеймса были опьянены бессмысленной жаждой разрушения. С приборов сдирали обшивку и оболочку, отламывали включатели, разбивали вакуумные трубки...

Вокруг кипели страсти, звучали глухие крики, все словно впали в безумие, подчиняясь в разрушительной работе ритму своей песни... Джеймс почувствовал, что его тоже начинает раскачивать и покачивать в этом ритме... Откуда ни возьмись в руках у него оказалась штанга, он широко размахнулся...

И тут послышался крик:

— Роккеры!

На секунду все словно замерли, а потом повернулись лицом к входу. Оттуда в зал ворвалась толпа молодых мужчин в черных джинсах и коротких куртках из серебристой металлической пряжи. Они размахивали киями, подкидными досками и другими предметами, которыми на ходу вооружились, и с ревом, напоминавшим сирену, обе группы бросились одна на другую, схватились в драке, смешались...

Джеймс как-то сразу отрезвел. Незаметно отошел в сторону и, прижимаясь спиной к стене, попятился к узенькой двери, которую заметил в конце зала. Ее удалось открыть, и он нырнул в полутьму коридора.

Спустилась ночь, и зафиксированные в воздухе без всяких опор светильники низвергали на город каскады света. Воздушные такси и реактивные гляйтеры оставляли за собой белые, голубые и зеленые полосы на посеревшем небе, а тысячи освещенных окон образовали световые узоры на фасадах высотных домов.

Джеймса Форсайта вся эта переливчатая цветовая гамма нисколько не занимала. Он понемногу отходил от упоения жаждой разрушения, охватившей и его, и чем больше он остывал, тем больше его страшила ужасная мысль: а вдруг он не справится со своей задачей? Хотя у него есть как будто для этого все, что требуется,— он не только способен сохранить спокойствие при виде разрушенных машин, но и сам в состоянии разобрать их на детали.

Времени у него оставалось мало. Джеймс заставил себя еще раз мысленно вернуться к минувшим событиям. Оставался один неясный след: совет Хорри — «Отправляйся прямо в церковь «Ассизи»!» (Ассизи — город в Италии, где родился Франциск Ассизский (Джованни ди Пьетро Бернардоне дель Мариконе — 1182—1226), основатель католического монашеского ордена францисканцев. Здесь автор, явно иронизируя, проводит параллель между дилетантами-псевдоучеными и последователями Франциска Ассизского, которые зачастую селились в городских кварталах, где обитала беднота, занимались мелкой благотворительностью, уходом за больными и т. д. (Прим. пер.)).

Эта церковь была ему знакома, она находилась в старой части города. Само здание, старомодное серое строение, принадлежало одной из сект, члены которой еще верили в потустороннюю жизнь. Таких сект было очень мало. Теперь почти никто не утешал людей надеждой на жизнь в райских кущах, если они примирятся с невзгодами жизни земной. Да и как должен был этот рай выглядеть, если в реальной жизни каждый человек получал все, что только мог пожелать. Автоматически управляемые заводы глубоко под землей и далеко от людей синтезировали продукты питания, поставляли строительные блоки для зданий, которые можно было собрать с помощью нескольких машин, производили эти и другие машины — сплошь высокоэффективные автоматы с элементарным кнопочным управлением; работать с ними мог каждый, и никому не приходилось учиться больше, чем ему давалось в процессе хорошо продуманных детских игр.

Джеймс не знал, что за люди ходят в церкви и храмы. Может быть, они мистики. Или из недовольных. Может быть, бунтари, но, не исключено, среди них были и люди непреклонные, которые даже десятилетия спустя после запрета науки тайно боролись за ее реабилитацию. Джеймс снова обрел надежду. Направился к ближайшей стоянке гляйтеров, пристегнулся и взмыл ввысь. Сделав плавный поворот, взял курс на старые городские кварталы.

До сих пор Джеймс никогда не заходил внутрь церкви. Ему почудилось, будто он попал в пустующий театр; разглядел в темноте ряды резных скамей, у стен горели свечи. Впереди несколько ступеней поднимались к некоему подобию сцены. Изображение бородатого мужчины с удлиненным строгим лицом было метров шести в высоту и достигало сводчатого купола, терявшегося в черноте. Впереди, у первого ряда скамей, стояли коленопреклоненные посетители церкви. Они что-то бормотали — наверное, молились.

То и дело оглядываясь по сторонам, Джеймс прошел вдоль стены мимо множества ниш и решеток, а тусклые лица вырезанных из дерева святых, казалось, наблюдали за ним сверху. На потемневших картинах были изображены всякие ужасы: людей поджаривали на огне, мужчин распинали на крестах, дети спасались от рогатых страшилищ. Над балками раздался треск, на Джеймса пахнуло гнилью, и он сообразил, что где-то есть скрытые проемы, ведущие в помещения еще более жуткие.

Джеймс обошел всю церковь, но не обнаружил ничего примечательного. Темень угнетала его, неопределенность положения внушала тревогу, а незнакомая обстановка — страх. Он все больше укреплялся в мысли, что за ним наблюдают. Но как дать знать о себе? Не поможет ли испытанный способ?

Он огляделся, поискал глазами... заметил обитый железом сундук, а рядом — закапанный расплавленным воском стол, на нем стояла коробка из золотисто-красного картона. Такие ему уже приходилось видеть. Взял коробку, открыл. Внутри был фотоаппарат. Достал его — модель из простых. Навел, нажал на спуск. Затвор заклинило.

Джеймс снова осторожно осмотрелся. Но нет никого, кто обратил бы на него внимание. Верующие в первом ряду продолжали бормотать свои молитвы. Подрагивали язычки свечей.

Приняв внезапное решение, он сорвал пломбу, поднял крышку. Боковой винтик сидел некрепко. Джеймс вытащил его. Вот перед ним колесики передвижения пленки, а вот и стальная пружина веерной диафрагмы. Он сразу угадал причину поломки: в связующем рычажке между пуском и пружиной торчала обыкновенная канцелярская скрепка. Несколькими легкими движениями он привел камеру в порядок. Нажал на спуск... Коротко щелкнуло, потом еще раз. Все верно, он убедился — время экспозиции полсекунды.

Джеймс поставил аппарат на место. Вдруг загремел орган, страстно, торжествуя. И снова тишина. Джеймс посмотрел по сторонам и обнаружил опускную дверь, которой раньше на замечал. Вниз вело что-то вроде трапа.

Первые шаги он делал еще в неверном свете свечей. Пониже горела матовая лампочка, и он начал осторожно спускаться по ступенькам. Издали доносились глухие голоса. Он пошел на звук, добрался до узкого коридора и тут разобрал первые слова:

Дивергенция дэ равна четырем пи ро...

Дивергенция вэ равна нулю...

Сделав еще несколько шагов, Джеймс оказался перед завешенной дверью. Откинул тяжелую ткань. С покрытого бархатом кресла поднялся седовласый мужчина в длинном белом халате. Он сделал Джеймсу рукой знак молчать и прислушался.

Голоса умолкли, и мужчина обратился к Джеймсу:

— Ты слышал эти слова, сын мой? Да, ты слышишь их, но не понимаешь. Никто их не понимает, и тем не менее в них все тайны этого мира!

Он говорил, словно в экстазе, закатив глаза, так что видны были одни белки. Несколько погодя добавил:

— Добро пожаловать, сын мой. Я — Резерфорд.— Увидев, что Джеймс хочет что-то сказать, взмахнул рукой.— Молчи! Твое светское имя меня не интересует. Ты нашел путь к нам, и теперь ты один из нас. Ты получишь настоящее, исполненное смысла имя.

Он взял с одного из пультов старую истрепанную книгу и раскрыл ее. Джеймсу удалось бросить быстрый взгляд на титульный лист: «Кто есть кто в науке».

— Очередное незанятое имя — Дирак. Значит, ты отныне Дирак. Носи это имя с честью. А теперь пойдем со мной.

Сердце Джеймса забилось чаще. Может быть, от ощущения, что он наконец у цели, а может быть, от всех этих странных событий, так захвативших его. Он последовал за человеком, назвавшимся Резерфордом, и оказался вместе с ним в актовом зале. Последние ряды скамей были свободны, они сели. Впереди, у кафедры, стоял человек в очках и с волосами до плеч — таких причесок давным-давно никто не носил. Речь его звучала торжественно, приподнято:

—...И поэтому мы должны попытаться вникнуть в формулы и знаки, которые дошли до нас. Сейчас я обозначу символы, относящиеся к одному из великих чудес нашего мира — свету.

Подойдя к доске, он начертал какие-то математические формулы.

— Я попрошу вас сосредоточиться на минуту, а вы постарайтесь за это время углубиться в смысл формул.

Затем лектор снова обратился к собравшимся:

— Я счастлив, что могу сегодня продемонстрировать вам действие одного из аппаратов, с помощью которых наши бессмертные предки подчиняли себе силы природы. Мы подойдем как никогда близко к сути вещей, и я убежден, что мы сделаем тем самым решающий шаг для непосредственного их осознания.

На столе стоял прибор величиной с телевизионный приемник. Он был заключен в серый корпус и с помощью кабельной нитки соединен с панелью включения. Над прибором возвышались два цилиндрических отростка, напоминавших орудийные стволы и направленных в противоположные стороны. Один из них — на покрытую жемчужинками проекционную плоскость на фронтальной стене.

Лектор что-то нажал на панели включения. В зале стало темно. Раздалось тихое жужжание. Еще одно переключение. На проекционной плоскости появилось ослепительное белое пятно, вызванное блестящим световым лучом. Казалось, в пространстве свободно парит раскаленное добела облако. Какой-то шорох, звук переключателя. Вокруг светового облака образовалась рамка, она постоянно увеличивалась в размерах, одновременно видоизменяясь: вот на стене появились яркие радужные полосы, а над ними бархатистый ореол дневного света. Это была картина неописуемой красоты — вне времени и пространства. В материальном смысле ее не существовало; может быть, она существовала лишь в сознании наблюдавших, может быть, где-нибудь за пределами здания, в космосе.

Но вот чудесное видение пропало. В зале снова вспыхнул свет. Лектор стоял у кафедры с поднятыми руками.

Присутствующие тоже подняли руки ладонями вверх. И прозвучало негромкое, проникновенное песнопение: «О ты, дух познания, единство в многообразии, в котором ты находишь выражение, мы приветствуем каждое из твоих воплощений. Будь славен ты, великий Ньютон!» И собравшиеся повторяли рефрен:

Будь славен ты, великий Ньютон!

Будь славен ты, великий Лейбниц!

Будь славен ты, великий Гейзенберг!

Славились сотни имен. Но вот конец:

— Будь славен ты, великий Руссмоллер! Да светит вечно твое пламя!

— Да светит вечно твое пламя! — повторил хор собравшихся.

Лектор сошел с возвышения, но все оставались на своих местах. Послышался ропот, он усиливался, в нем появились требовательные нотки. Сейчас Джеймс смог разобрать отдельные слова:

— Мы хотим видеть Руссмоллера!

Некоторые собрались у стальной двери в правом углу зала и, по-видимому, пытались открыть ее. Лектор остановил их жестом руки:

— Не сегодня: он погружен в размышления, но он будет готов к визиту через неделю. Так возрадуемся же этому! А теперь расходитесь по домам! Исполнитесь стремления вновь пережить то чудо, которое вам дано было наблюдать сегодня, и вы увидите, что осознание снизойдет на вас подобно озарению!

Этим он, похоже, успокоил присутствующих. Тихо перешептываясь, люди покинули зал.

— Чего они хотели? — спросил Джеймс Резерфорда.

— Видеть Руссмоллера, нашего пророка.

Джеймс недоверчиво поглядел на него:

— Здесь покоится его прах?

В глазах Резерфорда заплясали огоньки.

— Прах! — Он негромко рассмеялся.— Руссмоллер жив. Да, он пребывает здесь, у нас. Это чудо! Ему сто пятьдесят шесть лет. До такого возраста прежде не доживал никто.

— Да, но как...

— Руссмоллер — просветитель! Ему известны не только формулы физики и химии, но и биологии и кибернетики. Он присягнул им, и они поныне живы в нем. И переживут все периоды тьмы, пока вновь не воссияет свет познания. Мы — ученики Руссмоллера, и цель всех наших устремлений — духовно приблизиться к нему, чтобы вновь народилось знание.

Джеймс ощутил сильное сердцебиение.

— Могу я увидеть Руссмоллера?

— Наберись терпения на неделю. Нам не позволено тревожить его!

— Но это важно!

— На следующей неделе! — отрезал Резерфорд.— У тебя много времени, прекрасного времени; ты напьешься из источника познания.

Мрачная обстановка, странное поведение этих людей, их молитвы и заклинания смутили Джеймса. Он не улавливал кроющихся за этим связей, не мог объяснить себе, как эти люди способны были перейти к активным действиям. И все же они действовали: он сам видел мерцающее радужное облако света, а ведь это—вмешательство в недостижимые и непостижимые явления. Что по сравнению с этим его проводки и винтики?

Несмотря ни на что, он о своей задаче не забывал. Ему следовало узнать, кто оказывает воздействие на автоматическое производство, кто усовершенствует технику. Не у них ли, этих мистиков, он найдет решение задачи? А если решит ее — выдаст ли полиции? Он колебался и наконец сказал себе: нет, не выдаст. Все равно, что сделают с ним самим. Если он здесь присутствует при зарождении нового духовного развития, он не смеет стать причиной его гибели. Но здесь ли оно зарождается?.. Определенно ответить нельзя.

— Позвольте задать вам вопрос? — обратился он к Резерфорду.— Является ли вашей целью поставить знания на службу человечеству? То есть намерены ли вы усовершенствовать технологию, вмешаться в процесс производства, повысить практическую ценность товаров? Вы уже предприняли подобные попытки? В глазах Резерфорда он прочел презрение.

— Технология? Производственный процесс? Любезнейший, мы не ремесленники. Мы занимаемся чистой наукой. Нас волнуют ценности духовные!

— Но профессор Руссмоллер...— возразил Джеймс.— Профессор Руссмоллер сделал много практических открытий: изобрел батарею холода, гравитационную линзу да мало ли... Он...

Резерфорд перебил его:

— Согласен. Руссмоллер их изобрел. А в результате? Безумный технический прогресс, господство незнаек-инженеров, которые совратили мир. Нет, мы в эту ошибку не впадем — мы останемся в кругу проблем интеллектуального свойства. И лишь когда достигнем высочайших высот, мы с помощью одного познания сумеем изменить мир и самих себя.

Он мягко отстранил Джеймса и направился к выходу.

Джеймс был глубоко разочарован. Он поднялся по лестнице-трапу, вошел в церковный неф. Никого нет, все молящиеся оставили свои скамьи. Он уже хотел было выйти, но вдруг одумался... Открыл входные ворота и снова закрыл их. Затем скользнул в боковой неф, заставленный скамьями и креслами, и присел за скамьей последнего ряда.

Погасли немногие горевшие еще светильники. Только язычки свечей отбрасывали тоскливые тени. От входных дверей донесся глухой шумок, щелкнул электрический замок...

Джеймс пробыл в своем укрытии еще десять минут. Вынул свечку из подсвечника, приблизился к опускной двери. Открыл ее и через коридор, переднюю комнату и актовый зал проник к стальной двери, за которой, очевидно, находился тот, к кому так взывали все собравшиеся после демонстрации радужного снопа света. Может быть, он у цели?

Пальцы его дрожали, когда он прикоснулся к крутящейся рукоятке замка. И вот дверь подалась. Помещение было несколько меньше актового зала и слабо освещено скрытыми источниками света. В комнате было несколько столов, а на них Какие-то предметы причудливых форм, покрытые бархатными чехлами. У противоположной стены стояла кровать, к которой тянулись трубки и шланги. Там лежал кто-то, закутанный в одеяло. Джеймс тихонько подошел поближе. Лежавший постанывал и вздыхал. Джеймс поднялся на ступеньку и наклонился. Никогда в жизни ему не приходилось видеть столь изможденного лица: какая-то дряблая масса, вся в морщинах. Кожа серая, несколько кустиков пожелтевших волос на висках и в ноздрях.

Но лицо это жило Джеймс видел, как из двух глубоких впадин куда-то мимо него, в пространство, смотрели глаза, которые время от времени открывались и закрывались,— профессор Руссмоллер, если это был он, жил!

— Вы меня слышите? — спросил Джеймс.— Можете меня понять?

Никакой реакции. Повторил свои вопросы погромче — тщетно. И вдруг его охватила безудержная, необъяснимая ярость, он схватил эту спеленутую одеялами куклу и затряс ее, крича:

— Да проснитесь, вы! Выслушайте же меня! Вы должны меня выслушать!

И неожиданно в этом лице произошла какая-то перемена, хотя Джеймс не смог бы объяснить, в чем она выразилась. Возможно, то было едва заметное движение, чуть напрягшаяся кожа. Искра жизни, тлевшая еще в этом теле, проснулась. Его бескровные губы округлились, и он прошепелявил:

— Зачем вы меня так мучаете?

— Профессор Руссмоллер! — воскликнул Джеймс, приникнув почти вплотную к этому изможденному лицу.— Ведь вы профессор Руссмоллер, не так ли?

— Да, это я,— прошептал тот.

— Я должен спросить вас кое о чем: в некоторых заводских подземных установках произошла самоперестройка — и производительность их возросла. Вы имеете к этому отношение? Вы или ваши люди?

На лице профессора отразилось что-то вроде чувства отвращения.

— Эти люди...— На несколько секунд наступила тишина, а потом прозвучало нечто вроде вороньего карканья — он так смеялся.— Мои последователи! Они ничего не смыслят. И ничего не умеют. Ничего, ничего!

— Но ведь они занимаются наукой! — прошептал Джеймс.

— Наукой? Наука мертва. И ей никогда не воскреснуть.

— Но им известны символы, формулы!

— Пустые знаки, пустые формулы, но не их содержание... Эти люди погружаются в размышления. Но не мыслят. Мыслить трудно. Люди отучились мыслить.

— Но кто же? — воскликнул в отчаянии Джеймс.— Кто усовершенствовал заводские установки? Ведь там что-то происходит, вы понимаете? Действительно происходит!

Его слова отскакивали от угасающего сознания профессора, как от обитой резиной стены.

— Никто не в силах ничего изменить. Никто ничего не понимает. Никто не в состоянии мыслить,— профессор умолк. А потом снова заговорил: — Я бесконечно устал. Дайте мне заснуть. А лучше дайте мне умереть!

Лицо его замерло. Губы опали. Из уголка рта потекла тоненькая струйка слюны. Джеймс повернулся и побежал прочь.

Он задачу не выполнил, и потому подвергнется переориентации. Однако в том положении, в которое попал Джеймс Форсайт, это не казалось ему столь уж страшным; более того, ему уже думалось, что это даже выход для него, ибо теперь его мучила сама проблема, а вовсе не последствия собственной неудачи. Что все-таки происходило на автоматических заводах, в кибернетических садах, в электронных устройствах? Где те люди, которые могли бы изменять их программы? Или профессор прав, и такие люди перевелись?

Что бы Джеймс ни предпринимал до сих пор, было необычным и даже до какой-то степени опасным, но ведь он работал в конце концов по поручению полиции, которая защитит его и прикроет, если с ним что-нибудь стрясется. Он обладал даже привилегией, единственной в своем роде в этом государстве перманентности,— ему разрешено срывать пломбы и разбирать механизмы, не опасаясь никакого наказания. Но теперь ему предстояло сделать то, за что прощения он не получит — совершить нечто чудовищное. Но если он хочет разгадать загадку, другого выхода нет. А там будь что будет.

Существовали считанные пункты контакта подземных плоскостей, где находились автоматизированные предприятия, с верхними, наземными, где обитали люди. Правда, в каждом магазине-хранилище имелась подъемная решетка, на которой снизу подавались заказанные по специальной шкале товары и продукты — причем немедленно и безошибочно. Со времени введения этой системы не было больше недостатка ни в чем, равно как и причины эту систему изменить. Любое изменение способно вызвать аварии, заторы, неисправности, а значит, и недовольство, волнения, бунты. Все следовало оставить как есть, «заморозить», и каждый разумный человек должен был с этим согласиться. Поскольку вся система автоматизированного производства и ремонт производила автономно, людям незачем было ее касаться. «Галли» (Галли — сток (англ.).), как называли входы в подземные регионы, потеряли свой смысл и назначение. Их замуровали, и вскоре все забыли уже, где они — покрытые теперь толстым слоем цемента — находятся под высотными зданиями, площадками для игр, под уличными мостовыми или под зеленью лужаек в парках.

Только чистой случайностью можно объяснить, что Джеймс все-таки обнаружил один из галли — в зоосаде, на дне огромного аквариума, искусственно воссоздающего частицу Южного моря с его причудливо окрашенными подводными обитателями. Посетители могли познакомиться с этим миром, опустившись вниз в самодвижущихся сосудах, напоминавших стеклянные водолазные колокола. Сидишь в кресле-раковине, вокруг плещется зеленая вода, а ты, включив двигатели бесшумно и легко скользишь по этому подводному великолепию. Во время одной такой прогулки Джеймс обратил внимание на крупную толстую рыбину, которая, лежа на боку, зарывалась в придонный песок. Когда поднятые ею облачка песка улеглись, перед его глазами открылся вдруг металлический обод, охватывающий крышку, на которой еще можно было разобрать слова: «Вход воспрещен!»

В этом подводном лазе Джеймс видел последний шанс разгадки тайны. Проведя в своей квартире ночь без сна, измученный страшными видениями, он на другой день отправился в зоосад и сел в стеклянный «колокол». Ему пришлось долго искать нужное место, он снова и снова опускался на дно и включал на полную мощность сопла двигателя, которые гнали волну и смывали придонный песок.

Едва обнаружив галли, Джеймс сразу посадил прямо на него «колокол». Потом достал из внутреннего кармана широкого пиджака лазер на батарейках и направил сильный тонкий луч на напольную панель из искусственного стекла. Его расчеты оправдались: жара хватило, чтобы расплавить материал. Он описал круг несколько большего диаметра, чем внешний обод крышки галли. Когда осталось растопить слой стекла по окружности на какие-то несколько миллиметров, поднял «колокол» над галли, а потом резко опустил. Весь расчет сводился к тому, чтобы выпуклая крышка галли ударила по наведенной обжигом окружности стеклянной панели и та отскочила. В «колокол» просочилась вода, но немного. Куда больше Джеймса беспокоило внезапно возникшее давление на барабанные перепонки.

Джеймс быстро смел песок с рукоятки замка и рванул ее на себя. Крышка приподнялась, и вовнутрь хлынул поток воды: искусственная прокладка оказалась не столь плотной, как полагал Джеймс. Но это его не тревожило. Он проскользнул в проем галли, нащупал ногами ступеньки лестницы. Спускаясь ниже, достал карманный фонарь, но он ему не понадобился: стены помещения, в которое он попал, были покрыты светящимися полосами. Джеймс накрепко закрыл крышку галли, чтобы прекратить доступ воды. А потом огляделся в этом мире, более чужом для него, чем самый отдаленный уголок планеты.

С чем он до сих пор сталкивался в жизни? С обыкновенными бытовыми приборами и аппаратами, удобными и простыми в обращении. Он распотрошил лишь некоторые из них, и те схемы, механизмы и конструкции, в которых он разобрался, были бесхитростны и безопасны. Зато открывшиеся теперь перед ним перспективы просто поражали воображение. Здесь незачем было ограждать пугливого человека от внутренней жизни машин. Сквозь стеклянные стены можно было увидеть бесконечной длины помещения, в которых мириады элементов схем и органов переключения соединялись в агрегаты высшего порядка, обладавшие какой-то необъяснимой красотой. Эти узоры из элементов были объемными и уходили в неизвестную даль, а рядом бежала узенькая пешеходная дорожка — анахронизм из тех времен, когда за машинами наблюдали еще люди.

Это был действующий организм. Движения почти не увидишь, разве что изредка повернется потенциометр, дрогнет реле, рамка належится на растр; причем это никогда не было явлением единичным, а повторялось сто — и тысячекратно — со всеми элементами одновременно или с переменой ритма. И вместе с тем этот впечатляющий процесс оставлял ощущение какого-то нематериального напряжения. Где-то тихо жужжало, где-то посвистывало или пело; идя по дорожке, то ощутишь теплое дуновение, то запах озона, графита или машинного масла.

По пешеходной дорожке, металлической пластине на тонких распорках, как бы зависшей над полом, Джеймс шел все дальше мимо загадочных конструкций из металла и пластика, хрусталя и стекла. Он вслушивался во тьму, но в тихом шелесте, в который сливались все эти неразличимые звуки, не ощущал ничего человеческого. Временами ему чудилось, будто он увидел чью-то тень, но всякий раз ошибался.

Наконец Джеймс свернул за угол, и тут вдруг металлическую пластину, гулко отзывавшуюся на его шаги, словно отрезали. Торчали распорки, повисли в воздухе концы проводов... Но самое главное: эти концы проводов не были ни окислены, ни покрыты матово-серым или коричневым слоем изоляции — они были оголены. Сомнений нет: их только-только начали подсоединять. Кто-то здесь работал.

Вдруг внизу что-то зашумело — Джеймс отпрянул. Из темени выползла темная масса, она заворочалась, набухла, приближалась... Загорелись тысячи точек, полетели искры, раздался короткий и резкий треск... Потом отвалилась назад пустая рама. И тут Джеймс, к своем неописуемому удивлению, увидел, что концы проводов не висят больше свободно в воздухе — они все подсоединились к другим. Эта операция как бы завершила создание незавершенной до того конструкции. Но людей он по-прежнему не видел.

Джеймс собрался с мыслями, стараясь вспомнить все, что слышал о подземных коммуникациях. Попытался сориентироваться: сначала он пошел в южную сторону, затем свернул за угол... Центр, мозг всего, бывший главный пульт управления, должен находиться в противоположной стороне.

Поблуждав немного, он попал в сводчатый зал, непохожий на остальные, более доступный человеческому пониманию. Его устройство походило на большие системы вызова в магазинах-хранилищах: такие же переключатели, кнопочное управление, шкалы, таблицы. А потом перед ним открылся другой зал, похожий на огромную подземную арену, центр управления, откуда инженеры руководили разнообразными процессами, пока система не сделалась автономной. Он спустился на несколько ступенек, и, хотя пол был здесь таким же, как везде и всюду, у Джеймса появилось ощущение, будто он шагает по пыли веков и тысячелетий.

Все устройство пульта было сориентировано на кульминационную панель, на место главного инженера, где стоял вертящийся стул, который мог передвигаться по рельсам и попадать в любую точку у огромной контрольной стены — для этого было достаточно легкого нажатия ноги. Словно влекомый неведомой силой, Джеймс спустился по ступенькам, придвинул к себе стул и уселся на него. Перед ним, освещенные изнутри, мерцали сотни шкал — вроде круглых живых глаз. Увидев перед собой микрофон, Джеймс нажал на включатель. В крошечном оконце зажегся красный свет — установка действовала. Джеймс взял в руки головку микрофона. Отчетливо, будто наговаривая текст на диктофон, сформулировал свои первые вопросы:

— Есть здесь кто-нибудь?.. Слышит меня кто-нибудь?.. Может мне кто-нибудь ответить?..

Что-то рядом с ним щелкнуло. Что-то зажужжало. Потом послышался голос, произносивший слова без всякого ударения, иногда с небольшими необъяснимыми паузами, а иногда хрипловато и торопливо.

— Мы готовы ответить. Задавайте ваши вопросы. Говорите в микрофон тихо, но разборчиво.

Джеймс пригнулся, словно его ударили.

— С кем я говорю? Кто здесь?

— Мы готовы к разговору.

— Кто мне отвечает?

— Вы говорите с коммуникационным единством.

— Есть ли здесь люди?

— Никаких людей.

— Кто произвел изменения в выпуске продукции — кто улучшил видеобоксы, кто изобрел новый сорт стекла, увеличил скорость подземного транспорта?

— Изменения были произведены автоматическим коммуникационным единством.

— А кто разработал план?

— План разработало программирующее единство.

— Кто предложил новые конструкции?

— Новые конструкции были выполнены по предложению мотивационного центра.

Джеймс ненадолго умолк, задумался.

— По какой причине эти действия произведены? Система была установлена на перманентность. Так зачем же вносить изменения? Имеет место новое развитие. Кто его программирует?

— Не бывает перманентности без развития. Эта программа не задана людьми. И никогда ими не задавалась.

Джеймс прошептал лишь в микрофон:

— Но почему это происходит? По какой причине?

Машина ненадолго отключилась. А потом вновь заговорила ровным, монотонным голосом, чуждым всяких эмоций:

— Программа заключена уже в элементарных квантах и элементарных частицах. Из них строятся динамические структуры, которые создают структуры высшего порядка. Каждый организм — это реализация возможностей. Каждый кирпичик организма содержит потенциал различных реализаций. Каждый кирпичик строит более высокие кирпичики. Любая реализация — это шаг к комплексам более высокого порядка.

— А почему это происходит и по сей день? Ведь прогресс должен был быть остановлен — он бессмыслен.

— Развитие неостановимо. Если преградить ему путь в одном направлении, оно пробьется в другом. Это происходит здесь и сегодня. Это происходит везде и всюду. Строятся комплексы. Происходит обмен информацией. Просчитываются варианты. Проверяется надежность агрегатов. Повышается реакционная способность. Старое заменяется новым...

Джеймс поднялся и оглянулся. Он был один. Никого из людей рядом нет. И они никогда не придут сюда. Они здесь излишни.

Голос продолжал говорить, когда Джеймс давно уже покинул зал.

Инспектор сидел напротив врача на том же месте, что и десять дней назад. Медсестра открыла дверь, и в кабинет проникли тихие звуки больницы — скользящих колесиков тележек, потрескивание накрахмаленных халатов, человеческий шепот, позвякивание инструментов, шумок работающих машин.

— Он сопротивлялся? — спросил врач.

— Нет,— ответила сестра.— Он был совершенно спокоен.

— Благодарю,— проговорил врач.— Можете быть свободны.

Несколько погодя инспектор заметил:

— Мне жаль его.

Врач взялся за шприц с корфорином.

— Еще бы. Нам пришлось бы переориентировать его, даже если он выполнил свою задачу. Но он ее не выполнил.

— Звучит логично.

Инспектор сидел в кресле скорчившись, будто испытывал боль. Спросил еще:

— Как вы относитесь к его рассказу?

— Галлюцинации,— ответил врач.— Причем типичные при его болезни. Он воспринимает машины как живые существа. Им придается воля, они превосходят людей. Это видения безумца. Признаки прогрессирующей паранойи. Все сходится с результатами нашего обследования.

Инспектор вздохнул и встал.

— А как вы объясните изменения в процессе производства?

Врач несколько высокомерно ухмыльнулся:

— А не мог ли в данном случае кто-то из контролеров этих механизмов... ну, скажем, впасть в заблуждение?

Инспектор сделал прощальный жест рукой:

— Нет, доктор,— сказал он и, помолчав, добавил:— Изменения есть. Может быть, я даже рад этому.

Он кивнул доктору на прощанье и вышел.

Герберт В. Франке

Сокращенный перевод с немецкого Евг. Факторовича

Лев Куклин. Охота

Ощущая приятную тяжесть ружья, он бесшумно прополз сквозь колючий кустарник и осторожно раздвинул ветви. Они были здесь!

Солнце еще не взошло, серели предрассветные сумерки, и под ветвями деревьев и в кустарниках таились густые и таинственные клубы ночной темноты. Но их было видно! И не в окуляры инфракрасного бинокля, а так — потому что они были чернее самой немыслимой черноты! Они двигались в центре поляны.

Он замер, с нетерпением втягивая ноздрями горький от хвои воздух и прислушиваясь к их гортанному бормотанию. Время от времени они забавно чуфыкали и с треском распускали свои великолепные крылья.

От первого солнечного луча, скользнувшего по вершинам, их чернота стала еще заметнее. Даже издали ощущалась глянцевитость и упругость хвостовых перьев. Хвосты эти то распускались веером, то складывались с характерным шорохом — именно как веер! От этих удивительных хвостов так и веяло прохладой...

Над глазами огненно выделялись алые брови, алые, как кровь, струившаяся в их сильных телах. Даже на вид птицы были налиты тяжелой пахучей плотью. Первобытная дичь!

И первобытная песня, песня весны и любви, заполнила до краев эту уединенную поляну, всепобеждающе разносилась в полном безветрии раннего утра, забытая самозабвенная песня дикого леса...

«Косачи, косачи! — повторял он, словно перекатывая внутри себя еще и еще раз это старинное слово.— Косачи!»

Охотник знал, что ружье снаряжено и опечатано егерем по всем правилам. Он получил сертификат с внушительными гербовыми печатями и имел право только на три выстрела. Хотя и немало заплатил за это право!

Привычным, хорошо отработанным движением он поднял ружье к плечу. Ощущая щекой липкий холодок приклада, спокойно, тщательно, как на полигоне, задержал дыхание... Ведя стволом, он аккуратно всаживал птицу в самый центр перекрестья нитей оптического прицела, и когда она на короткую долю секунды замерла вместе со своей песней, быстро и точно три раза подряд нажал на спусковой крючок.

Отдачи он не почувствовал. Три мощные короткие вспышки одна за другой облили своим резким концентрированным светом каждую хвоинку, кусты в ярких пахучих цветах — они были лиловыми и мокрыми от росы, многократно отразились в каждой такой росинке, очертили дальний конец поляны в легкой кисее утреннего тумана, обрисовали каждое перышко и кровавые надбровья птиц, застывших в свете этих вспышек в своем последнем полете...

...Но что это? Из ружья сбоку выползла, словно пустая отстрелянная обойма, лента, состоящая из трех превосходных, первоклассно проявленных стереослайдов крупного — в ладонь — формата. Охотник тупо посмотрел на них, еще ничего не понимая.

Глухари, прервав свою песню и танец, разлетелись по ветвям.

Человек чертыхнулся, забросил ружье за спину и направился к своему флаеру, припаркованному в двух километрах от глухариной поляны...

— У вас есть патроны? — спросил он, вернувшись в поселение, в первом же универсальном центре снабжения и распределения.

— Простите, что такое — патроны? — на мгновение запнувшись, повторил служащий незнакомое слово, занося пальцы над информационным дисплеем.— У нас есть все, необходимое для жизни...

— Патроны... гм... это,— на лице говорившего просквозила досада, и он зло продолжил: — Это средство, чтобы убивать дичь.

— Убивать? — оторопел продавец.— Вы... наверное, землянин? — наконец догадался он.

— Да, я с Земли,— гордо вскинул голову человек с ружьем.— Прилетел специально, чтобы поохотиться на древнюю дичь... И вот...— Он показал слайды.

— Прекрасные снимки! — одобрил продавец.— Великолепный охотничий трофей!

— Я хотел убить настоящую дичь! — оборвал его охотник и сделал движение, как будто нажимал на спуск.— Убить живую птицу, и чтобы она трепыхалась у твоих ног, роняя перья! А потом — угли, костер, запах жареного мяса!

— У нас таких...— служащий сделал паузу,— таких, как вы... на всей нашей планете нет.

— Ах ты...— начал было охотник, но спохватился и выскочил из торгового помещения.

Служащий проводил его отрепетированным вежливым поклоном и неприязненным взглядом, а затем с любопытством посмотрел на строчки информдисплея, высветившиеся перед ним на экране:

«Патрон ( устаревш. ) — цилиндрическая емкость различного диаметра (калибра), снабженная устройством для взрывания содержимого. Обычно П. снабжался пулей, взрывные газы придавали которой убойную силу на значительных расстояниях. П. применялся для охоты и в противоборствующих столкновениях (войнах) человеческих сообществ. Торгового индекса не имеет».

Служащий покачал головой и выключил экран...

Миниахмет из рода Скачущего Всадника

Чуть слышно плещется Нугуш. Берега еще укрыты утренним туманом. Где-то близко отсчитывает годы кукушка, частит взахлеб, будто спешит отмерить век подлинней всем жителям деревни...

Деревня Галиакберово вытянулась в одну улицу на низком берегу Нугуша. 120 дворов, сельсовет, Дом культуры, школа, медпункт, два магазина, небольшое предприятие первичной обработки древесины. За рекой — заповедные земли: Нугушское лесничество.

В конце деревни, перед бродом у въезда в заповедник, живут Байгазины. На крепком подворье два дома. В одном — молодые, в другом — глава семьи, Байгазин Миниахмет Хамматович. Хозяйство общее: под навесом — снегоход «Буран», мотоцикл, сепаратор; в загоне — коровы, овцы; штакетником огорожена пасека.

Миниахмет Байгазин работает лесником-бортевиком, имеет обход за Нугушем, двадцать квадратных километров. Там, в заповеднике,— 26 бортей, и все он должен содержать в порядке. Да личные борти, доставшиеся от отца, в глухих незаповедных лесах, далеко от Галиакберово.

С рассветом начинается рабочий день Миниахмета. В зной и стужу, в ливень и пургу объезжает Миниахмет свои владения. Он так и зовет их — «свои». А как назовешь иначе, если здесь прошла вся жизнь?

За рекой совсем другой мир. Море света, море зелени. Прозрачные ручьи. На склонах гор настороженно молчит нехоженый лес, лишь на округлых, мягко очерченных вершинах он редеет, а в провалах и на затененных склонах дыбится темными волнами. Изредка сверкнет горная речка, мелькнет одинокая сторожка с копенкой возле или проплывет зазубренный утес, ощетинившийся мохнатыми елями. В дремучих зарослях бродят медведи, отсыпаются волки, таятся в тени ветвей рыси...

Густой парной воздух, слегка отдающий прелью, кружит голову медовушным хмелем. Где-то далеко громыхнет гром — и опять тихо вокруг и торжественно. Лошадь Миниахмета, утопая по брюхо в траве, бредет, протяжно вздыхая, знакомой дорогой. В вышине снуют невидимые глазу пчелы, и от их монотонного жужжания воздух кажется еще насыщенней и гуще.

Бортные поляны появляются неожиданно и в самых живописных уголках. Можно найти в лесу место, богатое медоносными травами, у воды, выдолбить великолепное дупло, оснастить его по всем правилам, а пчелы никогда не заселят его. Почему? Трудно ответить на этот вопрос. Возможно, в природе все проще и поведением пчел управляют более прозаические закономерности, не имеющие никакого отношения к красоте. Однако все «счастливые» борти Байгазиных расположены в живописных местах.

При объезде своих кварталов не минует Миниахмет огромную всхолмленную поляну меж гор. Стоят на ней, свободно и вольно, вековые сосны, разлапистые, с приплюснутой кроной. Сбоку над поляной нависает утес. Сафар Утар — название поляны. «Стоянка Сафара». Был такой бедный табунщик Сафар. Кочевал от пастбища к пастбищу с небольшим табуном лошадей, встречал и провожал солнце песней курая. Увидел он эту поляну, поразился ее красоте и сказал сам себе: «Остановись, Сафар!»

Найдет такую поляну бортник, выберет могучую сосну и примется долбить борть. Он еще не взял в руки ешкы — инструмент для окончательной отделки, а пчела уже вьется вокруг дупла. Заглянет внутрь, облетит, осмотрит, покружится возле летка. Принимает работу. Следом за ней прилетит другая, третья... Парами, в одиночку кружат пчелы вокруг борти и будут кружить до будущего года, пока она не подсохнет. А потом так же придирчиво осмотрят оснащение дупла, чтобы соты были от здоровой семьи, чтобы было чисто и никаких неприятных запахов. Вздумай бортник подняться к пчелам под хмельком, пропахший табачным дымом, в дурном настроении, озлобленный — изжалят немилосердно, никакая сетка не поможет.

Придет весна. Пробудится от зимней спячки лес. Выйдет на подлаз бортник и будет с волнением ждать. Заселят ли пчелы борть? Будет ли в этом году удача? Последнее слово за природой.

В начале прошедшего лета заморозки на Нугуше побили цвет липы и клена. Растительный мир Южного Урала богат цветковыми растениями, но бортевая башкирская пчела предпочитает всего несколько видов: клен, липу, дудник, дягиль, или, как его называют здесь, балтырган. Борть, что недалеко от Сафар Утар, заботит Миниахмета еще и потому, что зачастил туда медведь. Байгазин сворачивает с тропы и долго поднимается по склону горы. Энцефалитка — защита от клещей и слепней — сидит на нем ладно, не топорщится и не стесняет движений. На поясе нож в ножнах, зачехленный топорик. К седлу приторочены керам, лянге, курык — предметы промысла лесного меда, рюкзак, добротные, плетенные из полосок кожи веревки. Ничего не болтается, не гремит.

Черные густые волосы Миниахмета чуть тронуты сединой. Мускулистые руки, шея. Овал лица слегка удлиненный. Взгляд изучающий, умный, дружелюбный.

В зарослях балтыргана свежие следы медведя. Трава примята, не успела еще распрямиться. Миниахмет спешился, походил в раздумье вокруг. Сорвал сочный трубчатый стебель дягиля очистил от кожицы, пожевал. Мальчишкой в войну почитал это за лакомство, медведям нравится и пчелам. И повеяло от терпкого кисловатого привкуса трудным военным детством, далекой историей родного края.

...Лет сорок назад в Галиакберово и окрестных деревнях прошел слух, что за сотню километров от этих мест, в Мелеузовском районе, объявилась «обетованная» земля. Будто бы там удобные пастбища, есть электричество и леса такие же медоносные, благодатные — не хуже, чем по берегам Нугуша. Кто принес этот слух — теперь уж не помнят, видимо, кто-то из местных, возвратившихся с войны.

Всю зиму только и разговоров было, что о переселении. Не сразу, не вдруг решались бортники и скотоводы.

Прощались с родными местами по весне на вершине утеса Такия Сусан, что взметнулся напротив деревни. Жадно окидывали взглядами крутолобые косогоры, покатые лощины, поросшие сосняком и липой. Высматривали за хребтами брошенные делянки с колодами и бортями, завещанными предками вместе с секретами древнего промысла. Тяжело покидать родные места. Поутру унес Нугуш тяжело груженные плоты...

А следующей осенью из Мелеузовского района пошли в Галиакберово письма. Земляки писали, что места действительно оказались хорошие. Но вот пчелы погибли, не прижились на новом месте. Между строк сквозила тоска по Нугушу.

Байгазины жили тогда в Калгасау, пятнадцать километров от Галиакберово. Хаммат, отец Миниахмета, работал плотником в артели леспромхоза, держал пятьдесят бортей. Дети подрастали, уезжали в город кто учиться, кто работать.

Был Хаммат известным человеком в округе. Ходил один на медведя, знал толк в лекарственных травах, но более всего был удачлив в бортничестве. Выдолбленные им борти всегда заселяли пчелы: умел без ошибки выбрать место. А для этого опыта одного мало — талант нужен.

Были у него столетние борти, меченные родовой тамгой — изображением скачущего всадника, самые счастливые среди прочих, каждый год давали пуда по полтора меда. За такую борть в голодное военное время можно было и корову купить, но Хаммат не продал ни одной. Берег. По ним острил глаз, точил вкус к красоте, без понимания которой нет удачи в промысле бортника.

Старым себя не чувствовал. Во время обхода бортей он преодолевал сорок километров в оба конца. Но одна мысль не давала покоя: умрет он и кончится с ним родовой промысел, умрет опыт, собранный многими поколениями по крохам. Не нуждались дети в его знаниях. А ведь в лесу выросли, одной с ним красотой любовались. А может, и не любовались вовсе? Смотрели и не видели. Такое бывает, когда только глазами смотрят, а не сердцем.

На своем веку Хаммат повидал немало. Застал жизнь при баях, воевал в первую мировую и в гражданскую. Не гнался за богатством, не мечтал владеть несметными табунами. Род его издревле славился бортниками, охотниками, лекарями. Многие баи хотели бы видеть Байгазиных в числе верных прислужников, но ни силой, ни хитростью не удалось закабалить гордый род Скачущего Всадника.

Бортные поляны, укрытые в глухих труднодоступных отрогах Уральских гор, были недвижимым капиталом. Дороги к ним башкиры таили от чужих глаз, держали в секрете расположение медоносных делянок, строили хитрые ловушки и западни на подходах к ним. Баи владели по тысяче и больше бортей.

После революции сотни тысяч бортевых деревьев навсегда исчезли с башкирской земли: не желая отдавать борти трудовому люду, баи рубили их в слепой ярости.

Но и в те страшные годы Байгазиным удалось сберечь счастливые борти, меченные скачущим всадником.

Было Миниахмету тринадцать лет, когда Бейгазины переехали жить в Малиакберово. Отцу исполнилось шестьдесят пять. По-прежнему оснащал он борти и с собой брал на подлаз Миниахмета, младшего из пятерых детей. Крепенький остроглазый мальчуган ничем вроде не отличался от сверстников. Может быть, только глаза его, чуть пошире открытые, смотрели на мир с удивлением и восторгом. Летом с утра до вечера пропадал он на речке. Рыбачил, купался. С наступлением темноты приходил домой с нанизанными на прутик рыбешками, чувствуя себя добытчиком, полезным и нужным человеком в семье. В длинные зимние вечера любил слушать рассказы стариков, охотно приходивших в дом Байгазиных. Сидел Миниахмет тихо в уголке, не имея еще права участвовать в разговоре старших, и удивлялся их знанию лесной жизни, древних обычаев, плотницкого ремесла и бортевого промысла. Нравилась ему их ребячливость не по годам, веселый нрав, мудрость в суждениях. Особенно любили старики вспоминать веселые сабантуи — праздники весеннего сева. Были на них скачки, национальная борьба, состязания бортников. Побеждали в этих состязаниях наиболее опытные и ловкие, нередко шестидесятилетние старцы.

— Пока человек трудится, он не стареет,— часто говаривал Хаммат. Старики одобрительно кивали.

«Гвоздем» сабантуя был такой рискованный номер. Нужно было подняться по гладкому стволу как можно выше — пока дерево держит, метров на двадцать с лишним, имея при себе топор, керам (широкий ремень, сплетенный из полосок бычьей кожи, для лазания по деревьям) и срубить вершину. На лесных полянах такое приходится делать бортнику не раз и не два в году: так обрабатывают бортевые сосны, чтобы стояли они веками, матерея, твердея под стать камню.

Были смельчаки, самые искусные бортники, которые, срубив верхушку сосны быстрее соперника, будто слизнув, еще и лихо отплясывали на крохотном пятачке сруба, на головокружительной высоте, под тугими порывами ветра.

Когда Миниахмету исполнилось четырнадцать лет, отец стал обучать его бортничеству: как лазить по гладким без сучков стволам, открывать и закрывать борти, оснащать их. Два года длилось обучение Миниахмета на бортных полянах, а фактически началось оно с рождения и продолжается по сегодняшний день. Тогда-то и увидел впервые Миниахмет медведя. Зверь не торопился убегать в чащу, замер, прижав уши и сверля подростка крохотными злыми глазками. Долго стояли так друг против друга человек и медведь. Зверь уступил тропу человеку, потому что страха в Миниахмете было меньше. И с тех пор медведи стали словно избегать встреч с ним. Детей здесь учили мужеству раньше, чем тонкостям лесного промысла. Знание жизни дикой природы делало людей бесстрашными и удачливыми на лесных тропах.

Недалеко от Галиакберово, в горах; есть вершина с названием Аю-баш, Медвежья голова. По преданию, там обратился в камень медвежий бай. Он был хозяином леса. Но пришли люди и лишили его власти. Медведь поднялся под облака и окаменел, чтобы устрашать людей, чтобы всегда напоминать им: хозяин этих лесов — он.

Миниахмет узнал эту легенду в раннем детстве. И когда над Аю-башем гремел гром, он слышал в нем рев окаменевшего зверя, видел, как дыбится елями шерсть на его загривке, а пустые глазницы мечут стрелы молний...

Однажды нугушских охотников переполошило появление медведя. Он пришел издалека, один, уверенный в себе, опытный матерый бродяга. Облюбовав глухое урочище, вдали от деревни, стал подбираться к бортям. Долго кружил возле каждой бортевой сосны, обнюхивал дерево, испытывал на прочность тук-мак — крышку, закрывающую продольную щель борти. Упорно и терпеливо искал он наиболее незащищенные борти: на всех бортевых деревьях оставил глубокие следы когтей и зубов.

Как-то во время медосбора в один день он опустошил две борти. У одной вывернул тукмак, другую прогрыз со стороны летка. Тогда-то его впервые увидели люди. Это был средних размеров самец, бурый медведь, проворный и поджарый. На небольшой поляне, в холодке, среди зарослей балтыргана, медведь беззаботно резвился, добродушно, вполголоса порыкивая. Почуяв людей, прежде чем те приблизились на расстояние выстрела, он огромными прыжками рванул в чащу, смешно вскидывая вывернутые внутрь ступни задних лап.

Бортники собрались на совет в доме Байгазиных.

— Аю надо убить,— сказал Садык, бесстрашный охотник, побывавший во многих переделках.— Этот медведь знает вкус меда. Он не успокоится, пока не сокрушит все борти...

— Надо перехитрить его,— возразил Хаммат.— Надо сделать прочнее тукмаки. Обить железом слабые стенки дупел.

— Тукмаки не помогали нашим предкам. Они вбивали лезвия кос в стволы деревьев.

— Это делали жестокие люди. Раненый зверь принесет нам зла больше.

«Аю надо перехитрить» — так решили все. Облаву на медведя устраивать не стали. Ненадежные тук-маки заменили более прочными. На слабых бортях навесили колотушки. Раскачиваясь, они злили медведя, и чем яростней он набрасывался на них, тем больней получал ответные удары. Так отвадили аю от бортей...

По окончании семи классов Миниахмет пошел работать. Он уже умел плотничать, кое-что смыслил в бортничестве, ходил на охоту. Умирая, Хаммат завещал сыну старинный плотницкий инструмент и предметы древнего промысла: керам, лянге, курык. Последними его словами Миниахмету были:

— Береги. Передашь сыну...

Почти сорок лет прошло с памятного переселения в Мелеузовский район. С тех пор на берегах Нугуша произошли большие перемены. Галиакберово разрослось. Всем миром рубили просеку под линию электропередачи. Часть окружающих деревню земель стали заповедными. Прибельский филиал Башкирского заповедника создали в 1959 году в целях сохранения уникальной бортевой башкирской пчелы, выдержавшей в природе суровый отбор на выживание.

Природа спрячет пни от срубленных, загубленных бортей, зарубцует и след трактора на Сафар Утаре, смоет с травы и деревьев заповедника желтый налет отходов химических предприятий, принесенных с дождем из Салавата, Ишимбая, Стерлитамака, вызеленит вытоптанные совхозными стадами уютные солнечные поляны по берегам Нугуша. Природа терпелива в стремлении к гармонии. Но и ей не под силу вернуть к жизни угасающий древний промысел, породивший самобытную систему миросозерцания в обширном регионе Южного Урала. В этом должен помочь человек.

...Лошадь Миниахмета останавливается у нужной борти без команды.

Миниахмет разжигает дымар-курык, настругав щепок от заранее припасенной сушины. Пристегивает себя к стволу широким ремнем — керамом, крепит на поясе курык и лянге — подставку для ног, снимает обувь и лезет к борти. Упираясь шеей в керам и передвигая его по стволу, он ловко поднимется по дереву, словно по лестнице. Движения его легки, точно рассчитаны, изящны, как у кошки. Трудно поверить, что ему сорок семь лет.

У основания дупла на десятиметровой высоте Миниахмет укрепляет лянге, несколько раз пыхает из курыка и снимает крышку-тукмак. Работает Байгазин без сетки. Вокруг его головы роем кружатся пчелы и не жалят. В верхней части дупла, примерно на треть его, белеет воском первый взяток. В это время он мог бы быть больше, если бы не заморозки...

На закате дня Миниахмет возвращается в деревню.

В тот вечер заглянул к Байгазиным Сабир Зубаиров, плотник-бортевик. Любит он бывать у Миниахмета.

В доме Миниахмета светло и мирно. Удобная самодельная мебель. По стенам полки с книгами. Под зеркалом фигурки зверей, со вкусом вырезанные из дерева старшим сыном Миниахмета Гайнуллой. Он окончил Бузулукский лесохозяйственный техникум, работает в лесничестве. Пошел по стопам отца. Будет кому передать борти с родовой тамгой... У плиты весело хозяйничают две миловидные женщины, жена Миниахмета и сноха. Девочка лет десяти, дочь Миниахмета, присматривает за его внучкой.

На столе появилась сковорода с картошкой, жареные окуньки, маринованный дикий лук, крынка парного молока, каравай теплого еще хлеба. С разрешения отца сел за стол младший сын Миниахмета.

Зубаиров только что вернулся из райцентра.

— Слышал? На Шурале двух браконьеров задержали,— рассказывает он.— Случайно набрел лесник на обходе. «Путевка на посещение лесничества есть?» — «Путевка? А как же».— «Предъявите».— «Вот она, наша путевка»,— указал один из них на двустволку. Оказались инженеры из Белорецка. «Любители» природы.

— На Шурале и в старину водилась нечисть,— сказал Миниахмет, помолчал в раздумье и рассказал предание о злом демоне Шурале, которого проучил за жестокие забавы отважный батыр.

Неторопливо течет беседа о нуждах лесничества, о предстоящем медосборе. Живет пока бортничество трудно, заботами таких людей, как Миниахмет, переходит от отцов к детям, как старинные украшения и праздничные национальные наряды. На почетном месте стоит на столах потомственных бортников дикий лесной мед. Ароматный, с терпким привкусом балтыргана и сластью липового цвета.

Село Галиакберово, Башкирская АССР

Александр Савельев

Гонка за «Золотым глобусом»

Фрагменты из книги известного английского путешественника и альпиниста К. Бонингтона «Зов приключений», повествующей о наиболее интересных путешествиях в XX веке. Книга готовится к публикации в русском переводе в издательстве «Прогресс».

Робин Нокс-Джонстон служил первым помощником капитана на пассажирском лайнере «Кения», приписанном к лондонскому порту. Он увидел по телевидению прибытие Фрэнсиса Чичестера после триумфального кругосветного плавания и тогда же задумался над возможностью совершить кругосветку без единой остановки.

Робин Нокс-Джонстон всегда любил море. Свое первое плавательное средство — плот, сколоченный из ящиков из-под апельсинов,— он построил в семилетнем возрасте. Плавсредство пошло ко дну, стоило капитану ступить на него.

Юношей Нокс-Джонстон пошел в торговый флот — стал служить на учебном судне «Чиндвара», принадлежавшем англо-индийской компании. Курсанты работали матросами и в то же время получали теоретическую и техническую подготовку, необходимую офицерам торгового флота.

По завершении учебы Робин Нокс-Джонстон переехал в Бомбей, где, работая третьим помощником на судах, должен был четыре года возить грузы через Персидский залив.

В один прекрасный день Нокс-Джонстону пришла в голову мысль построить судно, которое годилось бы для океанского плавания и одновременно могло служить базой для подводного спорта. Яхту из тикового дерева строили индийские мастера — они использовали те традиционные методы и инструменты, которые применялись при постройке судов еще в XVIII столетии. Нокс-Джонстон нарек яхту «Суахили»: этим африканским словом арабского происхождения мореходы Персидского залива когда-то называли юго-восточный ветер.

«Суахили» нельзя было назвать современным изящным судном. Благодаря своему утлегарю (Деревянный или металлический брус, выступающий за форштевень парусника, к дальнему концу которого крепится передний край кливера.), приподнятой рубке прямоугольных очертаний, широким бимсам (Балка поперечного набора судна.) яхта на вид казалась простой, несколько старомодной, но была очень прочной. Постройка закончилась в сентябре 1965 года, а следующим летом Нокс-Джонстон совершил переход из Бомбея в Лондон, во время которого получил немало полезных навыков.

Нокс-Джонстон был не единственным человеком, которого вдохновило достижение Чичестера. К концу 1967 года по меньшей мере пять мореходов задумали кругосветное плавание.

Наиболее успешно подготовка шла у командора Билла Кинга, имевшего прочные и широкие связи в мире яхтсменов. Он строил по специальному заказу яхту с парусным вооружением по типу джонки.

Серьезным претендентом был и Бернар Муатесье — худощавый, хрупкий на вид сорокатрехлетний мужчина. Как и Нокс-Джонстон, Муатесье собирался плыть на собственном судне «Джошуа», названном в честь Джошуа Слокума (Джошуа Слокум — американский моряк, впервые в истории совершивший одиночное кругосветное плавание (1895—1898 гг.).). «Джошуа» гораздо больше подходил для кругосветного путешествия, чем «Суахили»: он был крупнее и имел сварной металлический корпус — предел мечтаний Нокс-Джонстона.

Джон Риджуэй — известный покоритель Северной Атлантики на гребной лодке — первоначально хотел принять участие в трансатлантической гонке одиночек в 1968 году. Однако после триумфа Чичестера он изменил свое решение. Риджуэй поделился планами кругосветного плавания с Чарлзом Блисом, спутником по плаванию через Атлантику. И уж он никак не предполагал, что бывший партнер может стать соперником. Между тем Блис тоже стал готовиться к плаванию и вскоре обзавелся тридцатифутовым шлюпом «Дайтикас III».

Бросил вызов и Дональд Кроухерст. Он был яхтсменом-любителем и имел собственную лодку. Тридцатипятилетний Кроухерст был счастливо женат, имел четырех детей и занимался производством электронных рулевых устройств для яхт. Однако к 1967 году его крошечная компания находилась на грани банкротства. Так что идея кругосветного плавания привлекала его во многих отношениях.

Идея безостановочного кругосветного плавания была, разумеется, подсказана путешествием Чичестера, но когда разнеслась весть, что совершить этот рейс собираются сразу несколько мореходов, стало очевидно, что эта затея неизбежно превратится в гонки.

Газета «Санди таймс» решила взять небывалую регату под свое покровительство. По решению организаторов гонок участники могли стартовать в любое время из любого места по своему усмотрению. Но выходить в Индийский океан, не дождавшись окончания зимы, а также задерживаться перед мысом Горн до начала весны опасно. Поэтому отплытие ограничили периодом между 1 июня и 31 октября 1968 года. Было ясно, что лодки, вышедшие заблаговременно, имеют больше шансов раньше закончить кругосветное плавание, даже не показав лучшее время, поэтому учредили два приза: «Золотой глобус» за первую безостановочную кругосветку и денежную премию в пять тысяч фунтов стерлингов за лучшее время на дистанции.

Первым, на «Английской Розе IV», вышел в море Джон Риджуэй. Он избрал отправной точкой остров Аран — конечный пункт его плавания на веслах через Атлантику.

Риджуэй стартовал 1 июня. С самого начала дела у него пошли из рук вон плохо. Судно съемочной группы компании Ай-ти-эй подошло слишком близко к яхте и врезалось в правый борт «Английской Розы», расщепив деревянный привальный брус, который защищал корпус. Вряд ли это повреждение можно считать серьезным, но Риджуэем овладело дурное предчувствие.

Блис поднял парус на «Дайтикас III» через неделю. Он вышел в море, абсолютно убежденный в собственных силах, и не сомневался, что может победить по крайней мере одного соперника — своего старого товарища Риджуэя.

Шесть дней спустя из Фалмута на «Суахили» вышел Робин Нокс-Джонстон.

Затем в стартах наступил перерыв: следующие участники гонок планировали отправиться в путь только через два месяца.

Дни шли за днями. Риджуэй миновал Мадейру и пересек экватор. Он с трудом переносил одиночество. Тревога, которую породило повреждение, полученное в самом начале пути, превратилась в настоящую манию. Лодка вошла в беспокойные воды Южной Атлантики, сотрясаясь от ударов волн. Риджуэй еще раньше заметил микроскопические трещинки в палубе вокруг вантпутенса (Речь идет о креплении вантов — растяжек, удерживающих мачту в вертикальном положении.); но теперь палуба вспучилась, и трещины увеличились. Если вантпутенс не выдержит, мачта почти наверняка упадет — весьма неприятная перспектива в необъятных просторах Южной Атлантики. Что еще хуже, вышел из строя радиопередатчик, и Риджуэй даже не мог послать сигнал бедствия. Он сделал все, что в его силах, укрепил вантпутенс, но палуба продолжала угрожающе деформироваться.

Наконец 16 июля приблизительно в шестистах милях к югу от экватора Риджуэй признал поражение и взял курс на запад к бразильскому побережью, к Ресифи. Он записал в журнале: «Никогда в жизни я не сдавался. Теперь я чувствую себя опустошенным, из меня словно вытащили стержень».

Чарлз Блис проплыл дальше Риджуэя. Он обогнул мыс Доброй Надежды и оказался в Индийском океане, но тут вышел из строя авторулевой. Нужно было запросить по радио из Англии запасные части.

Устранив неисправность в авторулевом, Блис устремился в Индийский океан.

Впоследствии Чарлз рассказывал мне:

— Дело портила чересчур легкая корма. Все шло нормально, пока я не достиг «ревущих сороковых». Корма постоянно задиралась, лодка скользила вниз по волне и начинала зарываться носом... Чичестер говорил, что он опрокидывался всего один раз. С ума сойти! А вот я как-то за час перевернулся трижды, а за день — одиннадцать раз! И считал, что все это — неотъемлемая часть хождения под парусом. Лодка делала «ух!», меня вышвыривало, вещи разлетались, а я приговаривал: «Однако!..» Потом, когда снова вышел из строя авторулевой, я подумал: «Пора принимать решение...» И Чарлз Блис, второй неудачник в этих гонках, повернул назад к Ист-Лондону.

К этому времени Робин Нокс-Джонстон уже не раз имел возможность выбыть из гонок. 30 июня, на шестнадцатый день после выхода из Фалмута, он заметил, что «Суахили» принимает непозволительно много воды. Миновав Острова Зеленого Мыса, Нокс-Джонстон нацепил ласты, маску и опустился под воду — необходимо было узнать, в чем дело. Шов, соединяющий киль с корпусом, разошелся, и там зияла щель длиной в два с половиной метра. Когда «Суахили» покачивалась на волнах, щель зловеще «дышала» — расширялась и сужалась.

Нокс-Джонстон залез на борт, закурил и задумался. Вот его рассказ о том, как он производил ремонт:

«Теперь, когда я установил причину, надо было ухитриться каким-то образом заделать щель под водой. Обычно щель законопачивают скрученной паклей, заливают наполнитель и сверху закрашивают. Всего этого я сделать не мог.

Я достал паклю и скрутил несколько кусков по 18 дюймов — удобная длина для работы,— хотя предпочитал бы заделать щель одним куском. Затем привязал молоток к линю и опустил его за борт в том месте, где собирался работать. Наконец я надел синюю рубашку и джинсы, чтобы скрыть белизну тела,— акулы, любительницы падали, всегда связывают белый цвет с мертвечиной,— и пристегнул к ноге нож. Паклю я положил на палубе так, чтобы можно было дотянуться из воды, и, вооружившись в качестве инструмента самой большой своей отверткой, нырнул под яхту.

Это было безнадежное предприятие. Мне не хватало дыхания, я не успевал забить достаточно пакли, и та не держалась на месте. Я выныривал на поверхность, чтобы отдышаться, и все приходилось начинать сначала. После получаса бесплодных усилий я взобрался на борт и стал думать снова.

Немного погодя я уже сосредоточенно пришивал паклю к полосе парусины шириной полтора дюйма. Когда вся полоса — длиной семь футов — была готова, я просмолил ее и с интервалами в шесть дюймов набил медные гвоздики. Потом опять опустился в воду и вогнал паклю в щель таким образом, чтобы полоска парусины осталась снаружи, а затем начал вколачивать гвозди в корпус. На вид получилось недурно, только края были растрепаны. Я опасался, что паклю может выбить напором воды, когда «Суахили» наберет скорость, и решил прибить поверх парусины полоску меди. Эту полоску, вообще-то говоря, забыли на борту радиоинженеры, которые устанавливали передатчик. Каюсь, я намеренно не привлек их внимания к этой оплошности.

Находясь в воде, я все время нервно озирался, но не видел ни одной рыбы. А вот когда подготовил медную полоску, то внезапно заметил кружащую рядом с лодкой серую тень. Я наблюдал за акулой минут десять, надеясь, что она уплывет. Я не хотел убивать ее: кровь неизбежно привлекла бы всех окрестных акул, и мне не удалось бы закончить работу. Однако хищница продолжала ходить кругами. Тогда я достал винтовку и бросил в воду несколько листков бумаги, чтобы акула заинтересовалась и всплыла. Сперва хищница прошла в трех футах под водой, а потом развернулась и, постепенно поднимаясь, стала приближаться. Когда рыба всплыла, я нажал на спусковой крючок. Акула яростно забилась, но через полминуты обмякла, и безжизненное тело медленно пошло вниз, пока не исчезло в синеве. Следующие полчаса я внимательно наблюдал за морем: нет, все спокойно. Я спрыгнул в воду и за полтора часа набил медную полоску с левого борта...»

Муатесье и Фужерон отправились в путь 21 августа, Билл Кинг — тремя днями позже. Фужерон и Муатесье по принципиальным соображениям отказались брать с собой передатчики. Эти двое, безусловно, были самыми опытными моряками-одиночками, но Фужерон не добрался даже до «ревущих сороковых» — свирепый шторм, застигший его ночью врасплох, опрокинул лодку. Позднее Фужерон писал:

«Я сворачиваюсь в клубок на узкой койке и жду, когда со мной расправится необузданная стихия. Что делать? Лодку с чудовищной силой швыряет набок. Я распластан и прижат к стене. Кухонная утварь, книги, бутылки, банки с джемом — все, что не закреплено намертво, летит ко всем чертям, а меня вверх тормашками кидает на противоположную стенку. В эту минуту мне кажется, что настал конец...»

Лодка выпрямилась, мачта уцелела, однако Фужерону этого было достаточно — он закончил плавание на Святой Елене.

Командор Билл Кинг прошел Атлантику очень медленно и добрался до Индийского океана, но в конечном итоге его подвела конструкция яхты. Парусное вооружение по типу джонки имеет специфические недостатки. Ванты не предусмотрены, и оттого крепления мачт подвергаются усиленным нагрузкам. Когда в тысяче миль от Кейптауна волна опрокинула лодку, грот-мачта упала. У Кинга не оставалось иного выхода, как вернуться в Кейптаун.

Тем временем Бернар Муатесье обогнал Билла Кинга на две тысячи миль и, несомненно, шел быстрее Робина Нокс-Джонстона. Крайне маловероятно, что Муатесье рассматривал свое плавание как участие в гонках. Перед самым отплытием он заявил: «Люди, которые думают о деньгах и рекордах, не победят. Победят те, которые будут думать о своей шкуре. Я сохраню свою шкуру; может, просто набью пару шишек».

Когда Муатесье вошел в Индийский океан, Робин Нокс-Джонстон уже приближался к Новой Зеландии. Он пересек Тасманово море, впереди по курсу был пролив Фово. Скоро «Суахили» войдет в южную часть Тихого океана, и тогда откроется долгий свободный путь до мыса Горн. Нокс-Джонстон всегда слушал прогнозы погоды ближайшей радиостанции, и вечером 17 ноября в конце прогноза прозвучало сообщение для капитана «Суахили»: «Необходима наша встреча днем у гавани Блафф. Подпись: Брюс Максвелл».

Нокс-Джонстон знал о приближении холодного фронта, но полагал, что успеет встретиться с корреспондентом «Санди миррор» Максвеллом — передаст ему свои заметки и, самое главное, увидит человеческое лицо—очень заманчивая перспектива после долгого одиночества. Но холодный фронт прибыл быстрее, чем он ожидал. На следующий вечер в проливе Фово были предсказаны десятибалльный ветер, ливень и плохая видимость.

Ночью накатили тучи, начался ливень, наперегонки помчались волны. Близость земли в такую погоду внушала самые серьезные опасения, а ведь Нокс-Джонстон вошел в довольно узкий пролив. С большим трудом он сумел обогнуть мыс и выйти в спокойные воды, непосредственная угроза миновала. Понимая, что достичь гавани Блафф в этих условиях не удастся, Нокс-Джонстон принял решение направиться к бухте Отаго, лучше укрытой от ветра. Он достиг ее на следующий день, осторожно обогнул мыс и, к своему ужасу, сел на мель. Дно было песчаным, так что лодка скоре всего не пострадала, и с приливом «Суахили», вероятно, сойдет с мели. Нокс-Джонстон реагировал молниеносно: схватил 30-фунтовый якорь, прыгнул в воду и пошел по дну. Когда дно понизилось и Нокс-Джонстон с головой ушел под воду, ему пришлось то и дело подпрыгивать, чтобы набрать воздуха. Наконец он нырнул и закопал лапы якоря. Теперь Нокс-Джонстон мог быть спокоен: во время прилива лодку не затащит еще дальше в песок.

Брюс Максвелл прибыл на следующий день с массой новостей, но — к неимоверному разочарованию Робина — без почты. Оказывается, после отплытия Нокс-Джонстона организаторы гонок ввели новые правила: в частности, участникам теперь не разрешалось во время плавания принимать что бы то ни было на борт. Максвелл посчитал, что это относится и к почте. По мнению Нокс-Джонстона, такое ограничение было излишним и только подчеркивало неестественность плавания. От Максвелла Нокс-Джонстон узнал, что в путь пустились еще трое. Правда, один из них — Алекс Кароццо — уже выбыл из гонок, а Дональд Кроухерст и Найджел Тетли были позади в Атлантике.

Капитан-лейтенант британского военно-морского флота Найджел Тетли впервые услышал о гонках «Золотой глобус» в марте 1968 года и немедленно стал к ним готовиться. Не найдя солидной финансовой поддержки, Тетли решил воспользоваться своей собственной лодкой — тримараном «Виктрес»,— хотя это была обычная серийная модель, предназначенная скорее для семейного отдыха, чем для одиночного кругосветного плавания.

Тримаран — это бескилевая платформа на трех поплавках. Такая конструкция придает большую остойчивость и позволяет развить немалую скорость — при хорошем ветре лодка буквально скользит по гребням волн, делая до 22 миль в час. Однокорпусному судну такое недоступно. Загвоздка лишь в том, что если тримаран перевернется, то это уже окончательно.

Тетли сам переоснастил свою лодку и 16 сентября вышел в море.

Дональд Кроухерст тоже решил идти на тримаране, хотя практики в обращении с ним не имел никакой. Было очевидно, что выйти раньше конца октября — крайнего срока, установленного для участников гонок,— не удастся, и нечего надеяться обойти моряков, стартовавших раньше. Оставалось идти на побитие рекорда времени, а для этого требовалась действительно быстроходная яхта. Кроухерст решил построить тримаран наподобие «Виктрес» Тетли, но с обтекаемыми, усиленными надпалубными сооружениями и массой электронных устройств, повышающих безопасность плавания. На все это, конечно, требовались деньги, но Кроухерст преодолел и финансовый барьер.

Тримаран был задуман как коллекция новинок. На верхушке мачты предполагалось расположить «мешок плавучести»: если лодка ляжет на бок, электронные датчики, расположенные в трюме, подадут сигнал, и мешок автоматически наполнится воздухом из баллона. Имелось также множество других электронных устройств, которыми должен был управлять компьютер, установленный в кабине. К сожалению, воплотить эти идеи в жизнь Кроухерсту так до конца и не удалось. Помешали спешка и его собственная несобранность.

Кроухерст отплыл в три часа пополудни 31 октября, незадолго до истечения крайнего срока. И сразу же начались неприятности: выяснилось, что «мешок плавучести», накануне в спешке прикрепленный к мачте, зажал намертво два фала, так что нельзя поднять ни стаксель, ни кливер. Кроухерст потребовал, чтобы его отбуксировали в гавань и там починили такелаж. Наконец против сильного южного ветра он вышел в залив Лайм и исчез в пелене моросящего дождя.

Плывя по Ла-Маншу, Кроухерст разобрал груды имущества в кабине и на палубе, но в последующие несколько дней безнадежность затеи проступала все отчетливее. Стал барахлить авторулевой, обнаружились дефекты герметизации люков — левый поплавок принимал воду. У Кроухерста была мощная помпа, но в суматохе сборов пропал длинный гибкий рукав для откачки воды из отсеков. Теперь это можно было сделать лишь вручную — медленный и изнурительный процесс, совершенно бессмысленный в бурном море, потому что, как ни откачивай, в открытый люк будет постоянно хлестать вода.

15 ноября Кроухерст подвел черту своим бедам, записав в журнале: «Во мне растет мучительное понимание того, что скоро придется взглянуть в лицо фактам и решить участь плавания. Кошмарное решение!»

Однако 18 ноября, сумев связаться по радио с женой Клер и своим основным кредитором Стэнли Бестом, Кроухерст даже не обмолвился о возможности схода с дистанции. Свое местонахождение он описал таким образом: «В нескольких сотнях миль к северу от острова Мадейра». В следующем разговоре с Бестом через два дня Кроухерст опять умолчал о возможном прекращении плавания, но предупредил, что, вероятно, не сможет выйти в эфир из-за неполадок в генераторе. Он был не в силах признать себя побежденным...

Еще один участник гонок — Алекс Кароццо, который вышел в море в последний момент,— не испытывал подобных сомнений. Тридцатишестилетний пылкий итальянец был опытным моряком. Участником гонок «Золотой глобус» он стал весьма странным образом. Заявив о своем участии в гонках одиночек по Атлантике, организованных газетой «Обсервер», Кароццо вышел из Плимута и в бескрайних просторах океана по невероятной случайности встретился с Джоном Риджуэем, который только что отправился в кругосветное плавание. Возможно, вследствие этого Кароццо и вернулся в Англию, чтобы построить лодку специально для безостановочной кругосветки. Времени оставалось мало, и на создание лодки оригинальной конструкции ушло всего семь недель, К несчастью, в Бискайском заливе у Кароццо начались жесточайшие боли в животе; по радио поставили диагноз — язва желудка. В конце концов лодку Кароццо пришлось отбуксировать к побережью Португалии, в Опорто.

Таким образом, серьезную угрозу для Робина Нокс-Джонстона представлял только Муатесье — 26 октября его видели уже у мыса Доброй Надежды. Знатоки подсчитали, что при таком ходе он может прийти к финишу одновременно с Нокс-Джонстоном и уж наверняка покажет лучшее время.

По словам Нокс-Джонстона, «только такие новости и могли меня пришпорить». Он вновь поднял парус и направился к мысу Горн. Порой по 16—17 часов кряду приходилось ему проводить у руля.

Вышел из строя передатчик, так что мореплаватель не мог в случае нужды позвать на помощь или сообщить свое местонахождение.

Нокс-Джонстона постоянно мучили изнурительная однообразная работа и неудобства: сырая одежда, хроническое недосыпание, частые нервные срывы, ожог на руке (пролил кипящую овсянку), неполадки на борту, борьба с переменчивыми ветрами, дующими то с запада, то с востока.

Мыс Горн Нокс-Джонстон обогнул 17 января — был мертвый штиль. Никто не ждал путешественника, ни один самолет не вылетел навстречу... Нокс-Джонстон незаметно скользнул в Южную Атлантику, обогнул Фолклендские острова и вдоль побережья Южной Америки направился к экватору. Теперь догнать его мог только Бернар Муатесье, который 18 декабря у берегов Тасмании, в заливе вблизи порта Хобарт, передал через местного рыбака несколько писем. Затем Муатесье видели 10 февраля неподалеку от Фолклендских островов, в то время как Нокс-Джонстон достиг полосы юго-восточных пассатов.

В районе мыса Доброй Надежды Муатесье приблизился к гавани и с помощью рогатки закинул на стоявший на рейде танкер послание: «Горн обогнул 5 февраля. Сегодня 18 марта. Продолжаю идти без остановки к тихоокеанским островам, потому что я счастлив в море. Возможно, я делаю это ради спасения души».

Муатесье решил окончательно порвать с обществом, которое, по его глубокому убеждению, губит себя практицизмом, загрязнением среды и жестокостью. После того как Муатесье вторично обогнул мыс Доброй Надежды, ему пришлось гораздо тяжелее, чем во время первого плавания по Индийскому океану: он отчаянно сражался с зимними яростными ветрами и волнами. На пути к Таити лодка четырежды опрокидывалась.

Наконец 21 июня 1969 года Муатесье достиг Таити, полтора раза обойдя вокруг света, рекорд для одиночного плавания. По прибытии он сообщил журналистам, что вовсе не намеревался принимать участие в гонках: «Разговоры о рекордах глупы и оскорбительны для моря. Мысль о соревновании нелепа... Четыре месяца я видел одни звезды. Я не слышал какого-либо неестественного звука. В таком одиночестве кристаллизуется чистота. Я спросил себя: «Какого черта мне делать в Европе?»...

После того как Муатесье вышел из гонок, остались только три участника. Нокс-Джонстона в последний раз видели у побережья Отаго (Отаго — статистический район на Южном острове Новой Зеландии.), и теперь, в середине марта, он должен был находиться где-то в Атлантике. В предполагаемом районе были оповещены самолеты и корабли.

Кроухерст тоже не выходил в эфир. Связь поддерживалась только с Найджелом Тетли — он упорно двигался по Индийскому океану, выбрав для плавания идеальное время. Самый тяжелый момент Тетли пережил, когда приближался к мысу Горн: во время внезапного шторма лодка едва не перевернулась, кабина была повреждена, один из иллюминаторов разбился. Тетли даже намеревался окончить плавание в Вальпараисо, но затем возобладало упорство. Он повернулся к мысу Горн и обогнул его чуть ли не при полном штиле. Теперь курс лежал на северо-восток. Оба поплавка и основной корпус, поврежденные ударами волн, набирали воду. Однако при соблюдении осторожности у Тетли оставалась возможность довести «Виктрес» до Англии.

5 апреля с танкера «Мобил Экми», к западу от Азорских островов, заметили «Суахили» — Нокс-Джонстон спешил домой, и его уже было невозможно опередить. Но зато Тетли имел лучшую среднюю скорость, и, вероятнее всего, именно он должен был получить приз за самое быстрое кругосветное плавание.

О Дональде Кроухерсте не было никаких известий с 19 января, когда он дал свои координаты: сто миль юго-восточнее острова Гоф, расположенного к западу от мыса Доброй Надежды. Естественно было предположить, что теперь Кроухерст находится где-то в Индийском океане между Новой Зеландией и мысом Горн. На самом деле он... так и не вышел из Южной Атлантики!

Мы никогда не узнаем, что творилось в душе Кроухерста, когда он в нерешительности болтался по Атлантике весь декабрь 1968 года и первые месяцы 1969-го. В нашем распоряжении только журналы да отрывочные заметки, которые Кроухерст оставил на борту «Тинмут Электрон». Вряд ли Кроухерст планировал обман с самого начала, однако очевидно, что решение пойти на фальсификацию зрело в нем довольно долго. Все началось с эффектного заявления: дескать, поставлен рекорд суточного пути — 243 мили. (Предыдущий зарегистрированный рекорд принадлежал Джоффри Уильямсу, который за сутки прошел 220 миль в гонках одиночек по Атлантике.) Это утверждение было безоговорочно принято почти всеми, и имя Кроухерста замелькало в печати.

Тем временем момент рокового решения приближался. Кроухерст уже завел новый журнал, хотя в текущем оставалось еще много чистых страниц. По всей видимости, в старом журнале Кроухерст предполагал вести записи о воображаемом плавании через Индийский океан, а вторым журналом пользовался для вычисления истинного местонахождения, знать которое, разумеется, ему было необходимо ежедневно. Также он стал отмечать на карте фиктивный курс, который был проложен много восточнее истинного. У Кроухерста оставалась возможность свести фиктивный и истинный курсы в Кейптауне; вряд ли кто-нибудь удосужился бы проверять вычисления столь тщательно, чтобы обнаружились несоответствия.

Спору нет, Кроухерст затеял крупное мошенничество. Он должен был несколько месяцев кружить по Южной Атлантике, сторонясь морских путей, и день за днем вносить в журнал фиктивные записи. Ведь по возвращении в Англию ложь пришлось бы подкреплять мельчайшими подробностями. Судя по клочкам бумаги, оставшимся в каюте, Кроухерст долго и напряженно думал о фальсификации рекорда скорости, а уж фальсификация всего кругосветного плавания представляла собой несравненно более сложную задачу. Радиосообщения Кроухерста были очень неопределенными, а к 19 января он понял, что расстояние между истинным положением — несколько сот миль к востоку от Рио-де-Жанейро — и фиктивным — мыс Доброй Надежды — чересчур велико: пора было отказываться от радио. Кроухерст послал сообщение своему агенту в Тинмуте, в котором наконец дал определенное местонахождение — сто миль к юго-востоку от острова Гоф — и предупредил, что барахлит генератор. В результате последовали три месяца полного радиомолчания.

Кроухерст начал плавание с четырьмя бортовыми журналами. Первый вел до середины декабря, а потом, хоть там и оставалось много чистых страниц, бросил. Второй был рабочим журналом с описаниями повседневных деталей истинного курса; в нем Кроухерст записывал свои мысли. Третий он использовал как журнал радиосвязи, куда заносил не только текст передач, но и подробные сводки погоды, транслировавшиеся станциями в Африке, Австралии и Южной Америке,— вероятно, для придания убедительности описанию фиктивного курса. Четвертый журнал... Когда лодку нашли, четвертый журнал отсутствовал: возможно, именно он и был подложным.

В феврале разразился кризис. Правый поплавок тримарана получил серьезное повреждение и стал набирать воду. Запасных листов фанеры для ремонта не было. Чтобы починить лодку, необходимо было зайти в порт, а это сразу раскрыло бы обман. Кроухерст несколько дней колебался, крутясь у побережья Аргентины, а когда наконец собрался с духом, то выбрал неприметную стоянку у Рио-Саладо, возле устья Ла-Платы. Он прибыл туда 8 марта, отремонтировался и через два дня ушел. Хотя появление «Тинмут Электрон» было отмечено в журнале береговой охраны, известие не распространилось широко.

Однако Кроухерст этого знать не мог, и у него возникла еще одна причина для беспокойства.

Когда Кроухерст отплывал от Рио-Саладо, согласно его «легенде», он «находился» между Новой Зеландией и мысом Горн. Близилось время, когда истинный и фиктивный курсы должны были слиться, и, имея это в виду, Кроухерст направился на юг к Фолклендским островам и «ревущим сороковым». Ирония судьбы заключалась в том, что после 24 марта в своем движении на юг он должен был пройти всего в нескольких милях от Тетли, плывшего на север. 29 марта на горизонте появились Фолклендские острова, но сообщать о своем приближении к мысу Горн было еще рано, и Кроухерст на десять дней отвернул к северу, выделывая замысловатые зигзаги. И лишь потом, впервые за три месяца, вышел в эфир:

«девоньюс экзетер-направ-ляюсь диго рамрес журнал капут 17697 28 какие новости океаном потрепанный».

Выдумка о потере журнала покрывала любые возможные противоречия между истинным маршрутом и фиктивным. Кроухерст все еще уклонялся от сообщения своего точного местонахождения, хотя давал понять, что приближается к маленькой группе островов Диего-Рамирес к югу от мыса Горн. За пять дней до этого у Азорских островов заметили Нокс-Джонстона, и внимание прессы было сосредоточено на нем. Кроухерст остался несколько в тени и избежал тщательной проверки, которая могла выявить аномалии в скорости пересечения Индийского океана и времени возобновления радиосвязи.

Тетли приближался к тропику Козерога, когда услышал, что Кроухерст вновь появился в эфире и направляется к мысу Горн. Вряд ли Кроухерст мог обогнать его и первым прийти в Англию, но он вышел на месяц позже, и, если выдержит такой темп, у него будет лучшее время.

Тетли до предела увеличил скорость, ставя как можно больше парусов. И «Виктрес» не выдержала. На рассвете 20 апреля неподалеку от экватора случилась беда — разлетелся нос яхты. Сперва Тетли решил, что все кончено, и повернул к ближайшему порту, но опять взяла верх его упрямая решимость. Он как мог залатал дыру и вновь погнал лодку, устремляясь в Плимут.

В это время «Суахили» Робина Нокс-Джонстона была уже почти дома. Над Ла-Маншем кружили самолеты, снимая на пленку прибытие яхтсмена. Навстречу вышли два судна. При подходе к Фалмуту к эскорту присоединились военно-морской корабль и целый рой яхт и лодок, команды которых хотели отдать дань уважения Нокс-Джонстону. «Суахили» прибыла под выстрел пушки в 3.30 утра 22 апреля. Робин Нокс-Джонстон стал первым человеком, который в одиночку совершил безостановочное кругосветное плавание. За 313 суток он прошел тридцать с лишним тысяч миль.

Кроухерст, который наконец-то свел воедино фиктивный и истинный курсы, послал развязное поздравление:

«би-би-си отдел новостей-рад до смерти успеху нокс-джонстона но прошу заметить еще не победитель точность требует различия между золотым глобусом и гонками-разъяренная южная атлантика иначе кроухерст».

Тетли тем временем не щадил яхты и 20 мая достиг Азорских островов: до дома оставалась всего тысяча миль. Весь день усиливался ветер, и к наступлению темноты разразился девятибалльный шторм. Тетли спустил все паруса и лег в дрейф. В полночь его разбудил страшный скрежет. Он подумал было, что оторвался нос правого поплавка, но, включив свет, с ужасом увидел хлещущую на пол воду. Тетли поднялся на палубу — поплавка не было вовсе. Более того, оторвавшись, он и в основном корпусе оставил огромную рваную дыру. «Виктрес» быстро тонула. Тетли едва успел послать сигнал бедствия, схватить журналы и кое-какие инструменты и спустить спасательный плотик, как яхта в кромешной тьме пошла ко дну.

Всю ночь резиновый плотик Тетли швыряло по черным волнам. Утром над ним пролетел американский спасательный самолет, а днем по наводке самолета подошел итальянский танкер. Тетли был так близок к победе... Его можно сравнить с марафонцем, который, пройдя всю дистанцию, падает у входа на стадион, у самого финиша.

Кроухерст, таким образом, оказался в отчаянном положении. Он собирался прийти после Тетли, но теперь, если продолжать плавание в том же темпе, время Нокс-Джонстона будет улучшено, и журналы неминуемо подвергнутся тщательной проверке. С другой стороны, уменьшение хода будет подозрительно само по себе — особенно если учесть удивительно малый срок, за который Кроухерст якобы пересек Индийский океан. Вдобавок радиосообщения из Англии показывали, какого размаха встреча ждет его в Тинмуте. Напряжение нагнеталось еще и поломкой рации — нельзя было передавать в эфир сообщения. Кроухерст с головой ушел в ремонт передатчика.

Через несколько дней передатчик заработал в телеграфном ключе. Кроухерст не сумел наладить передачу через микрофон, но по-прежнему сохранял видимость уверенности и продолжал лгать в посланиях, передаваемых азбукой Морзе, и в записях, которые надиктовывал на магнитофон. Последняя запись сделана 23 июня.

«Я чувствую себя в великолепной форме... Словно могу осуществить все мальчишеские мечты — например, играть в крикет за Англию. Я чувствую себя властелином мира. Я в великолепной форме. У меня феноменальная реакция, она такая быстрая! Я подхватываю вещи чуть ли не прежде, чем они начинают падать. Я всем крайне доволен».

Тут лента кончилась, новую он не заправил...

За несколько дней во втором журнале появились записи общим объемом около 25 тысяч слов. Тут были и здравый анализ неудач, и мучительные косвенные самооправдания, но к концу становилось все больше невразумительных предложений, повторов и зачеркнутых фраз.

У телеграфного ключа Кроухерст все еще сохранял свою маску. 28 июня на просьбу сообщить время прибытия он ответил упреком:

«три дня штиль у парусников место назначения а не рвп (РВП — расчетное время прибытия.)».

Его тревожила мысль о встрече с женой, и 29 июня он потребовал, чтобы Клер ни в коем случае не приезжала на острова Силли. Это было последнее послание Кроухерста, последний прямой контакт с внешним миром...

Кроухерст потерял счет времени, не заводил ни наручных часов, ни хронометра. Записи в журнале практически прекратились. Затем, 1 июля, он вновь открыл журнал, желая произвести хронометраж своих размышлений. Для этого требовалось вычислить день, а потом определить точное время. Кроухерст первоначально ошибся и в дате, забыв, что в июне всего 30 дней, и во времени суток. Впрочем, заметил и поправился. Его последняя запись была и признанием, и проявлением мучительных сомнений. Он как будто бы решил покончить с жизнью. Но что оставить? Можно было уничтожить все свидетельства обмана и оставить фальсифицированный журнал. Скорее всего его история, по крайней мере публично, была бы принята: Клер и, что еще более важно, дети оплакивали бы его как героя и сохранили бы память о нем.

Но пересилила все же истина. Вот на чем обрываются записи — хронометраж еще велся — в журнале:

«11.15.00. Это конец моей

моей игры правда

раскрыта и все будет

сделано как требует от меня

моя семья.

11.17.00. Пора делать ход

твой ход я не должен

продлевать игру

Это была хорошая игра

ее надо закончить

я возобновлю ее когда

сочту нужным я прекращу игру

в 11.20.40 нет

нет необходимости в болезненной».

Это были последние слова, которые он написал.

Можно лишь гадать о следующих действиях Кроухерста, но три журнала и навигационные карты, на которых он отмечал в декабре «свой» курс, аккуратной стопкой лежали на видном месте посреди штурманского столика. Четвертого журнала не было...

Теперь стала известна судьба всех девяти участников гонок «Золотой глобус». Только один из них завершил плавание. Робин Нокс-Джонстон продемонстрировал целеустремленность, здравый склад ума и высокое искусство мореплавания. Самый тяжелый исход имела неудача Найджела Тетли. После возвращения он держался внешне мужественно, но через два года покончил самоубийством. Сейчас нельзя сказать, насколько этот поступок был вызван мыслью о постигшем крахе — крахе весьма относительном, ибо провести тримаран через Индийский океан и совершить кругосветное путешествие — уже само по себе выдающийся успех.

Трое участников гонок впоследствии вновь попытали счастья: Билл Кинг на своей необычайной лодке «Гэлуэй блейзер» совершил кругосветное плавание с одной остановкой в Австралии, Джон Риджуэй принял участие в кругосветных гонках, в Чарлз Блис проплыл вокруг света с востока на запад, против ветров «ревущих сороковых». Эти трое сумели извлечь уроки из горького и мучительного опыта, полученного в гонках «Золотой глобус».

Крис Бонингтон

Перевел с английского Владимир Баканов

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №05 за 1986 год

Через пролив — на материк

«Ищите золото в земле…»

Лабиринты Сибуя

Бункер

…Черных лодок узкие следы

«Против устья Тоболу...»

Мате

Куда уходят корни «кедров»

Про краснозобых фрегатов, остров «голубых лапок» и «аквариум Айялы»

Герберт В. Франке. Законы равновесия

Лев Куклин. Охота

Миниахмет из рода Скачущего Всадника

Гонка за «Золотым глобусом»