Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №07 за 1986 год

Ключ к новому поиску

За крайними домами поселка Аджимушкай открывается перепаханный воронками пустырь, теперь уже бурно заросший травой. Неподалеку высится Царский курган — знаменитый археологический памятник, а ближе к нам памятник совсем недавний — бетонные фигуры бойцов и жителей Аджимушкая, поднимающихся из каменоломен в последнюю атаку. Когда я в первый раз приезжал сюда, монумента еще не было, а музей под землей только создавался. Теперь на асфальтированном пятачке стоят автобусы, а перед крыльцом домика, где размещается экскурсбюро, пестреет толпа.

Мы выгружаем из автобуса тяжелые рюкзаки. В них буссоли, рулетки, теодолит, шахтерские фонари, батареи электропитания и теплые вещи — все необходимое для работы под землей. На нас смотрят с интересом и с некоторым недоумением. Мы взваливаем на плечи рюкзаки и идем через пустырь мимо входа в подземный музей. Тропинка проходит над Центральными каменоломнями, огибая черные провалы, и ведет в лощину, удобную вроде бы для размещения базового лагеря.

Оглядываю свою группу, которая растянулась цепочкой. Впереди Павел Лавренко, маркшейдер Одесского шахтоуправления. Ему отводится одна из главных ролей в экспедиции: он отвечает за съемку и картографирование неизученных частей каменоломен. Собственно, это основная задача, стоящая перед нами. Павлу и мне будут помогать в этом Виктор Василишин и Александр Саморуков, Игорь Грек, Татьяна Мазур, Владимир Васильев, Евгений Гущин, Татьяна Емельянова... Одесские студенты и рабочие, инженер-строитель и матрос — всех их связало с нами, геологами, общее увлечение исследованием старинных подземных выработок. Мы познакомились в военно-патриотическом клубе «Поиск» при Одесском горкоме комсомола Украины и областном совете по туризму и экскурсиям. Много лет вместе в отпускное время изучали и картографировали знаменитые одесские катакомбы. Результатом нашей общей работы стала книга, написанная мною совместно с Валерианом Юдиным «Одесские катакомбы». Этот опыт пригодится, конечно, и при изучении Аджимушкая. И все-таки уверенней других чувствует себя Владимир Васильев: он участвовал в аджимушкайской экспедиции «Вокруг света» весной 1972 года.

В лощине задувал сильный ветер, небо хмурилось.

— Надо устраивать базу в каменоломнях,— предлагает Васильев.— Я знаю подходящее место.

Подумав, я соглашаюсь. Опыт жизни в катакомбах у нас есть. Не выходя без особой необходимости на свет, легче приспособиться к абсолютной темноте, к прохладному, чуть сыроватому воздуху под сводами.

Малые Аджимушкайские каменоломни, где мы решили обосноваться, находятся недалеко от Центральных. В мае—октябре 1942 года здесь, как известно, велись оборонительные бои под командованием старшего лейтенанта М. Г. Поважного. Малые каменоломни под землей не сообщаются с Центральными. Фашисты, захватив Керчь, быстро изучили местность, изолировали каменоломни снаружи рядами колючей проволоки, устроив у входов пулеметные гнезда.

Следом за Владимиром спускаемся в Малые каменоломни. И видим следы войны: выщербины на стенах, ржавые гильзы между камней...

— Выработки здесь прорезают пласт в несколько этажей,— поясняет на ходу Васильев.— В Центральных каменоломнях — только один уровень. Но ориентироваться здесь легче: залы просторней и выше, опоры-целики тоньше и даже отдаленно напоминают колонны. В Центральных — больше завалов и тупиков.

Здешние разработки ракушечника всегда велись бессистемно. С незапамятных времен рубили камень как придется, врезались в пласт с разных сторон. Где камень не нравился или работа шла туго, штольни бросали. Так возникла цепь всевозможных лабиринтов. Ориентироваться здесь могли лишь каменотесы, а с тех пор, как прекратились разработки и отгремела война, в каменоломни рискуют спускаться, несмотря на запреты, только бедовые керченские мальчишки. До нас никто и не думал составлять подробных планов старых выработок, если не считать карты небольшой части Центральных каменоломен, отведенной под музейную экспозицию.

Васильев вел нас уверенно, хотя иной раз мне казалось, что мы крутимся на одном месте или идем в обратном направлении. Но Владимир довольно быстро отыскал базу какой-то давней экспедиции, о чем красноречиво свидетельствовал закопченный потолок. Еще раз убеждаюсь: Васильев один из лучших одесских поисковиков.

— Ничего местечко,— восклицает Игорь Грек, присаживаясь на каменный уступ.— Есть где прилечь.

Тут же он распаковывает рюкзак и достает видавший виды спальник.

Разводим примус, наскоро готовим обед. Всем не терпится сейчас же приступить к работе. Но первым делом надо изучить подходы к подземному лагерю.

— После согласования с музеем начнем работу в Центральных каменоломнях,— говорю я, распределив обязанности.— А пока работаем здесь.

К вечеру, наступление которого мы определяли теперь уже только по часам, на нашей рабочей карте появились первые контуры. Мы установили несколько опорных точек, с помощью которых можно было легко определять свое положение на плане.

— Ребята, взгляните сюда,— позвал во время работы из темноты Игорь Грек.— Здесь стенка!

Мы подошли ближе. Осмотрели укрытие, сложенное из камней на цементе. В стенке имелось небольшое отверстие — только проползти человеку. За ней оказалась другая стенка из камней, более толстая, с бойницами. Отсюда было удобно стрелять вдоль коридора. Двойная стенка, на которую мы наткнулись случайно, очевидно, спасала от газов и холода. Температура с внешней стороны оказалась на два градуса ниже, чем с внутренней. За этим сооружением шли огромные, высотой пять-шесть метров залы, совершенно, по нашему мнению, непригодные для жилья.

Уже на базе, выслушав наш рассказ, Васильев, который в этот день работал в другой части каменоломен, объяснил:

— Это сооружение уже известно. Установлено, что стенку соорудили керченские партизаны в 1941 году. Надо полагать, это укрепление использовали защитники каменоломен и в сорок втором году.

Поработав несколько дней в Малых каменоломнях, мы нанесли на карту значительную площадь выработок и перешли наконец в Центральные каменоломни.

Быть может, со стороны наша работа покажется скучной. Опорные точки, линии на бумаге... Мы не вели специально поиска реликвий. Правда, они нам попадались довольно часто. В восточной части каменоломен, где выработки имеют более ровные очертания — это место прежде называли Греческими каменоломнями,— поисковые отряды работали неоднократно. Участок этот весь в завалах, целики испещрены следами пуль. По воспоминаниям очевидцев, здесь проходил первый бой гарнизона с фашистами, предполагают, что где-то неподалеку, в одном из залов, находился штаб полковника Ягунова.

Павел Лавренко провел в Греческих каменоломнях не один день, фиксируя на чертеже места прежних поисков и раскопок. Место это, говорили поисковики, перспективное — здесь немало заваленных камнями ям до двух метров глубиной. В них можно было прятать документы, хоронить убитых. Такие ямы, конечно, специально в войну не копали — это следы добычи камня, так называемой дорезки. Именно в такой яме одна из прежних экспедиций обнаружила стопки неотправленных солдатских писем 42-го года. Перебрав несколько незначительных завалов, мы нашли гильзу от снаряда, рубашку «лимонки», ржавые патроны от винтовки, остатки боевого устава, куски газеты военного времени.

Картографирование в столь необычных условиях увлекает начисто, забываешь даже о еде, но жажда постоянно напоминает о себе.

Как-то раз мы вышли из каменоломен в лощину, где находился колодец. Об этом месте приходилось много слышать и читать. Колодец назывался Сладким. Фашисты, не смея сунуться под землю, прикрывали подступы к воде. Пока ценой страшных усилий не пробили глубокий подземный колодец, здесь ежедневно гибли десятки красноармейцев, отбивая у врага каждое ведро воды.

Пробыв не больше двух часов в каменоломнях, мы жадно припали к воде. Она действительно показалась сладкой.

— Здравствуйте, я сказал,— раздался за моей спиной не очень приветливый голос. Я обернулся: передо мной стоял немолодой мужчина, лицо которого было мне смутно знакомо.

— Есть ли у вас разрешение спускаться в каменоломни? — строго спросил он.

Пришлось вытащить из полевой сумки бумаги.

— Михаил Петрович! — вмешался Васильев.— Не узнаете? Мы же работали с вами в экспедиции!

Мужчина оглядел Васильева и заулыбался, от его суровости не осталось и следа. Неужели это он, Михаил Петрович Радченко, «сын полка» аджимушкайского гарнизона? Вспомнилась его фотография в историко-археологическом музее. Только на той давней фотографии ему не было и пятнадцати. Но тот же высокий лоб, зачесанные назад волосы, прямой нос над припухшими губами с насмешливой складкой... Радченко из тех, кто оставался под землей до последних дней героической обороны, пережил фашистский плен, а в конце войны еще повоевал с врагами. Получив незадолго до Победы тяжелое ранение, он вернулся в родной Аджимушкай и с тех пор никуда не уезжал.

Михаил Петрович присел с нами на скамеечку у Сладкого колодца.

— Я наблюдал из укрытия, примерно там, откуда вы вышли, за этим колодцем,— припомнил он.— Неожиданно из камней выскочил красноармеец с ведром. Через несколько метров солдат будто наткнулся на невидимую стену и упал. Снайпер бил с колокольни...

Так выглядит один из главных входов в каменоломни, возле которого велись ожесточенные оборонительные бои.

От внимания Игоря Грека и его друга Павла Лавренко не ускользают даже мелкие, казалось бы, незначительные, реликвии военной поры — будь то гильзы, звездочка с пилотки, знаки отличия... Любая находка может приоткрыть неизвестную страницу Аджимушкая.

Сотни людей постоянно приезжают в Аджимушкай и спускаются в музейные залы каменоломен.

Мы посмотрели туда, куда показывал Радченко, но колокольни не увидели. Михаил Петрович смотрел и видел совсем иную, нежели мы, картину. На месте, где стояла колокольня, теперь шла асфальтированная дорога.

— Той ночью я подполз к убитому, забрал винтовку и документы, вернулся назад. Имени бойца я, к сожалению, не запомнил, документы отдал комиссару. Так обычно поступали.

— Еще одно подтверждение существования архива гарнизона,— словно убеждая кого-то, заметил Васильев.

Отдохнув, Радченко повел нас под землю. Он ступал уверенно, то и дело давая короткие пояснения, которые Татьяна Мазур едва успевала наносить на рабочую карту. Чертеж, состоящий с одного конца из ровных квадратов, с другой стороны, откуда мы вошли, был испещрен бесформенными зигзагами. Эта часть каменоломен, которую местные жители называют Кирикова скала, изучена меньше всего. Одна за другой на карте появлялись пометы: «госпиталь», «пост», «кровать», «почта»...

Сверху неожиданно брызнул яркий свет. Над нашими головами открылось лазоревое небо. Мы стояли на дне широкой воронки.

— Чтобы выбить бойцов из укрытий,— объяснил Радченко,— фашисты долбили на поверхности шурфы, закладывали взрывчатку. Если мощный взрыв не мог пробить толстой кровли, ударная волна, не находя выхода из подземных пустот, буквально сжимала наши тела, бросала на камни, глушила... Это были страшные минуты.

По осыпи мы забрались наверх и оказались почти посередине пустыря, вдали от мемориала. Карта перешла к Радченко. Он провел пальцем между синими квадратиками, обозначавшими целики, и коричневыми пятнами, отмечавшими завалы-воронки, показывая нам пройденный маршрут.

Мы расположились перед длинным провалом, пытаясь с помощью карты проанализировать один из эпизодов обороны этого участка. Картина, которую нам удалось воссоздать, в общем совпадала с той, что нарисовал Радченко. Так мы убедились еще раз в правильности многих выводов, которые позволял сделать отснятый план. Стал ясным логичный и жестокий замысел фашистов сломить организованное сопротивление одним линейно-поперечным завалом, разделив каменоломни на две изолированные части. Взрывы кровли, возможно, пришлись на места наибольшей концентрации обороняющихся. Поисковики, например, проходя по краю этого обвала, постоянно встречали человеческие останки, боеприпасы, оружие. Вот и сейчас Васильев и Саморуков, пройдя по краям осыпи, тоже принесли несколько рубашек от гранат, двугорлую масленку, сплавленные в ком пистолетные патроны.

— Точки опорные, как просил, вы определили? — на всякий случай уточнил я.— Покажите на карте, где обнаружили находки.

И мы в который раз склонились над картой, перенося на лист полученную информацию.

Топосъемку выработок мы вели несколько недель. Постепенно уточнялась карта, наносились на бумагу новые галереи, фиксировались завалы. По нашим подсчетам, протяженность всех ходов в Центральных каменоломнях не превышает десяти километров, а площадь — четырех гектаров. Это доступная часть каменоломен, и она практически обследована за годы предыдущих экспедиций. Вместе с тем мы насчитали более шестидесяти крупных завалов объемом от 100 до 800 кубических метров каждый. Что скрыто под тоннами обрушенной породы?

Вот одна выписка из публиковавшегося не раз дневника неизвестного командира 1-го запасного полка, сражавшегося в Малых Аджимушкайских каменоломнях:

«29.5.42. Взрывали над нашим расположением, и вследствие обвала погиб почти весь состав командиров 3-го батальона, созванных комбатом на совещание.

30.5.42. Штаб полка перешел в глубь каменоломен. Ожидаются новые взрывы».

Вероятно, под каждым из завалов можно обнаружить находки, проливающие свет на события военной поры. Эту догадку подтверждают и приведенная выше запись, и воспоминания участников обороны.

В последний день экспедиции, когда электроэнергия в наших батареях была на исходе, Васильев нашел на поверхности одного из завалов ножницы для резки колючей проволоки, сердечники бронебойных снарядов. Эти находки также передаем в музей. Для них уже не хватает места на стеллажах...

Долго сидим в маленьком домике возле пустыря с сотрудниками музея и обсуждаем итоги нашей экспедиции. Они перед глазами — составленная нами карта подземных лабиринтов, в которых сражались советские воины. Директор, Валентин Павлович Разумов, говорит, что многолетний поиск в каменоломнях, во многом бессистемный и стихийный, но принесший немало ценных находок, должен уступить место поиску организованному, четкому, руководимому специалистами. С этим нельзя не согласиться. Мы и составляли карту каменоломен, чтобы те, кто будет вести поиск дальше, имели полную информацию об уже проделанном и не повторяли неувязок предыдущих экспедиций, когда находки не фиксировались графически. Наметанный глаз нашего маркшейдера Павла Лавренко, например, без труда распознавал следы недавних раскопок в залах, где работал в семьдесят втором Владимир Васильев.

Во время следующей экспедиции можно будет осторожно, подобно археологам, приступить к разбору завалов, частично расчистить, укрепить галереи, отсеченные взрывами. Не исключено, что там, под толщей обрушившейся земли, лежит и архив подземного гарнизона. Ключ к его поиску может дать карта, покрытая штрихами и коричневыми пятнами, напоминающими следы запекшейся крови.

Аджимушкай — Одесса

Подземная крепость

В течение многих лет, начиная с 1969 года, наш .журнал рассказывал о героической обороне Аджимушкайских каменоломен, о бессмертном подвиге защитников «подземной крепости» (См. «Вокруг света» № 3 за 1969 г., № 8 и 11 за 1972 г., № 5 и 11 за 1973 г., № 2, 7 и 12 за 1974 г., № 4 за 1975 г., № 4 за 1977 г., № 6 за 1983 г.), как назвал Аджимушкай известный писатель Сергей Сергеевич Смирнов.

...В начале мая 1942 года, прикрывая отход Красной Армии через Керченский пролив, резерв командования Крымского фронта, а проще говоря, несколько сот молодых офицеров, среди которых было много вчерашних курсантов и возвращавшихся в строй из госпиталей после ранений, а также отдельные группы красноармейцев оказались отрезанными от переправ и попали в окружение.

Не прекратив сопротивления, они спустились в каменоломни под Керчью, превратив их в своеобразный укрепленный район. Фашисты бросили сюда большие силы. Защитники Аджимушкая, которыми командовал полковник П. М. Ягунов, а после его гибели подполковник Г. М. Бурмин и батальонный комиссар И. П. Парахин, испытывая острую нехватку боеприпасов, продовольствия, воды, медикаментов, не имея практически никакой связи с действующей армией, в течение полугода стойко сражались с врагом. Они держали оборону с мая по октябрь 1942 года. Более двух тысяч бойцов подземного гарнизона проявили беспримерное мужество, преданность Родине, верность воинскому долгу.

Многие годы после войны не были известны обстоятельства героической обороны Аджимушкая. Большинство его защитников погибли в каменоломнях, немногие, кто уцелел, попали в фашистские концентрационные лагеря. В архивах — никаких документов о деятельности подземного гарнизона, никаких неоспоримых свидетельств. Оставались неизвестными как имена героев, чьи останки были перезахоронены в мирное время на воинском кладбище в Керчи, так и тех, кто был погребен под многотонными завалами в каменоломнях.

По инициативе редакции при непосредственном участии Керченского горкома партии и горкома комсомола, а также Крымского обкома ЛКСМ Украины к исследованию Аджимушкайских каменоломен приступили молодежные поисковые отряды из Одессы, Челябинска, Миасса, Ростова-на-Дону, Симферополя и Керчи. Под руководством научного сотрудника Керченского историко-археологического музея С. М. Щербака, возглавившего потом созданный в музее отдел Обороны Аджимушкайских каменоломен, поисковики метр за метром обследовали подземные лабиринты. В нагромождениях камней и толще тырсы — каменной пыли — были обнаружены всевозможные свидетельства ожесточенных боевых действий: проржавевшее оружие, неразорвавшиеся боеприпасы, которые с предосторожностями извлекли саперы, остатки воинской амуниции. Все это теперь — в экспозиции и фондах музея. В каменоломнях были найдены полуистлевшие красноармейские книжки и партийные билеты, солдатские письма и медальоны, продовольственные и другие бланки, даже обрывочные записи командиров.

Не все, естественно, сегодня сумели прочесть. Бумага иной раз рассыпалась при малейшем прикосновении. Некоторые строки удавалось разобрать только с помощью криминалистов и реставраторов. Так возвращались из небытия имена героев-аджимушкайцев, постепенно, от находки к находке, прояснялась картина боевых действий.

Об этом и рассказывали наши очерки и репортажи. Во многом благодаря этим публикациям подвиг подземного гарнизона стал широко известен. Откликнулись и оставшиеся в живых участники обороны. Некоторые из них приезжали в Керчь, спускались в каменоломни, заново переживая прошедшее, помогали работе поисковых отрядов.

После выхода в свет очередного материала под рубрикой «Экспедиция «Аджимушкай» в редакцию неизменно шел поток писем с воспоминаниями очевидцев, сообщениями родственников и всех, кто знал тех, чьи имена удавалось установить (как правило, они числились «пропавшими без вести»), поступали предложения от желающих принять участие в экспедициях.

За эти годы систематического поиска в каменоломнях благодаря изучению найденных документов и реликвий, переписке с участниками обороны и их близкими, которую проводил Керченский историко-археологический музей, большой помощи работников военных архивов удалось восстановить важнейшие боевые эпизоды, выяснить более 1300 фамилий бойцов подземного гарнизона, проследить судьбы некоторых командиров и солдат. В Аджимушкайских каменоломнях была организована экспозиция; ежегодно сюда приходит более полутора миллионов человек.

В последние годы поисковые работы в Аджимушкае не прерывались, но важных находок встречалось все меньше. Этому есть объяснение: в настоящее время практически вся доступная для осмотра площадь каменоломен уже обследована. Вести работы дальше мешают завалы. За ними, возможно, находятся отсеченные взрывами неизвестные участки галерей. Ни одной из экспедиций пока не удавалось проникнуть и внутрь многотонных каменных насыпей — воронок, под которыми могут лежать документы, проливающие свет на неясную еще в подробностях историю обороны каменоломен. Исследователей по-прежнему продолжает волновать судьба так и не найденного архива подземного гарнизона. Оставшиеся в живых участники обороны свидетельствуют: этот архив существовал. Как и в любой воинской части, здесь ежедневно издавались приказы, писались представления к наградам, велись журналы боевых действий. При политотделе работала партийная комиссия, заполнялись бланки и документы различных служб — строевой, продовольственной, медицинской. Как было установлено, архив гарнизона не был уничтожен последними защитниками, не попал он и в руки врага. Не исключено, что архив оказался под обвалом во время взрыва или же был надежно спрятан.

«Все неразгаданные, нераскрытые страницы аджимушкайской обороны, как меридианы на Северном полюсе, сходятся в одной точке: архиве подземного гарнизона,— писал в одном из своих последних репортажей, опубликованных на страницах журнала «Вокруг света», безвременно ушедший из жизни журналист Арсений Рябикин, участник многих аджимушкайских экспедиций.— Но где искать его, как?»

Приходит пора открыть новую страницу в исследовании Аджимушкайских каменоломен. По инициативе журнала «Вокруг света», комсомольцев и молодежи Крыма и других областей страны экспедиция «Аджимушкай» готовится перейти от поисковых разведок к раскопкам, близким к археологическим. Экспедиция будет проходить в рамках Всесоюзного похода комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы Коммунистической партии и советского народа, непосредственную помощь ей окажут Центральный штаб Всесоюзного похода, Керченский горком партии и горком комсомола, Крымский обком ЛКСМ Украины, Керченский историко-археологический музей, молодежные поисковые отряды из разных городов, саперы и военные связисты, специалисты по военной истории, археологи, реставраторы.

Журнал будет регулярно освещать ход и результаты этой многолетней комплексной экспедиции, которая является частью Всесоюзной экспедиции «Летопись Великой Отечественной».

Надо надеяться, что в будущей работе большим подспорьем окажется топографическая карта Аджимушкайских каменоломен, составленная в прошедшем полевом сезоне членами военно-патриотического клуба «Поиск» Одесского горкома комсомола и областного совета по туризму и экскурсиям, а также результаты прошлогоднего поиска военных реликвий, проведенного в Центральных каменоломнях группой «Поиск» Ростовского государственного университета.

О работе одесситов — сегодняшний репортаж.

Письма политрука

В планшете писаря подземного гарнизона Малых Аджимушкайских каменоломен И. Е. Ярофеева, найденном керченскими школьниками в январе 1966 года, находился документ, в котором вторым по списку значился старший политрук С. С. Поздняков. В Керченском музее, где собирается и учитывается все, что связано с Аджимушкаем, сведений об этом человеке не было. Но после долгих поисков мне удалось узнать некоторые подробности биографии политрука.

Родился Сергей Поздняков на Орловщине в 1916 году. После школы поступил в Ленинградский пединститут имени А. И. Герцена. Он обладал настойчивым характером и обостренным чувством справедливости. Никогда не повышал голоса, считал недопустимым кого-либо обидеть. Таким запомнили его бывшие однокурсники исторического факультета генерал-майор в отставке Н. Шеховцов, Л. Дисман, А. Коржевский.

В 1939 году Сергей Поздняков вступил добровольцем в Красную Армию. В составе лыжного батальона он воевал с белофиннами на Карельском перешейке. Возвратившись с фронта, женился на однокурснице Фаине Додиной. Сдал последний государственный экзамен в институте, а на следующий день по предписанию военкомата выехал в часть: началась Великая Отечественная война...

В марте 1942 года Сергея Семеновича назначили комиссаром отдельного учебного батальона 389-й дивизии 51-й армии, который дислоцировался в поселке Аджимушкай под Керчью. Вот несколько его писем, посланных отсюда в осажденный Ленинград. Одно из них обращено к дочери, которой 15 апреля 1942 года исполнился год. Письмо начиналось так: «С днем рождения, моя дорогая маленькая Танечка! Хотелось бы расцеловать тебя, купить тебе что-нибудь хорошенькое, мамка пишет, что ты стала совсем уже большая, теперь, может быть, уже и ходить самостоятельно научилась, кушаешь все, что кушают твоя мамка и бабушка с дедушкой и Зинушкой! (Хотелось бы все же знать, что они кушают?) ...Где-то вас застанет это письмо,— волновался Сергей.— ...хотелось бы быть вместе с вами, но здесь я сейчас нужнее... Сейчас я работаю в школе, но это не значит, что я читаю лекции за кафедрой, нет — аудиторией является поле, вверху воздушные бои, бьют зенитки, стреляем из винтовок по стервятникам, рядом рвутся и снаряды. Тетрадей, конечно, ни у кого нет, а вместо карандашей винтовки, гранаты, мины, пулеметы — вот наша школа!»

«Как поживает наш Ленинград? Как там наши ленинградцы? Хотел бы и я быть среди них и защищать мой любимый город,— пишет Сергей жене.— Конечно, для меня и Крым дорог. Буду драться за наши курорты. А потом вы с Танечкой будете там отдыхать. Ты спрашиваешь, как мы воюем. А так, как все, но не так, как у Льва Толстого, война теперь другая, и люди другие, и вообще в книге и кино нельзя передать всего, что может быть на войне, видеть в кино и читать в книге этого мало, совсем мало, надо прочувствовать, а прочувствовать можно только вот здесь.

Вот слышишь — летит мина, противно свистит, и черт ее знает, где она упадет, может быть, прямо к тебе в окоп угодит, как вчера угодила к комиссару полка. Привык и уже по свисту определяешь — куда летит эта чертовщина, но ведь этого все равно мало. А пули, так те совсем шальные, их, конечно, не определишь, она моментально свистнет — и все...

Только что пришел в землянку из отряда. Пользуясь темнотой, выстроил всех и зачитал приказ о награждении ценными подарками — часами. Знаешь, у меня тут есть один старшина, был приказ взять так называемую «минометную сопку», к ней не подступиться — автоматчики, пулеметчики и миномет. А этот старшина нашел трофейный миномет и как раз под вечер начал, к удивлению немцев, бить из него по этой сопке, а с темнотой мы пошли на штурм. И сопка стала нашей... С такими ребятами можно повсюду пойти».

А в конце письма приписка: «Дорого бы я отдал за то, чтобы только посмотреть на дочку, на тебя, на всех. Я не теряю надежды все же вернуться к вам, когда это будет, правда, не знаю, но вы не беспокойтесь».

В мае, когда немцы прорвали оборону войск Крымского фронта, батальон Сергея прикрывал отход основных сил к переправе. Группа из семи человек во главе с комиссаром Поздняковым потеряла связь с основными силами. Создав боеспособный отряд из отходивших бойцов, эта группа успешно вела оборону, а затем отошла в каменоломни. Поздняков стал комиссаром третьего батальона подземного гарнизона.

«В этот тяжелый период Сергей Поздняков показал себя не только как политработник, но и как великолепный боевой командир, умеющий создать прочную оборону и не пропустить врага на занимаемом рубеже»,— вспоминал бывший курсант учебного батальона, а затем участник обороны каменоломен В. Н. Сальников, на руках которого скончался смертельно раненный осколком мины старший политрук С. С. Поздняков.

Ему было двадцать шесть лет. Похоронили комиссара у входа в каменоломни.

Валериан Никандрович Сальников помог отыскать через тридцать лет после войны семью старшего политрука.

Фаина Осиповна Позднякова с болью в душе и вместе с тем с гордостью за мужа написала в музей: «Зачем ему числиться «пропавшим без вести», если есть люди, которые хоронили его. Растут внуки. Пусть они знают, что их дед погиб, защищая Керчь, и похоронен на своей, советской земле, а не пропал без вести».

Дочь комиссара Татьяна Сергеевна Позднякова недавно приезжала в Керчь, где погиб ее отец. Она и передала в дар музею фронтовые письма, которые дошли в осажденный Ленинград, когда политрука уже не было в живых.

Зинаида Поливайко г. Керчь

Константин Пронин, геолог, руководитель аджимушкайского отряда Одесского военно-патриотического клуба «Поиск». Фото Вячеслава Карева

Шаланда капитана Та

Словно не замечая поднявшегося на борт пассажира, капитан Та и все семь членов команды сидели на корточках на носу шаланды, поглощенные созерцанием дымящегося пучка благовонных палочек, привязанного к брусу форштевня. Здесь, на юге Вьетнама, ритуал сжигания благовоний предшествует каждому выходу в море.

Старая шаланда № 8207 Хатьенской государственной компании морепродуктов, на которой мне предстоял переход из Хатьена на остров Фукуок, выглядела как одушевленное существо с большими, чуть даже лукавыми, голубыми глазами, нарисованными на окрашенном суриком деревянном носу.

Застрекотав мотором, шаланда прорезала подернутую предрассветной дымкой гладь Ан Нгует — Озера Лунного Спокойствия, окруженного с одной стороны грядой кокосовых пальм, а с другой — рукотворными зарослями деревянных и бамбуковых пристаней и причальных мостков Хатьена, миновала отделяющий озеро от моря мелкий пролив со старинным фортом на возвышении. Часа через два позади, на горизонте, стали таять конические шапки гор вьетнамского и кампучийского берегов, и вскоре прямо по курсу я увидел голубоватый, похожий на профиль ребристой стиральной доски контур Фукуока.

Работая несколько лет во Вьетнаме, я давно хотел побывать на самом крупном острове страны, знаменитом большими морскими черепахами, плантациями черного перца и лучшим в мире, как утверждают все вьетнамцы, пахучим рыбным соусом «ныокмам» — непременной принадлежностью любого вьетнамского обеда.

Из Хошимина на Фукуок есть регулярная воздушная линия, но самолеты выполняют этот рейс лишь раз в неделю. Я отправился на машине, ибо с самолета из поля зрения совершенно выпал бы район Хатьена, с которым Фукуок неразрывно связан и историческими и хозяйственными узами.

Земля, где встретились три народа

Позади остались путь от Хошимина через всю плоскую равнину дельты Меконга, пыльная и ухабистая дорога вдоль прямого, будто прочерченного по линейке канала от Ратьзя до Хатьена, и однообразный пейзаж рисовой житницы страны оживился затейливыми очертаниями невысоких известняковых гор крайнего юго-западного уголка Вьетнама.

Доан Хыу И, а для всех просто Ты И («четвертый И» — у вьетнамских южан в ходу имена, данные по очередности рождения в семье), заместитель председателя Народного комитета уезда Хатьен, встретил меня радушно. Как и большинство партийных и административных руководителей провинций и уездов юга Вьетнама, в годы войны он партизанил. Уроженец этих мест, Ты И пользуется у земляков большим авторитетом. В Хатьене его знают все. В этом я убедился, когда мы осматривали достопримечательности города и окрестностей. Он шел уверенной хозяйской походкой, и почтенные старцы уважительно приветствовали его.

— Мягкой постелью и душем мы вас не могли обеспечить, зато ужин я обещаю королевский,— сказал он.

И действительно, когда на озеро спустилась чернота тропической ночи, стол, накрытый на веранде второго этажа управления компании морепродуктов, ломился от блюд из рыбы во всех видах, креветок, лангустов, крабов, кальмаров, устриц и прочих даров моря.

За ужином выяснилось, что тридцатилетний заместитель заведующего отделом пропаганды Хатьенского уездного комитета КПВ Чыонг Тхань Хунг — увлеченный знаток истории и традиций родного края. И его рассказ был для меня интересен.

История Хатьена, небольшого городка в шести километрах от кампучийской границы,— интересная глава освоения крайнего юга Вьетнама. Фактически она началась около трехсот лет назад. До этого редкие кхмерские селения на холмах среди болот были не только мало связаны с внешним миром, но и между собой. Завоеватели — малайцы, Чампа, Сиам — сменяли друг друга, не задерживаясь надолго на этой засоленной болотистой земле. От них в местечке Зява остались трехликие надгробные камни, совершенно чуждые кхмерской и вьетнамской культурным традициям. Но толком их пока никто не изучал.

В 1671 году в Озеро Лунного Спокойствия вошла джонка. На ее борту был семнадцатилетний китаец из Люйчжоу по имени Мак Кыу (по-пекински Мо Цзю). Он и его родственники покинули родину, спасаясь от пришедших к власти правителей новой династии Цин. Он основал в Хатьене свое удельное княжество, куда потом устремились и другие китайские эмигранты. Так возникло государство Хатьен, которое активно пытались подчинить себе Сиам и Кампучия. Мак Кыу попросил защиты у вьетнамского двора, а после смерти его сына, женатого на вьетнамке, вся территория к юго-западу от низовий Меконга — уже освоенная, с каналами, рисовыми полями, рыбацкими гаванями,— вошла в состав Вьетнама. Это было в конце XVIII века.

На окраине Хатьена, на холме Биньшон, сохранились могилы Мак Кыу и его сына Мак Тхиен Ты. Местное население, независимо от национальности, чтит их как своих предков.

Особенности истории до сих пор сказываются на этническом и культурном облике Хатьена. До пограничного конфликта Вьетнама с полпотовской Кампучией в уезде Хатьен проживало восемьдесят три тысячи человек. Но разбойные вторжения полпотовцев заставили многих уйти в глубь Вьетнама. Сейчас из пятидесяти шести тысяч жителей одиннадцать тысяч считают себя кхмерами, а тысяч пять — китайцами — хуацяо. Что же касается одежды, религии, пищи, то тут сложное переплетение традиций. Одеваются по-вьетнамски, готовят сладковатые острые блюда с явным влиянием китайской кухни, и почти все знают три языка. Во время войны с полпотовцами на защиту родной земли встали все ее обитатели, какая бы кровь ни текла в их жилах — вьетнамская, кхмерская или китайская.

Знакомясь с окрестностями Хатьена, мы заехали на пограничный контрольный пункт Сатсиа. Хотя шлагбаум перегораживает шоссе Хатьен — Кампот, по сторонам от него ни колючей проволоки, ни прочих признаков границы. По договоренности между правительствами СРВ и НРК проводится установка пограничных столбов на местности. Прямо у полосатой бамбуковой жерди — шлагбаума жуют траву невозмутимые буйволы.

Начальник контрольно-пропускного пункта старший лейтенант Нгуен Тан Зяк рассказал, что больше всего работы у ветеринара Хай Фу. Товарищ Фу, невысокого роста человек, бойко заговорил со мной по-французски. Тех, кто обычно здесь переходит границу, знают в лицо — это жители сопредельных деревень, которые гостят друг у друга, торгуют скотом, рисом, пальмовым сахаром. С кампучийской стороны подъехал автобус с вьетнамским номерным знаком: в нем возвращался с шефских концертов в породненной кампучийской провинции Кампот ансамбль песни и танца провинции Кьензянг. Между соседними провинциями СРВ и НРК существуют отношения взаимопомощи, и не только в области культуры, но и экономические. После свержения полпотовского режима в Кампучии на границе установилось полное спокойствие.

Рыболовством в уезде Хатьен заняты чуть меньше двух тысяч человек. Но добыча продуктов моря до сих пор наиболее прибыльная отрасль здешней экономики. Кислые и засоленные почвы приморской равнины не позволяют собирать больше одного урожая риса в год, и его хватает лишь для собственного потребления. Пять крупных целинных госхозов по производству риса, ананасов и масличного ореха кешью пока только встают на ноги. Для их развития нужны существенные капиталовложения. В них в основном работают новоселы, приехавшие из северной провинции Тхайбинь. В стадии реконструкции и расширения находится единственное в уезде крупное промышленное предприятие — Хатьенский цементный завод. По планам он должен стать одним из крупнейших предприятий отрасли, но все это дело хоть и не далекого, но будущего.

Тем временем у парома через озеро Ан Нгует ждут очереди два-три больших грузовика с морожеными креветками, вялеными кальмарами. Тихий и теплый Сиамский залив богаче морской живностью, чем восточные прибрежные воды Вьетнама. Только на экспорт идет из Хатьена ежегодно пятьсот пятьдесят тонн дорогостоящей на мировом рынке продукции моря. И это при том, что после освобождения Южного Вьетнама добыча морепродуктов в Хатьене сократилась в несколько раз: на лучшей и наиболее современной части рыболовного флота служащие марионеточной армии и сайгонской администрации, местные богатеи-хуацяо сбежали в Таиланд и Малайзию. Сейчас в уезде только четыре сотни рыбацких судов. Одним из них и командует капитан Та.

«В море всякое бывает»

Сиамский залив встретил нас спокойной водной гладью и небом, подернутым облачной пеленой. Видимость утром не очень хорошая, а на шаланде нет никаких навигационных приборов. Капитан Та и не обучен ими пользоваться. Он взял курс на ближайший, едва приметный островок — скалу, торчавшую из воды. Таких островков у побережья Вьетнама и Кампучии в Сиамском заливе сотни, и Та, сорокалетний человек с огрубевшим от загара и соленого ветра лицом, ориентируется по ним, как по звездам. Куда бы ни занес его шторм, достаточно увидеть хоть один островок, и бывалый рыбак сразу же по его очертаниям определит местонахождение судна.

С детства Та ходит в море. До освобождения Южного Вьетнама у него была своя маленькая лодка с мотором, и на ней в поисках рыбных косяков порой доводилось доходить до мыса Камау — крайней южной оконечности Вьетнама. После объединения страны некоторые богатые рыбопромышленники бежали за границу, оставив самые захудалые из своих судов. Этот небольшой флот был национализирован. Когда Та пришел работать в Хатьенскую государственную компанию морепродуктов, ему доверили старую шаланду.

Между тем солнце поднималось все выше, совершая взлет к зениту: мы на десятом градусе северной широты, до экватора рукой подать. Облачная пелена рассеялась, и деревянная палуба стала обжигать ступни не хуже железа. К тому же начиналась качка.

Та предложил мне зайти в надстройку и прилечь. Именно прилечь, потому что низкий потолок не давал возможности сидеть. В каюте было совершенно пусто, если не считать привязанной к гвоздю на стене охапки благовонных палочек, о назначении которых я уже знал по утренней встрече с экипажем, и прикованных к стенам висячими замками четырех старых американских ручных пулеметов, почерневших от соленой влаги. Ключи от замков были, очевидно, у капитана.

В единственном на судне убежище от солнца и ветра было душно, стоял тяжелый рыбный запах. Я снова выбрался на палубу, хватаясь руками за что попало: гребни волн уже пенились белыми барашками, и суденышко то подлетало вверх, то проваливалось вниз, то резко кренилось на борт.

— Приходится пользоваться оружием? — спросил я у капитана, пристроившись на мягкой, занимавшей почти всю палубу куче сетей с пластмассовыми поплавками.

Он присел рядом на корточки, прислонившись спиной к низкому деревянному фальшборту:

— Всякое бывает в этом море.

Оружие рыбакам роздали во время пограничных конфликтов с полпотовской Кампучией. Исторически сложилось так, что акватория вокруг Фукуока и на сотню миль мористее не имеет определенной принадлежности. Здесь трудно провести границу территориальных вод. Они считаются совместной зоной Вьетнама и Кампучии. Раньше конфликтов не возникало, необитаемые острова были ничейными, а принадлежность обитаемых определяли сами жители. Но после 1975 года полпотовцы попытались прибрать к рукам как можно больше островов, захватывали вьетнамские суда.

Капитан Та крикнул своему четырнадцатилетнему сыну, чтобы тот принес кружку пресной воды.

— Давно берете мальчика в море?

— С семьдесят восьмого года.— Лицо рыбака посуровело.— Это его и спасло от смерти...

В то лето рыбные косяки ушли к мысу Камау. Это почти сутки пути в один конец для посудины, едва выжимающей пять-шесть узлов. Та взял с собой старшего сына, а двое младших остались с матерью в деревне под Хатьеном. Та — вьетнамец, но женат на кхмерке. За это полпотовцы и убили его детей, посоветовав жене не рожать больше «зюнов» — так они презрительно называли вьетнамцев.

Сейчас полпотовцам уже не добраться до деревни, в которой живет Та. В начале семьдесят девятого их прогнали не только от вьетнамской границы, но из самой Кампучии.

В заливе эти головорезы занимаются морским разбоем. Не менее опасны и перевозчики «беженцев». Социальная и политическая ломка в Южном Вьетнаме после освобождения, конфликт с Китаем вызвали в конце 70-х годов поток желающих любой ценой покинуть Вьетнам. Дельцы из преступного мира увидели возможность хорошо заработать на перевозке «беженцев» за море.

Волна подстрекаемой западной пропагандой нелегальной эмиграции из СРВ, активная контрабанда потребительских товаров, в которых послевоенный Вьетнам испытывает острый дефицит, вернули к жизни в этих водах пиратский промысел. Добыча рыбы требует большого труда, а нападение на судно с «беженцами», которые везут золото для устройства в чужой стране, приносит сразу миллионные доходы. Вот и расплодились в Сиамском заливе современные флибустьеры без определенной национальности. Убить рыбаков, чтобы захватить суденышко,— головорезы перед этим не останавливаются. На счету Та два настоящих боя с такими похитителями. Одним словом, оружие на шаланде не лишне.

Военно-морской флот республики действует в тесном контакте с рыбаками-ополченцами, надежно защищая водные рубежи страны. Теперь пираты редко осмеливаются промышлять в прибрежных водах Вьетнама, и капитан Та держит наготове свои четыре пулемета на случай, если поиск рыбных пастбищ заведет его далеко от родных берегов.

Экипаж шаланды

Восемь человек: трое — вьетнамцы, пятеро — кхмеры и полукровки. Вглядевшись в лица и сравнивая их, постепенно начинаю различать, кто есть кто, хотя четкой грани провести нельзя.

Помощник капитана, кхмер Пеа — смуглый, широконосый и толстогубый, с вьющимися волосами, из интеллигентов. Когда в 1972 году он достиг призывного возраста, ему грозила мобилизация в сайгонскую марионеточную армию. Чтобы избежать такой участи, Пеа облачился в шафрановую тогу — стал буддийским монахом. В монастыре он постиг язык пали и научился читать священные книги. Кроме родного кхмерского, свободно говорит еще на вьетнамском и китайском. Но и мирному буддисту пришлось взять в руки оружие. В семьдесят восьмом он отбивал атаки полпотовцев на Хатьен.

Самый подвижный и деятельный на судне, Тю — тоже кхмер. Даже в сильнейшую качку его долговязая фигура появлялась, балансируя длинными руками, то на носу, то на юте у штурвала. На мачту он взбирался с удивительной ловкостью и отдыхал, наблюдая с высоты за морем. Потом выяснилось, что он за время перехода успел выловить двух маленьких акул. Они-то и пошли на обед.

Как только мы обогнули южную оконечность Фукуока, прошли между мелкими скалистыми островками и коралловыми рифами и повернули на север вдоль западного берега, волнение улеглось, и Пеа с Тю начали готовить обед. На установленном у надстройки глиняном очаге сварили нарубленное мелкими кусочками мясо акул, смешали его с рассыпчатым вареным рисом, а потом каждый в своей пиале залил эту смесь соленым рыбным соусом ныокмам со жгучим красным перцем. А на второе испекли на решетке рыбешек вроде салаки, предварительно провяленных прямо в чешуе и непотрошеных.

После обеда, забравшись в «бочку», Тю осматривал море. Вдруг он громко вскрикнул, протянул руку в сторону правого борта. Жест был явно рассчитан на мое внимание. Быстро перегнувшись через гребень горы из сетей, я увидел совсем рядом всплывшую морскую черепаху. И хотя она поспешила скрыться в изумрудно-прозрачной глубине, удалось разглядеть ее пятнистый желто-коричневый панцирь почти метровой длины.

Охота за черепахами — трудоемкое и дорогостоящее мероприятие. Заметив место, где есть черепахи, рыбаки ставят там длинные, почти километровые сети из толстого капрона с ячеей сантиметров в тридцать. Не часто попадается в них черепаха, но если повезло, предстоит борьба с сильным и тяжелым морским животным. Легче поймать черепашьих детенышей: они застревают в обычных сетях, какими ловят рыбу. В таком случае их сажают в отгороженную заводь или бассейн и выкармливают рыбой до нужного размера. На Фукуоке приноровились делать еще проще: выкапывать из прибрежного песка черепашьи яйца и устраивать в вольере на песке «инкубаторы».

Черепаховые гребенки, шкатулки, дамские сумки и заколки, браслеты и другие украшения весьма недешево стоят в сувенирных магазинах Хошимина.

Но черепаха привлекла лишь мимолетное внимание нашего марсового, а главное было сосредоточено на едва приметных всплесках, похожих на удары мелких дождевых капель по поверхности воды.

— Ком,— объяснил мне стоящий рядом Пеа многозначительным тоном.

Я не понял оживления команды, потому что «ком» означает по-вьетнамски вареный рис. И только потом выяснилось, что «ком» — это еще и название рыбы наподобие мелкого анчоуса, из которого делают лучшие сорта знаменитого фукуокского ныок-мама. Именно для нее припасена на шаланде мелкоячеистая зеленая сеть, послужившая мне постелью на время семичасового перехода от Хатьена до Фукуока.

Рыбацкое счастье

Хотя теплый мелководный Сиамский залив считают во Вьетнаме самой богатой кладовой «даров моря», после знакомства со здешними рыбаками само слово «дары» стало резать мне слух. Оно придумано где-то далеко от этих аквамариновых соленых волн и вечно влажных сетей и здесь не в ходу. Отправляясь к предполагаемым скоплениям рыбы и другой водной живности, капитан Та и его команда стараются не думать об удаче, хотя в глубине души каждого под семью замками заперта надежда.

Бывают, конечно, неожиданности, когда действительно богатый улов можно назвать «даром». О них долго помнят и постоянно рассказывают. Вот и на сей раз капитан Та с удовольствием и в подробностях описал мне — свежему слушателю — случай, происшедший с ним в декабре восемьдесят третьего.

...На вечерней заре шаланда вышла из гавани уездного центра и направилась на северо-запад, в район между Фукуоком и кампучийским полуостровом Реам. Там часто бывают большие скопления кальмаров, которых ночью ловят на свет электрических фонарей. Несколько автомобильных аккумуляторов были как следует подзаряжены, чтобы питания хватило хотя бы на половину ночи.

Светящиеся стрелки под исцарапанным стеклом старой «сэйки» капитана Та приблизились к одиннадцати. И вдруг белесо-синее зеркало воды, выхваченное из черноты ночи, ответило исходящим словно из глубины призрачным свечением, будто в него бросили мешок фосфора. Поверхность закипела, как под ударами начинающегося ливня. Рыбаки смотрели, словно пением сирен очарованные, на ожившую воду. Их удивило не само свечение: купанье ночью в тропическом море всегда сопровождается горящими брызгами потревоженного фосфоресцирующего планктона. Неожиданным было другое: море светилось и одновременно кипело ни с того ни с сего.

Первым нарушил молчание Тю: «Креветки! Очень много креветок!» И в тот же момент налетел неизвестно откуда взявшийся среди ночного спокойствия залива сильный шквал. Половина лампочек, одна за другой, погасли и улетели вместе с ветром. Волны хлынули на палубу, и впившееся якорем в дно суденышко легло на борт. Все бросились в тесную надстройку, чтобы не смыло в штормовое море. Шаланда плясала на волнах, на каждом пике сотрясаясь глухими ударами. Поднять якоря, пуститься в дрейф — несколько раз подсказывал капитану Та инстинкт самосохранения. Но это было проще всего.

Только в два часа ночи ветер неожиданно стих. Свечения уже почти не было. Рыбаки все же надеялись взять хотя бы десяток-другой килограммов креветок и быстро выбросили сети. Шаланда описала круг, опоясав неводом место исчезнувшего видения. Мышцы напряженно надувались, блестели капельками пота в свете оставшихся ламп, когда сети преодолевали сопротивление толщи воды. Круг сужался, а они не становились легче. Это прибавило сил — значит, не пустые. Свечение вспыхнуло еще ярче, чем прежде, но уже с резко ограниченными краями. Креветки кипели в сети. Живым струящимся потоком хлынули они в трюм. Никто не помнил об усталости. Шаланда сделала еще несколько кругов, пока к рассвету добыча не стала иссякать.

Когда на причале улов взвесили, результат превзошел ожидания: 4039 килограммов первосортной «серебряной» креветки. Даже старожилы Фукуока не помнили такого. На рынке в Хатьене каждый килограмм стоит пятьсот донгов, а если заморозить — на экспорт, то выручки от улова этой ночи хватит на покупку десятка тридцатисильных японских двигателей! Каждый член экипажа получил тогда премию больше, чем зарабатывал за год. Впервые вышедший в море Ле Ван Да, и тот принес домой сорок тысяч донгов — целое состояние.

— Но такое бывает раз в двадцать лет,— говорит капитан Та.— И в десятки раз меньший улов — тоже счастье.

Перед нами вырастала приближавшаяся гавань скрытого зеленью уездного центра Зыонгдонг. Команда торопилась высадить меня здесь, чтобы скорее возвратиться к увиденным косякам рыбешки. Такой случай упускать нельзя: за два дня можно взять тонн тридцать-сорок и полностью загрузить трюмы шаланды.

Хатьен — Ханой — Москва

Александр Минеев, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света»

Цель — облако

Гроза в ту ночь была страшная. Ничего похожего не помнили X даже старики. Жителям села Хабас Зольского района Кабардино-Балкарии вполне могло показаться, что небо трещит по швам и вот-вот обрушится на землю. Сильный ветер «сталкивал» невидимые в темноте тучи, молнии сверкали с интервалом в считанные секунды. И, словно устав от этой толчеи, тучи разразились сильнейшим градом.

Крупные, до четырех сантиметров в диаметре, градины, как стая белой саранчи, безжалостно поглощали целые поля кукурузы, зелень садов и виноградников. Остались обглоданные непогодой пеньки в 10—15 сантиметров высотой, все было пережевано и вбито в раскисшую от дождя землю. Даже птицы, врасплох застигнутые грозой, нашли на полях свою гибель.

За тем, что происходило в ту ночь над Хабасом и его окрестностями, внимательно наблюдали люди. Однако им не пришлось стоять в поле под градом и проливным дождем. Они находились в тридцати километрах от того места, на радиолокационной станции, прослеживая продвижение облаков на экранах...

С давних пор человек искал способ защиты полей от града. Заклинания, увещевания подкреплялись жертвоприношениями или шествиями с чудотворными иконами. Тучи пытались отпугнуть «страшными» воздушными змеями, старались обезвредить стрельбой из пушек.

Сегодня у «службы погоды» — дальнобойная артиллерия, самолеты, новейшие радиолокационные станции, многоствольные ракетные установки. Этот внушительный арсенал призван помочь в борьбе со стихией, в борьбе за урожай. Тем не менее в некоторых районах страны град еще представляет серьезную опасность для сельского хозяйства.

Обо всем этом я вспоминал по дороге из Нальчика в местечко Кызбурун-2, где расположена основная база экспериментального полигона Высокогорного геофизического института Государственного комитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды.

Я ехал на полигон для того, чтобы поговорить с Виктором Макитовым — кандидатом физико-математических наук, старшим научным сотрудником института, свидетелем небывалой ночной грозы. Встретиться с ним мне посоветовала заместитель директора по науке Людмила Михайловна Федченко. Известный специалист по проблеме прогноза града и активного воздействия на градовые процессы, она рассказала немало интересного. Оказывается, для успешной борьбы с градовыми облаками мало еще их вовремя обнаружить, надо не упустить момент и своевременно начинить такие облака нужным химическим соединением. Казалось бы, все здесь очевидно. Однако площади посевов, иссеченных градом, пока велики. И вопросов перед исследователями градовых процессов и разработчиками методов активного воздействия на градовые облака стоит немало. Каким, например, должен быть реагент — вещество, частицы которого, попав в облако, забирают в себя свободную влагу? Ведь йодистое серебро, используемое сегодня,— дорогое соединение. Необходимо найти более доступные реактивы, не уступающие ему по активности. Возможно, что таким дешевым средством окажутся твердая углекислота (ее еще называют сухим льдом) и жидкий пропан.

В последние годы специалисты института детально изучали механизмы образования градовых облаков дистанционными методами, проводили комплексные измерения их параметров, осуществляли исследования в различных слоях тропосферы атмосферными зондами и самолетами-лабораториями. Начало образования града — это целый ряд настолько сложных и разнообразных процессов, что их сегодня невозможно уложить в какую-либо схему.

Как, например, возникают зародыши града: либо это только частицы ледяной крупы, образовавшиеся из мельчайшей аэрозольной взвеси, либо частицы крупы и крупные переохлажденные капли? Вопрос принципиальный, ибо им определяется возможность быстрой кристаллизации свободной влаги в облаке, для предотвращения дальнейшего роста градовых частиц. От этого зависит как количество реагента, так и стадия процесса, на которой этот реагент следует использовать...

По дороге к Баксанскому ущелью по обе стороны ее поднималась кукуруза, сплошная зеленая стена которой лишь изредка прерывалась бурой гладью отведенных под озимые полей. «Наверное, где-то здесь и находится противоградовая служба»,— подумалось мне. И точно — повинуясь дорожному указателю, машина свернула вправо и, преодолев очередной подъем, въехала на территорию базы института.

Воздух густел от послеполуденного зноя. В коридоре базового домика, куда вошел, создавалась видимость прохлады. Специалисты из дежурной смены пригласили меня в комнату и помогли найти Виктора Макитова.

— Что ж, начнем с локатора,— предложил Виктор, когда мы с ним познакомились.

Мы поднялись по лестнице к установленному на возвышении вагончику станции, над которым раздувал красно-белые бока шар антенны. Когда после яркого солнечного света глаза привыкли к мягкому полумраку, у дальней стенки я разглядел два стула, пульт и зеленые экраны локатора.

— Таков мир внутри метеорологического радиолокатора МРЛ-5,— объяснил Макитов.— Машина — умница: позволяет обнаруживать градовые облака на расстоянии до трехсот километров, а также устанавливать размер градин, вероятную площадь градобития и даже кинетическую энергию выпадающего града, что дает возможность заранее оценить, сможет ли он повредить посевы.

Виктор включил установку, защелкал тумблерами. По экранам побежали полоски радиусов, высвечивая в нижней части одну и ту же затейливую картинку.

— Главный Кавказский хребет,— пояснил Виктор,— а вот здесь, левее — Эльбрус,— показал он на сдвоенные желтые пятна.— Опытный дежурный наизусть знает эту картинку и никогда не путает при анализе облачности. Сегодня, как вы заметили, горизонт чист.

— Значит, и в ночь с 24 на 25 июня все было сделано правильно? Что же помешало предотвратить град? Ведь обычно местная служба защиты успешно справляется со своими задачами.

— Здесь особый случай...

Днем была средняя облачность, и к восьми вечера картина на локаторе не вызывала опасений. Потом, правда, события стали быстро меняться. Ожидали града в половине девятого, а к одиннадцати опять все рассосалось. С соседних радиолокационных станций стали поступать сообщения о прекращении работы. Ребята, а дежурили втроем: Мираб Арвеладзе, аспирант Главной геофизической обсерватории, инженер по эксплуатации станции Артур Белыушев и Виктор Макитов — уже собрались уходить, когда в 23.35 на расстоянии около ста километров появилось градовое облако. Едва оно приблизилось, как дежурным стало ясно, что отдыха не получится. Так называемое «суперячейковое» градовое облако приближалось со скоростью 75—80 километров в час. Однако вскоре стало видно, что полигон это облако обходит стороной. Его сформировавшиеся градовые зоны — ячейки — прошли в три эшелона с интервалом в сорок—сорок пять минут, почти по одной траектории. И первая, самая мощная ячейка, достигла своих максимальных характеристик над селом Хабас.

Через открытую дверь было видно, как всполохи молний то и дело выхватывают из темноты силуэты построек, как гнутся под набегающими порывами ветра верхушки деревьев. В этом шуме едва различалась далекая небесная канонада. Но уж слишком неравными оказались силы. Натиск стихии был настолько мощным, что орудия службы по борьбе с градом, размещенные в поселке Куба-Таба, оказались не в состоянии быстро обработать приближающееся облако необходимым количеством реагента и вовремя прервать процесс градообразования. Все же йодистое серебро сделало свое дело: на экранах локатора было видно, как резко ослабли все характеристики градового облака — град перешел в ливень. Но этим дело не кончилось. Миновав защищаемую от града территорию, облако вновь превратилось в градовое...

Не каждому выпадает случай наблюдать такой грандиозный процесс. Ночной град сам по себе редкость, а здесь еще скорость, мощь, непокорность воздействию...

Следующие две ячейки были не столь мощными. С ними справились. Виктор Макитов и его товарищи понимали, что такой град не мог пройти бесследно. Значит, загублен труд людей, потерян урожай...

— Жаль,— сказал я разочарованно, когда мы спустились к машине,— не повезло мне с погодой. Увидеть бы вас в деле...

— Да, погода подкачала,— согласился Виктор, вглядываясь в подернутую мутной дымкой голубизну,— на небе ни облачка. А то посмотрели бы, как мы работаем от обнаружения градового облака до пуска ракеты. И по сводке обещают фронт не раньше, чем через два дня. Кстати,— заметил Макитов,— представление о том, как все это было, вы получить сможете. Будете в институте, поговорите с Магомедом Тахировичем Абшаевым. Он — начальник Научно-производственного центра противоградовой защиты...

Наверное, впервые в жизни я сердился на хорошую погоду.

Первое, на что я обратил внимание в кабинете Абшаева, были артиллерийские снаряды, разной формы и размеров ракеты, стоявшие вдоль стены. С демонстрации этой своеобразной выставки и начал свой рассказ Магомед Тахирович.

— Это снаряды «Эльбрус-4»,— сказал он и спросил: — Пушку у входа в институт видели?

Я утвердительно кивнул.

— КС-19,— пояснил Абшаев.— Из нее сейчас в основном и расстреливают градовые облака. Работы хватает. Под контролем противоградовых служб находится девять миллионов гектаров. Две трети этих площадей охраняется ствольной артиллерией. Честно говоря, ее скорострельность нас уже не удовлетворяет. Образование града стремительно. С момента обнаружения облака, в котором идут начальные фазы градообразования, до формирования опасных по размерам градин проходит всего пять-десять минут. А воздействовать на уже сформировавшийся и готовый вот-вот выпасть град бесполезно — все равно выпадет. Так что время эффективного воздействия на облако составляет всего две-три минуты. Отсюда и повышенные требования к быстроте и точности доставки реагента к «месту работы». Вот, скажем, ракета «Алазань» и ее модификации используются довольно широко. А эта,— Магомед Тахирович указал на самую крупную, размером около двух метров ракету,— от нашего нового восемнадцатиствольного ракетного комплекса «Небо». Дальность — десять-двенадцать километров, повышенная точность, и, что самое существенное, можно «засеять» любое облако за одну-две минуты. На сегодняшний день это самое надежное оружие в борьбе с градом.

Когда я попросил показать схему ночного июньского градобития, о которой мне говорил Виктор Макитов, Магомед Тахирович заметил:

— Хорошая иллюстрация для нашего разговора...

На листе бумаги контурами было показано перемещение того самого, натворившего столько бед, облака. Где-то с середины в контурах стали появляться маленькие заштрихованные кружочки. Число их росло по ходу облака. Каждый кружок — выстрел орудия. Чтобы предотвратить градобитие, облако надо было засеять в нескольких местах. Но... не успели, подвела низкая скорострельность орудий. Поэтому и обрушился град на семь километров защищаемой зоны. Будь на месте КС-19 комплекс «Небо», такой бы накладки не произошло. Как говорится, еще один пример необходимости скорейшего перевооружения службы. Пока же при большом скоплении облаков и быстротечных процессах засевать облака реагентом не успевают. Прибавим к этому возможность операторских ошибок — человек есть человек,— и тогда станут понятными скачки в эффективности службы защиты — 50—90 процентов. Но даже при этом положении удается сохранить сельскому хозяйству на 60—70 миллионов рублей продукции ежегодно.

Думаю, что в недалеком будущем положение изменится к лучшему. В институте разработали автоматизированную систему воздействия на градовые облака, включающую радиолокатор, ЭВМ, аппаратуру телеобработки информации и пусковую ракетную установку с дистанционным наведением. Эта система позволит исключить ошибки оператора и сможет выполнять задачу наведения ракеты в нужную часть облака быстрее, точнее и надежнее человека. Кроме того, на ближайшее время намечен серийный выпуск двенадцатиствольного ракетного комплекса «Кристалл». Ракеты здесь с кассетноупакованным реагентом, что даст возможность максимально повысить точность его внесения, а значит, и эффективность градозащиты до 90— 95 процентов.

Срок командировки закончился, а облака не желали появляться, даже самые обычные, не говоря о градовых. И я, честно говоря, был рад этому: после всего увиденного и узнанного не хотелось, чтобы на эти земли из туч пришла беда...

Я возвращался самолетом. Фронт облаков мы пересекли на Як-42 где-то в районе Ростова. Пересекли — это, конечно, условно, ибо самолет шел на несколько тысяч метров выше облачности. Несколько минут полета — и под нами вместо разноцветных прямоугольников полей белая подушка облаков. Разглядывая эту волнистую пушистую равнину, я знал, что завтра-послезавтра характер облачности может измениться, и для противоградовой службы Кабардино-Балкарии опять начнется работа.

Александр Ильин

Двенадцать месяцев

Последний раз я покидал Каир 14 ноября 1984 года и, раскрыв купленную в аэропорту газету, увидел, что это соответствует 20 сафра 1405 года хиджры и 5 хатура 1701 года по коптскому календарю. Меня провожал мой молодой египетский друг Лютфи Гомаа (имя вымышленное, по понятным соображениям). Он был проводником по деревне в годы моей корреспондентской работы в Египте. Я знакомился с жизнью феллахов во многом через призму восприятия Лютфи и его друзей. Натура богатая и одаренная, он в детстве получил хорошее образование, так как был единственным сыном помещика средней руки. Рано оставшись круглым сиротой, Лютфи наблюдал, как имение отца рвут на части озверевшие от жадности родственники, и возненавидел мир собственников и стяжателей. Он инстинктивно потянулся к социалистическим идеям. Даже поступив в художественное училище, продолжал жадно интересоваться политикой. Первой контрольной работой была картина на тему: «Визит президента Садата в Иерусалим». Гомаа изобразил Садата, марширующего с израильским флагом по улицам Каира. Он поплатился за смелость местом в училище и несколькими неделями ареста.

Вернувшись в деревню, Гомаа попытался на принадлежавшей ему земле организовать кооператив. Вместе с друзьями он даже открыл овощную лавку недалеко от знаменитого каирского базара Баб эль-Люка. Продукты в их лавке продавались много дешевле, чем в других, просто потому, что не проходили через длинную цепь перекупщиков. Перекупщики наняли хулиганов, которые разгромили лавку честных торговцев, ставших бельмом на глазу закулисных рыночных беев.

Лютфи Гомаа стал заочником-философского факультета и с успехом окончил его. Мы познакомились на концерте кумира египетской левой молодежи слепого певца, Шейха Имама и подружились, несмотря на разницу в возрасте. В мой последний приезд в Каир я связался с Гомаа по телефону, но встретились мы лишь в аэропорту. Лютфи принес мне в подарок увесистые тома великого египетского летописца XIV—XV веков Такиад-Дина аль-Макризи. Когда я случайно упомянул о тройном египетском календаре, он перелистал один из томов, заложил страницу и сказал:

— Почитай в самолете. Хорошее дополнение к нашим ночным беседам о египетских феллахах.

Уже в самолете, углубившись в чтение, я с удивлением обнаружил, что сведения аль-Макризи настолько соответствуют занятиям феллаха в наши дни, что за немногими исключениями кажутся картинками, списанными с натуры.

Арабы-мусульмане принесли с собой и ввели в Египте лунный календарь, начинающийся с 622 года нашей эры, даты хиджры — переселения пророка Мухаммеда из Мекки в Медину. Пригодный для кочевников-скотоводов с их примитивными понятиями о времени, он не удовлетворял даже оседлых жителей аравийских оазисов, ибо чередование сезонов для них было куда важнее смены фаз Луны. В Египте лунный календарь используется при определении дат религиозных праздников и ритуалов, поста и паломничества.

Феллах живет по календарю коптов.

Точка отсчета для их летосчисления — 284 год нашей эры, когда Египет восстал против гнета Рима, но солнечный календарь создан еще во времена фараонов. О нем упоминал Геродот в своей «Истории», но и в его время календарь, разбивший год на 365 дней, пришел из уже забытой тогдашними египтянами седой древности, а названия месяцев иногда напрямую связаны с именами древнеегипетских богов. Все завоеватели Египта оставляли его в силе. Распорядок жизни крестьян не изменило и введение в официальную жизнь Египта с 1875 года Григорианского календаря вместе с латинскими названиями месяцев. Так египетский народ стал жить сразу по трем календарям, которые каждый день печатаются на первой странице газеты.

Нил с его разливами и спадами воды определял сезоны и порядок сельскохозяйственных работ. Египтяне научились следить за движениями Солнца и других небесных светил, сопоставляя их с режимом реки, и стали соизмерять свою производственную деятельность с календарем.

Коптский год начинается с месяца «тут», падающего на сентябрь, с высшей точки разлива Нила, и, основываясь на движении Солнца, делится на двенадцать месяцев. Каждому из них соответствуют определенные сельскохозяйственные работы и приурочены даже свои пословицы и поговорки. Про март египтяне говорят примерно так: «Бармахат — иди в поле, будь хват», то есть — «собирай урожай в поле». Пословицы такого рода настолько поэтичны и вместе с тем настолько жестко привязаны к названиям месяцев, что перевод их крайне труден или лишен смысла. И любопытнейшая деталь — многие пословицы, связанные с крестьянским трудом, входят в учебные пособия египетских сельскохозяйственных факультетов.

Но вернемся к аль-Макризи.

Тут. В этом месяце собирали оливы, делали надрезы на бальзамовом дереве, добывая его сок, приготовляли все необходимое для починки плотин. В туте «производится перепись земель и отсылаются составленные реестры, и приготовляют семена зерновых для посева. И в нем созревают гранаты, финики, сливы, хлопок и айва». Примерно 17 тута подъем воды в Ниле прекращался.

Бабах. «В начале его собирают рис, сеют бобы и клевер и те зерновые, для которых не требуется распахивать землю... И в этом месяце вода сходит с земли, прилетают журавли, сеют лен, начинают распахивать землю в Верхнем Египте под пшеницу и ячмень».

Хатур. «На 5 хатура приходится начало ноября..., а 6-го сеют мак, 7-го уходит вода с земель, предназначенных для льна, и в середине месяца их засевают». Начинаются дожди. Жители Египта надевают шерстяные одежды...

Кихак. На этот месяц приходятся праздники благовещения и рождества. «И в этом месяце сажают огурцы, когда вода сойдет с земли, и завершается сев пшеницы, ячменя и клевера... И в нем созревают нарциссы, цитрусовые, зеленые бобы, капуста, морковь, порей белый и репа... И рождаются козлята лучшие, чем в какое-либо другое время». В кихаке взимают харадж (налог) с клевера в Верхнем Египте.

Туба. На 11-е приходится крещение, начинается сев гороха и чечевицы, сажают финиковые пальмы. Появляется потомство у верблюдов, вода Нила делается чистой. В этом месяце подрезают лозы, пропалывают посевы зерновых, прочищают посевы льна, подготовляют почву для летних культур, заботятся об оросительных сооружениях, копают колодцы, приобретают быков. «И в тубе откупщики требуют харадж сообразно имеющимся у них реестрам, используя всю свою власть и могущество».

Амшир. Завершается подрезание лоз, заканчивается посадка деревьев, пчелы выводят потомство. Вырывают репу, закладывают яйца в инкубатор. Изготовляют глиняную посуду для охлаждения воды, ибо, сделанная в этом месяце, она отличается высоким качеством. Начинают дуть теплые ветры. Люди уплачивают сполна четверть причитающегося с них хараджа.

Бармахат. Появляются шелковичные черви. «И в этом месяце сажают овощи и летние культуры, и поспевают бобы и чечевица». У феллахов требуют вторую четверть и одну восьмую часть хараджа.

Бармуда. Начинают собирать бобы, жать пшеницу, вырывают редис. «В этом месяце заботятся о рубке акации в рощах... для постройки кораблей или как топливо для султанских кухонь». Сажают корицу, мелухию, баклажаны, снимают первый мед и треплют лен. Продолжается сбор половины хараджа.

Башанис. Сеют рис и сезам. «В этом месяце молотят зерно и треплют лен... сажают бальзамовое дерево, обрезают его и поливают». Созревают некоторые сорта яблок, дынь и арбузов, персики и абрикосы. Вносятся дополнительные поборы — со льна, люцерны, за право пастьбы. Жатва заканчивается.

Бауна. Усиливается жара, начинается летний сезон. «В этом месяце отправляются корабли с зерном, соломой, леденцами, медом и прочим из провинции Кусии и областей Нижнего Египта. В нем собирают пчелиный мед и срезают лозы, и уплачивают за них закят (вид налога), и вымачивают лен, и поворачивают его в течение всего бауна и абиба...»

Абиб. Заканчивается рубка леса и продолжается вымачивание льна. «И становятся обильными сахарные груши, и особенно приятны финики... Собирают оставшийся мед, а воды Нила постепенно увеличиваются... созревает виноград и собирают желтяницу и заканчивают внесение трех четвертей хараджа».

Мисра. Собирают хлопок, созревают лимоны и бананы. С созревших плодов уплачивают закят. Начинают созревать гранаты. Из винограда изготовляют вино и уксус. Иногда в мисре (а иногда и в абибе) завершается трепание льна. Крестьяне заканчивают уплату хараджа с обработанных земель.

Как вы заметили, нет в этом календаре месяца без обильного труда и без уплаты налогов.

На протяжении истории обильна и разнообразна плодами была земля Египта. Но рождала она только тогда, когда феллах без меры поливал ее своим потом.

«Кто говорит «феллах», говорит «труд»,— часто цитировал Лютфи Гомаа слова лучшего исследователя египетской деревни начала 50-х годов А. Аиру.— Это арабское слово стало международным. В словарях всех языков мы находим его как производное от глагола «фаляха», который точно означает: пахать, упорно трудиться, работать»...

В борьбе с пустыней

Мне вспоминается одна из наших первых поездок вместе с Лютфи Гомаа в деревню, затерявшуюся в дельте Нила.

Нынешний египетский ландшафт рукотворен почти в той же мере, что и голландский. Человек участвовал в его формировании вместе с водой, почвой и солнцем и был одним из величайших экологических факторов, не нарушавших гармонии природы. Просто в вечном противостоянии пустыни и антипустыни он был частью антипустыни. Не Нил, а коллективный человеческий труд — поколение за поколением, тысячелетие за тысячелетием — сделал Египет Египтом.

В дельте Нила земля совершенно плоская — нет ни холмика, ни пригорка, на которых мог бы остановиться взгляд. Паруса фелук, невидимых за прибрежным тростником каналов, кажутся плывущими посуху. Поля роскошной пепельно-голубой пшеницы и ячменя сменяются зелеными полосами всевозможных сортов клевера, люцерны, вики, бобов, чечевицы, гороха, верблюжьей травы и бесчисленного множества других хозяйственных растений...

Картина египетского поля менялась за его долгую историю. Американские пришельцы — кукуруза, помидоры, картофель — прочно поселились рядом с дуррой — африканским просом, луком, бататом. Король XIX — первой половины XX века — длинноволокнистый хлопчатник стал уже всего лишь первым среди равных, вытесняемый более доходными овощами, фруктами, кормовыми культурами. Но все это — смена акцента, а не сути.

Суть эта — в единой, от Асуана до Средиземного моря, системе ирригации.

На египетских полях появляется все больше тракторов, у каналов стучит все больше помп, но главные сельскохозяйственные работы производятся, как и во времена фараонов, вручную. Все та же мотыга, та же и соха, влекомая буйволом, а то и осликом,— главные орудия производства крестьянина.

В земледелии вплоть до XIX века господствовала так называемая бассейновая система орошения: паводковую воду задерживали земляными плотинами, она впитывалась в землю, удобряя ее илом. Когда вода спадала, производили посев. Переход с бассейнового на постоянное орошение удлинил сельскохозяйственный год, уплотнил рабочее время, но принципиально не изменил характера труда.

Каналы перекрывают в январе — феврале, и тогда крестьяне руками — в прямом смысле слова руками! — выбрасывают ил на берег. Когда же вода стоит низко, ее поднимают на поля с помощью тех же приспособлений, что и во времена фараонов.

На небольшую высоту — примерно полметра — воду поднимают Архимедовым винтом. Один его конец опущен в воду, из другого она выливается в арык. Феллахи — один или вдвоем — часами вращают ручку металлической оси с винтом, который проходит внутри деревянного цилиндра.

Выше одного метра воду поднимают с помощью шадуфа — «журавля». К короткому плечу привязывают камень, мешок с землей или просто налепляют большой ком ила, а к длинному — кожаное ведро или бидон, которым черпают воду и выливают ее в арык на верхнем уровне. Медленными, однообразными движениями феллах часами черпает воду. За полсуток изнурительной работы два феллаха, сменяющие друг друга, могут полить Пятьсот квадратных метров.

Иногда с помощью нескольких шадуфов воду поднимают с одного уровня на другой, с другого — на третий и так на несколько метров. Но даже при нищенской оплате поливальщиков производительность их редко оправдывает применение системы шадуфов.

А вот, возможно, прапрадед всех зубчатых передач современных механизмов — сакия. В каком тысячелетии до нашей эры она появилась? Видимо, во втором.

Сакия состоит из двух колес: одного — положенного горизонтально, другого — поставленного вертикально. Горизонтальное колесо приводит в движение ходящий по кругу буйвол. Оно соединено с помощью зубчатой передачи с вертикальным колесом, к которому прикреплены ковши или ведра; внизу зачерпывают воду и выливают ее в желоб или арык наверху.

Родная сестра сакии — нория. Самая знаменитая из всех норий находится у города Хамы в Сирии. Многометровые колеса приводятся в действие силой течения реки. Они зачерпывают ковшами воду и выливают ее в акведук. Норию применяют крестьяне Северной Африки и Южной Европы.

Жизнь феллаха — это труд всю жизнь, во все времена, во все сезоны. Таковы требования сельскохозяйственных работ. Таков климат Египта, его поливное земледелие...

Наблюдательный русский путешественник конца XIX века И. Н. Клинген писал: «Все двенадцать месяцев феллаху приходится равномерно работать от зари до зари, а во время разлива, кроме того, отбывать ежегодно тревожную страду, пока не совершится до конца весь период затопления, решающего всецело судьбу главнейших урожаев... И рабочего скота у него немного, и орудия немудреные, и он во всем поспевает прежде всего с парой своих крепких и необыкновенно широко в плечах расставленных длинных рук, которые не боятся никакой работы, но и не «рвутся на ней» до полного измора, словно на приступе, как это выпадает на долю нашему крестьянину: последний в короткую страдную пору должен сделать чудеса удали и молодецкой ухватки и заставить не раз вытаращить глаза горожанина, приехавшего в деревню на временный покой и сердобольно следящего за тем, как вот этот неповоротливый, с виду неважный паренек целые недели работает по 15 часов в сутки, не покладая рук, а придет конец рабочей поре, он и в ус не дует, только встряхнется — и опять молодец хоть куда, если только его маленькая хозяйственная ладья проплывет благополучно домой мимо опасного рифа в образе деревенского кабака.

Феллах, наоборот, работает не торопясь, мерно, плавно, без натуги, один день, как и другой, как будто заранее размеряя свою силу на весь долгий срок своего служения земле-кормилице. Не успеют брызнуть на поле первые лучи восходящего солнца, а он уже там и уже за работой. Коснется ли вечернее солнышко края неба и станет «заваливать» на покой, а уж феллах не дожидается, как у нас, «румяной зари», а бежит проворно в свой дом, который всегда недалеко...»

Бесконечная деревня

Никогда египетский крестьянин не знал просторов полей.

Я переводил Лютфи Гомаа отрывки из Клингена. Он внимательно слушал, расспрашивал о деревне русской и советской.

— Мы как будто на двух полюсах по природным условиям,— говорил он.— Простор и теснота... Оставь за спиной одну деревню, пройдись по дамбе или вдоль канала три-четыре километра, а то и меньше, и перед тобой уже другая. И так весь Египет. Феллах днюет — обедает и отдыхает в полуденный зной — в поле, но ночует за пределами деревни только в исключительных случаях, когда нужно охранять урожай. Не дожидаясь захода солнца, он спешит домой.

Грязно-коричневые жилища феллахов образуют деревни с населением иногда до пятнадцати-двадцати тысяч человек. Всего деревень таких четыре тысячи на страну, да еще тысяч тридцать хуторов. Словом «деревня» мы давно уже стали обозначать селения, где живут крестьяне, и не задумываемся над тем, что этимология слова «деревня» — от «дерево», «деревянный». Происхождение его чисто русское. Из дерева рубил русский крестьянин дом, деревом укреплял его отдаленный предок стены землянки. Но и латинское, и немецкое, и франко-английское слово «деревня», как и соответствующие им арабские эквиваленты, не имеет отношения к дереву.

В Египте дерево — очень дорогой строительный материал. Только на перекрытие крыши и — реже — на каркас дома идут стволы пальм. Феллах живет землей, на земле и — в определенном смысле — в земле. Стены жилищ, основу которых образуют сухие стебли кукурузы или тростника, кладут из саманных кирпичей и обмазывают нильским илом, смешанным с рубленой соломой, навозом, глиной. Столь непрочный строительный материал требует сравнительно толстых стен — до тридцати-сорока сантиметров. Фундамент делают из обожженного кирпича или из мелкого камня, чтобы оградить дом от проникновения влаги. Вместо окон небольшие отверстия сечением в половину квадратного метра, которые в холода затыкают тряпьем. Дверной проем загораживают циновкой, потому что двери дороги. На кровлю идут пальмовые листья, стебли кукурузы, хлопка или камыша; потом укладывают циновки, набрасывают ил, смешанный с золой, и утрамбовывают. Дождей практически нет, поэтому крыши плоские. Там хранят топливо — хворост или сушеный навоз. Там же ночуют куры и — в жару — люди.

При египетской сухости и жаре кучи топлива на крышах тесно сгрудившихся домов всегда пожароопасны; каждый год огонь пожирает жилища феллахов в десятках деревень, приводя ко многим человеческим жертвам. Чаще жилища рушатся от ветхости или от редкого, но всегда грозного ливня. Срок жизни их — двадцать-тридцать лет. На месте разрушенного жилища феллахи тем же способом возводят новое, такое же, как старое, предпочитая не сносить развалины, а утрамбовывать их, делая повыше фундамент.

— Деревни в Египте сплошь состоят из новых домов,— сказал я однажды моему другу.

— Они сплошь состоят из старых,— возразил он.

Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись — оба были правы. Египетские деревни новые — постройкой и старые — планом, формой, характером. Жилище — прах — ил — новый дом — вечный круговорот бытия феллаха. Деревни — такой же памятник египетской цивилизации, как окультуренная, очеловеченная пойма Нила с ее полями, разбежавшимися рощами финиковых пальм, каналами, дамбами, плотинами. Осененные купами пальм, они привлекательны и живописны снаружи. И еще одна их особенность: от Александрии до Асуана они неотличимы одна от другой. И деревни и отдельные жилища лишены индивидуальности. Они часть целого, ячейка сот, выделяться чем-либо для них противоестественно. Лишь там, где живут копты, вместе с белыми минаретами мечетей — или вместо них — поднимаются колокольни церквей.

Но повидавший лучшую жизнь других стран феллах отнюдь не предпочитает мазанку каменному дому. Эмиграция и высокие заработки за рубежом все же меняют внешний облик деревни. Жилище состоятельных людей повторяет архитектуру и строительный материал других средиземноморских стран: их не отличишь от турецких, греческих или сирийских домов. При скудости земельной площади жилища растут вверх, а не вширь. Торчащие бетонные балки, предназначенные для вторых, третьих, четвертых этажей, сейчас столь же характерная принадлежность нового деревенского дома, как обычные в Египте голубятни.

Глинобитные голубятни в виде башен, прямоугольных или круглых в плане, оживляют однообразие египетских деревень. Иногда их красят в белый цвет или покрывают простым орнаментом. Горшки с выбитым дном вмазывают в стены — готовы гнезда. Голубей в Египте едят, это признанный деликатес. Но сколько ущерба голуби наносят урожаю, трудно подсчитать.

Через деревню проходят одна-две-три улицы, иногда — вдоль каналов. По ним может проехать автомашина, но остальное — узкие переулочки, где, раскинув руки, коснешься противоположных стен. Здесь вряд ли проедет повозка. Пыль, грязь и нечистоты на немощеных улицах и в переулках угрожали бы и транспорту и здоровью, если бы не сухая жара и солнце.

В деревнях есть мечеть или церковь. В больших поселениях их несколько. Не обязательно мечеть должна быть зданием, для молитвы служит и просто утрамбованная и сравнительно чистая площадка. На призыв муэдзина каждый раз собираются отнюдь не все жители и даже не большинство. Но на пятничную проповедь ходят почти все мужчины, как копты — в воскресенье в церковь. Христиане, впрочем, идут в церковь вместе с семьями.

В узкой долине Нила деревни отступают от полей, сберегая драгоценную землю для обработки, и жмутся к пустыне. Но пустыня — чужой, враждебный мир. Там живут злые духи-ифриты, там можно устроить кладбище. Феллах не любит пустыни и не пойдет туда.

Дом феллаха

Начинать знакомство с деревней нужно с кофейни.

Мы остановили машину около нескольких столиков с колченогими стульями под навесом из сухих пальмовых листьев. Рядом на примусах готовили кофе и булькали чайники, мелькали фигурки на экране телевизора. Мы заказали по чашечке кофе, но заплатить за него нам так и не удалось. «За все уже уплачено»,— сказал с улыбкой разносчик, и из-за соседних столиков приветливо помахали руками крестьяне. Скоро завязалась беседа, и нам стало ясно, что в наши дни кофейня становится не только родом клуба, но и центром, где создается общественное мнение, которое может совпадать, а может и расходиться с общественным мнением, формируемым традициями, стариками, имамами или муэдзинами, старостой-омдой.

У мечети, на площади, обычно располагается деревенский базар. Торгуют скотом и мясом, гончарными изделиями и сахарным тростником, корзинами и горшками, домашним сыром и маслом. Сапожник тут же шьет сандалии, а цирюльник бреет своих клиентов. Но прошли навсегда времена изоляции Египта от мирового рынка. На базарах захолустных деревень найдешь не только велосипеды или яркие ткани, но и транзисторы из Гонконга, южнокорейские батарейки и электрические фонарики. Ревут мотоциклы, урчат грузовики, заглушая крики ослов или недовольное ворчание верблюдов.

Чтобы понять жизнь феллаха, нужно переступить порог его жилища. Мир феллаха оставался, да, пожалуй, и сейчас остается чуждым и враждебным городскому интеллигенту, книгой на непонятном языке, которую он редко может правильно прочитать. Возьмем хотя бы роман «Возвращение духа» Тауфика аль-Хакима, ставший на полку египетской классики.

«Он увидел маленький дворик, наполовину прикрытый навесом из стеблей хлопчатника и высушенного навоза, и в глубине его небольшую комнатку,— читаем мы.— Дверь комнатки была тоже открыта. Мухсин окинул взглядом то, что в ней было, и увидел зрелище, которого не забудет. Эта комнатка служила хозяевам дома спальней — в ней была печь, на которой лежали циновка и несколько одеял. В углу комнаты Мухсин увидел корову, перед которой была брошена охапка клевера, между ее задними ногами стоял красивый теленок-сосунок, тянувшийся к ее вымени. Больше всего поразило Мухсина то, что рядом с этим сосунком-теленком он увидел грудного младенца, вероятно, сына хозяина, который отталкивал и отпихивал теленка от вымени коровы. А корова стояла спокойно и неподвижно, не препятствуя ни тому, ни другому и как будто не оказывая предпочтения никому. Казалось, что они оба — и теленок и младенец — ее дети».

«Западник» по своей культуре, либерал по политическим убеждениям, маститый писатель решил в дни молодости окунуться в гущу собственного народа. Сделав это, он скорее всего ужаснулся, но, подавляя испуг и разочарование, умилился и нарисовал всем своим художественным воображением идеальный образ феллаха — эдакий нерасплескавшийся сосуд всяческих добродетелей, хотя некоторым позднейшим его произведениям, посвященным деревне, не откажешь в реализме. Читая «Возвращение духа» Тауфика аль-Хакима, невольно вспоминаешь горькие слова человека, познавшего и понявшего феллаха как никто другой,— А. Аиру:

«Берясь за темы «земледелец» и «красота полей», смешивая крестьянина с пейзажем, поэты и художники всех времен... способствовали приукрашиванию сельской действительности. Они нарисовали прекрасные фрески, но в то же время приучили нас видеть в крестьянской жизни лишь живописные и сентиментальные ее стороны, принимать картину за действительность. «Священный жест сеятеля» обычно скрывал от нас самого сеятеля».

Прямо из деревенской кофейни молодой крестьянин пригласил нас к себе домой. Его жилище состояло из одной комнаты, где на жаровне готовят пищу, а дым выходит через отверстие в потолке. Здесь же — постели, и здесь же домашний скот, общение ребенка с которым так умилило героя аль-Хакима почти полсотни лет назад. Пол в жилище — утрамбованная земля. Имущество составляли кастрюли, примус, жаровня, низкий столик, глиняные кувшины, кусочек зеркала, деревянный сундук.

В доме побольше обычно две-три комнаты: кухня-спальня, хлев, гостиная или отдельно хлев и внутренний дворик. Но скученно живет и состоятельный хозяин. Дом существует не для житья, а скорее для ночлега. Большую часть времени феллах проводит вне дома. Часто даже ест на свежем воздухе, а летом спит на крыше.

В наши дни меняются и жилища, и обстановка в них. Кто на ослике, а кто на мотороллере доставляет домой газовые баллоны, и вот хозяйка суетится уже не у жаровни, а у плиты, приготовляя фасолевую похлебку. Пластмассовые ведра стоят бок о бок с глиняными горшками, в гостиной появляются кресла, шкаф и транзисторный радиоприемник.

В доме, куда нас пригласили, на земляном полу, рядом с тяжело вздыхающим буйволом, кричал, пел, играл, мерцал цветным экраном японский видеомагнитофон последней модели на батарейках. Гордый владелец его вернулся с заработков в Кувейте или Абу-Даби и приволок с собой электронное заморское диво. Именно поэтому он и зазвал иностранца к себе.

Как жилище феллаха лишено индивидуальности, так и одежда его кажется униформой. На голове он носит фетровую тюбетейку, на которую в праздники может намотать тюрбан из полотенца, а если побогаче — из ткани. Одет феллах в длинную рубаху до пят с широкими рукавами и без воротника — галабею. У состоятельных она из тонкого сукна, у бедняков — из самой дешевой ткани, чаще всего синей, белой или коричневой. Работая в поле, феллах затыкает галабею за пояс или, сняв ее, остается в белых штанах ниже колен, в рубашке и жилете. В жаркую пору, особенно работая у шадуфа или Архимедова винта, он обнажается по пояс. У феллаха может быть пара сандалий без задника, но ходит он, как правило, босиком. Мальчики носят короткую полосатую галабею или, как в городе, бегают в пижамах. Молодые феллахи все чаще, но пока не в большинстве, одеваются по-европейски, в брюки и рубашку.

Женщины, даже молодые, в своей одежде более консервативны. Почти поголовно они надевают черные или коричневые платья-мелаи, ниспадающие до пят. Именно в таком наряде стоит девушка в скульптурной группе Махмуда Мухтара «Возрождение Египта» перед аллеей пальм, ведущей к зданию Каирского университета. На голове они носят платок или покрывало. Руки женщины закрыты, платье перехвачено под грудью. Самая бедная женщина носит украшения — серебряные и медные, а с ножными браслетами она просто не расстается. Одежда феллахов и феллашек собирает дорожную пыль, но в остальном она гигиенична, соответствует климату и гармонирует с окружением.

Что же до чистой питьевой воды, то ею и по сей день вряд ли обеспечена треть деревень. Абсолютное большинство феллахов пьет воду из Нила, из каналов, в которых купаются, стирают белье, куда выливают отходы. Правда, вода, хранящаяся в пористых глиняных кувшинах, несколько очищается, но отнюдь не дезинфицируется. Антисанитария награждает египетскую деревню дизентерией, трахомой.

Кроме плодородия, Тропическая Африка посылает в Египет и свои болезни. Упомянем хотя бы одну из них — шистосоматоз. Пресноводные улитки из Судана — носители личинок шистосом, которые внедряются через кожу в тело человека. Болезнь терзает более половины египтян. Сейчас открыты эффективные средства ее лечения, но нужны годы, чтобы они охватили всех феллахов.

Лепешка с овощами

Еще одна поездка в египетскую деревню. Тишина, наполняемая скрипом сакии и квохтанием кур у соседа. Хозяин, пожалуй, середняк по египетским масштабам, владелец полутора федданов земли. С трудом уговорив его не резать козленка, мы сели за обычный крестьянский обед. На низком столике в центре стояло блюдце с кусочками старой брынзы — граммов сто пятьдесят — для шести мужчин. Каждому хозяйка положила по две лепешки — двуслойных, без мякиша, выпеченных из американской муки в деревенской печке, врытой в землю, сочный молодой лук, несколько зеленых стручков с крупными и вкусными молодыми бобами, злой стручковый перец. Вот, пожалуй, и все. На десерт — блюдечко с патокой, вываренной из сахарного тростника, что феллахи называют «черным медом» в отличие от «белого», пчелиного. Потом был крепкий, прокипяченный до черноты, и очень сладкий чай. Горячую фасолевую похлебку феллахи едят по вечерам.

Раньше феллахи выпекали лепешки из кукурузной муки, смешанной с небольшим количеством проса и пшеницы. Что же до молока и творога, то они были в рационе в каких-то количествах только у владельцев буйволицы или коровы. Для большинства молочным скотом была коза.

Нормы и структура питания феллахов менялись в течение века. Резкое ухудшение рациона крестьян произошло в первой половине нашего столетия. Войны, кризисы, депрессии, полуколониальный грабеж англичан сказывались на их питании. Развитие круглогодичного орошения принесло специфические болезни, мало известные раньше. Выборочные исследования показали уменьшение физических сил и выносливости крестьян. Возросло употребление наркотиков, особенно очень крепкого чая, ставшего заменителем наркотиков. Его употребляли по нескольку раз в день, обеспечивая искусственное возбуждение, но разрушая организм.

За последние годы питание египтян по калорийности, не по составу, несколько улучшилось, но крайняя бедность остается уделом большинства феллахов.

Эта ситуация подходит под жестокие пословицы, горько фиксирующие имущественное неравенство: «У кого нет филса (самой мелкой монеты), тот и не стоит филса», «У кого в кармане деньги, тот ест мясо полной чашей, у кого нет — нюхает его запах». А вот — то ли ирония, то ли горькая насмешка над самим собой: «Крестьянин ел яблоко, сказал: редиска лучше». Яблоко — редкая и дорогая роскошь в Египте — считается фруктом богачей. Крестьянин редиску знает, а яблоко — нет.

Окончание следует

Алексей Васильев, доктор исторических наук

Прыжок на льдину

В Северном Ледовитом океане работает комсомольско-молодежная станция «СП-28». Часть грузов для нее доставлена авиапарашютной экспедицией «Экспарк-86». Во время тренировок перед грудным сезоном 86-го года наш корреспондент встретился с участниками экспедиции «Экспарк-86» и попросил вспомнить май 1984 года, когда — впервые в истории освоения Севера — парашютный отряд приледнился на месте будущей дрейфующей станции «Северный полюс-27».

Неподалеку от Певека, среди льдин Тиунской губы, тонули люди. Им здорово мешала промокшая до нитки и отяжелевшая меховая одежда. Они барахтались в воде — и казалось, из последних сил. А на берегу толпился народ, но никто не двигался с места.

Наконец тонувшие забрались в свои лодки и подгребли к берегу. Ступая на землю, они... улыбались.

В тот день на берегу Тиунской губы отрабатывался один из элементов «Экспарка-84».

Что такое «Экспарк»? Расшифровать это слово, нетрудно: эксперимент парашютный арктический. Предшествовали ему тщательная подготовка участников и детальный расчет с учетом мнений полярников.

Сколько стоит доставка самолетом каждого литра горючего на «СП»? Дорого. Очень дорого. А ведь полярникам, кроме горючего, еще многое необходимо доставить. Значит, нужны новые и новые рейсы с посадкой на ледовом аэродроме. Но, бывает, летной погоды приходится ждать и сутки, и двое, и трое... Переменчивая погода. Трудность и дороговизна строительства ледовых аэродромов. Малая вместимость Ан-2 — он берет на борт лишь две бочки горючего... А что, если груз, да и самих полярников отправлять к их временному месту жительства тяжелыми самолетами и выбрасывать на парашютах?

...Четырнадцать участников «Экс-парка» собрались в Певеке. Но прежде чем подняться на борт Ил-76, нужно было еще и еще раз проверить готовность каждого участника эксперимента. Потому, например, и «купались» они в холодной воде. После этого врач экспедиции Владислав Лучшее всех тщательно осмотрел и остался доволен: никто ни разу даже не чихнул.

Руководитель экспедиции Александр Захарович Сидоренко — заслуженный мастер парашютного спорта СССР. Он не раз прыгал в экстремальных условиях, приземлялся на высоте 7100 метров на Памире. И еще два заслуженных мастера спорта прилетели в Певек: Владимир Ильич Прокопов и Владимир Дмитриевич Чижик, совершившие вместе 10 000 прыжков, в том числе на вершины Памира и Эльбруса. Остальные участники «Экспарка» совершили не менее 1000 прыжков каждый.

Подготовка шла своим ходом, как вдруг сообщение: «На «СП-26» срочно требуется горючее. Раскололо льдину. Ил-14 не может сесть». Нужно выручать полярников. Эксперимент начинался раньше намеченного срока.

Два могучих Ил-76 загрузили восемьюдесятью бочками с горючим, к бочкам присоединили грузовые парашюты. Тяжелые самолеты оторвались от взлетной полосы и ушли за горизонт. Вскоре от начальника «СП-26» поступила телеграмма: «Благодарим за помощь. Груз лег в строго намеченном месте. Желаем дальнейших удач!..»

Конечно, уже бывали случаи, когда полярникам сбрасывали продовольствие и горючее на парашютах. Теперь же цель арктического парашютного эксперимента, который проводил Государственный комитет СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды, а также другие организации, была значительно шире: предстояло на практике доказать возможность создания станций «Северный полюс» с помощью парашютистов.

И вот настал долгожданный день. Координаты будущей «СП-27» были таковы: 78 градусов 27 минут северной широты, 160 градусов 58 минут восточной долготы. От Певека до указанного района — 1018 километров. Два тяжело груженных Ил-76 поднялись в воздух и легли на заданный курс. На борту одного самолета находился хорошо упакованный трактор ДТ-75 с запасными частями, в другом — сами парашютисты и различные экспедиционные грузы: продукты, оборудование.

Когда до льдины, на которую предстояло прыгать, оставалось минут пятнадцать лета и раздалась команда: «Приготовиться!», Владимир Прокопов, тщательно осматривая у всех парашютное снаряжение, посоветовал: «Главное — держитесь кучнее, ребята». Конечно, такое понятие, как точность приземления, им было хорошо известно. Но одно дело приземляться, совсем другое — приледняться. Известно, что в этих краях человек в одиночку не отходит от лагеря далее чем на сто метров. Но и это еще полбеды. А лунки? А торосы? А широкие трещины во льдах? В общем, причины для волнения все-таки были.

Самолеты снизились. Сбросили радиомаяк. Внизу, под крыльями,— ледяная, метров двести в длину, двести в ширину, площадка. Ил-76 пролетает в секунду чуть более ста метров, замешкаешься, беды не избежать.

Над громадным трактором ДТ-75, отделившимся от хвостовой части самолета, наполнились тугим ветром пять куполов. Следом за трактором закачались под куполами экспедиционные грузы. Теперь — люди.

Первым прыгал Александр Сидоренко, за ним — врач Владислав Лучшев...

На фоне белого безмолвия раскрылись оранжево-белые парашюты. Вскоре четырнадцать человек стояли на льдине, а в небе светились четырнадцать звездочек: каждый выпустил ввысь зеленую ракету — живы, невредимы.

Потом были поздравления и крепкий сладкий чай. Кок Анатолий Загородних приготовил горячий ужин. Ни одна емкость, даже стеклянные банки, в которых хранились продукты, опустившись на парашюте, не разбились. После ужина собирали щитовые домики...

На следующий день занялись трактором. ДТ-75 своим ходом сошел с платформы, а затем на нем перевезли горюче-смазочные материалы. Расчистили аэродром.

Три дня прожили четырнадцать человек на ледовой площадке — месте будущей станции «Северный полюс-27». Этого времени было достаточно, чтобы сказать с уверенностью: «Экспарк» удался. Оказывается, в восемь раз быстрее можно создать станцию «СП» без малейшего ущерба для быта полярников, при этом втрое сократив материальные затраты.

— Да, «Экспарк» удался,— подтвердил Александр Захарович Сидоренко.— И все-таки это был эксперимент. Пробный шар, так сказать. Все последующее время мы изучали его результаты: как лучше упаковывать грузы, как точнее сбрасывать их, какие парашютные системы применять, какого цвета должны быть купола и так далее. Сотни вопросов. Опыт такого эксперимента должен был подсказать, как действовать дальше.

Сидоренко рассказал, что предполагается продолжать эксперимент в течение пяти лет. Испробовать парашютный метод выброски грузов, техники и людей даже в Антарктиде, чтобы облегчить и удешевить связь между станциями Молодежная и «Восток». А вообще-то видятся сотни вариантов, когда парашютный метод может быть полезен: в Арктике, при создании дрейфующих станций, это уже ясно; при освоении новых месторождений и создании базовых поселков в таких труднодоступных, суровых районах, как, например, Ямал; в аварийных ситуациях — при землетрясении, наводнении и т. п.

— За людьми дело не станет,— говорит Сидоренко.— После эксперимента «Экспарк-84» к нам в Управление авиационной подготовки и авиационного спорта ЦК ДОСААФ пришло пятьсот заявлений от желающих принять участие в эксперименте. И какие люди пишут! Посмотрите...

Сидоренко протянул пачку карточек. Читаю характеристики парашютистов-спортсменов, людей самых различных специальностей: монтера связи, токаря, медсестры, шофера, механика-водителя, врача... «Освоил многие типы парашютов. Прыгает с любого типа летательных аппаратов». «В стрессовых ситуациях действует спокойно, расчетливо». «Спокойна. Дисциплинированна. Правдива. Работоспособна. Прыгает смело, уверенно».

— Знаете, о чем мы мечтаем? — Сидоренко помолчал мгновенье и продолжил: — У парашютистов после 30—35 лет рекорды, как правило, кончаются. А ведь это люди в расцвете сил: их физический, психологический, нравственный потенциал очень велик. Как можно его не использовать? А что, если во всех регионах страны создать из таких парашютистов отряды, готовые в любое мгновение вылететь по сигналу SOS...

Я уверен,— заключает Сидоренко,— применение парашютных отрядов в народном хозяйстве и в экстремальных ситуациях имеет большое будущее.

А. Кучеров

Читая карту Арктики...

Русская губа и Соловецкий залив на Шпицбергене, Русская Гавань и Поморская губа на Новой Земле, Русский остров в Карском море, Русско-Устьинская протока Индигирки, Русская Кошка в Беринговом море — все это свидетельства вклада отечественных мореходов в освоении Арктики.

Много на ее карте древних именных названий — Земля Панькова, острова: Матюшев, Матвеев, Макар; губы Логинова, Ванькина, Валькова; лагуна Ивашкина; протоки Трофимовская, Киселева, Уларова. Вряд ли мы узнаем когда-нибудь, кем были эти люди... Пока, во всяком случае, попытки связать эти древние географические названия с именами конкретных людей чаще всего кончаются неудачей. Так, например, названия губы Кармакульская и мыса Инков восходят, на мой взгляд, не к фамилиям мезенцев Кармакуловых и Инковых из деревни Дешковской, как утверждал историк М. И. Белов, а, как и сами фамилии, к древним словам «кармакул» — подводный камень и «инка» — нерусская женщина, ненка.

Преднамеренно давать названия в честь известных мореходов (их называют мемориальными) стали лишь в XIX веке. Так, место на Шпицбергене, где зимовал и был похоронен промысловик Иван Старостин, исследователь Арктики Норденшельд предложил назвать мысом Старостина. Мыс Дежнева на Чукотке был назван в 1898 году в честь русского первопроходца Семена Ивановича Дежнева, который прошел из Северного Ледовитого океана в Тихий.

Мыс Рахманина и мыс Ахматова (Юшкова) появились на карте уже в советское время, во время экспедиции на «Персее» в 1927 году. Мезенский кормщик Федор Ипполитович Рахманин, живший в XVIII веке, шесть раз зимовал на Шпицбергене, пять — в Сибири и двадцать шесть — на Новой Земле. Именно с его слов историк В. В. Крестинин записал старинные названия Новой Земли. Испытанный кормщик Афанасий Юшков в 1757 году ходил из Архангельска на Новую Землю для поисков серебряной руды и умер в пути.

В отличие от западного древнее восточносибирское мореплавание осуществлялось служилыми людьми, сведения о которых отложились в архивах довольно полно. Исследовав их, можно почти наверняка утверждать, что острова Дунай и Колесовский, протоки Голыженская и Стадухинская, селения Зырянка и Ожогино, мысы Вагина и Чуркина в Якутии названы в честь казаков-первопроходцев. Некоторые из них местным населением изменены до неузнаваемости. Так, название реки Бузихи, данное в честь морехода Елисея Бузы, с большим трудом угадывается в современном названии правого притока реки Лены — Бёсюке.

«Признаки» пустынных берегов

На побережье русской Арктики много крестов: их ставили поморы как опознавательные знаки, «признаки», своего рода маяки; их ставили по обету или в благодарность судьбе за удачу в промысле, или за избавление от беды. На пустынных берегах кресты были видны издалека...

Уже в XVI веке поморы назвали залив на западном побережье Новой Земли Крестовой губой, от нее протянулась цепочка одноименных названий. Крестовые острова в Баренцевом море назвал Баренц в 1594 году: там он обнаружил русские кресты.

Наиболее крупный в дельте Лены остров сибирские мореходы еще три с половиной столетия назад тоже называли Крестовым, так как здесь стояли три казачьих креста. Со временем кресты упали, и освоившие здешние промыслы якуты стали именовать остров Арга-Муора-Сисе, что означало «Западный морской хребет». Отделяющая его с юга протока, пока ее не замыло окончательно, долго еще называлась Крестяцкой — от якутского «Крестях», то есть «С крестами».

«Поставлен... кормщиком... со товарищи»

Маленькая речка Крестовая на западном побережье острова Котельного обязана своим происхождением знаменитому кресту Геденштрома. Его в 1811 году обнаружил промышленник Яков Санников.

Под крестом были найдены останки человека и предметы охотничьего обихода, говорившие о посещении кем-то острова Котельного задолго до его официального открытия в 1773 году. К сожалению, ни эти предметы, ни крест не были тщательно исследованы, хотя начальник экспедиции М. М. Геденштром доставил их в столицу.

Крест Геденштрома видел еще в конце прошлого века историк И. М. Пыляев. «Простой деревянный крест, обложенный свинцовыми листами, с вырезанными буквами НМА, находится в Царском Селе в арсенале»,— писал он в книге «Окрестности Петербурга». Однако это сообщение осталось незамеченным и в литературе по истории Арктики считалось, что на кресте Геденштрома надписи не было. Но, увы, то ли Пыляев неправильно прочел или неправильно записал цифры, обозначенные буквами кириллицы, дата из них не складывается. Уточнить же надпись уже невозможно. Во время войны фашисты разрушили все дворцовые постройки. Тогда же, видимо, погиб и крест Геденштрома...

На многих крестах, установленных мореходами-поморами, были надписи. Хотя дерево в Арктике сохраняется долго, но надписи на них потомкам полностью прочитать удается редко. Жестокие полярные пурги быстро стачивают вырезанные буквы.

В 1833 году штурман П. К. Пахтусов нашел на восточном побережье Южного острова Новой Земли повалившийся лиственничный крест с неполностью сохранившейся надписью: «Поставлен сей животворящий крест на поклонение православным християнам, зимовщики, 12 человек, кормщик Савва... анов, на Новой Земле, по правую сторону Кусова Носа». На большой перекладине Пахтусов с трудом прочел: «ЗСН оду июля 9 дня», то есть 7250 году от сотворения мира, или 1742 году от рождества Христова. Он решил, что это крест олонецкого промышленника Саввы Лошкина, который за три лета первым обогнул с севера Новую Землю. Пахтусов предположил, что на кресте вырезана или вторая фамилия Саввы — Фофанов, или его отчество. Правда, позже исследователи сомневались в версии Пахтусова, потому что из преданий известно, что Савва Лошкин отправился в свое плавание не в 1742 году, а в 1760 году. Остается лишь гадать, кем допущена ошибка в датировке этого плавания. На картах же сохраняется данное Пахтусовым название — река Саввина.

В 1930 году писатель И. С. Соколов-Микитов в Русской Гавани списал с креста такую надпись: «Поставлен с. к. (сей крест.— С. П.) промышленником кормщиком шуерецким Степаном Горяковым с товарищи 1842 августа 8 дня. Место Баренци по-старому у Богатого острова». Эта надпись дала жизнь сразу трем названиям на Новой Земле — мысу Шуерецкому (по селу Шуерецкому Кемского уезда), полуострову Горякова и острову Богатому.

Арктические шары

Заимствованное из финно-угорских языков слово «шар» у поморов означает «морской пролив». Особенно много «шаров» на Новой Земле. Все это древнейшие названия.

Прежде всего вспоминается Маточкин Шар, то есть пролив, пересекающий Новую Землю. А Костин Шар назван так вовсе не в честь какого-то Кости-Константина. В XVII веке на карте шведа Э. Пальмквиста при входе в пролив был показан мыс Костяной Нос (теперь это Костин Нос). «Костями» поморы называют подводные камни в море.

Костливый берег — берег скалистый, с множеством гряд и камней. Так что правильнее было называть пролив Костливый Шар. Неподалеку лагуна Обманный Шар — ее из-за низкого перешейка в плохую видимость часто принимали за пролив, ведущий в Костин Шар.

Никольский Шар, как и все подобные поморские названия, скорее всего дан в честь покровителя моряков святого Николая. Петуховский Шар отделяет от Новой Земли Петуховский архипелаг (в старину — просто Петухи). Югорский Шар между островом Вайгач и Югорским полуостровом назван так потому, что предгорья Северного Урала новгородцы называли Югорией, а хантов и манси, живших там,— югрой.

Большой и Малый Шар есть на Енисее, а Ильин Шар — даже далеко на востоке, в устье реки Яны. Мало того, сравнительно недавно, в 1933 году, на севере Новой Земли появилась река Гришина Шара. Она получила имя зимовавшего на полярной станции охотника, принявшего ее за пролив.

Поморский словарь

Из первого описания Новой Земли В. В. Крестинина, изданного в 80-х годах XVIII века, видно, что лишь половина старых поморских названий осталась на современных картах. Но осталась! Читаешь их — словно листаешь поморский словарь... Правда, многие слова, от которых образованы названия, основательно подзабыты и часто требуют пояснения.

Не за обилие грибов, например, названа Грибовая губа, а за подводные наносы песка уступом — «грибы». Обседья губа — значит обжитая губа. («Обсидеться — привыкнуть к месту, как обживаться, осваиваться с ним»,— поясняет В. И. Даль.) Мыс Перевесинский, возможно, от слова «перевесье», так в старину называли место ловли птиц сетями-перевесами. Через этот высокий мыс и сейчас проходит перелет птиц.

А вот еще одно название — Вайгач. Остров Вайгач. Сколько самых невероятных предположений о происхождении этого названия было высказано! Созвучные слова находили и в голландском, и в немецком, и в английском языках. Считали, что оно может происходить от русского слова «ваять» — делать идолов: здесь когда-то находился древний жертвенник ненцев, почему они и называли остров «Святая Земля». Голландский картограф Николас Витсен утверждал, к сожалению, не приводя доказательств, что остров назван в честь некоего Ивана или Яна Вайгача.

А недавно географы обратили внимание на старинное архангельское слово «вайгач» — наносный, намывной, нижний (по течению) конец острова; наносная мель, коса, кошка. Его приводит в своем словаре В. И. Даль, правда, со знаком вопроса. Но, думается, этому древнему термину и надо отдать предпочтение.

Обычно считают, что старинное название Новой Земли — Матка — дано поморами за богатство здешних промыслов. Но, возможно, происхождение этого названия связано с древним деревянным компасом-маткой (от финно-угорского «матка» — путь, дорога, направление). Лексикограф А. О. Подвысоцкий еще в прошлом веке высказал предположение, что архипелаг назван Маткой «не оттого ли, что в такое дальнее плавание, как Новая Земля, опасно плавать без матки». А уже от уменьшительного «маточка» пошло название Маточкин Шар, что означает — Новоземельский пролив.

Название губы Дыроватая происходит от заполняющих губу многочисленных островов, между которыми много проливов, то есть «дыр». Бухта Лямчина названа так, видимо, потому, что оторочена островами: «лямчить» у моряков в старину означало «оторачивать».

Остров Калтак у южного побережья Новой Земли кому-то из поморов показался похожим на ком обледенелого снега, плавающего в воде,— калтак. Группа камней Толкунцы в заливе Моллера получила свое название от поморского термина, означающего всплески, водовороты, толчею на этом месте при волне. Острова и мыс Потыч названы архангельским словом, им обозначают мелкую губу, вход в которую возможен лишь в полную воду. Название мыса Ошкуй в Маточкином Шаре означает на языке поморов Мыс Белого Медведя.

Острова Западный и Восточный Шелонский в Янском заливе получили название ветра. Юго-западный ветер — шелоник — приносил поморам запах далекой родины их предков — новгородских ушкуйников — с реки Шелони, впадающей в Ильмень-озеро.

Еще совсем недавно одна из проток реки Яны называлась Кочевой. Не потому, что она кочевала, а потому, что когда-то, столетия назад, по ней плавали казачьи коми. Неподалеку, кстати, расположено одно из древнейших якутских поселений — село Казачье. Остров Лодейный есть в Кандалакшском заливе, а губа и мыс Лодейные — на Кольском полуострове. А сколько «гляденей», «кошек», «луд», «толстиков», «наволоков», «носов» и других поморских терминов сохранила нам Арктика!

Да, карта Арктики — поистине бесценное свидетельство неудержимого движения поморов в высокие широты.

С. Попов, инженер-гидрограф, почетный полярник

Золотое руно

Отрывки из новой книги Т. Северина «Путешествие Ясона», любезно предоставленной редакции автором. Книга выйдет в свет в русском переводе в издательстве «Физкультура и спорт».

План путешествия вверх по реке Риони, столь безупречно разработанный грузинскими друзьями, с треском провалился. Когда добровольцы из гребного клуба обследовали реку, чтобы найти для «Арго» наилучший фарватер, никто не мог предвидеть, что в середине июля ни с того ни с сего разразятся грозы. Теперь течение Риони было намного сильнее, чем предполагалось, и уровень реки то повышался, то понижался, порой совершая скачки в шесть футов за двенадцать часов. Как тут загадывать наперед? Отмели появлялись, а потом вновь уходили под воду, основной поток перебрасывался с одной стороны острова, лежащего посредине реки, на другую; огромные массы плавника неслись, крутясь в водоворотах, по излучинам и грозили повредить винты или запутывались в буксирном тросе.

Поначалу нас взял на буксир моторный катер, но очень скоро стало ясно, что его двигатель не может бороться с течением. Кто-то послал за помощью. Вскоре появился другой буксир — покрупнее и более мощный. Несколько километров он тянул «Арго» против течения, а потом все-таки сел на мель. Буксир затрясся, пытаясь высвободиться из плена отмели,— мощный фонтан ила взметнулся из-под винтов, в воздухе запахло перегретым маслом. Мы отцепили буксирный трос, и тут же к «Арго» устремился целый рой лодок с подвесными моторами — теперь они взялись буксировать нас.

Илья Перадзе с необычайным воодушевлением руководил операцией спасения. Он бешено размахивал руками, выкрикивал приказания флотилии моторок, натягивавших буксирный трос,— их двигатели, сражаясь с течением, завывали на предельных оборотах, словно тысячи комариных писков слились в один. Снова было появился большой буксир, вложил посильную лепту, пытаясь помочь «Арго», и с грозным ревом сел на мель, теперь уже окончательно. Мы ушли вперед, и буксир исчез за поворотом. Последнее, что мы видели,— его команда, смирившись со стихией, тыкала вокруг корпуса судна красно-белым полосатым шестом, пытаясь найти подходящую глубину, чтобы столкнуть туда катер.

Впрочем, грузины не из тех людей, что опускают руки. Они были полны решимости не мытьем, так катаньем доставить «Арго» в Вани. Ничто не могло остановить их, даже Риони с ее невообразимыми капризами. Словом, то, что началось как небольшое дополнение к основному путешествию, вскоре развилось в отдельный сюжет и стало одним из самых восхитительных эпизодов всего предприятия. Энтузиазму наших атлетических хозяев не было предела. Когда флагман комариной флотилии выскочил на мель, рулевой лодки отбросил буксирный конец в сторону, а следующая моторка резко свернула, чтобы найти подходящий проход. По три-четыре лодки выскакивали вперед и рассыпались по всей реке, отыскивая фарватер.

«Арго» всего-то нужно было два-три фута глубины, и тем не менее он частенько садился на мель. Тогда все выпрыгивали за борт и, оказавшись по пояс в воде, толкали, раскачивали, тянули лодку и наконец буквально на руках выносили ее на глубину. Когда река стала мелка даже для комариной флотилии и подвесные моторы отказались работать, все аргонавты попрыгали в Риони и потащили лодку волоком, рассекая грудью пенные волны. О том, что «Арго» вышел на фарватер, мы узнали, когда самые первые силачи скрылись под водой. Все это делалось с таким жизнерадостным возбуждением, с таким даже щегольством, что невозможно было не окунуться в веселую стихию этой кампании.

Понятное дело, грузины хотели в полной мере ощутить, что они внесли важный вклад в достижение экспедицией конечной цели, и перемещение «Арго» волоком вверх по реке было яркой демонстрацией этого. Даже проливной дождь, обрушившийся той ночью — самой мокрой ночью за весь наш поход,— не смог погасить их энтузиазм. Никто не сомкнул глаз. «Арго» стоял в полном мраке на якоре, приткнувшись к илистому берегу где-то в самом сердце Западной Грузии, а сверху лило, и молнии кромсали непроглядную черноту.

На следующий день погода не улучшилась, и, поскольку продвижение «Арго» замедлялось с каждым часом, по мере того, как скорость течения возрастала, Отар Лордкипанидзе (О. Д. Лордкипанидзе — руководитель центра археологических исследований АН ГССР, профессор, возглавлявший группу грузинских ученых, которые сопровождали Тима Северина. О встрече новых аргонавтов в Грузии см. материал «История плавания Тима Северина из Греции в Колхиду, рассказанная им самим и его кораблем «Арго».— «Вокруг света», 1984, № 11.) послал за мной. Как он твердо заявил, грузинские друзья присмотрят за «Арго» и доставят его в Вани, а тем временем Отар покажет мне археологические раскопки, которые он ведет в этих местах. Подобная экскурсия поможет мне понять связи Грузии с античной Грецией и подбросит ключи к тому, почему легенда о золотом руне дожила до наших дней.

Один ключ лежал прямо на земле. После сильных дождей на холмах, возвышающихся над Вани, вода порой вымывает на поверхность золотые предметы. В тот самый день, когда «Арго» вошел в устье Риони, один из помощников Отара Лордкипанидзе, ведший раскопки, нашел в грязи золотую подвеску от ожерелья. В течение многих лет местные жители находят в окрестностях города изящные золотые диадемы, золотые ожерелья, мастерски сделанные из тысяч крохотных золотых шариков, сплавленных воедино, золотые серьги, золотые подвески — словом, всевозможные золотые украшения. Эти находки датируются классическим и эллинистическим периодами, когда на месте Вани процветал античный город, и, хотя то было много столетий спустя после Ясона, для меня самое важное заключалось в том, что золото было — колхское. Его добывали в Грузии. Как отметил Отар, в античные времена Колхида столь славилась производством золота, что греческие авторы нарекли ее «златообильной» — этот эпитет она делила с самими Микенами. Таким образом, золотые предметы, водившиеся у жителей Вани и других городов Колхиды античной эпохи, поддерживали живучесть легенды о золотом сокровище, хранящемся на дальнем берегу Черного моря, и то место, откуда золото исходило, постоянно идентифицировалось с Грузией.

Другим ключом для моих исследований был бронзовый ритуальный топор, который группа Отара Лордкипанидзе откопала за три недели до нашего прибытия. Это было замечательное изделие — той самой формы, которая сохранилась в неизмененном виде со времен бронзового века до начала нынешнего столетия; на памяти живущих топорами именно такой формы грузинские крестьяне расчищали кустарники под посевы. Ритуальный топор, найденный товарищами Отара, датируется восьмым веком до нашей эры. Его украшают фигуры всадников, вооруженных копьем, в коническом шлеме или шапке. Это военный предводитель колхов. Перед нами — самое раннее из известных изображений колхского вождя. Возможно, он правил в долине Фасиса (Риони) как раз в то время, когда здесь высадились Ясон и его товарищи. Этот конный военачальник — пожалуй, наиболее достоверный из всех, открытых археологами образов, который рисует нам, как мог выглядеть царь Эет и его потомки.

Раскопки, проводившиеся в долине Риони выше и ниже Вани, приоткрыли завесу тайны над тем, что представляло собой колхское общество в позднем бронзовом веке. Колхи были оседлыми земледельцами, они строили огороженные частоколом поселения и хоронили своих царей в окружении сельскохозяйственных орудий. Это была совершенно необычная практика, просто уникальная для ранних культур, и Отар Лордкипанидзе предположил, что ту часть легенды о Ясоне, где герой проходит через суровое испытание, распахивая поле по приказу царя Эета, можно интерпретировать как отражение земледельческого мастерства колхов. Конечно, рассказ о том, как Ясон сеял зубы дракона, вполне мог быть списан Аполлонием Родосским со знаменитой легенды о Кадме — мифическом герое, который столкнулся с похожим испытанием и который одолел выросших из зубов воинов тем же приемом, что и Ясон,— бросив в их гущу валун. Однако тот факт, что Эет безошибочно рассчитывал на участие Ясона в земледельческом состязании, где сам царь, по его словам, не знал себе равных, можно с не меньшим успехом объявить свидетельством важной роли, которую играли в древнем мире колхские вожди как предводители земледельческих общин.

Но что означает руно? — спросил я Отара. Почему — при том условии, что Колхида была «златообильной», а ее цари ассоциировались с богатыми урожаями и развитой агрикультурой,— легенда об аргонавтах подчеркивала священный характер именно золотого руна? Отар показал мне глиняную фигурку барана. Она была найдена на жертвенной площадке и явно представляла собой объект культа. В ближайшие дни, заверил меня Лордкипанидзе, он покажет мне десятки, если не сотни священных баранов, а я уж сам должен буду сделать вывод, что они символизируют.

На следующий день «Арго» почти закончил свое речное путешествие, и нас пригласили на представление в честь аргонавтов, которое подготовили жители Вани. В парке на берегу Риони были сколочены подмостки. День уже клонился к вечеру, когда солнце пробилось сквозь облака и залило парк мягким золотистым светом. Дождь перестал, но с утра он шел не переставая, и сейчас зелень деревьев и кустарников казалась необыкновенно свежей. Парк заполнили празднично одетые люди, всюду царила атмосфера веселья, словно городок собрался на большое торжество.

Всех аргонавтов попросили занять первый ряд перед сценой, а жители Вани столпились за нашими спинами. Концерту предшествовала приветственная речь, которую произнес старейшина в национальном костюме. Затем вступил хоровой ансамбль, составленный из местных жителей, их пение было — само совершенство. Виртуозно выступил флейтист; несколько женщин в средневековых одеяниях сыграли нежную мелодию на инструментах, похожих на арфы; в какой-то момент все пространство сцены заполнили сорок или даже пятьдесят мальчиков-танцоров, лет семи-восьми, которые подпрыгивали и притопывали, не задевая друг друга, с большим пылом и в отменном порядке. Потом были еще певцы, еще исполнители, и был очень трогательный номер, когда к солисту, бодрому семидесятипятилетнему старцу, присоединился шестилетний мальчуган и стал вторить, эхом выводя все повороты мелодии,— это был прекрасный символ того, как традиции грузинской культуры сохраняются в веках, подхватываемые новыми поколениями. Под конец выступил танцевальный ансамбль из Тбилиси — единственная профессиональная группа во всем концерте, и без того безупречно слаженном: она показала танец с саблями. С лязгом скрещивались клинки, и в сгущающихся сумерках летели искры...

Наутро мы все вместе — новые аргонавты, наши -хозяева и группа грузинских гребцов — отправились на экскурсию к источнику колхского золота. Мы ехали по дороге, которая сначала шла долиной Риони, а потом стала забирать к северу, углубляясь в холмистые предгорья. Эта долина вполне могла быть частью Бургундии. Та же атмосфера цветущего изобилия и стародавнего экономного земледелия. Те же хлеба, те же бескрайние виноградники, кукурузные поля, сливовые, яблоневые и персиковые сады. Даже пирамидальные тополя — и те очень знакомо выстроились вдоль сельских дорог. Характерные крестьянские дома — низкие строения, чаще деревянные, с крышами из рифленого железа — были воздвигнуты на коротких сваях, которые приподнимали здания над влажной плодородной землей. На каждом шагу были видны приметы прочного сельскохозяйственного процветания, благополучия и буколического достатка. Овощи в изобилии росли в аккуратно возделанных палисадниках. Гуси и цыплята спорили из-за корма с индюшками. Вдоль дорог бродили свиньи, возглавлявшие выводки нетерпеливых пятнистых поросят. Даже собаки выглядели лоснящимися. Обильный влагой дождь с плеском падал на добрую тучную почву, и, когда мы проезжали по мосту над Риони, насыщенная илом река казалась достаточно плодородной, чтобы вести на ней посевные работы.

Мы направлялись в страну сванов, грузинских горцев. Они живут в большинстве своем на склонах Главного Кавказского хребта, хотя раньше их территория распространялась далеко вниз и охватывала равнины предгорий. Поднимаясь в горы, мы увидели первых сванов, которых немедленно узнали по их серым войлочным шапочкам. Эти люди вели дорожные работы — горная трасса была в процессе реконструкции, и ее шоссировали щебнем. Пейзаж более всего походил на кошмарный сон дорожного инженера. Отроги Кавказского хребта высоченными стенами вставали на заднем плане, их взрезали теснины и подпирали невероятно крутые откосы. Дорога извивалась взад-вперед, пытаясь проникнуть в самое сердце массива. Она змеилась по одной долине, затем, не сумев взобраться выше, оставляла этот рубеж атаки, чтобы, перевалив через гребень, проделать еще несколько миль в соседнем ущелье. По временам дорога ныряла в сырые, недавно пробитые туннели или льнула к искусственным карнизам, вырезанным в теле скалы.

Открывались величественные панорамы. Леса горной сосны карабкались по склонам, а далеко внизу, в долине, текла река; плотина превратила ее в длинное извилистое озеро, поверхность которого, словно ковром, была покрыта тысячами плавающих бревен, ожидающих, чтобы их собрали и распилили на доски. С той высоты, откуда мы увидели их, эти плавающие бревна казались не больше спичек. Пейзаж напоминал швейцарский. Это сходство еще более усилилось, когда мы выехали на высокогорное плато.

Маленькие изолированные бревенчатые дома, буренки, пасущиеся на траве, испещренной дикими цветами, дальние снежные пики, мужчины и женщины, скашивающие траву на горных лугах,— все это придавало Кавказу черты альпийского пейзажа.

Мы не успели доехать до места назначения — Местиа, столицы Сванетии,— как упала темнота. Когда мы одолевали последний перевал, впереди, в свете фар, внезапно вырисовалась человеческая фигура, преградившая ним дорогу. Это был молодой человек верхом на серой низкорослой лошадке. В руке он держал нечто вроде тотема — шест с прикрепленной к нему маской, изображавшей духа. Черты маски трудно было разобрать: мешали пляшущие тени. К древку был также привязан кусок материи, развевавшейся на ветру. Лошадка вздрагивала и беспокойно переступала ногами, пугаясь света фар. Машина остановилась, и меня попросили выйти вперед. Позади всадника поперек дороги выстроилась фаланга людей, там были и конные тоже,— все в сванских костюмах и со знамена в руках. Кто-то произнес речь, и мне в руку вложили рог, наполненный каким-то горьковатым питьем. Это оказалась буза — просяное пиво. Передо мной была депутация сванских старейшин, вышедшая навстречу аргонавтам. Раздался цокот копыт, подковы высекли искры из дорожного щебня, маленькая кавалькада развернулась и пошла рысью впереди машины, с этим эскортом мы и въехали в Местиа.

Сванетия, страна сванов,— решающий фактор в постижении легенды о золотом руне. Историки считают, что горская культура сванов простирается в прошлое по меньшей мере на четыре тысячи лет, а может, и еще дальше, и уж точно она существовала в ту пору, когда аргонавты, по преданию, достигли Колхиды. Язык, обычаи, традиции и поверья этого горного народа уходят корнями в эпоху античных героев. В фольклоре его то и дело появляется символ барана, обычно наделяемый магическим или священным смыслом. Например, одна сванская сказка повествует, что где-то в Кавказских горах есть потаенная пещера: в ней золотой баран, посаженный на золотую цепь, стоит возле спрятанного сокровища. Никто не знает, насколько стара эта сказка, но сваны символически изображали барана еще в бронзовом веке, и эти символы обычно рассматриваются как свидетельства некоего культа барана, который, возможно, строился на поклонении барану как священному животному.

Например, в деревне Кала, неподалеку от Местиа, хранится маленькая бронзовая фигурка барана. Она была сделана примерно в то же время, когда Ясон, по преданию, отправился в страну золотого руна. В основании фигурки есть углубление, таким образом когда-то ее могли водружать на древко. В Кала этот баран, как и встарь, бережно хранится в храме. Из Рача, долины, расположенной к востоку от Местиа, происходит еще более древний бронзовый символ барана — изображение бараньих рогов, закрученных в двойную спираль: его нашли в захоронении, датируемом серединой второго тысячелетия до нашей эры. В то время, когда мы прибыли в Сванетию, в Ларилари — селении, лежащем в 80 километрах к западу от Местиа,— работала группа археологов под руководством Шота Чартолани, кстати, тоже свана: они раскапывали гробницы V и VI веков до нашей эры. Шота Чартолани одну за другой показывал мне отлитые из бронзы фигурки баранов, которые древние сваны хоронили с умершими.

В не меньшей мере важно и то, что Сванетия была главным источником колхского золота. На следующее утро нам предстояло стать свидетелями процесса добычи золота, и это должно было пролить решающий свет на легенду о золотом руне. Нас ожидали четыре свана-старателя. Они стояли на отмели реки Ингури, протекающей близ Местиа; стояли, чтобы показать мне способ, которым сваны добывали золото.

Главным орудием труда сванов-старателей была баранья шкура. По весне, когда высоко в горах начинали таять снега и ледники, золотодобытчики поднимались в верхние долины по ручьям, питающим Ингури. Каждый отправлялся на облюбованное место — туда, где талая вода, как старатель знал по опыту, несла небольшие количества золота, вымытого из скальных жил. В этих ручьях сваны и раскладывали бараньи шкуры — шерстью кверху. Шкуры распяливались на деревянных поддонах и притапливались с помощью камней в ложе ручья таким образом, чтобы поток перекатывался через них. Иногда старатели устанавливали целую серию поддонов — один выше другого. Вода бежала поверх руна, и крупицы золота, более тяжелые, чем частицы песка и ила, застревали в шерсти. Каждый золотодобытчик знал, когда нужно проверять золотую ловушку,— это зависело от насыщенности воды драгоценными крупицами и от силы потока, подверженного сезонным колебаниям. Когда наступало время, золотоискатель извлекал шкуры из ручья, отмывал от накопившегося ила и собирал золотые крупицы. В исключительных случаях, в самых богатых районах, первое руно — то, которое лежало выше по течению,— оказывалось настолько насыщенным золотом, что в буквальном смысле становилось золотым.

Я был поражен, что удалось найти людей, которые знали древнюю технику добычи золота и применяли ее на практике еще на своем веку. Стоя по щиколотку в ледяной воде Ингури, они показывали мне инструменты своего ремесла: бараньи шкуры, прибитые к доскам, мотыги для разравнивания ила по шерсти, скребок для чистки руна и простой деревянный лоток, на котором промывается осадок на последнем этапе золотодобычи. В тот же день во время короткой, но очень трогательной церемонии отец одного сванского героя — альпиниста, погибшего на восхождении,— вручил мне старательскую баранью шкуру и сванский костюм.

Оставалось выяснить только один — последний вопрос (по крайней мере, я так думал). Есть ли какое-нибудь свидетельство, что греки, или ахейцы, как они тогда назывались, действительно добрались до страны золотого руна примерно во времена Ясона? В Грузии до сих пор не найдено ни керамики, ни ювелирных изделий, ни каких-либо иных материальных следов микенской культуры, и скептики могут утверждать, что все сказки-де о золотом руне и священном баране родились много столетий спустя, когда на берегах Фасиса были основаны греческие колонии. Возможно, и так, если не учитывать наиважнейшее свидетельство — лингвистическое. Для обозначения большой реки, протекавшей по территории Грузии, греки использовали слово «Фасис», но чтобы узнать это слово, они должны были войти в контакт с колхами задолго до конца первого тысячелетия до нашей эры. Рисмаг Гордезиани, научный руководитель лаборатории по исследованию культур Средиземноморья Тбилисского государственного университета, объяснил мне, насколько важен этот ключ.

По его словам, на исходе второго тысячелетия до нашей эры народ колхов говорил на одном из языков картвельской группы. Название звучало на этом языке как «Пати», и греки, должно быть, переняли именно его, когда нарекли реку «Фасис»,— произношение здесь подчиняется обычным правилам видоизменения. Затем, незадолго до 1000 года до нашей эры, картвельский язык западной Грузии претерпел изменения. Люди, населявшие долину реки, стали говорить на производном языке, именуемом мегрельским, и название приняло форму «Поти» (этот топоним сохранился в названии современного города Поти). Греки, однако, продолжали придерживаться прежнего наименования — Фасис, которое они должны были усвоить задолго до того, как во времена классической античности на берегах Черного моря возникли их колонии. Что интриговало Рисмага Гордезиани больше всего — так это следующий факт: судя по всему, древнегреческое слово, обозначавшее баранью шкуру, было как-то связано с картвельским словом, обозначавшим руно.

Может быть, размышлял я, существовали еще более древние контакты между Грецией и Колхидой, до плавания «Арго»? Как получилось, что впервые летающий баран появился в Греции лишь затем, чтобы спасти Фрикса, которому угрожала смерть? Откуда Ясон и аргонавты узнали, что им следует отправляться именно в Колхиду, дабы отыскать золотое руно? Эти вопросы лежали вне круга моих нынешних исследований. На сегодняшний день экспедиция «Путешествие Ясона» доказала все, ради чего она отправилась в путь. Мы продемонстрировали, что физически возможно было совершить подобное плавание на корабле, построенном в позднем бронзовом веке. Даже на двадцати веслах (вместо пятидесяти, положенных по мифу) мы смогли выгрести против сильного течения в Босфоре и преодолеть суровые невзгоды Черного моря. По всему маршруту мы наблюдали соответствия между нынешним ландшафтом и географией древней легенды и пришли к выводу, что это единство не умещается в рамки случайного совпадения. Теперь же в Грузии благодаря содействию грузинских археологов мы увидели свидетельства существования очень древнего культа барана, «златообильной» Колхиды и своими глазами созерцали подлинный источник золотого руна. На мой взгляд, уже ничего нельзя было добавить к анализу легенды о поиске золотого руна.

Настала пора собираться в обратный путь к побережью, чтобы вторично пересечь Черное море, и мы стали готовиться к этому. Именно тогда, совершенно неожиданно, я и наткнулся на то, что, по моим ощущениям, стало последним доказательством реальности легенды о Ясоне.

Второго августа, в последний день пребывания на земле Грузии, нас повезли по направлению к Черноморскому побережью — в Батуми. По пути Отар спросил, не хочу ли я взглянуть еще на один раскоп. Он располагался возле Кобулети — неподалеку от той точки, где «Арго» бросил якорь во время первой ночевки у грузинских берегов. Я загорелся — ведь где-то здесь, на прибрежной равнине, высаживался и Ясон со своими товарищами! Где, как не в этих местах, должно было располагаться селение, на которое наткнулись аргонавты, когда впервые причалили к берегу страны царя Эета в поисках золотого руна.

Снова шел дождь. Мы с Отаром, хлюпая по грязи, взбирались по склону невысокого холма, который, словно брошенный великаном гигантский щит, возвышался над прибрежной болотистой низменностью. Здесь, близ селения Намчедури, и располагалось то место, где археологи решили вести раскопки. В этом районе ученые нашли много подобных курганов, но пока еще не раскопали их. Когда мы взобрались на вершину холма, то обнаружили, что дальняя часть его срезана — как если бы от пирога ножом отделили половину. Мы взглянули вниз и увидели обычную картину археологических раскопок: грязь, лужи, а в сердцевине кургана явно виднелись остатки древнего деревянного сооружения, вскрытого совсем недавно.

Археологи объяснили нам, что когда-то здесь было святилище. Снаружи шел частокол из бревен десятиметровой высоты — диаметр кольца составлял 70 метров, потом был внутренний ров с водой, а в центре стояло какое-то деревянное строение, вероятнее всего, культового назначения, состоявшее из девяти небольших комнат.

Я поинтересовался, не находили ли археологи свидетельств культа барана. К тому времени я видел столько фигурок и изображений священного барана, что испытал буквально шок, когда услышал в ответ: «Нет». Я был озадачен. Какому же тогда культу служило это святилище, спросил я, если не культу барана? Поначалу ответ показался разочаровывающим. В позднем бронзовом веке и здесь, и во всей округе священным животным считался бык. В нескольких местах археологи нашли тайники с тотемами, посвященными быку, они представляют собой каменные или глиняные пластины около фута длиной, заканчивающиеся развилкой,— таков повсеместно распространенный образ бычьих рогов.

Только теперь, несколько запоздало, я осознал, что бесконечное созерцание культовых изображений барана за последние дни напрочь вытеснило из памяти важную деталь: суровое испытание, которому подвергся Ясон,— испытание пахотой на священных быках. Для того чтобы получить доступ к золотому руну, он должен был приручить священных быков, обитавших на равнине возле заветного дерева, на котором висела шкура. И вот я стою, словно захваченный врасплох, на пороге святилища, где отправлялся культ священного быка,— святилища, расположенного как раз в нужной мне части Колхиды и датируемого поздним бронзовым веком. Детали совпадали самым поразительным образом. Может быть, руно действительно хранилось в храме или священной роще, где отправлялся культ быка?

Но в легенде присутствовала еще одна деталь. С самого начала, когда Ясона отправили на поиски золотого руна, его предупредили, что драгоценную шкуру охраняет чудовищный змей — он никогда не спит и зорко стережет сокровенное древо, на котором висит руно. Даже после того как Ясон — с помощью Медеи — исхитрился усмирить священных быков, он все равно должен был прокрасться мимо неусыпного змея. И здесь, если следовать легенде, герою тоже помогла Медея. Под покровом ночи герой и волшебница тайком отправились к святилищу, и там Медея околдовала стража — глаза змея закрылись. Ясон поспешно схватил золотое руно, после чего любовники не мешкая вернулись на «Арго», корабль вышел в открытое море и, набрав полный ход, оторвался от преследования мстительных колхов, у которых из-под носа увели священный тотем.

— Как у вас тут насчет змей? — Этот вопрос я задал археологу в Кобулети.— Находили ли вы хоть что-нибудь, напоминающее о змеях?

К моему изумлению и восторгу, он ответил:

— Да, конечно, сейчас я вам покажу,— и отвел меня к ближайшему строению, где археологи хранили находки, сделанные в древнем святилище и его окрестностях. Мой собеседник снял с полки предмет, отчетливо свидетельствовавший о его принадлежности к культу бычьих рогов: это была глиняная пластина около 15 дюймов в длину, заканчивающаяся характерной развилкой. Археолог провел пальцем по ее поверхности.

— Вот,— сказал он,— видите эту зигзагообразную бороздку? Это символ змеи, змеи-защитницы. Пластинка датируется восьмым или седьмым веком до нашей эры. Мы находили глиняные плитки, облицовку очага и похожие пластины еще более почтенного возраста, и многие были отмечены таким же знаком змеи. Мы считаем, что древние колхи держали в своих святилищах змей в качестве сторожей. Даже в недавние времена существовал обычай держать в грузинских жилищах змей-охранительниц.

Наконец все встало на свои места. Без сомнения, это было последнее подтверждение легенды о Ясоне, та самая деталь, которую не смогли бы изобрести впоследствии ни Аполлоний, ни прочие авторы, писавшие о золотом руне. Археологи свидетельствуют, что в позднем бронзовом веке на прибрежной равнине существовали святилища, в которых отправлялся культ быка. Внутри святилищ держали змей, которые охраняли объекты культа. В свете этих археологических изысканий можно объяснить всю легенду от начала до конца.

Вот чем в точности было золотое руно: бараньей шкурой, принесенной с Кавказских гор, шкурой, которую использовали для добычи золота и которая поэтому была насыщена золотой пылью. Ее доставили в низины по торговому пути: мы знаем, что эти пути существовали, потому что в горах издавна находили гончарные изделия, изготовленные в предгорьях. Возможно также, что руно являло собой дань или же культовое подношение, которое жители гор сделали могущественному царю на побережье. Естественно, что золотой шкуре суждено было попасть в святилище, где колхи поклонялись быку.

Каждой детали легенды нашлось археологическое подтверждение. То, что казалось нам стародавней басней в самом начале «Путешествия Ясона», вдруг обрело реальность в Грузии, за 1500 миль от точки старта в Иолке (Волосе). В Греции мы видели немые камни Димини — местечка неподалеку от Волоса, которое археологи с большой вероятностью связывают с Эсонией, временной царской резиденцией семьи Ясона, созданной на период распрей. Эти камни могли подтвердить только одно: что отсюда начался и здесь закончился поход за золотым руном. Но в Грузии мы нашли посвященное быку святилище, которое охранялось змеями,— в тех самых краях, где баран считался священным животным, а руно использовали для добычи золота,— и это было окончательным, поразительным доказательством правдивости легенды. Минуты, проведенные в раскисшем раскопе возле Кобулети, означали для меня окончание поисков — вероятно, похожее чувство испытывал и Ясон, закончивший свой поиск на тридцать три столетия раньше.

После того как мы успешно провели «Арго» против течения Риони до Вани, корабль бросил якорь возле того самого парка, где для нас устроили концерт, и местные жители могли получше рассмотреть судно. Во время многотрудного речного плавания мы лишь чудом избежали нескольких несчастных случаев с гребцами, и я всерьез опасался, что, возьмись мы за спуск по вздувшейся от дождей Риони до Черноморского побережья,— и серьезных увечий не избежать.

Проблема заключалась в том, что осуществить транспортировку корабля по шоссе было невозможно. В ряде мест мосты слишком низко нависали над дорогой, и «Арго», погруженный на автомобильную платформу, просто не прошел бы под ними. Может быть, вертолет?— предложили хозяева. У меня отвисла челюсть. Длина «Арго» — 54 фута, весит он восемь тонн, и поднять его смог бы только самый большой вертолет. Не беда — прибыла группа вертолетчиков, чтобы осмотреть «Арго» и решить, по силам ли им помочь нам. В конце концов, после длительного обсуждения, пилоты пришли к выводу, что подъем корабля на вертолете был бы слишком рискованным предприятием.

Затем кто-то предложил погрузить «Арго» на специальную железнодорожную платформу. И опять грузины доказали, что их не так-то просто завести в тупик. Приехали инженеры, обмерили корабль, затем проконсультировались с железнодорожниками. Главный инженер одного сталелитейного завода сконструировал люльку из стальных брусьев. Поднимать краном такой негабаритный груз, как «Арго», следовало очень аккуратно: при неправильном обращении корабль мог переломиться пополам. В назначенный день тяжелый автокран осторожно прокрался к берегу по насыщенному влагой заливному лугу. С крюка свисала стальная люлька. Ее медленно опустили в стремительно несущуюся реку и уложили на дно — так, что концы стальных стоек остались торчать над бурлящей водой. Аргонавты, грузинские гребцы и помощники из числа зрителей впряглись в веревки, налегли на весла — «Арго» вошел в коридор между стойками и был крепко принайтовлен в этом положении.

Крановщик очень осторожно тронул рукоятку, и «Арго», истекая водой, поднялся над Фасисом. Колеса крана ушли в болотистую почву — машина угрожающе накренилась. Короткими шажками, поднимая и опуская стрелу, крановщик перетащил «Арго» к грузовику, затем поднял и поставил на платформу, которая должна была доставить его до железнодорожной станции. Той же ночью специальный состав повез «Арго» через Грузию, а на следующее утро к полудню корабль был уже на плаву в порту Батуми, готовый отправиться в обратный путь.

Мой план заключался в том, чтобы доплыть под парусом до Турции, а там нанять рыболовецкое судно, чтобы оно отбуксировало «Арго» до Стамбула — это примерно 800 миль, где предполагалась зимняя стоянка. Не было никакого смысла в том, чтобы грести или идти под парусом все это расстояние. Аргонавтов подгоняло время, людям нужно было возвращаться на работу, и, откровенно говоря, большинство из них были физически измучены тяготами этого дальнего плавания.

Через два дня из Москвы пришла телеграмма. Наш старый друг «Товарищ» отправлялся в учебный рейс по Средиземному морю. Министерство морского флота организовало дело таким образом, чтобы «Товарищ» завернул в Батуми, взял на буксир «Арго» и доставил его в Босфор. Экипаж не поверил своим ушам: трехмачтовик в роли буксира!

Вот так мы и плыли всю дорогу от Батуми до Босфора — в кильватере «Товарища», влекомые восхитительным красавцем парусником. Нам совершенно нечего было делать на борту «Арго» — разве что по очереди нести вахту, следя за состоянием буксирного троса. Маленький «Арго» прыгал на волнах, словно игрушка, которую тащат за веревочку. Наконец впереди показалось устье Босфора. Остановка «Товарища» здесь не была предусмотрена. Мы уже перенесли весь свой багаж на «Арго» и ждали, когда можно будет отдать буксирный конец. Я поблагодарил капитана «Товарища» Олега Ванденко, и маленькая надувная моторка доставила меня на «Арго». По сторонам встали стены Босфора. «Товарищ» уменьшил скорость, чтобы мы отцепили буксирный трос, и вот уже советский парусник стал удаляться. Мы долго махали руками, выражая свою благодарность, а потом повернули к европейскому берегу.

Бедный «Арго» был весь покрыт шрамами. Оба рулевых весла были сломаны: одно — в Черном море, второе — во время приключений на Риони. Два гребных весла сломаны тоже. Уключины пришли в негодность. Хлопчатобумажный парус настолько заплесневел во время ненастных дней в восточном Черноморье, что его можно было ставить только при легком бризе. На скорую руку соорудив временные уключины, мы осторожно гребли к берегу, преодолевая течение.

В завершение экспедиции аргонавты четыре дня провели в Стамбуле. Мы разгрузили корабль, упаковали сувениры, накопившиеся за это беспримерное путешествие, и подготовили «Арго» к зимней стоянке. Я хотел, чтобы за ним хорошенько присматривали, потому что морская биография судна на этом не заканчивалась. Следующей весной я намеревался снова поднять на «Арго» парус и пуститься в плавание по следам Одиссея, пройти тем же путем, которым мифический герой возвращался из-под стен Трои домой.

Корабль вытащили на берег и поставили на зимнюю стоянку на берегу Босфора в эллинге гребной станции. Там я и попрощался с «Арго», укутанным так, что наружу выглядывал только его нос.

Тим Северин

Перевел с английского В. Бабенко

Закон племени

На правом берегу реки Конго раскинулся один из красивейших городов Экваториальной Африки — Браззавиль — столица Народной Республики Конго.

Центральная часть города — дань заокеанской моде. Сталь, бетон, стекло.

Но стоит отойти от центра Браззавиля, и перед глазами раскинутся тихие, чисто африканские кварталы с размеренной, словно расписанной веками, жизнью. В одном из таких кварталов, который называется Пото-пото, находится старое здание, которое облюбовали конголезские художники. Они устроили мастерскую-студию, в которой создают свои произведения, устраивают выставки, где можно приобрести их работы.

Очевидно, по названию квартала, и стиль работы художников стал называться «пото-пото». Характерной его чертой является необычайная яркость красок, четкая графичность стилизованных фигур. Нельзя сказать, что все художники пишут в одной манере. Здесь можно увидеть и сугубо реалистическую манеру письма, рисунки, сделанные в манере старых мастеров и в духе примитивистов. Но всех их объединяет главное — национальный характер. Они убедительно рассказывают о многосторонней жизни Африканского континента. И неудивительно, потому что основой «пото-пото» является богатейший конголезский фольклор.

Именно эти картины и подсказали нам изобразительную манеру, а я попытался восстановить древнюю легенду, которую назвал «Закон племени».

Закон племени

В дебрях большого леса затерялась маленькая деревушка. Жили в ней люди трудолюбивые, мужественные. Никогда и ничего они не боялись, жили по своим лесным законам — ловили рыбу, охотились на дичь, пекли лепешки из муки хлебного дерева. Жили просто и весело. Хорошая охота — хорошее настроение. И тогда загорался костер, вокруг него собирались все жители, и стар и млад, начинались танцы.

Но вот появился в деревне Колдун. Откуда он пришел, как появился, никто не знал. Даже старики качали головами — не помнили они...

Стал Колдун управлять племенем, вводить свои законы. Убил зверя — отдай лучшие части ему, поймал две рыбины — одну отдай.

Жил в деревне храбрый юноша — Нсбета. Сильным и ловким он рос с детства. Рыбы наловить — пожалуйста, плоды собирать — опять Нсбета впереди всех. Но пришло время, и полюбил он девушку, самую красивую в этой деревне. Но Колдун давно уже задумал взять ее в жены.

По законам племени, юноша мог взять в жены девушку только после того, как он будет посвящен в охотники.

И такой день наступил.

Рано-рано утром в деревне раздался крик Колдуна:

— Ойо, хе-хе, ле-е-е, ой-ой-о-о-о...

Стали по одному выскальзывать из хижин юноши и пристраиваться ему в затылок. Колдун идет приплясывая, гремя погремушками, а сам зорко поглядывает на свою свиту.

Загрохотали тамтамы. Юноши бросились к кокосовым пальмам. А впереди всех Нсбета. Быстро взобрался он по гладкому стволу, и вот уже тяжелые орехи падают на землю. Морщится Колдун, не по нраву ему, что его соперник выиграл состязание.

Повесил Колдун на столб череп антилопы. Отсчитал сто шагов и обратился к юношам с усмешкой:

— Победит тот, кто двумя стрелами пронзит глазницы черепа...

Зароптали жители деревни, понурились юноши. Никто еще не мог на таком расстоянии даже в столб попасть. Только Нсбета спокоен... Поднял юноша лук, стал натягивать тетиву, а стрела... выскользнула из руки и упала на землю. Глухой вздох изумления разнесся по поляне, а Колдун зло усмехнулся — это он намазал тетиву жиром. Нахмурился Нсбета, снова поднял лук, снова наложил стрелу на тетиву, сжал ее изо всех сил и... точно поразил обе глазницы. Заревели тамтамы, приветствуя победителя.

Но Колдун не сдался. Сделал круг вокруг костра, затрясся, потом вскинул руки к небу и запел, закричал:

— Последнее испытание... Ойо-о... ле-е-е... ой-о-о... Каждый должен принести добычу из джунглей и положить к ногам избранницы... Победителем будет тот, кто принесет большую добычу — короля джунглей...

Жители деревни испуганно переглянулись: еще никто и никогда не смел охотиться на леопарда.

— Ой-о-о...— продолжал Колдун.— Самый сильный, самый ловкий, самый смелый принесет большую добычу и станет мужем красавицы... Самый сильный, самый смелый сделает свой выбор первым!

Сдвинул брови Нсбета, перехватил боевое копье и неслышными шагами двинулся к зарослям.

Долго, очень долго ходил юноша по джунглям и наконец нашел следы леопарда.

Осторожно раздвинул молодой охотник зеленые ветви и замер. Прямо напротив кустов, нежась на солнце, развалилась самка леопарда, а рядом с ней совсем маленький детеныш. Мать подняла голову и встретилась глазами с Нсбетой. А малыш, перебирая толстыми лапками, неуклюже двинулся к охотнику.

Дрогнуло копье в руках юноши, так же беззвучно исчез он в зарослях.

Давно уже горит костер на поляне. Рокочут тамтамы. Все молодые охотники вернулись из джунглей с добычей, нет только Нсбеты. Никто из них не принес шкуру леопарда...

Но вот появляется Нсбета. Проходит к костру и молча кладет к ногам красавицы не знавшее ранее промаха копье. Так же молча поворачивается и уходит из деревни...

Он не прошел испытание и потерял невесту. На опушке Нсбета останавливается и оглядывается назад. Там, за зарослями, осталась та, которую он любит. Но что это? Он слышит истошный вопль Колдуна, потом быстрые шаги... и перед юношей появляется невеста. Она крепко сжимает его боевое копье. Увидев молодого охотника, швыряет копье в сторону и бросается к нему.

Нсбета берет ее за руку и долго глядит ей в глаза.

Теперь они всегда будут вместе!

В. Пекарь, кинорежиссер

Два полюса воспоминаний

Во Владивостоке стояли последние дни осени. С верхних портовых улиц неслись сухие листья, иногда порыв ветра выдувал их стаями, уносил вниз к Золотому Рогу, туда, где за перекрестьями мачт угадывались заливы, проливы, острова. Далеко на рейде, в пелене утренней дымки суда ожидали своего причала, и мне было немного грустно оттого, что не я пришел из рейса и не я жду берега... Может, потому-то, узнав, что ледокол, вернувшийся из Антарктиды, стоит не у причалов города, как обычно, а где-то в Славянке, я был рад даже небольшому плаванию через залив Петра Великого.

Но прежде мне предстояло встретиться со старым моряком Николаем Федоровичем Инюшкиным, ныне капитаном-наставником ледокольной службы Дальневосточного морского пароходства. Его я знал давно, но ни разу мне так и не довелось поговорить с ним наедине и обстоятельно. Обычно при встречах он держался стороной и, как человек, о котором среди моряков ходили легенды, был на людях сдержан. Но стоило при ком-то произнести его имя, у собеседника теплели глаза, и он готов был тут же вспомнить что-нибудь из совместного с Николаем Федоровичем плавания... Инюшкин работал на многих ледоколах: старых клепаных и неклепаных, переименованных, новых. Когда-то он начинал как ледокольщик на легендарном «Красине», недолго ходил и капитаном на нем.

В тот день, идя на встречу с Николаем Федоровичем, я помнил еще и о том, что в 1955 году он был в самой нашей первой антарктической экспедиции. Ходил на «Лене» дублером капитана Александра Ивановича Ветрова. И теперь, когда все беды, постигшие «Михаила Сомова», были позади и судно благополучно вернулось домой, в Ленинград, я надеялся на откровенный разговор с человеком, который не мог не иметь своего суждения о событиях, разыгравшихся в Тихоокеанском ледовом массиве у берегов Антарктиды. В кабинете ледокольной службы все напоминало о поре арктической навигации. На большом столе посреди комнаты была расстелена знакомая крупная карта ледового режима морей восточного сектора Арктики. На ней бросались в глаза разноцветные знаки балльности полей льдов; тут же рядом — стопки радиограмм, стекающиеся в эту комнату с информацией авиаразведок, полярных станций, судов, спутников, данные которых ложились на оперативную карту; отсюда, из пароходства, можно было следить за обстановкой в студеных морях и быть готовым к выдаче рекомендаций капитанам, уходящим в Арктику.

Глядя на все это, нетрудно было понять, что еще недавно, пока «Сомов» дрейфовал во льдах Тихоокеанского массива и ледокол «Владивосток» находился в спасательной экспедиции, рядом с арктической картой была в работе другая — антарктическая.

Николай Федорович поднялся из-за стола — высокий, худощавый, в старом капитанском френче, в белоснежной сорочке с форменным галстуком и, как всегда, в очках, напоминающих пенсне. Обдав меня рокотом низкого приветливого голоса, он стал усаживать, и по тому, как это делал, ни о чем не спрашивал, я догадывался, что он уже кем-то из моих друзей предупрежден о предмете моего интереса.

— Нет, нет,— сказал Инюшкин вдруг, оглядываясь вокруг себя,— нам здесь не дадут уединиться. Пойдем-ка откроем кабинет, хозяин его сейчас в Арктике.

В пустующем с самого начала лета кабинете было ощущение, будто мы с Николаем Федоровичем только что находились на открытом мостике, вошли в ходовую рубку, плотно затворили за собой дверь и после рева моря от тишины почувствовали некоторую глухоту. Только от шквалистого ветра на дворе немного звенела оконная рама.

Мы сели на стулья, выставленные у стены для посетителей. Сели рядом, лицами к пустому длинному столу.

Мне очень хотелось, чтобы разговор начал Николай Федорович. Мой вопрос мог только ограничить его рассуждения. Но он молчал. И вдруг, не знаю почему, мне захотелось вывести его из равновесия.

— Николай Федорович,— спросил я, выждав немалую паузу, совсем не о том, с чего хотел бы, чтобы разговор наш начался.— Николай Федорович, вот теперь, когда блестяще завершена спасательная экспедиция, говорят, что рейс ледокола «Владивосток» показал: мы способны плавать зимой в самом тяжелейшем в мире Тихоокеанском ледяном массиве.

— Мне кажется, этим козырять нельзя! — блеснул он глазами в мою сторону.— В Антарктиду надо своевременно входить. И так же своевременно убираться оттуда,— продолжая горячиться, Николай Федорович мысленно переносил разговор с «Владивостока» на научно-экспедиционное судно «Сомов».— На «Лене» в 1955 году мы пошли из Калининграда в декабре, причем до нас советские моряки еще не были в Антарктиде. Нам надо было выгрузиться, построить обсерваторию — станцию «Мирный»... Подождите,— сказал он,— надо тут вспомнить...

Инюшкин прикрыл глаза. Сквозь очки можно было разглядеть лишь едва видимую щелочку.

— В том году туда ходил капитан Ман на «Оби»,— подсказал я.

— Да, верно. Я и думаю, когда же они ушли из Антарктиды? — тут же отозвался он.— Мы задержались до середины марта, а «Обь» уже ушла. К тому времени ушли и экспедиции других стран... Австралийцы лучше всех знали обстановку там и предупреждали нас: «Именем бога просим, уходите, иначе будет поздно...» Помню, нами была получена радиограмма от Филиппа Лоу, руководителя антарктического департамента. А мы не могли уходить, строили жилье, склады... Отходили от материка уже шестнадцатого или семнадцатого марта.

Николай Федорович замолчал, а потом, повернувшись ко мне, спокойно заключил:

— Это поздновато. Но ушли. Может, район попался полегче или судно новое было...

— А «Михаил Сомов» задержался до антарктической зимы,— произнес я вслух готовый вывод моего собеседника.

— И от этого ничего хорошего нельзя было ждать,— вспыхнул он опять. Но, секунду помолчав, Николай Федорович спокойно добавил: — Не знаю... Но чем бы ни была вызвана задержка судна, перед капитаном Родченко встало два решения: или он должен был уносить ноги и оставить станцию Русская без снабжения, или в этой неожиданно изменившейся обстановке идти и выгружаться. Он выбрал второе...

Николай Федорович постепенно оттаял, и разговор принял характер воспоминаний, как если бы встретились два сошедших уже на берег моряка.

Думая, что могло статься с «Сомовым», мы вспомнили, точнее, Инюшкин заговорил о тяжелейшей в проливе Лонга ледовой обстановке в октябре 1983 года.

Наступали холода, навигация заканчивалась, а план грузоперевозок в порты Певек, Зеленый Мыс... находился под угрозой срыва. Не нужно объяснять, что это значит для людей, живущих и работающих на всем привозном. На восточной кромке сплоченных льдов в Чукотском море скопилось тогда несколько десятков судов с грузами. И вот прогнозируется образование прибрежной полыньи, точнее, между морским дрейфующим льдом и припаем. Времени по прогнозу достаточно, чтобы пробежать до Певека. И суда двинулись... Но ветры от юга и юго-востока неожиданно сменились на северные, и полынья закрылась, захлопнув в ледовой ловушке караван судов. Хуже всего пришлось тем судам, которые оказались ближе к припаю... В сильной подвижке льды ломались, смерзались, превращались в монолит и грозили прижать суда к неподвижному припаю. И не только грозили, но и раздавили у косы Двух Пилотов сухогруз «Нина Сагайдак».

— Там был один страшный момент,— говорил Инюшкин о подробностях, которых я не знал,— «Нину Сагайдак» навалило на танкер с бензином... Рвет металл, искры летят. Только из-за низкой температуры воздуха обошлось, танкер спасся. А сухогруз кувыркало как угодно. Лед кипел, выворачивался, страшно было смотреть за борт...

— Людей с гибнущего судна, кажется, снимал ледокол «Ленинград»,— едва слышно заметил я.

— И «Капитан Сорокин»...

Помню, несколькими месяцами позже капитан «Ленинграда» Вадим Андреевич Холоденко писал мне: «...Жаль, ты не был в Арктике прошлой осенью, увидел бы настоящую работу. Для меня в прошедшей навигации было двадцать страшных минут. Когда я понял, что «Нина Сагайдак» утонет, начал снимать своим вертолетом людей. Паскудно было на душе...»

— Ершистый, самоуверенный пацан был,— Николай Федорович давал мне понять, что знает о нашей с Холоденко дружбе.— В пятьдесят седьмом году он пришел на старый клепаный ледокол «Микоян» четвертым помощником, а я — капитаном-наставником... Когда вы последний раз ходили в Арктику? — неожиданно спросил Инюшкин.

— В восемьдесят втором. На «Капитане Мышевском».

Тогда я и увидел Садчикова Виктора Терентьевича, он был капитаном на ледоколе «Владивосток». И потом, когда узнал, что в антарктической спасательной экспедиции Виктор Терентьевич идет дублером капитана, обрадовался знакомому имени.

— Идти туда был не сезон,— опять насупил брови Николай Федорович.— О чем говорить! Темно, мороз. Правда, картина привычная: у нас в Арктике, может, даже тяжелее в смысле ледовой обстановки... Но ледоколу самое трудное, подумал я тогда, будет переход по чистой воде. Ревущие сороковые, неистовые пятидесятые... Так и оказалось. Я говорил потом с Садчиковым. «Ну как?» — спрашивал. «Да так, обычно, но дни выдались на чистой воде такие, что лучше не вспоминать...»

Не знаю почему, но меня снова, как и тогда, когда весной я узнал о положении «Михаила Сомова», по какой-то навязчивой ассоциации возвращало в Арктику 1966 года. Может, оттого, что я там был на «Капитане Готском», точно таком же судне, как и «Сомов»,— с усиленным ледовым поясом, ледокольной кормой; а возможно, я вспоминал то время потому, что тогда впервые увидел настоящее сжатие льдов и то, как неуютно чувствует себя капитан попавшего в дрейф судна.

Огромные торосистые льды, лениво кружась, устраиваются у кормы, закладывают корпус. Одно поле нагоняет другое, перемещаются подобно волнам. Судно начинает испытывать сжатие. Видно, как приподнят нос, льды упираются в борт — дальше некуда, начинают давить друг друга, тороситься... Многотонные глыбы прямо на глазах лезут на палубу. Состояние ледового поля напоминает сильно сжатую пружину. Канал во льдах, оставляемый ледоколом, тут же затягивается. Но ледокол упорно продолжает дробить лед, чтобы расшатать судно и ослабить ледяные тиски...

— Кто окалывал вас? — переждав, спросил Инюшкин.

— Ледокол «Москва».

Это я помнил хорошо.

— А вы знаете, тогда на ней старпомом был известный вам Вадим Холоденко, а вторым помощником, кто бы вы думали? Валентин Родченко.

Этого я не знал.

С Валентином Родченко я познакомился много лет спустя. Он тогда уже плавал старшим помощником капитана.

Помню, прилетев в очередной раз во Владивосток, я сразу пошел на ледокол «Ленинград», только недавно вернувшийся из зимней навигации в Охотском море. Вадим Андреевич Холоденко пригласил меня в просторную гостевую половину своей каюты, выложил на стол разной крепости голландский табак, несколько трубок на выбор, и мы, закурив, заговорили о необычайном в тот год ледовитом море... И вдруг снаружи, приближаясь, донеслись приветственные гудки какого-то судна. Вадим Андреевич подскочил к иллюминатору. Подошел и я. С левого борта «Ленинграда» к причалу кормой подходил ледокол «Владивосток».

— Да это же Филиппок пришел! — воскликнул Холоденко.

Примерно через час в дверь каюты постучали. По-мальчишески просунув голову, зашел небольшого роста моряк, быстренький, со светлым хохолком, спадающим на лоб. Вадим Андреевич встал из-за стола и после коротких, отрывистых расспросов познакомил меня со своим гостем.

То, что на «Михаиле Сомове» ходил капитаном именно тот самый дальневосточный ледокольщик, убедила меня только новая встреча с Валентином Родченко уже после возвращения судна в Ленинград из антарктической экспедиции.

«Михаил Сомов» стоял на ремонте в Кронштадте. Связавшись по телефону, я узнал, что Родченко уехал в Ленинград, на базу экспедиционного флота.

— Капитан предупреждал о вашем приезде,— сообщил вахтенный штурман.— Он будет звонить на судно и просил вас назвать время и место встречи.

— В семнадцать ноль-ноль у Медного всадника,— предложил я место встречи, которое для меня столь же привычно в Ленинграде, как площадь Пушкина — в Москве...

Он стоял, никем не примечаемый, в плаще, с портфельчиком в руке. Непокрытая голова — те же самые кудрящиеся светлые волосы, чем-то он был похож на продрогшего студента... Его внешность никак не вязалась с обликом человека, вышедшего победителем после многомесячного ледового побоища.

Мы узнали друг друга. Но мне все-таки пришлось назвать место первого нашего знакомства. Упоминание о Владивостоке, о Вадиме Холоденко как-то сразу сблизило нас... Вокруг стояла та же осень, и ноги сами повели нас в сторону набережной Красного Флота. Разговорившись, мы даже не заметили, как оставили позади мост Лейтенанта Шмидта и снова вышли на набережную, но уже Университетскую.

Стоило нам коснуться темы дрейфа «Михаила Сомова», как лицо Валентина напряглось, в словах появилась горячность. Он заговорил торопливо, глядя куда-то перед собой на асфальт, сбивчиво, съедая окончания фраз и сводя мысль до такой сжатости, что все время хотелось его остановить, вернуть к только что сказанному. Слова опережали мысль, и картина оставалась неясной... Вдруг до меня дошло: если вернуться к тем дням по минутам, часам и дням, то его рассказ должен был бы занять столько же месяцев, сколько занял дрейф экспедиционного судна.

Он шел рядом и заново переживал подробности дрейфа, все, что выпало на его долю. Временами казалось, расстояния сократились и нас от берегов Антарктиды отделяют лишь гудки тихо идущих по Неве судов. Низкий гортанный голос говорящего принадлежал человеку, который все еще находился там, во льдах Тихоокеанского массива. И никто не может помочь ему, капитану, попавшему в зимнее время года на такую точку планеты, о которой ни в какой лоции, ни в каком букваре ничего не сказано. Он крутит карту, призывает все свои знания, домысливает, пытается понять, что же может ждать его через час, завтра. Судно дрейфует... Есть мнение, что наступит та самая дивергенция, то есть расхождение ледовых полей, и все само собой образуется: судно вынесет на чистую воду. И он, капитан, знает, что месяц апрель проходит, наступает май, зима-то сгущается, льды толстеют, ветры бесчинствуют, морозы крепчают, и полыхают сияния. Какой катаклизм, закономерный для этих мест, ждет его судно? Он этого не знает...

Напряжение, с которым приходилось слушать Валентина Родченко, возникло еще и оттого, что нужно было постоянно держать в памяти услышанное, помнить обстановку в южнополярных морях и реагировать на ее изменение. Помнить, где какие льды, представлять расположение моря Росса и по отношению к нему — моря Амундсена; знать, откуда и как поступают многолетние тяжелые льды, айсберги, которых вокруг такое множество, что нужен глаз да глаз... И, шагая по гранитным набережным Невы, буквально осязать огромные пространства океанских вод вокруг Антарктиды. Не упускать ничего из рассказа капитана «Михаила Сомова», чтобы понять, почему это, находясь всего в двадцати пяти милях от станции Русская, у припая, в почти чистой воде, вдруг бежать и лезть в мощнейшие льды Тихоокеанского массива. Или — как это можно было, уходя от берега подальше, на ходу выгружаться, лететь вертолету от судна к станции и обратно. Вертолет надо было спускать на лед, только тогда загружать его и совершать полеты...

Припай, на который могли выгружаться, раскололся сразу. Мимо проносятся айсберги; полынья уже замерзает, и циклон, перемолов молодой лед, образовал из него кашу. В этой «манке» еще хуже. А судно продолжает выгружаться...

Конечно же, все это надо было держать в голове, дать Родченко высказаться. Так постепенно могла проясниться непростая ситуация и самочувствие человека, отвечающего за людей, за судно, снабжение станции и за выбор и поиск стоянки посреди ледового безмолвия.

Циклоны следовали один за другим. Северный и северо-восточный ветры достигали ураганной силы. Они несли к научно-экспедиционному судну поля льдов, грозя раздавить его. Ведь многие суда в Арктике именно так и кончали. Их прижимало бортом к береговому припаю, а с другой стороны налегали на судно льды, гонимые северными ветрами. Начиналось сильнейшее сжатие. И ледоколы оказывались бессильными что-либо сделать... Ветры с севера гонят огромные массы льдов, а сзади берег, белым полям некуда больше идти: они начинают тороситься, жать корпус судна, лезть на палубу. Хотя ледокол в силу особенности своей конструкции раздавлен быть не может и у него много «лошадей», он не всегда в состоянии противостоять стихии Ледовитого океана...

Так ломало о берег в Арктике и многие научно-дрейфующие станции, и не только станции, расположенные на морском льду... В 1970 году, в полярную ночь несло к островам Де-Лонга комсомольско-молодежную дрейфующую станцию «СП-19», организованную на плоском столообразном айсберге, имевшем толщину 30—40 метров, и разломало на мелкие куски. Кстати, эту станцию называли потом «чилингаровской», поскольку начальником «СП» был Артур Чилингаров...

В Антарктиде, там другая картина: центральный материк, а вокруг океаны — Тихий, Атлантический, Индийский. Льды сползают с берегов, зимой нарастают морские. Они дрейфуют наоборот: от берега в океаны, к экватору, и тают... Но айсберги здесь, в Антарктиде, имеют значительно большую толщину, и сжатием льда не сталкивает их с мели. Они сами становятся опасной, неподвижной стеной, для дрейфующего судна — гибельной, как в Арктике — берег. Припай.

Вот почему, узнав о положении «Михаила Сомова», руководство Госкомгидромета и Арктического и Антарктического института сразу дали указание, чтобы судно уходило от места скопления айсбергов на север, в Тихоокеанский ледовый массив.

У этого решения была еще одна важная сторона.

«Михаил Сомов», уйдя подальше от берега, мог потом попасть в разреженные льды, и его могло вынести на чистую воду, как это было в 1973 году с дизель-электроходом «Обь».

Итак, «Михаил Сомов», уходя от скопления айсбергов, продолжал разгружаться. Сначала самое необходимое: продукты и топливо; забрать старую смену станции, забросить новую. Ночами, когда вертолет не мог летать, пробивались на север, а в светлое время дня выгружались.

Вертолетная разведка недалеко на востоке обнаружила разводье, оно манило, но, идя к нему навстречу, судно оказывалось все дальше и дальше от него. Сказывалось сильное течение с востока на запад, и ближайшая к судну сторона полыньи нарастала льдом быстрее, чем «Сомов» двигался к ней. И наконец, поняв, что разводья не достичь, пошли на север. А точнее, куда льды позволят.

Это заняло у сомовцев весь март и начало апреля.

Но чем дальше судно уходило на север, тем лед становился мощнее: «Михаил Сомов» входил в массив. Пока временами появлялись небольшие трещины. Эти моменты не упускались. На сто метров появлялась возможность, сто и проходили...

В начале апреля вертолеты еще летали на «Павел Корчагин», стоящий на кромке льда. Тем более что там машины могли заправляться. Но когда капитан Родченко почувствовал, что «Корчагин» на пределе досягаемости, что он не сможет даже людей переправить, начали срочную эвакуацию. В первую очередь экспедицию, перезимовавшую на станции Русская, потом женщин и часть команды. И сделали это вовремя, потому как на следующий день — 18 апреля — «Корчагин» уже не мог подойти ближе. Лед нарастал, и он рисковал тоже оказаться в плену.

Дрейф Тихоокеанского массива был настолько ощутим, что «Сомова» вместе с тяжелейшими льдами понесло обратно на юго-запад.

К концу апреля судно сумело проскочить к самой середине массива. Но тут начались сумасшедшие морозы. Мгновенно все затянулось. Сплошной десятибалльный лед.

Вертолет еще летал. Час-два светлого времени использовали для поиска места, где можно было бы более или менее спокойно стоять. Сжатие четырех-пятиметровой толщины льдов было не для корпуса «Михаила Сомова».

Обычно самая удобная стоянка в таких случаях — три поля, которые сошлись бы и образовали внутри треугольник чистой воды. Но и тогда, когда нашли такое место, оно оказалось недолговечным: началась сморозь, пошел молодой лед. Нужно отрабатывать машинами, чтобы под кормой была разрядка, не смерзся винт. Иначе потом, если рядом или недалеко откроется более удобная стоянка, судно не сможет сдвинуться с места... От сильного сжатия в стыках полей идет торошение, стоит грохот. Через две-три недели здесь места для стоянки не останется. Надо будет и отсюда бежать. Но куда?.. Ждать момента, удачи, чтобы прорваться и найти такой же треугольник воды между тремя полями...

Второй раз мы увиделись с Валентином Родченко в Москве, уже в этом году. 18 февраля Валентину Филипповичу Родченко — капитану научно-экспедиционного судна «Михаил Сомов» и Артуру Николаевичу Чилингарову — начальнику спасательной экспедиции на ледоколе «Владивосток» в Кремле вручали ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». Третий Герой Советского Союза, Лялин Борис Васильевич, командир звена вертолетов Ми-8, находился в очередной экспедиции.

И вот на следующий день Валентин Родченко пришел к нам в редакцию журнала «Вокруг света».

Родченко был в хорошей форме, оттаявший. Февральское солнце било в окна, на столе стоял целый самовар на двоих, и за чаепитием он говорил легко и с удовольствием. Увидев за моим столом на стене карту рельефа дна Мирового океана, он подошел к ней. Разглядел «свое» побережье Антарктиды и сказал:

— Видишь перепад глубин в море Росса? — Он привлекал мое внимание к огромному океаническому заливу, далеко врезающемуся в ледовый щит Антарктиды; синева глубин на карте резко граничила с бледностью мелководья.— Здесь нас придавило в первый раз. Сам лед был не страшен, молодой. Но от сжатия образовалась каша, а в ней мы не могли двигаться: винт уже не крутится, руль не поворачивается. Под судном не просто ледяная подушка — валы наворочены. Стоит айсберг на мели — длиной в две с половиной, три мили, и нас несет к нему. Представляешь, и это продолжалось в течение трех-четырех дней. Но, наконец, лед между судном и айсбергом так спрессовало, что нас перестало прижимать к этой махине. Это было бы безопасно, если бы другой айсберг не начал наступать на нас. Он не останавливается, до «Сомова» остается миля, полмили, три кабельтова; судно уже начало ложиться на борт, и два айсберга вот-вот могут сомкнуться... И тут произошло чудо: когда нас от него отделяло каких-нибудь двести метров, айсберг развернуло — видимо, попал в сильное течение,— и он прошел мимо борта «Сомова», проскочил, оставив за собой шлейф чистой воды. Мы сразу же воспользовались этим моментом и выскочили отсюда. Из зоны скопления айсбергов ушли на пятнадцать-двадцать миль...

Так вот, все айсберги, сносимые течением и ветрами, здесь грядой стояли на мели, как Великая Китайская стена... Мы и не думали, что нас поведет в море Росса... И в Москве и в Ленинграде надеялись, что примерно к концу мая нас понесет на север. Вот почему сразу не стали беспокоиться о нас. Прогноз выноса не оправдался, и нас вместо севера понесло на юго-запад. Когда «Сомов» прошел район предполагаемой дивергенции, возникла двоякая ситуация: нас могло понести вдоль этой стены, что было бы очень плохо, судно могло припечатать к айсбергу, ведь весь массив льдов нажимал на эту стоящую на мели гряду. Хорошо, если бы выкинуло нас между двумя айсбергами далеко в море Росса.

Но нас понесло в море Росса с южной стороны, и здесь стало ясно, что оказываемся между берегом и айсбергом — последним из гряды. Мало того, что в этом месте сильнейший дрейф льдов, но еще гуляют и небольшие айсберги, которые не садятся на мель. А попасть между дрейфующим и стоячим льдом, это, сам знаешь, не менее страшно... Мясорубка. И вот тогда-то стало ясно всем: нас надо спасать.

— А что, если проскочили бы в глубь моря Росса, где лед молодой...

Валентин не дал договорить.

— Нас ждал длиннющий дрейф.

Здесь у берегов крепчайшие морозы, могли бы мы намертво вмерзнуть в лед.

— А ледокол осилил бы эту зону смерзшегося льда?

— Мог... Но мы и сами смогли бы дотянуть до октября — ноября, а там двинулись бы своим ходом. Конечно, если бы у нас было топливо.

— И что тогда?

— В этом случае «Михаил Сомов» задержался бы и не смог участвовать в новой антарктической экспедиции, в которой он сейчас находится...

О том, что готовится спасательная экспедиция на ледоколе, впервые я узнал в Ленинграде, в Арктическом и Антарктическом научно-исследовательском институте.

С этим институтом меня связывает многое: полеты с высокоширотной «прыгающей» экспедицией, научные дрейфующие станции... Здесь работает мой давний друг Владимир Грищенко — ученый, полярник и мой наставник по всем арктическим делам. Мы познакомились шестнадцать лет тому назад, после первых его погружений подо льды Ледовитого океана. Позже бывал я у него и на «СП-22», жил в домике его группы подводников на самой окраине станции. Обычно по какому бы делу я ни приезжал в Ленинград, прямо с вокзала шел на Фонтанку, в институт, в бывший Шереметевский дворец; проходил во внутренний дворик с садиком и поднимался к Володе, в лабораторию инструментальной ледовой разведки... И каждый раз я заставал одну и ту же картину: тихо, люди сидят спиной к входу, Володя — справа у стены, слева — Евсеев, светлый полноватый человек — его стол стоял ближе всех к телефонному аппарату, и, когда бы я ни звонил из Москвы, трубку брал он. У окна, в самом конце комнаты, обычно стоя, склонившись к бумагам и чертежам, работал шеф Володи, Андрей Васильевич Бушуев, сдержанный, немногословный человек, присутствие которого всегда заставляло меня подтянуться и усмирить свой голос. Он первый и привечал меня. Его большие светлые глаза, всегда одинаково по-доброму рассмотрев меня, обращались к Грищенко, как бы говоря: «Встречай товарища!» Так было и на этот раз.

...Посреди комнаты стоял большой, хорошо знакомый мне стол. На нем — карта Антарктиды с фотомонтажом спутниковых картинок. И я вижу, что из сложенных снимков получилась общая картина ледовой обстановки у берегов шестого континента. На более темном фоне космической фотокарты белым светлым языком вытягивался Тихоокеанский ледяной массив.

Вошел человек и положил на стол радиограммы и, ни на кого не глядя, вышел.

Владимир Евсеев встал со своего места и сразу же стал рассматривать их.

Позже я узнал от Грищенко, что в них были последние данные о местонахождении «Сомова».

Евсеев взял циркуль и нанес координаты дрейфующего судна на фотокарту. Нарисовал около него красный флажок — так обозначается место судов на ледовых картах. Флажок пришелся в центр этого ледяного массива.

— Пожалуй, «Сомову» самому не выбраться,— шепнул мне Грищенко.

— Как долго вы таким образом наблюдаете за судном? — поинтересовался я.

— С самого начала дрейфа,— ответил Володя тихо.— Если в чем не разобрался, спроси,— он кивнул в сторону своего шефа.

Но Андрей Васильевич, видимо уловив мою нерешительность, отозвался сам:

— Видите ли,— ни о чем не спрашивая, подошел он к большому столу,— в районе, в котором находится «Сомов», полярная ночь. Никакие средства традиционной ледовой разведки невозможны. Единственным средством получения данных о состоянии льдов является искусственный спутник — наш космический ледовый разведчик. Только он мог дать нам информацию по всему этому району. Она дополнялась и уточнялась вертолетной разведкой уже вблизи судна. По нашей заявке включается бортовая радиолокационная станция спутника. При каждом пролете над районом дрейфа «Михаила Сомова» снятые изображения льдов записываются в электронную память. А потом, при полете над Москвой и Ленинградом, спутник содержимое своей памяти — снимок льдов — «сбрасывает» на Землю. Так мы получаем снимки в Ленинграде... Видите,— он показал на ледовую фотокарту,— из этих снимков составляется фотомонтаж, а их анализ нам показывает, что этот ледяной массив тяжелейших льдов смещается вместе с «Сомовым»... И никаких нет разрывов, по которым судно могло бы выйти в район тонких льдов или чистой воды.

Сказав это, Бушуев сначала посмотрел на часы, потом на Евсеева:

— Надо идти докладывать ледовую обстановку.

Они ушли к директору института, а Грищенко сообщил мне, что сегодня решается вопрос о выработке рекомендаций по выбору пути следования ледокола к месту дрейфа «Михаила Сомова»...

Это было в начале июня.

Ледокол «Владивосток», еще недавно сотрясавшийся во льдах Антарктиды металлической дрожью, казался у причальной стены остывшим котлом. Он стоял у подножия пожелтевшей сопки в одной из тихих бухт залива Петра Великого — состарившийся, громадный, с облезлой краской корпуса.

Пока вахтенный матрос в дежурке под вертолетной площадкой звонил по телефону капитану, я разглядел — всюду на палубе зияющие обгорелой чернотой свежие швы сварки, всевозможные шланги, еще не покрытые суриком куски металла...

— Сейчас вас проводят,— вернувшись, сообщил вахтенный матрос.

— Дорогу к капитану я знаю,— сказал я и вдруг почувствовал, что встретился со старым знакомым...

Три года тому назад в Арктике, на траверзе косы Двух Пилотов мы на «Капитане Мышевском» ожидали ледокольную проводку. Наконец на тринадцатые сутки, ночью в белом поле появилось мощное зарево света. К нам шел ледокол «Владивосток».

Более трех суток мы пробивались к Певеку, и когда бы я ни поднимался на мостик, всегда слышал в эфире спокойный голос капитана «Владивостока» Виктора Терентьевича Садчикова. Только раз у мыса Шмидта мне довелось увидеть его: плотного, твердо стоящего на палубе немолодого человека из породы неседеющих...

И вот снова я на этом самом ледоколе. Еще вчера, во время встречи с Виктором Терентьевичем в пароходстве, поинтересовался у него: это ничего, что, проплавав более четверти века капитаном на ледоколах, вдруг он пошел в антарктический спасательный рейс дублером капитана?

Он так ответил:

— Когда мне предложили пойти в Антарктиду, возникал этот вопрос. «А твои интересы не ущемятся?» — спросили у меня. «Нет,— сказал я,— работы для меня в рейсе хватит». Я знал, что Геннадий Иванович грамотный капитан. Немного он рисковый, как и все молодые... Но я сам пережил такой период. Мы, старики, более рассудительны... Так что, думаю, там, во льдах Антарктиды, мы хорошо дополняли друг друга.

В каюте Антохина обстановка чем-то напоминала домашнюю: скрученные в рулоны ковры, дорожки, сдвинутые со своих мест ящики с растениями... В слабом освещении каюты бросалась в глаза залитая зеленым светом шкала приемника, откуда звучала тихая скрипичная музыка.

— Не помешает? — поинтересовался хозяин каюты. — ...Тогда сварю-ка сейчас кофе.

Геннадий Иванович был человек крупный. Резкий и быстрый в движениях, он вмиг оказался у темного проема двери, тронул выключатель, и в маленькой капитанской кухне вспыхнул яркий свет. Только теперь, войдя за Антохиным в уютное кафельное помещение, я мог хорошо разглядеть тридцатишестилетнего капитана: кучерявая голова сильно серебрилась сединой, светлые глаза, открытое, с правильными чертами лицо.

Не знаю почему, то ли на меня подействовал запах свежемолотого кофе, то ли оттого, что я хотел нарушить молчание, вдруг неожиданно признался:

— Геннадий Иванович, вы знаете... самым устойчивым местом в жизни для меня была палуба судна.

Капитан, казалось, не среагировал, но, когда каждый из нас взял свою чашку с кофе, вернулся и сел за длинный стол в приемной половине каюты, хозяин заговорил:

— Может быть... Но только не на ледоколе и не в экваториальных водах, особенно, как говорят, в ревущих сороковых и неистовых пятидесятых.— Помолчав, добавил: — Вот мы и положили начало разговору.

Он встал, ушел в спальную половину и вернулся с рабочим календарем. Нашел нужную страницу.

— Вот,— сказал он, глядя на короткие записи,— вот, седьмого, восьмого июля... Переход от Новой Зеландии до островов Окленд. Циклоны шли один за другим. Ветер юго-восточный... Хорошенько закупорились, проверили все люки, двери, иллюминаторы на герметичность. Удар волны — и крен доходит до 42 градусов. И начало постепенно вымывать с палубы бочки, керосин, который мы взяли для вертолетов. Ледокол загружен основательно. Уткнется в волну, она окатывает с носа, идет по палубам, и наши крепления — что там деревяшки, скобы не выдержали. Зароется ледокол, как утюг, а бочки плавают выше, уже над ним! Вы, наверное, знаете, на ледоколе нет фальшборта, только в носовой части, а в остальном релинговые стойки... Так их ломало, как спички... Артур Чилингаров ходил за мной и все уговаривал: надо докрепить бочки на палубе. Но в этой неуправляемой стихии ситуацию оценил Садчиков, человек он опытный, успокоил Чилингарова. Качка сильная, волна гуляет, ночь... Очень переживал Артур Николаевич. Видит, как выкидывает бочки связками, и все-таки не удержался: спустился на главную палубу вниз, его окатило волной и, только выскочил обратно, как смыло трап, слизало волной, будто этой металлической конструкции, приваренной к двум палубам, и не существовало... Прибежал на мостик Артур Николаевич, весь мокрый с ног до головы. «Трап,— говорит,— почти из-под ног унесло за борт...»

Помню, в это время зашел к Антохину первый помощник капитана Анатолий Кириллович Гончарук, такой же молодой и светленький, постоял, с улыбкой послушал и заметил своему капитану:

— И все-таки Артур Николаевич уговорил тебя загрузить бочками и капитанский мостик.

— Да, это мы укрылись у одного из островов и объявили общесудовой аврал: подняли бочки на шлюпочную палубу, загрузили носовой трюм...— объяснял Антохин.

Мне показалось, что, когда капитан говорил о Чилингарове, в голосе у него появлялись дружеские нотки. Может, потому я напомнил сейчас морякам об осени 1973 года. Тогда именно с ледокола «Владивосток» Артур Николаевич высаживал на семикилометровый айсберг «СП-22». Потом он первое время был и начальником станции. Помню, когда два года спустя я летал на эту льдину, увидев на домике кают-компании с краю фанерный щит с надписью: «Площадь Владивостока», не сразу сообразил, что пространство льда перед кают-компанией названо в честь ледокола «Владивосток»...

В тот вечер на ледоколе «Владивосток» разговор наш затянулся до поздней ночи. Антохин говорил о том, как подошли к «Павлу Корчагину», сторожившему у кромки антарктических льдов, забрали у него сто девяносто пять бочек вертолетного топлива — возместили утерянные. Отпустили судно, и оно ушло во фрахт куда-то в Монтевидео... Вспоминал он очень долгую ночь 22 июля и как на спутниковом снимке обнаружили айсберг длиной в сто двадцать километров. Встретили его уже на обратном пути на чистой воде... Подробно капитан останавливался на тяжелых льдах южных широт, на ветрах, которые были настолько сильными, что человек, вышедший на открытую палубу, рисковал остаться там, потому как одному не справиться, не открыть дверь; говорил он о метелях и морозах, об обманных заносах и еще о многом таком, с чем люди в Южном океане в это время года столкнулись впервые... Но оба ледокольных капитана: и Садчиков и Антохин — старый и молодой, больше всего говорили о девятнадцатичасовой «стоянке», когда они впервые поняли, что могут стать вторым «Сомовым».

До экспедиционного судна оставалось всего 90 миль. Спутниковый снимок показал, что на пути к «Сомову» образовались в тяжелых многолетних льдах разрывы — их Садчиков назвал меридиональными трещинами. Он говорил, что здесь дули постоянные юго-западные ветры. Они разорвали поля Тихоокеанского массива. Вертолетная разведка подтвердила эту удачу, но выяснилось, что эти каналы на стыках соединены мощнейшими перемычками, которые надо будет ледоколу рубить. И вот, пройдя несколько таких преград — здесь ледокол не раз заклинивало,— «Владивосток» застрял, и надолго. Девятнадцать часов машины непрерывно работали вперед-назад, чтобы расшатать, раскачать судно. Принялись за дифферентовку: перекачивали воду с носа на корму и обратно, попробовали кренованием сдвинуться с места: погнали воду с борта на борт. Никакого эффекта! Корпус ледокола сильно прихвачен. Решили завести с кормы ледовый якорь — крюк. Забурили лунку в ста метрах, вдели в нее якорь, залили водой, чтобы он смерзся, и наутро можно было занести перпендикулярно корме буксир и попытаться дернуть его лебедкой. Пошевелить корму... Винтами продолжали подмывать лед. Работали машины и враздрай: у ледокола три винта, так вот два винта вперед работают, один — назад. То корму потянет направо, то нос налево. И так все девятнадцать часов. Утешало людей то, что «Сомов» уже был в досягаемости вертолета. В этот день, 22 июля, вертолет сделал два рейса на экспедиционное судно. Летали туда начальник спасательной экспедиции Артур Николаевич Чилингаров, директор Арктического и Антарктического института Борис Андреевич Крутских. Доставили сомовцам овощи, фрукты, почту, экспедиционное оборудование.

Но на ледоколе все это время пытались сняться с места. Не хватало, как сказал Антохин, мощностей.

«Каково же было «Михаилу Сомову»?» — думал я, пытаясь в тот вечер разобраться в положении ледокола, у которого «лошадей» почти в четыре раза больше, чем у попавшего в дрейф судна, уже не говоря о мощном корпусе «Владивостока».

«Я весь промок, пока прошел эти несчастные 150 метров,— вспомнил я слова Валентина Родченко.— Идти пришлось вплотную к айсбергу, в двадцати метрах от него. Я предполагал, что могло быть у него под водой, но другого выхода у меня не было...» Да, надо еще учесть, что «Сомов», выгрузившись, был почти пустой, в балласте. Человек, посмотрев со стороны, увидел бы, что у судна ватерлиния, крашеная часть корпуса выскочила, то есть оказалась высоко надо льдом. Значит, ледокольные качества, которые судно имело... их не стало. Когда судно погружено, ледовый пояс приходится как раз ко льду. Не было у него и массы тяжести, которым он давил бы лед. И когда капитан Родченко судорожно хватался за ручку телеграфа, пытаясь пустым корпусом расколоть лед...— представить, как судно вело себя, трудно.

— Наш гидролог Анатолий Михайлович Москалев вдруг подсказал нам прием, которым пользовался в Арктике Вадим Андреевич Холоденко, Москалев работал на его ледоколе. Я такого еще не знал,— говорил мне Антохин.— Конечно, мы клинились и в Арктике, но узнал об этом приеме впервые...

Помню, когда я услышал имя уважаемого мною человека, у меня в нетерпении вырвалось:

— А что за прием, в чем он состоит?

— Минуту — полный вперед, минуту — полный назад. Вот так раз десять — раскачка всеми тремя винтами,— просто объяснил Антохин.— Это было уже утром. Только было собрались занести буксир на вмерзший в лед якорь, как ледокол расклинился.

— А что было дальше? — спросил я.

— Дело в том, что обстановка каждый раз менялась. Спутниковые снимки мы принимали в день два раза, и каждый раз ситуация другая — она менялась. Сначала эти трещины в массиве были по направлению с запада на восток, больше на юго-восток, а потом ближе к 26 июля они выпрямились почти в сторону

И вновь, уже здесь, в Москве, читаю письмо Володи Грищенко, написанное мне уже после блестящего завершения спасательной экспедиции: «...Ледокол шел не сослепу, как некоторые теперь говорят: «Ах, им повезло...» Нет. Тут сработала наша ледовая наука. Удачному проходу ледокола предшествовал сбор материалов, анализ и строгий расчет. Антохин прекрасный капитан, но он работает там, в Арктике, на плече от восточной кромки льдов до Певека, ну это сотня-другая миль, а здесь океан, надо было менять мышление. И вот тогда, когда они пошли, пару раз застряли во льдах, поняли, что надо воспользоваться помощью науки. Собиралась группа научно-оперативного обеспечения: Артур Чилингаров, Борис Андреевич Крутских, капитан Антохин. Шел доклад ледовой обстановки. Говорят: здесь легче, там можно обойти... У капитана вопрос: какой канал? Какая перемычка? Поднимается вертолет с гидрологами... В общем использовался весь богатейший опыт арктического плавания. Очень хорошо сработали ребята из нашего отдела: Андрей Проворкин и Георгий Баженов — специалисты по дешифровке и приему спутниковой информации...»

Встреча ледокола «Владивосток» с «Михаилом Сомовым» в рассказе Антохина выглядела неожиданно простой и спокойной.

— Вышли на хорошую дорогу, прошли тридцать миль по трещине прямо к «Сомову». За двадцать миль они увидели зарево нашего ксенонового прожектора. Связались по радиотелефону: «Наблюдаете?» — спросили. «Наблюдаем»,— ответили. К нашему приходу здесь, в районе дрейфа «Сомова», появились разрывы. Он стоял в «чашечке», вокруг него барьер непроходимых льдов, а в полумиле от него — чистая вода. Подошли с одной стороны, с другой. И начали окалывать...

Два часа работы ледокола — развернулись и сразу повели «Михаила Сомова» за собой... Вот и все,— поставил точку Геннадий Иванович.

Я испытывал такое чувство, будто меня обманули.

— Как! Проделали из Владивостока более десяти тысяч миль, чтобы за какие-то два часа околоть и вывести его?

— Выходит, так,— твердо ответил Антохин.

— И даже не остановились?

— Не остановились...

Надир Сафиев

Прелестная Катрин

Узкая тесная улочка, мощенная камнем, сбегала к шумной Куре.

Очутившись внизу, я смотрел на двух- и трехэтажные дома, которые лепились на высоком крутом берегу, поросшем травой. На многочисленных верандах и балкончиках были развешаны ковры, и солнце играло на красочных орнаментах. Рядом с домами распускались сочно-зелеными веерами ветвистые кустарники и прицепившиеся на склоне хрупкие деревца с искривленными тонкими стволами. На реке женщина полоскала белье в пенистой, журчащей от быстрого бега воде...

Современный Тбилиси разросся. Кварталы новых жилых микрорайонов словно нанизаны на широкие и шумные проспекты с кольцами площадей. Но вот приехал я в столицу Грузии, и первое пожелание, которое услышал,— обязательно посмотреть старый город.

Я возвращался в центр, взбираясь по обсаженной деревьями улочке. Кругом стояла необычная для городской улицы тишина, нарушаемая лишь голосами ребят из ближайшего двора. И вдруг я услышал, как в знойном воздухе разлилась чистая и звонкая мелодия старинной грузинской песни. Она оборвалась неожиданно резко, как будто прихлопнули музыкальную шкатулку. А через минуту на пустынной улице появился пожилой человек в косоворотке и картузе. Его темные шаровары внизу у самых сандалет были подвязаны тесемкой. Через плечо у него на широком ремне висел большой ящик из темного полированного дерева, сверкающий перламутровой отделкой и цветными узорами. Неужели шарманка?..

А шарманщика уже облепили мальчишки, наперебой выкрикивая что-то. Старик засмеялся, потом махнул рукой и взялся за ручку, торчавшую сбоку разукрашенного ящика. Улица огласилась знакомой мелодией «Сулико».

Я подошел к шарманщику, когда довольные ребята оставили его в покое. Поздоровался и попросил что-нибудь исполнить.

— Гамарджоба,— ответил на мое приветствие старик, внимательно взглянул на меня, и, передвинув едва приметный рычажок на инструменте, закрутил ручку. Лиричная, немного печальная мелодия возвращала давно забытые времена. Да нет, получалось, что вовсе и не забытые — хотя бы для этого старого шарманщика.

— Спасибо вам,— сказал я, когда умолк последний аккорд.— Как вас зовут?

— Гогиа. Не удивляйтесь, в Тбилиси всегда любили аргани. Раньше без шарманщиков ни одно веселье не проходило. Правда, и теперь по праздникам еще можно услышать аргани, но реже. Больше смотрят на шарманки в музее...

Впервые от Гогиа я тогда услышал, что шарманки в Грузии называют аргани. Мы распрощались, и старик, слегка сгибаясь под тяжестью ящика, неторопливо зашагал по улице. Через несколько минут веселая музыка уже донеслась до меня из другого двора.

— Музей, где экспонируются шарманки? — Симпатичная девушка в окошке недоуменно взглянула на меня и пожала плечами.— Не знаю, у нас шарманок нет.

Я обошел все музеи, но никто даже не слышал о выставке шарманок. Может, ее вообще не существует? Но Гогиа ясно сказал, что эти инструменты можно посмотреть в музее. Жаль, не спросил в каком.

Помогли мне в Министерстве культуры Грузинской ССР. И на следующий день я ехал в Государственный музей народных музыкальных инструментов. Он создан совсем недавно и начал свое существование со знаменитой коллекции шарманок, завещанной государству Аркадием Васильевичем Ревазишвили. Это был удивительный человек, известный не только в Грузии и других республиках, но и за рубежом. Более сорока лет собирал он шарманки и старинные музыкальные инструменты: чонгури, диплипито, фисгармонии, музыкальные шкатулки...

— Вас интересуют только органы? — Вера Васильевна Лагидзе, директор Музея старинных музыкальных инструментов, встретила меня вопросом, в котором мне послышался упрек — органы назвал шарманками.

— В общем-то да, — смущенно ответил я и коротко рассказал ей о встрече со старым шарманщиком.— Но мне хотелось бы не только увидеть и услышать органы. Интересно познакомиться и с их историей.

— Хорошо,— улыбнулась Вера Васильевна. — О переносных органах можно рассказывать долго. Они появились в Грузии в 60-х годах прошлого столетия. Но инструмент ничуть не изменился и, мне кажется, нисколько не постарел. Когда-то его шутливо и ласково назвали шарманкой, по модной и любимой тогда песенке «Шарманте Катарине». В переводе с немецкого — прелестная...

В свое имение под Таганрогом граф, фамилию которого история не сохранила, наведывался нечасто, а если приезжал, то ненадолго. Однако весть о его приезде среди челяди всегда вызывала суматоху. Больше всех хлопот выпадало крепостному Архипу Пивоварову, талантливому музыканту-самородку и превосходному столяру. Горазд был Архип на выдумки для увеселения гостей господских.

Этим летом в один из ненастных дней, когда зарядили дожди, граф заехал в свое имение, возвращаясь из Франции. И сразу же послал за крепостным Пивоваровым.

— Подойди ближе, Архип,— приказал граф, а когда тот поспешно приблизился, со вздохом продолжил: — Купил я у французов музыкальный ящик — органом называется. Невелик по размерам, а играет лучше любых музыкантов. Да вот...

Граф подошел к полированному ящику из темного дерева. Сбоку у него торчала ручка, которую хозяин и повернул. Зал огласился хриплыми звуками.

— Слышал, Архип? — Он досадливо поморщился.— Расстроилась французская музыка за долгую дорогу. Орган — вещь тонкая, хрупкая, и заплатил я за него дорого,— жаловался граф.— Исправить бы...

Но музыкальный ящик «исправился» сам через два дня. Как позже выяснилось, виной его «расстройства» оказалась сырость — дождливая погода. Прав был граф — слишком нежен инструмент. Однако он восхитил Пивоварова. Архип и руководитель оркестра из крепостных музыкантов Василий Чугунков заинтересовались органом. Когда граф вскоре уехал, они умолили управляющего дать им осмотреть «чудную» музыку. Познакомились и... решили сладить свой орган. Два года ушло на это, но их музыкальный ящик оказался звучнее заграничного. Потом сделали и второй. Заветной мечтой крепостных музыкантов стало испросить вольные и открыть свои мастерские. С большой неохотой, но граф все-таки отпустил их. Василий Чугунков обосновался в Ростове, где вскоре взял себе в подмастерья Алексея Сулеменко. Архип Пивоваров уехал в Азов. Через некоторое время и он открывает мастерскую по изготовлению переносных органов.

Однажды, слушая хор в церкви, он обратил внимание на одного из певчих, мальчика лет десяти, голос которого выделялся чистотой и музыкальностью исполнения. После службы Архип Тарасович дождался его и выяснил: зовут паренька Иван Стененко, ему одиннадцать лет и он сирота.

— А я, Ваня, органный мастер. Если захочешь, возьму тебя к себе учеником. И жить будешь у меня. Согласен?

Со временем Стененко и сам стал квалифицированным мастером и даже сумел получить музыкальное образование. А в 1895 году Пивоваров дарит своему талантливому ученику мастерскую. В то время Ивану не было и двадцати лет. Он перебирается в Нахичевань, как тогда назывался пригород Ростова-на-Дону, где открывает собственное дело...

В городе работали в основном три мастерские по изготовлению органов: Ивана Стененко, Алексея Сулименко и Софронова. Но последний занимался преимущественно ремонтом и наладкой карусельных органов — самых простых по устройству, с минимальным набором мелодий,— а если и изготавливал, то не больше одной шарманки в год.

Самые высокохудожественные органы производились в мастерской Ивана Стененко — от малых переносных шарманок до концертных оркестрионов. На них исполнялись музыкальные произведения, написанные не только для духового оркестра, но и для симфонического. С органами Стененко не могли соперничать ни немецкие, ни швейцарские, ни французские или итальянские инструменты. Кроме мелодичности и чистоты звучания, их отличало еще и количество мелодий, «набитых на валики». На заграничных шарманках программа состояла из восьми-десяти, а на стененковских их было до двадцати двух. Иван Иванович мог на слух записать услышанную им песню и перенести ее на органные валы в своей обработке...

Хлопнула входная дверь, и я увидел невысокую большеглазую девушку.

— Знакомьтесь,— сказала Вера Васильевна.— Главный хранитель фондов музея Манана Орагвелидзе.

Узнав, что меня интересуют шарманки, Манана с некоторой виноватостью в голосе проговорила:

— Многие органы у нас еще не выставлены. Одни реставрируются, другие ждут настройки мастера.

— Разве есть сейчас такие мастера? — не скрыл я своего удивления.

Вера Васильевна весело взглянула на меня и сказала:

— Давайте послушаем, как звучит французский оркестрион «Бонапарте», а потом я вам все объясню.

Оркестрион представляет собой огромный шкаф орехового дерева. Его надо заводить ручкой наподобие патефона. Находящаяся внутри пружина вращает вал.

Первые звуки оркестриона просто оглушили — инструмент явно рассчитан на большой зал.

— Превосходный орган,— сказала Вера Васильевна, останавливая оркестрион, и спросила: — Вы смотрели фильм «Преступление и наказание»? Там исполняется на шарманке романс, помните? Эту музыку «сделал» тбилисец Акоп Китесов. Он — единственный у нас в стране мастер-органщик. Ремесло это не простое. Вот смотрите.— Она распахнула высокие дверцы «Бонапарте».— Вал утыкан разными по толщине и высоте металлическими стержнями. Это и есть «ноты» органа. Набить их — большое искусство. А еще — надо любить и понимать старинный инструмент, иначе музыкальный ящик останется бездушным. Шарманка любит преданных, таких, как Акоп, Гогиа...

Вера Васильевна ненадолго замолчала, собираясь с мыслями, и заговорила снова:

— Раньше Гогиа Хосруашвили ходил по улице в паре с другим шарманщиком — Аракелом. Одному все же тяжело носить ящик весом почти в двадцать килограммов. Говорят, что шарманка досталась Гогиа от отца, в прошлом известного в Тбилиси садовника. А тот получил ее от своего, который привез орган из Одессы. В то время там существовала фабрика «Нечада», изготовлявшая шарманки, которые пользовались большим спросом. Правда, приобрести ее инструмент мог далеко не каждый — стоил он девятьсот золотых рублей. Владельцем фабрики был Иоганн Нечада. У него одно время работал и отец Акопа Китесова, он тоже привез в Тбилиси шарманку, с которой, возможно, и началась судьба мастера-органщика Акопа. Его и Гогиа знают в старом городе все...

Не так давно в Тбилиси было много шарманщиков. Их до сих пор вспоминают, особенно по праздникам: Алипапа, Бедного Арташа, Рангия, Колю Анималисошвили, Аексо, Баграта, Карапета...

Однажды осенью, в преддверии праздника тбилисоба, на улице старого города появился Гогиа с неразлучным аргани, сосредоточенный и немного взволнованный. Его сразу обступили люди. Шарманщик, оглядев собравшихся, закрутил ручку. Улица огласилась никому не знакомой мелодией.

— Что ты играешь, Гогиа? — спросили изумленные слушатели.

— Тбилисские напевы. Сам мастер Акоп приготовил их к празднику.

Тут все вдруг обратили внимание, что он в косоворотке, на голове картуз с коротким лакированным козырьком, а на поясе блестит цепочка знаменитых часов, которым столько же лет, сколько и шарманщику. И все поняли, что сегодня Гогиа не просто играл, а представлял людям свою новую программу — праздничную...

— Раньше были непревзойденные музыканты-шарманщики,— продолжала свой рассказ Лагидзе.— Мастерски крутить ручку органа, так, чтобы за душу брало слушателей, могли немногие, по-настоящему одаренные люди: Захар Осканов, Илья Попов, Артем Тикиджиев, Карп Караулов, Дураков... Играли по праздникам, на свадьбах или больших семейных торжествах. Их все уважали.

— Были, конечно, и другие, — улыбается Манана,— которые приезжали из северных областей на музыкальный промысел. Ради заработка. Эти брали шарманки в аренду под залог, например, в мастерской Сулеменко. И ходили по дворам, за деньги развлекая жителей. У таких бродячих шарманщиков были и попугаи, тянувшие желающим билеты с предсказаниями судьбы. Некоторые водили с собой мартышек.

— Шарманка,— разводит руками Вера Васильевна, — инструмент, если так можно выразиться, вольный. Она создана для улицы, базарной толчеи. И тогда под звуки поющего органа людской гомон обретает совершенно иную окраску, сама атмосфера делается праздничной. Сегодня, чтобы понять значение в прошлом такого популярного инструмента, надо хотя бы услышать его на нашем празднике тбилисоба.

— К сожалению,— рассмеялась Манана,— он проходит осенью.

— Да, да,—рассеянно произносит Лагидзе, думая о чем-то своем, потом решительно поднимается.— Поедемте!

— Куда?

— На праздник тбилисоба...

...На майдане в разгаре народное гулянье. Прямо на площади вытянулись в ряд столы, уставленные всевозможными яствами. Чуть в стороне лукавые кинто, всегда готовые за небольшую плату донести покупки до дома, лихо отплясывают кентаури. А на другом конце степенные и серьезные парни в длинных черных чохи исполняют свой любимый танец «Шалахо». Это известные всем кара-чохели — народные музыканты. Но в центре внимания, конечно, шарманщик, именно органная музыка объединяет собравшихся здесь людей.

А над поющим, гуляющим майданом нависают с крутого склона домишки с увешанными коврами резными балконами и винтовыми лестницами, которые заполнены народом. На самом верху холма горит в лучах закатного солнца древняя молчаливая крепость Нарикала...

Старинный праздник труда и урожая тбилисоба! Это его запечатлела кисть живописца на огромном, во всю стену, панно. Теперь я понимаю, почему Вера Васильевна привезла меня в мастерскую заслуженного художника Грузинской ССР Гиви Тоидзе. Его панно в скором времени будет украшать зал Государственного музея народных музыкальных инструментов.

Перед отъездом из Тбилиси я снова прошелся по улицам старого города. Гогиа я уже не встретил, возможно, последнего шарманщика, развлекающего людей старинной органной музыкой. А может, не только развлекающего? Хотя и одаривать людей весельем — совсем немало. Ведь наступит такой момент, когда «Прелестная Катрин» навсегда поселится в музее. Но пока она неразлучная спутница Гогиа, а им люди всегда рады.

Тбилиси — Москва

А. Глазунов, наш спец. корр. Фото автора

Тунгусская Нефертити

Все племя, от мала до велика, хоронило вождя. Самые сильные и смелые воины несли на скрещенных пальмах (так тунгусы называли копья) его большое тело. Место для погребения выбрали на вершине обрыва, мимо которого неслись холодные воды самой могучей, самой красивой, самой рыбной реки тунгусов — Ангары.

Загудел, закричал, заплясал в руках раскрашенный, разнаряженный собольими и беличьими хвостами бубен. Вождя опустили в могилу. Невдалеке пылал костер, в который были положены лук и рогатина, принадлежавшие вождю. Когда они стали обугливаться, их вытащили из огня, загасили и положили рядом с телом... Отломили рукоять у кинжала... Наконечники стрел надломили. А потом, прежде чем засыпать могилу землей, лицо вождя накрыли берестой, и один из богатырей поднял на вытянутых руках огромный камень...

Андрей Черняховский шел подножием обрыва по песчаной отмели, торопясь в лагерь. Он был доволен тем, как прошли каникулы: его, Олю Токмакову и Сережу Мерзлякова, учащихся красноярского СГПТУ № 20, сам Василий Иванович Привалихин, научный сотрудник Красноярского краеведческого музея, пригласил в археолого-этнографическую экспедицию. Они уже несколько лет занимались у него в краеведческом кружке. На что, казалось бы, ему и Сереже, будущим сварщикам, или Оле, будущему штукатуру-маляру, изучать неолит, эпохи ранней и поздней бронзы, заучивать замысловатую историческую терминологию? Да разве не интересно узнавать как можно больше о той земле, где родился и вырос!

Сколько стоянок древних обнаружила уже экспедиция Привалихина на берегах Подкаменной Тунгуски, на ангарских островах Сергушин и Отика! А недавно Василий Иванович сказал, что у него появилось ясное предчувствие — они найдут нечто значительное. Словно для него, Андрея Черняховского, сказал. А он руководителю своему верил. И вот...

Две с половиной тысячи лет пролежал в могиле вождь тунгусского племени. Сменялись века, засыпали могилу бесчисленные снега, проносились над нею большие и малые пожары, тревожили землетрясения. А однажды чуть не рухнула вершина обрыва в Ангару — когда промчался над тайгой и огласил окрестности чудовищным ревом, ужаснул все живое гигантским взрывом Тунгусский метеорит. Было это 30 июня 1908 года. «Мертвый проснется»,— говорят в таких случаях. Но мертвый не проснулся. Лишь осыпалась по склону обрыва мерзлая земля с изголовья могилы, обнажив череп. Его-то жарким июльским днем и обнаружил Андрей Черняховский.

Привалихин и его юные помощники тщательно и осторожно расчищали могильник. И вот объявилась находка, которая заставила поволноваться всех: овальное скульптурное изображение женщины-шаманки. Поражали тонкие, очень женственные, просто-таки нежные ее черты: разлет бровей, узкие прорези глаз, тщательно очерченный овал лица.

Вечером ребята сидели у костра, глядя, как багровые отсветы пламени играли на скульптурке в руках Василия Ивановича, и слушали своего руководителя.

— Жаль,— задумчиво говорил Привалихин,— что творение рук древних мастеров дошло до нас не в полной сохранности. И все равно с уверенностью можно сказать, что в V—III веках до нашей эры, с точки зрения художественно-эстетической, изделия из рога и кости были весьма и весьма совершенны. Эту скульптурку вполне можно отнести к шедеврам первобытного искусства. Аналогов ей, насколько я знаю, пока нет. По своему художественному исполнению, думаю, она не имеет себе равных.

— Но почему,— недоумевала Оля,— здесь непременно изображена шаманка?

— Посмотрите внимательно на эти миниатюрные рожки,— улыбнулся Василий Иванович.— В прошлом только у наиболее влиятельных эвенкийских, якутских шаманов существовали головные уборы в виде рожек оленей или изюбров. Кроме того, на лбу выше бровей у этого скульптурного изображения мы видим небольшое углубление-ямочку — третий шаманский глаз. В отличие от простых смертных шаманы, как все были уверены, видели то, что происходило во всех трех мирах: верхнем, где находились добрые духи, среднем — где жил человек со всеми его заботами и хлопотами, и в нижнем — обиталище духов смерти.

Привалихин ненадолго смолк, а потом, окинув всех прищуренным взглядом, вдруг спросил:

— А вас не удивило, что череп погребенного был укрыт берестой и оказался проломленным массивным камнем? В том-то и дело, что обнаруженное нами захоронение и его исследование помогут уточнить некоторые детали древнего погребального обряда. Можно предположить, что, боясь умершего, сородичи укрыли его слоем бересты и «вторично умертвили»: ударили камнем по голове. А предметы, найденные в захоронении, вы заметили, преднамеренно испорчены. Обычай ломки предметов, которыми почивший пользовался при жизни, существовал у многих народов Сибири, в частности, у эвенков. И здесь наконечники сломаны. Кинжал оказался без рукояти, к тому же на его лезвии мы обнаружили пять зарубин. Считалось, что если этого не сделать, то душа покойного могла выйти на поверхность и использовать свое оружие во вред живым соплеменникам. Поэтому после смерти хозяина полагалось «умертвить» все его вещи, которыми он пользовался при жизни...

Василий Иванович задумчиво посмотрел на изображение шаманки.

— Да,— тихо произнес он с удивлением, прямо тунгусская Нефертити.

— Может, так и назовем? — загорелся Андрей Черняховский.

— Имеешь право,— засмеялся Привалихин.— Ты первооткрыватель.

Андрей оторвался от воспоминаний и прибавил шаг. Он думал о том, что «Тунгусская Нефертити» его первая, но, скорее всего, не последняя находка.

Красноярский край

Б. Барышников

Наследник Улукиткана

Егор Петрович Архипов — старый эвенк из поселка Аим, что на берегу реки Май, стекающей с западных отрогов Джугджурского хребта. Хребет этот протянулся вдоль берега Охотского моря, до ближайшей железной дороги оттуда тысячи километров. Через Джугджур проложены лишь оленьи тропы, протянута линия связи Магадан-Якутск, да изредка повисает над сопками маленький Ан-2. Когда-то по Джугджуру водил экспедиции Григорий Федосеев, геодезист и писатель, автор известных романов «В тисках Джугдыра», «Смерть меня подождет», «Злой дух Ямбуя». Его верным другом и проводником был эвенк Улукиткан...

Я бывал в тех местах много лет назад с друзьями биологами и, признаться, не думал, что когда-нибудь вернусь в эти края. Егор Петрович все это время писал мне письма. О своем житье-бытье. О зверях, появляющихся вблизи его зимовья. Будучи нашим хозяином во время практики, он прекрасно знал, что может заинтересовать меня и моих коллег — биологов. А однажды Егор Петрович сообщил, что у него в зимовье поселилась невиданная, необычайных размеров летучая мышь. Неужели, судя по описаниям Егора Петровича, это азиатская широкоушка, исчезающий вид?! Наши сердца дрогнули...

Дорога на Джугджур длинна. Сначала — в Николаевск-на-Амуре. Оттуда — тоже по воздуху — до Нелькана, а там до Аима — триста километров вниз по Мае, дня два пути на моторной лодке. И вот, уже в темноте, лодка причалила напротив дома Егора Петровича. Хозяин с женой вышли нас встретить с фонариками.

Сдержанно поклонились мы друг другу (внешне эти люди никогда не выскажут радость), пожали руки. До мельчайших подробностей хозяева расспросили нас о дороге. Завели хлебы. Почистили только что выловленную рыбу. А наутро снова в дорогу. До зимовья дневной переход. Придя туда, решили поставить палатку неподалеку от избушки. Дежурили по ночам, притаившись в кустах,— ведь рукокрылые ведут ночной образ жизни. И вот наконец в нашу сеть попалась долгожданная добыча. Увы, это оказалась рыжая вечерница, летучая мышь из самых обычных и распространенных...

Мы простили Егору Петровичу маленькую хитрость, за которой скрывалось огромное желание еще раз увидеть старых друзей... Тем более что мы, конечно, не зря потратили время на Джугджуре, изучая любопытнейшую фауну тех мест.

О. Гусев

Кир Булычев. Город Наверху

Пролог

Зал Совета директоров много лет не ремонтировали. Священные фрески, которыми был расписан потолок, почти выцвели, пошли замысловатыми пятнами сырости, придававшими загадочность батальным сценам.

Господин директор Спел разглядывал потолок, стараясь угадать смысл изображений. Он не хотел показывать, что интересуется происходящим.

Господин директор Мекиль, начальник полиции, уже заканчивал свою речь, и до слуха Спела долетали обрывки фраз: «...Преступно нарушив порядок, инженер Лемень... Опорочив честное имя одного из самых уважаемых семейств, инженер Лемень...»

Мекиль, по прозвищу Мокрица, имел в виду семейство Спелое: инженер Лемень вознамерился жениться на дочери Спела.

Шестнадцать директоров, сидевших в жестких деревянных креслах вокруг массивного, отполированного локтями стола, слушали внимательно, и каждый из них старался понять, какую угрозу для них таит гневная речь Мокрицы. Тощий, мрачный, похожий на летучую мышь; Первый директор Калгар задумчиво крутил пальцами колокольчик. Его не устраивало усиление начальника полиции, а преступление Леменя, ясно каждому, наполовину выдумано Мекилем.

Калгар покосился на Спела. Тот разглядывал фрески на потолке. Спел стал слаб. Не посмел пойти против Мокрицы и теперь делает вид, что это его не касается. Мокрица кончил. Директора зашевелились. Кто-то кашлянул. Калгар поднялся. Он был Первым директором, и ему проводить голосование.

— Господин Спел,— сказал Калгар,— согласны ли вы, что нарушитель порядка инженер Лемень заслуживает смерти в Огненной Бездне?

Спел наклонил голову.

— Господин директор шахт?

Директор шахт долго жевал губами, изображая работу мысли. Калгар подумал, что Мокрица заплатил ему, но недостаточно.

— Полагаю, что поступки инженера Леменя выходят, так сказать, за рамки... А его идеи о существовании Города Наверху...

— Мы судим Леменя не за идеи, а за нарушение Порядка,— перебил его Мекиль.

— Да,— сказал директор шахт быстро.— Да, да...

— Господин директор коммуникаций?

У директора коммуникаций болит печень. Он морщится, прислушиваясь к боли, достает флакон с лекарством и машет свободной рукой — конечно, что там обсуждать...

Когда последний из директоров проголосовал за смерть Леменя, Калгар тяжело поднялся.

— Тогда,— сказал он,— в согласии с Традициями и Порядком мы должны сделать всеобщее Оповещение. Господин директор Спел!

Хранитель ключа от Переговорной директор Спел медленно поднялся. Мокрица смотрел на директора. Это был час его торжества.

От двери Спел обернулся. У черной портьеры, скрывающей вход в зал заседаний, среди чиновников, жрецов, лакеев и охраны стоял его сын в форме офицера тайной стражи. Спел-старший встретился с ним взглядом. Спел-младший незаметно кивнул.

Темные коридоры

Крони проснулся раньше обычного. За порогом шуршали шаги, скрипели голоса, слышались вздохи и тяжелый кашель — ночная смена шла с асбестовой фабрики. Обычно он просыпался, когда шаги затихали. Просыпался от тишины.

Сбросив рваное одеяло, Крони ступил на пол. Лампада перед дешевой статуэткой бога Реда совсем погасла. Поджимая пальцы ног, Крони подошел к столу, нащупал банку с земляным маслом и подлил в лампаду. Стало светлее и как будто теплей.

Крони поглядел в осколок зеркала, прислоненный к статуэтке. Лицо не уместилось в нем: Крони увидел лишь светлый глаз, клок рано поседевших жестких волос, тонкий нос, тень которого скрывала запавшую щеку, и глубокую морщину, спускающуюся к углу бледных губ. Со вчерашнего дня на лице остались полосы сажи.

Он собрался, взял сундучок с инструментами, завернул в тряпку и сунул в карман холодные остатки вчерашней каши. Башмаки стояли у порога. Крони задул лампаду.

У ручейка, наполнявшего бассейн, уже собрались женщины. Некоторые стирали, другие пришли за водой, но не торопились уйти.

— Иди отсюда,— зашумели они, когда увидели, что Крони раздевается.— Ты нам всю воду испортишь, вонючий трубарь.

Крони не стал с ними разговаривать. Он сел на край бассейна и опустил ноги в холодную мыльную воду.

— Сейчас мужа позову,— пригрозила Ратни, жена квартального стражника.

— Позови,— поддержали ее женщины.— Пускай моется в луже.

Крони достал из сундука кусок мыла.

— Зачем тебе столько мыла? — спросила старуха, которая жила над Крони.— Оставь мне.

Но Крони не слушал женщин. Он нагнулся и намылил голову.

Какая-то из женщин, он не видел кто, чтобы выслужиться перед Ратни, подкралась сзади и вылила на него ушат мыльной воды. Крони от неожиданности свалился в бассейн. Женщины потешались над ним. Одна хотела сбросить в воду и его сундучок, но старуха села на него.

Крони вылез из воды и отошел в нишу, чтобы выжать штаны. Когда он вернулся к бассейну, старуха слезла с сундучка и, ничего не говоря, протянула корявую руку. Крони отдал ей кусок мыла, который не выпустил, когда упал в бассейн. Он подобрал сундучок и пошел прочь, приглаживая мокрые волосы.

В другой день Крони взбесился бы от всего этого, но сегодня было иначе. Он дошел до лифта и поклонился стражнику. Стражник отвернулся.

Крони ехал раньше, чем обычно, и потому в лифте оказались не те, с кем он ездил всегда. Крони вдруг подумал, что в своей жизни он встречал очень мало людей. Одних и тех же. С кем работает, с кем ездит и кое-кого из соседей. А еще есть люди, которых трудно считать людьми, потому что они подобны наводнению или обвалу. Это сборщик или те, кто приходит с месячным обыском.

Лифт остановился. В него входили новые люди. Он уже был переполнен, и Крони слышал, как трещали старые тросы. Но стражнику не хотелось гонять лифт лишний раз.

— Когда-нибудь мы оборвемся,— сказал тихо седой техник.

Крони через головы соседей смотрел на блестящие разноцветные потеки на стенах шахты лифта. Поверх других тянулась узкая красная полоса. «Прорвало трубу в красильной мастерской»,— отметил трубарь.

— Ты чего так рано? — спросил мастер. Он сидел за столиком и черкал куском графита на плане какого-то сектора.

— Я вымыться хотел, а меня женщины не пустили. Мастер был добрый, с ним можно было говорить.

— На стене шахты я видел красный потек,— сказал Крони.— Наверно, в красильной мастерской труба течет.

— Знаю,— подтвердил догадку мастер.— Я уже послал туда людей. Сегодня пройди немного за участок, посмотри, нельзя ли отключить восьмую линию. Она почти не тянет.

Вошли обходчики ночной смены. Они были в грязи и злы как черти.

— Запаяли? — спросил мастер.

— Завтра снова лопнет,— пробурчал старший обходчик. Все сели на корточки у стены, и старший сразу задремал.

— Ну, я пошел,— сказал Крони, взяв в углу моток проволоки.

— Башмаки бы залатал,— посоветовал мастер.

— Они еще крепкие,— ответил Крони.

Все люди работают вместе. На фабриках или в конторе, в казарме или на теплостанции. Только трубари и крысоловы проводят дни, не видя ни одного человека. Трубарей можно презирать и не пускать в общий бассейн, но без них весь мир давно бы погиб. Если подсчитать, сколько труб залатал Крони, сколько прорывов нашел, сколько намотал изоляции и сколько прочистил пробок, то можно сказать, что Крони нужнее, чем сам господин директор Калгар.

В прошлом году ему бы и в голову не пришло, что трубаря можно сравнить с кем-нибудь из чистых. Мир, в котором он жил, был разумно и строго устроен богом Редом, вышедшим из красной тьмы, чтобы научить людей одеваться и освещать себе путь. Бог передал свой волшебный светильник чистым, и они, движимые благими мыслями, поделились светом со своими младшими братьями. Они кормили и одевали грязных, давали им работу и наказывали строго, но любя.

Крони остановился у ржавой решетки, за которой могли бывать только трубари. Он положил сундучок на пол, снял с плеча проволоку и присел перед статуей бога Реда. Колени бога блестели от масла — его задабривали трубари, уходившие на дежурство.

Открыв решетку своим ключом, Крони вступил в длинный служебный туннель. Под потолком через каждые сто шагов висели тусклые лампы. Провисая, тянулись по стенам кабели и трубы. Трубы потолще шли по полу. Крони стоял и прислушивался к их голосам. Он привык на слух определять, как идут дела. Вроде бы все в порядке. Только вздыхает труба, по которой течет горячая вода к грибницам.

У вертикальной шахты Крони задержался и внимательно осмотрел те места, где кабели и трубы расходились вверх и вниз. На сгибах чаще всего бывали утечки. Дальше Крони следовало идти вперед, до третьего поворота, где кончался его участок, и там спуститься вниз. Но Крони миновал лестницу и прошел еще шагов триста, за пределы служебного участка. Это уже было проступком. Трубарям не положено в одиночку ходить в дальние коридоры.

Раньше в шахте ходил лифт. Теперь он висел между уровнями, о нем забыли, и кто-то давным-давно пробил в его крыше и днище дыры, чтобы можно было пробраться на нижний ярус.

В шахте было темно. Крони зажег фонарь и прикрепил его на лоб, чтобы освободить руки. Протискиваясь сквозь ржавый скелет лифта, Крони разодрал куртку и огорчился, потому что новую ему получать только через восемьдесят дней.

Крони наклонился над дырой и бросил сундучок вниз, потом повис на руках и прыгнул вслед за ним. Он стоял на широком карнизе, образованном бетонной плитой, обвалившейся со стены шахты и так застрявшей. Крони прислушивался. Где-то далеко с потолка сорвалась капля воды и щелкнула о мокрый пол. Этот сектор был давно покинут, и там жили лишь привидения.

Обходчики, которые бывали на этих ярусах, говорили еще, что крысы здесь ходят стаями и не дай бог попасть к ним.

Но инженер Рази сказал, что, кроме трубаря, никому не найти библиотеки. Крони — трубарь, и у него есть ключ к решетке.

Крони прикрепил конец провода к плите. Подумал, не оставить ли здесь сундучок, но не посмел расстаться с ним. Затем подергал за провод. Тот был крепок. Крони начал спускаться, повесив сундучок через плечо и склоня голову так, чтобы луч света был все время обращен вниз.

Подошвы башмаков гулко ударились о пол. По дну туннеля протекал ручеек, и правая нога сразу промокла. Крони отступил на шаг, прижался к стене и повел головой. Луч света скользнул по стенам с обрывками кабелей и растворился в глубине туннеля. Идти надо было налево, до большого зала.

Вода под ногами была холодна, от нее поднимались запахи, и трубарь угадывал по ним, откуда собирался ручеек. Пахло мылом от квартальных бассейнов, кислотой, отработанным маслом, помоями. Крони представил себе, как ручеек собирается по каплям, сочащимся из трещин в трубах, и, спускаясь с яруса на ярус, находил путь к Бездне.

Сзади послышался шорох, словно капля воды скатилась по стене. Слух Крони сразу выделил его из других шепотов города, и он резко развернулся, стараясь в то же время прижаться к стене.

За ним шла большая крыса. Она не спешила и, когда луч фонаря достиг ее, присела и ждала, пока Крони пойдет дальше. В движениях крысы была неприятная разумность.

Он пошел быстрее, он должен дойти до домов Предков. Крони не знал, что такое дома Предков, а инженер Рази сказал лишь, что когда-то центр Города был именно там.

Маленький оборванный человек спешил по туннелю, свет фонаря указывал обитателям темноты, где он идет, но отказаться от света было страшно. Крысы, мокрицы, черви и привидения умели видеть без глаз. Крони, хоть и был куда лучше приспособлен к такому путешествию, чем другие, в темноте становился беззащитен.

Крыса семенила сзади. Присаживалась и ждала, если Крони оборачивался. Крони кинул в нее камнем. Камень не долетел, и крыса только наклонила голову, словно догадывалась, что камень не долетит. Так они и шли. Может, час, может, немного меньше.

И тут впереди забрезжил свет. Зеленый, тусклый, словно отражение в глубокой воде. Крони пошел медленней. Света в этих местах не должно быть. Внезапно Крони подумал, как уютен его дом, и уже не чувствовал раздражения против госпожи Ратни, которая только защищала Порядок и не желала ему зла. Крони понял, что дальше идти нельзя. Он обернулся, размышляя, как вернуться назад, чтобы крыса в него не вцепилась.

Но крыса была не одна. Их было уже три. Они вели себя как загонщики. Только в отличие от загонщиков не суетились, не кричали и не били в жестянки. Они ждали. И когда Крони сделал несколько быстрых шагов им навстречу, не дрогнули, а присели на задние лапы.

И Крони не посмел идти на крыс. Он повернулся и, наклонив голову, чтобы светить фонарем под ноги, побежал к зеленому свету. Это было неразумно, но Крони не в силах был преодолеть страх перед крысами.

Туннель оборвался неожиданно. Крони казалось, что еще долго бежать к зеленому свету, но он обманулся. Тускло отсвечивал и мерцал потолок огромной пещеры, продырявленный миллионами ходов. И зеленые гусеницы-светляки, переползая по ним, вылезая наружу, складывались в общее мерцание, настолько сильное, что в его свете были видны дома.

К Крони вернулось спокойствие. Крысы куда-то исчезли, видно, остались в туннеле.

Значит, инженер Рази был прав. Крони добрался до домов Предков. Дома, углубленные в скалу, выступали наружу облупленными фасадами. В некоторых окнах сохранились куски стекла. Стекло ценилось в Городе дорого, и Крони решил, что на обратном пути возьмет несколько осколков: из них делали зеркала.

Крони подошел к двери ближайшего из домов и заглянул внутрь. Когда-то пол дома был покрыт пластиком, но, уходя, хозяева сорвали его, и осталась ржавая металлическая решетка, на которую он крепился. Передняя комната была велика. Крони никогда не приходилось бывать в такой большой комнате.

Осторожно ступая по решетке, чтобы не провалиться в подпол, и светя время от времени вниз, Крони пересек комнату и вошел в следующую, вырубленную в скале. В углу что-то блеснуло, и Крони нагнулся. Снизу скалился череп. Крони откатил его в сторону и поднял стальную каску. Она почти не заржавела. Посередине ее был гребень с насечками и впереди — прямой козырек.

На всякий случай Крони разгреб носком кости и тряпье. И не зря. Там лежал большой широкий нож. Такой нож должен стоить бешеных денег.

Крони почувствовал, что в спину ему кто-то смотрит. Он обернулся. В дверях стояло привидение. Высокое, голубое, светящееся безликое привидение. Крони охнул, потерял равновесие и упал, ударившись локтем о череп. Трубарь знал, что умрет, потому что его отыскал бывший хозяин пустого дома, злой дух, видеть которого нельзя.

Но ничего не произошло. Кроме того, что фонарь погас. Хорошо, если выключился, а не разбился. Без фонаря не выберешься отсюда...

Потом заболела нога, и Крони, прихрамывая, пересек по решетке переднюю комнату и выглянул из дверного проема. Привидения нигде не было, зато Крони увидел, что поперек улицы, отрезая ему возвращение к туннелю, в ряд сидели крысы. Крони погрозил им ножом. Крысы не шевелились. Они ждали. Крони щелкнул выключателем фонаря, тот загорелся. Крысы нехотя отступили в зеленые сумерки.

Но как только Крони двинулся вперед, сразу три кинулись на него. Они не приближались к трубарю, а скалили зубы, прыгали рядом, увертывались от взмахов лезвия и наконец добились своего — Крони бросился бежать. Сундучок бил по боку, каска стала тяжелой и съезжала набок... Одна из крыс вцепилась в ногу и сразу отпрыгнула.

И тут Крони понял, куда его гнала стая. Впереди, поперек узкого прохода, куда он забежал, цепью сидели новые крысы. Такие же, как его преследователи. Загонщики добились своего...

Трубарь огляделся. Сзади был вход в дом. Крони поднялся на две каменные ступеньки и остановился в проеме. Если на него не нападут сзади, он может отбиваться.

И тут крысы бросились на него всей стаей. Они прыгали, как пауки-охотники, а он рубил, не обращая внимания, как они кусают его. Каждый новый натиск стаи заставлял Крони отступать на шаг, чтобы крысы не успели забежать сзади.

Спина трубаря уперлась во что-то твердое. Свободной рукой Крони нащупал стенку, которая была сложена из неровных камней и уходила вверх. Крони стал искать в ней щель. Он бил по камням, толкал их и вдруг почувствовал, что одна из глыб поддается. Отбиваясь от крыс, он подтянулся и провалился в следующее помещение, почти не почувствовав удара о каменный пол. Хотелось только не двигаться... Но оставалось важное дело, без которого нельзя отдыхать. Как будто в полусне, Крони встал, нашарил руками глыбу, вывалившуюся из завала, поднял ее вверх и затолкал в черное отверстие.

А потом он опустился на пол, вытянул ноги и забылся.

Крони открыл глаза. Он увидел золотой круг над головой и сначала не мог понять, почему над ним столько золота. Он попытался повернуть голову, и луч фонаря метнулся в сторону, скользнул, вытягиваясь по стене, и Крони сразу все вспомнил.

Он слушал. Сначала был шорох, попискивание — шорох был понятен и утешителен. Крысы не могли отказаться от добычи и скреблись в каменную преграду. Потом он услышал вздох. Совсем рядом. Крони замер. Какое еще чудовище подстерегает его в темноте? Крони провел руками по холодному полу. Пальцы натолкнулись на рукоять ножа. Так было надежнее. Потом посветил на дальнюю стену. В углу каменного мешка лежала куча тряпья. Куча шевельнулась, замерла, и снова раздался длинный, прерывистый вздох. Крони встал на четвереньки и, держа нож перед собой, подполз ближе.

Из тряпок выглядывала часть лица — серые волосы, острый, будто выпиленный из мела нос. Дрогнуло голубое веко, и открылся блестящий, горячий, безумный глаз. Худая дрожащая рука приподнялась в оборонительном жесте, длинные ногти целились в лицо Крони, но рука была бессильна и упала, будто растаяла в ветхой рвани.

Открылся рот, беззубый и черный. Человек хотел сказать что-то, но получился лишь хрип. И Крони не сразу разобрал слова:

— Уйди... солдат...

— Я не солдат,— сказал Крони.— Я трубарь.

— Трубарь...— прохрипел человек.— Пить...

Крони вдруг осознал, что и сам хочет пить.

— Где здесь вода? — спросил он.

— Дальше, там...

Человек смог лишь показать глазами в глубь комнаты. Крони, держась за стену, прошел дальше, пока не услышал журчание тонкой струйки воды, текущей в трещине. Крони подставил каску и долго ждал, пока на дне наберется немного воды, и тут же выпил ее. Потом снова подставил каску под струйку и задумался. Здесь живет человек, а человек не может жить в этих местах.

Незнакомец ждал Крони. Свет фонаря отразился в его зрачках.

— Вот, принес,— сказал Крони, чтобы разогнать тишину.

Он наклонился и приподнял легкую горячую голову человека. Тот пил долго и будто неумело, потом закрыл глаза. Голова его вяло откинулась, и Крони испугался, что он умер.

— Погоди,— сказал он, будто хотел остановить его, чтобы не уходил во мрак, из которого никто не возвращается.

— Я здесь,— сказал человек неожиданно ясным и твердым голосом.— Я давно не пил. Я не знаю, когда я пил.

Из-под сомкнутых век выкатились маленькие слезы, и мокрые дорожки протянулись до впадин щек.

— Ты, наверно, голоден,— сказал Крони.— У меня есть еда.

— Спасибо,— сказал человек, не открывая глаз.— Мне уже не нужно. Я устал. Я умер.

— Ты живой,— сказал Крони и тут же понял: конечно, человек уже переступил грань, за которой нет жизни.

— Я счастлив,— повторил человек.— Я напился. И напился из рук человека. Ты не поймешь, как страшно умереть одному и знать, что крысы обязательно доберутся до тебя...

— Ты знаешь путь к библиотеке? — спросил Крони. Он хотел спросить путь обратно, к людям, по которому можно пройти, не встретив крыс. Но спросил про библиотеку.

— Дай мне еще воды,— сказал человек.

Крони поднес к его губам каску. Человек пил долго.

— Библиотека — это место, где лежат старые книги,— сказал Крони.— В книгах сказано о Городе, там, наверху.

— Кому нужны книги? — сказал человек и замолчал. Тишина была долгой, и Крони услышал, как за стенкой царапаются крысы. Потом человек спросил: — Зачем тебе книги? Ты же трубарь.

Крони не учился. Год он провел в подмастерьях, немного умел читать, разбирался в схемах подземных переходов и знал достаточно, чтобы стать хорошим трубарем. Потом, за годы работы, он выучился слушать трубы.

— А я учился,— сказал человек и снова замолчал, ему с каждой минутой труднее было говорить.— Книги... их читают крысы.

Человек засмеялся, забулькал, дыхание прервалось, и тут же, словно боясь не успеть, он заговорил быстро и настойчиво:

— Я был инженером. Я нарушил Порядок. Я любил дочь господина Спела. Мокрица выследил нас. Меня должны были отдать Бездне... Но Спелы помогли мне убежать. Убежать, чтобы умереть здесь...

Крони понял, что человек сейчас умрет.

— Как пройти к библиотеке? — наклонился он к нему.

Губы человека шевельнулись:

— Иди к привидениям... иди дальше, за дверь...

Крысы скреблись в завал. Крони разгреб тряпье и нащупал на груди человека железку — опознавательный знак, с его номером и именем. Когда человек умирает, с него снимают знак. Так принято. Трубарь сунул знак в карман.

За ручейком, где трубарь набирал воду, он нашел дверь. Он сначала даже не понял, что дверь стальная. Надо было случиться чуду, чтобы кто-то не прихватил, уходя отсюда, дверь из настоящей стали.

За дверью было пусто. В лицо чуть тянуло холодным воздухом, и Крони понял, что впереди большое открытое пространство.

...Это был странный зал. Такого Крони никогда не видел. Он был высок, и три стены его были гладкими, словно отполированными. Четвертую занимал блестящий, не потускневший от времени щит. В щите было много отверстий, там когда-то находились приборы, механизмы, и все это было выдернуто, выхвачено, вырезано, отовсюду торчали концы проводов, гнутые стержни: когда уходили отсюда, то не заботились о порядке — хватали, сваливали на тележки и увозили.

Такое богатство потрясло Крони. Каждая металлическая коробочка, даже если выбросить из нее начинку, стоит больше, чем Крони зарабатывает за месяц. Он кидал в сундучок вещи, стараясь, чтобы они были невелики, новы и блестели. Сундучок не закрывался. Крони рассовывал вещи по карманам. Ему трудно было уйти. Он забыл о библиотеке, забыл о том, как станет возвращаться наверх.

Крони перевел дух. Ему повезло. Он богат на всю жизнь, может забыть о другом Городе и библиотеке, потому что богатому человеку не нужно мечтать о том, чего нет.

...Голубой прозрачный столб стоял рядом и смотрел на то, как свежеиспеченный богач рассовывает добычу по карманам. Привидение не угрожало ему, но вдруг сделало то, что от привидения никак нельзя было ожидать. Оно наклонилось и подобрало выброшенный из кармана кусок каши, которую варят из плесени и лишайников и добавляют для вкуса мелких орешков, растущих на стенах. Привидение крутило кусок каши, обнюхивало его. У привидения были руки, непохожие на руки людей, голова без глаз и рта. Рот раскрылся ниже, где-то на груди. Крони был потрясен этим. Привидение ело его кашу. Оно могло есть, и это означало, что светящийся столб не был духом.

Трубарь вспомнил о последних словах умирающего человека, которые счел бредом. Тот сказал: «Иди к привидениям».

— Я тебе еще дам каши,— сказал Крони, желая задобрить привидение. Может, оно приставлено к этим вещам, чтобы охранять их.— Дорогу к библиотеке показать можешь?

Привидение поплыло перед Крони, который подобрал сундучок, и пошел следом.

Они снова углубились в коридор, по потолку которого тянулась проволока, а под ногами секции труб. Сундучок оттягивал руку. Крони нахмурился. Только что думал об одном — вернуться скорей домой, стать богатым. И вот уже снова идет к библиотеке, хотя с каждым шагом, с каждой минутой возвращение становится более опасным. Далась ему эта библиотека! Крони ругал себя, уговаривал, а сам послушно шел за столбом голубого дыма, опускаясь все глубже, все ближе к Огненной Бездне.

Они стояли в тупике. Пол был из квадратных плит.

— Куда ты завел, меня? — испугался Крони.

Над одним из квадратов привидение съежилось в шар.

Крони подошел поближе. Привидение отодвинулось. Плита гулко отозвалась под ногой.

— Понял,— сказал Крони. Попытался сунуть пальцы в щель между плитами, но та была узкой.— Палку бы.

Крони вспомнил, что какие-то стержни валялись в последнем коридоре, которым они шли.

— Я сейчас,— сказал он.

Он сунул принесенный стержень в щель, и плита подалась почти сразу. Крони изловчился, подхватил ее за край и откинул.

— Здесь глубоко? — спросил он.

Он и не ждал ответа, лег на край. Луч достиг дна. Изнутри веяло сухим теплом, о котором так мечтаешь, вернувшись с работы. Пол был недалеко. Обычный этаж, локтей десять. Привидение скользнуло рядом, провалилось вниз и отошло от дыры. Лишь по голубому отблеску Крони мог угадать, что оно его поджидает.

Крони прыгнул вниз. Пол был теплым.

Привидение уже двинулось по коридору, и тут Крони сделал еще одно удивительное открытие.

Стены коридора несли следы огня, будто кто-то пробежал по ним с горящим дымным факелом в руке. Но в остальном здесь все оставалось таким, как если бы люди ушли отсюда только вчера. И пластик на стенах, и пластиковый ковер под ногами, и двери, и лампы под потолком, закрытые стеклянными колпаками,— все сохранилось. Сундучок, который только что был сокровищем, сразу потерял ценность.

Трубарь не стал заглядывать в комнаты и в боковые коридоры. Он спешил за голубым столбом. Тот двигался уверенно мимо открытых и притворенных дверей, мимо портьер, сотканных из блестящих тканей, мимо валявшихся грудами винтовок и длинных ящиков с патронами к ним...

Привидение остановилось у закрытой двери. Оно ждало, когда Крони догонит его.

— Здесь? — спросил Крони.

Привидение стояло неподвижно.

Крони толкнул дверь и оказался в библиотеке.

Здесь было так жарко, что сразу высохли губы. Книги стояли, лежали на полках, грудами громоздились на полу. Крони знал, какими должны быть книги, потому что видел книгу Порядка и клялся на книге Закона, когда его принимали на работу.

Крони взял с полки одну из книг и увидел, что она обгорела. Крони держал находку и был горд собой, потому что прошел там, где не проходил еще никто, и нашел библиотеку.

Крони раскрыл книгу, и страницы ее рассыпались в прах. Черное облако трухи медленно осыпалось на пол. Другая книга распалась даже раньше, чем он успел снять ее с полки, стала кучкой серого пепла, в котором чернели обгорелые клочки бумаги.

Когда-то в библиотеке был страшный жар. Огонь почему-то не вспыхнул, но все здесь обуглилось, разрушилась связь в вещах, и бумага потеряла прочность.

Трубарь достал из груды трухи три странички, обгорелые по краям. Пусть останется доказательство, что он был в библиотеке.

Крони бесцельно брел по жаркому коридору, удаляясь от библиотеки, и не видел разбросанных вокруг богатств. Привидение обогнало Крони, чуть коснувшись его. Он нащупал в кармане кусок каши, маленький кусок, последний, и протянул его голубому столбу.

— Хоть бы ты говорить мог,— сказал Крони.— Может, другая библиотека была?

Но сам уже знал, что вряд ли была вторая.

Когда все кончилось, возбуждение не сразу оставило Крони. Он возвращался к действительности толчками, будто прорывал одну за другой бумажные перегородки.

Сундучок с каждым шагом становился все тяжелее.

Привидение вновь поплыло вперед, но через несколько минут замерло у стены, начало вливаться в нее, как вода в трещину.

Когда Крони дошел до того места, он и в самом деле увидел трещину. В глубине ее голубел след привидения.

— Эй! — крикнул Крони, прижимая каску к трещине.— Ты куда? Я же здесь не пройду.

Но голубой отсвет уже растворился в темноте. Луч фонаря, ослабевший без подзарядки, желтый и неверный, терялся в захламленном коридоре.

У Крони разболелась спина, сводило мышцы ног. Он решил отдохнуть, но в коридоре останавливаться не хотел — в любую минуту могла пробежать случайная крыса. Надо отыскать комнату. С дверью.

Такая комната нашлась шагов через сто. Крони проверил, надежно ли закрывается дверь, потом посмотрел, не прячется ли кто-нибудь внутри. В комнате стоял стол, несколько стульев. Под столом что-то блестящее. Крони не сразу понял, что это пистолет.

Крони сел на стул. Тот скрипнул, но выдержал. Он был удобный, такой бы принести домой. Но стоило устроиться поудобнее, как стали мучить жара и жажда.

«Кто был здесь последним? — думал Крони.— Кто сидел за этим столом и, уходя, бросил под стол пистолет?» Трубарь, не вставая, протянул руку и подобрал его. Крони никогда не держал в руке оружия, но знал, как оно действует. Пистолет есть у квартального стражника. Однажды Крони видел, как квартальный застрелил жулика.

Крони вытянул руку с пистолетом, прицелился в угол комнаты и нажал на спуск. Он не ожидал, что пистолет выстрелит, ведь он валялся здесь много лет. Пистолет дернулся в руке, комнату осветило яркой вспышкой, что-то рухнуло, и в ноздри ворвался едкий запах огня и пыли. Первой мыслью было отделаться от пистолета, выбросить его, но пальцы не захотели расстаться с оружием.

Крони потом посмотрел вокруг, не осталось ли где еще патронов для пистолета. Он обошел стол, отодвинул стулья. Две обоймы с патронами отыскались в среднем ящике. В нижнем были бумаги, книжка планов — Крони подумал, что если это старые планы Города, то они очень нужны, и взял книжку. Странная вещь — везение. В библиотеке тысячи книг, и все погибли. Здесь всего одна, но целая.

Уходя, Крони еще раз пробежал лучом фонаря по стенам и увидел Картину. Она была небольшой, цветной. Крони приблизился, уперев в нее луч фонаря.

На Картине был изображен Город.

Тот Город, о котором говорил инженер Рази, в который трубарь Крони поверил настолько, что пошел разыскивать библиотеку.

Вчера Крони был просто трубарем. Он, правда, бывал на Чтениях и слышал о Запретном. Но сегодня Крони знал, как выглядит Город. И он покажет его другим. Крони снял Картину со стены. Он быстро шел по коридору, будто знал, куда идти.

Лифтовая шахта попалась скоро. Она уходила черным колодцем вниз и вверх. Трубарь оглянулся. Недалеко от лифтового колодца всегда бывает аварийная лестница.

Нашлась и лестница. Она была вырублена в скале. Через несколько ступенек обнаружилось, что она завалена на уровне того этажа, где была потайная плита. Крони отыскал штырь и расшатал обломки бетонных плит. Он еле успел отскочить в сторону. Бетонная крошка и куски плит обрушились на лестницу. Когда осела пыль, Крони пошел выше. Все у него получалось, и спина больше не болела, и ноги не ломило.

Крони поднялся еще на два этажа и заметил тусклый свет.

Идти к нему пришлось долго. Свет пробивался сквозь круглое, затянутое обгорелой решеткой отверстие в конце туннеля. Там, словно в открытой дверце печи, бушевало пламя.

Прикрывая рукавом лицо, Крони заглянул в отверстие и успел разглядеть огромную полость, на дне которой пузырилось, волновалось, высовывало горячие языки, рычало и вздыхало огненное варево. Отсветы огня полыхали на стенах, которые смыкались где-то в невидимой высоте. Туда поднимались клубы серого дыма и вытягивались как в печную трубу. Кое-где в стенах полости виднелись отверстия — входы в туннели и коридоры. Когда-то здесь тоже был город, но языки Огненной Бездны просверлили толщу города и расплавили ее. И масштабы катастрофы преисполнили Крони благоговением и ужасом перед мощью Бездны.

Больше стоять здесь было нельзя. Крони боялся, что загорится одежда.

Он поспешил обратно и вскоре нашел лестницу. Через несколько пролетов лестница кончилась, и Крони попал в бесконечный лабиринт пустых ходов, залов, покинутых комнат. Невдалеке мелькнула тень крысы, и Крони выстрелил в ту сторону, мстя за тот страх, который заставила его испытать крысиная стая. Он не стал смотреть, попал ли, и поспешил дальше, движимый лишь одной целью — выбраться вверх. Через час он натолкнулся на лужу стоячей воды и напился. Вскоре попался кабель, бегущий вверх по узкой шахте. Кабель был под током — значит, наверху—окраины города, внизу — этажи теплостанции...

Знак инженера Леменя

Выйдя из лифта, Крони с минуту стоял в нерешительности: то ли идти домой, спрятать вещи, то ли отметиться у мастера. А потом понял — все равно потащат в участок, будут допрашивать, еще изобьют. Надо прямо идти на Чтение. Там он отдаст свои находки инженеру, все расскажет, и они вместе решат, что делать дальше.

Крони шел по еле освещенным улицам к дому, в котором проходило Чтение. Подошел к нему и три раза стукнул в дверь. Подождал и стукнул еще два раза.

Худая девочка со спутанными волосами открыла дверь на два пальца и спросила:

— Чего надо?

— Я к лифтовому мастеру,— сказал Крони.— Зубы лечить.

— Ты сегодня поздно, дяденька,— сказала девочка. Крони отстранил ее и прошел в низкий узкий коридор.

Справа дверь. Крони толкнул ее.

Чтение было в самом разгаре.

Инженер Рази увидел Крони, но не прервал своей речи. Остальные оборачивались. Крони тихонько сел рядом с чистеньким парнишкой из рудничной школы.

— Нам твердят...— продолжал между тем Рази, и Крони постарался прислушаться к его словам, хотя знал, что его новости куда важнее слов инженера. Это было приятно сознавать, но Крони не спешил.

— Нас уверяют,— словно издалека донесся голос инженера,— что такой порядок установлен издавна. Нас уверяют, что не кто иной, как бог Ред, велел одним людям жить в вечной полутьме, в грязи, в страхе потерять кусок каши, умирать от болезней и смотреть, как умирают их дети. Да и много ли детей в наших катакомбах? С каждым годом их становится все меньше...

В комнате было человек пятнадцать. Крони всех их знал или видел раньше. Лампа висела прямо над узкой головой Рази, и оттого его лицо казалось резким, рубленым, решительным.

Когда Крони в первый раз говорил с Рази, он старался не смотреть на него. Ему страшно было подумать, что настоящий инженер, который живет на верхнем ярусе и одевается так чисто, может сидеть рядом с трубарем. Этот инженер был врагом Порядка, и каждый из пятнадцати, собравшихся здесь, мог пойти в участок, сказать об этом и получить новую комнату или даже подняться на ярус. Но этого не случалось, и Крони знал, что будет первым, кто бросится защищать своего инженера.

— Нам твердят, что люди созданы для жизни в темноте. Так зачем им глаза? — спросил инженер.

— Чтобы видеть,— ответил кто-то из темноты.

— А в темноте наши глаза не видят,— сказал инженер.— Крысы обходятся без глаз.

— Привидения тоже,— сказал Крони.

— Ну привидения здесь ни при чем, Крони. Это выдумка, чтобы люди не совали свой нос в пустые коридоры.

— Привидения есть,— сказал Крони.— Я кормил одного.

Все рассмеялись. Даже инженер. Рази улыбнулся. Девчонка сунула растрепанную голову в дверь и спросила сердито:

— Хотите, чтобы на улице услышали?

— Чем кормил? — спросил шахтер.

— Чем? Кашей, конечно,— сказал Крони.

— Кашей! — захлебывался молоденький ученик рудничной школы.

А Крони подумал, что коридоры, в которых он провел день, лежат совсем рядом. Любой может туда попасть. Просто никто не интересуется.

— Успокойтесь,— сказал Рази.— Почему у некоторых людей кожа темнее, у других светлее, зачем у одних темные глаза, а у других светлые? Почему у меня светлые волосы, а у Крони волосы темные? Кому нужны в темноте эти цвета и оттенки? Может, бог придумал лампы? И сразу дал людям?

— Огонь пришел из Бездны,— сказал парикмахер Веги, который умел читать и должен был стать чиновником, но почему-то не стал.

— А до этого? — спросил инженер.— До этого люди бродили по коридорам и тыкались носами друг в друга! Нет, люди раньше жили в другом месте. Так давно, что все забыли об этом. Но где жили люди раньше?

Крони уже слышал об этом. За годы скитаний по служебным туннелям он сам додумался до многого из того, о чем говорил инженер.

— Посмотрите, как плохо работают системы снабжения в нашем городе. Трубарь скажет вам, что все время приходится заменять трубы и кабели. С каждым днем все труднее находить замену, и мы посылаем отряды в заброшенные уровни, чтобы отыскать там оборудование и вещи. А что это значит? Во-первых, город когда-то был больше, чем сейчас. Во-вторых, вещи, которых нам не хватает и которые мы не можем делать, например кабели или изоляцию, были сделаны не в городе или секрет их изготовления потерян.

— Правильно,— сказал шахтер.— Мы в прошлом месяце вышли в сектор, о котором никто не знал. Инженер сразу агентов вызвал, и нас выгнали. Мы еще удивлялись, откуда за шахтой улица?

— Я утверждаю, что раньше люди жили в другом месте. Много лет назад они построили город. Их было больше, чем сейчас, и жили они лучше. Но человек не может всегда жить в таком месте, как наш город. Люди обязаны вернуться к себе домой. Куда?

— В Город Наверху,— сказал Крони.

— Да. И я верю, что раньше был Город Наверху. Там, где светло, где от земли до потолка тысячи локтей...

— Ой,— сказала в восторге девчонка, которая подслушивала.

— Я привел сегодня к нам уважаемого Рал-Родди. Он вычислил время, когда мы попали сюда, и знает, где был наш город раньше.

Этого старика Крони раньше не замечал. Он сидел в темноте, за спиной Рази, сгорбившись на стуле, и лицо его было таким серым, что сливалось со стеной.

Старик вышел вперед, наклонился над столом, так, чтобы упереть в стол широкие кисти. Глаза старика были спрятаны глубоко под бровями и казались темными ямами.

— Я давно не говорил с людьми,— сказал старик.

Все, кто был в комнате, затаили дух. К инженеру Рази уже привыкли, он был почти свой. С инженером можно было спорить. А в старике было что-то окончательное. Что он скажет, будет истиной. И в нее надо будет поверить.

— Я благодарен судьбе, что перед смертью могу сказать правду.

Слова старика были тяжелыми, их можно было держать в руках.

— Человек был рожден там.

Старик оторвал одну руку от стола и показал ею вверх, и все глазами проследили за движением руки.

— Вам лгут, что мир создан богом Редом и был такой всегда. Мир был другой. Если подняться вверх и пробить землю, то можно выйти к колыбели человечества. Мы обитаем, как крысы, в подполье мира. Настоящий мир в тысячу раз больше нашего. Чтобы добраться до его потолка, надо подниматься целый день по лестнице. В том, верхнем, мире не бывает темно. Раскаленный огонь находится на потолке, он бесплотен и ярок, и оттого потолок светится золотом.

Старик опустил руку, закашлялся. Все молчали.

— Но почему этот прекрасный мир был оставлен людьми? Потому что люди оказались недостойны его. Они убивали детей и женщин, они грабили слабых. И слабые убегали от власти сильных. И тогда сильные поняли, что им нужно загнать людей в клетку. И слабые будут послушны. Сильные ушли под землю и увели за собой всех. И люди забыли о том, что есть другой мир, где растут деревья и текут реки, золотые от верхнего света.

Старик опустился на стул и как будто утонул в тени. Только его дыхание, глубокое, как дыхание машины, заполнило комнату.

— А что такое деревья? — тихо спросил юный школяр.

— Это громадные лишайники,— сказал старик.— Они вырастают на много локтей в вышину и закрывают людей от яркого света.

— Это не совсем лишайники,— сказал тихо Крони, у которого в сундучке лежала Картина.— Они как столб и расширяются кверху.

— Молчи,— оборвал Крони инженер.— Ты опять фантазируешь.

— Я не фантазирую,— сказал Крони.— И потолок там не золотой. Он голубого цвета с белыми пятнами.

Старик молчал. Он привык, что ему не верят.

Крони не спешил показывать Картину. Он покажет ее только инженеру. Есть дела общие, которые касаются всех. Есть дела свои, которыми опасно делиться с другими.

Поднялся худой сухорукий человек с желтыми глазами, кипящими яростью. Он латал миски и чашки на тринадцатом ярусе.

— Мы тратим понапрасну время! — крикнул он.— Всегда тратим время, болтаем, болтаем. Дайте мне бомбу, и я взорву эту тюрьму!

— Подожди,— пытался остановить его Рази. Крони выхватил из кармана пистолет.

— Я знаю, где оружие, я знаю, где ящики с патронами! Вы привыкли к тому, что трубарь необразованный: трубарь дурак, от трубаря можно ждать только сказок! Так слушайте мои сказки...

И он вдруг увидел себя со стороны. Грязный человек машет пистолетом в полутемной комнате. Люди отшатнулись от него, может, не поняли даже, что у него в руке, но испугались крика.

Инженер Рази уже был рядом. Он протянул руку и сказал:

— Дай сюда. Это не игрушка.

— Пусть скажет, где оружие,— сказал Сухорукий.— Это армейский пистолет. Я знаю.

Рази думал. Потом поднял руку.

— Погодите,— сказал он.— Оружие — это серьезно. Склад оружия может изменить судьбу всего города. Пусть трубарь расскажет мне одному.

Рази взял Крони за локоть тонкими несильными пальцами и повел за перегородку. Он включил лампочку. Рази сел на ящик и показал Крони на второй.

— Ты был сегодня внизу? — спросил он.

— Да. Я не хотел говорить всем, но так получилось.

— Поздно жалеть,— сказал Рази. За перегородку зашел старик.

— Мне можно,— сказал он.— Считается, что меня давно нет в живых. А я могу пригодиться.

— Конечно,— сказал инженер.— Говори, Крони. Только коротко.

Крони положил на стул сундучок. Открыл его. Сверху лежала Картина. Он выложил ее на стол.

Старик наклонился над Картиной так, что седые космы касались высоких домов и зеленых деревьев.

— Это может быть условность,— сказал старик.— Художнику казалось, что голубой цвет лучше сочетается с белыми домами.

— Это разве нарисовано? — спросил инженер.— Похоже, что это скопировано с натуры механическим способом.

— Это Город Наверху,— сказал старик.— В нем люди жили раньше.

Старик гладил Картину дрожащей ладонью, а Крони захотелось остановить его, потому что ладонь была грязной, почти черной и Картина могла испачкаться.

— Ты нашел библиотеку? — спросил инженер Рази.

— Я нашел библиотеку, но там очень жарко. Книги рассыпаются. Но одну я принес...

Рази быстро листал страницы.

— Это старая книга,— сказал старик.— Настоящая старая книга. Ее печатали наверху...

— Очень интересно,— сказал Рази.— Здесь есть планы секторов. Надо смотреть. Рассказывай дальше.

— Я был в городе Предков и в заброшенных секторах...

Крони попытался объяснить, но объяснения получились бестолковыми. Рази слушал минуты две, потом сказал:

— Сложно. И крысы. И мертвец, и Огненная Бездна...

За перегородкой загрохотало, словно свалили ряд стульев.

— А-а-а! — крикнул кто-то коротко.

Крик оборвался, и вместо него возник шум борьбы и голос:

— Ни с места. Будем стрелять!

Кто-то тут же вломился за перегородку и спросил отрывисто:

— Здесь? Кто здесь?

Рази уже тянул Крони за руку вглубь, опрокидывая ящики. Сзади был топот и треск.

Рази протащил Крони в какую-то щель, сундучок застревал, и казалось, что кто-то его держит. Они бежали по узким каменным ходам, свалились по темной скользкой лестнице, отсчитывая ребрами и локтями ступеньки, и оказались в переулке.

— Беги домой,— прошептал Рази.— Завтра у лавки Мосили.— Инженер пропал между домами.

Крони остался стоять. Он понимал, что нужно бежать, что здесь опасно, в любую секунду преследователи могут найти ход, которым они скрылись. Но Крони не знал, куда бежать. Он не успел сказать Рази, что опоздал вернуться со смены и не может идти домой, потому что там уже побывал квартальный.

Судьба в течение считанных часов переворачивала жизнь Крони вверх ногами. Он пережил ужас, когда боролся с крысиной стаей, он познал общение с привидением, в существование которого не верит ни один человек, он вернулся к людям и ощутил свою значимость среди других и тут же вновь оказался один.

На улице тихо. Горожане угомонились, заснули дети и перестали ругаться хозяйки. Скоро погасят верхние лампы, и тогда лишь воры и стражники будут бродить по переулкам.

Крони подхватил сундучок и вышел на улицу. Фонари, которые всегда казались такими тусклыми, светили ослепительно. Он старался идти не спеша, как усталый трубарь, возвращающийся с обхода. Хотя сам не мог бы сказать, устал или нет. Он был по ту сторону усталости.

— Стой,— сказали ему в спину.

Сказали негромко, с уверенностью, что он не убежит. И Крони смог преодолеть стремление прыгнуть в сторону и бежать по узким переулкам, спрятаться в темном углу...

— Лицом к стене,— сказал тот же голос.— Упрись руками.

Крони не хотел выпускать из рук сундучка. Он поднял его.

— Сундук на землю.

Крони подчинился. Он стоял в неудобной позе, отставив ноги от стены и упираясь в нее ладонями. И он видел, как к сундуку протянулась рука. На рукаве были нашивки стражника.

Его привели в участок. Квартальный Ратни, толстая свинья с маленьким рылом, при виде его укоризненно покачал головой, изображая из себя ворчливого, но справедливого отца квартала.

— Ай-ай,— сказал он,— трубарь Крони. А ты что делал в такой плохой компании? Нет, не зря моя жена еще сегодня утром просила тебя наказать. Наказал бы я тебя и спас от тяжкого преступления.

— Куда его? — спросил стражник.

— Пускай пока посидит в камере,— сказал Ратни. Полицейский толкнул Крони в спину, и тот рухнул на каменный пол камеры, полной стонов, вздохов, приглушенных голосов. Чей-то знакомый голос, но никак не угадать кто, кричал:

— Это ошибка! Выпустите меня немедленно! Я буду жаловаться!

Решетка взвизгнула, возвращаясь на место. Шаги стражников угасли за ярким четырехугольником двери в дежурку.

— Кто здесь? — спросил Крони, стоя на коленях.

— А ты кто?

— Это ты, Сухорукий? — прошептал Крони.— Это я, трубарь.

— Не знаю трубаря,— ответил голос Сухорукого.

И навстречу поднялся глухой голос, словно из пещеры:

— Правильно, здесь никто друг друга не знает. Странно, что вас не научили этому раньше.

Говорил старик. Крони узнал его. Значит, и старик попался. Слова его были правильными.

— Я никого не знаю,— сказал Крони.

Никто не ответил, но Крони почувствовал, что старика поняли и остальные.

— И я ничего не знаю,— раздался голос. Крони узнал школяра.— Я шел к знакомой девушке и потерял дорогу. Меня ждут дома. Мой папа — начальник шахты.

— Он ко мне шел,— отозвалась растрепанная девчонка, что открывала дверь.— Он меня любит.

Ярким светом брызнул в лицо открывшийся проем двери, и черный силуэт стражника появился на пороге.

— Трубарь Крони, выходи. Фонарь начал шарить по лицам.

— Эй, квартальный,— позвал стражник.— Покажи нам своего трубаря. Что-то он стесняется выйти.

Ратни хмыкнул, и его толстая туша заслонила дверь. Тогда Крони поднялся и сказал:

— Я трубарь. Заснул я. Простите, господин квартальный.

— Он непростой трубарь, господин Спел,— сказал Ратни.— Если вы заглянете в число черных отметок, которые я ставлю против его имени в регистре, вы познаете всю глубину моих подозрений.

Крони подумал, что, пока он дремал в камере, квартальный высыпал в регистр весь свой запас черных отметок.

— Ясно, квартальный,— сказал стражник Спел. Он отступил в сторону, чтобы Крони мог пройти, и оказалось, что он высок, одного роста с трубарем, правда, поуже в плечах, зато у него была хорошо отмытая голубая кожа и длинное, узкое лицо с маленьким мягким ртом.

— Ну вот, трубарь, ты и попался,— сказал стражник совсем весело и показал белые, хорошие зубы.

— Не понимаю я,— сказал Крони,— шел по улице, домой шел...

— Придется нам, трубарь, вместе прогуляться,— сказал стражник.— С сундучком. Там у тебя такое, чего даже квартальный никогда не видел. Чудеса, да и только.

— Если вы о сундучке, то все это я нашел в туннеле...

— Поторапливайся,— обрезал стражник.

Идти было недалеко. Почти напротив квартального участка в скале была замаскирована стальная дверь. Трубарь знал о ней и даже как-то выходил к шахте специального лифта, когда там была поломка. Но обычно простых трубарей туда не пускали. У тайной стражи были свои ремонтники. Спел открыл лифт ключом, висевшим у него на шее.

«Хоть не по своей воле, но побываю там»,— подумал Крони, и, будто угадав его мысли, Спел сказал:

— Так бы никогда тебе наверх не попасть, трубарь вонючий. Благодари Тайную Стражу.

Крони сказал:

— Благодарю нижайше.

И тут же получил по шее.

Лифт несся вверх быстро, почти не скрипел, и дверь в нем отворилась тоже без привычного скрипа.

У выхода уже ждал еще один стражник. В чистой форме и блестящих башмаках. Он поклонился господину Спелу. Они быстро пошли вдоль пустынной улицы, устланной квадратными плитками — белыми и голубыми. Улица была подметена, и двери домов темнели на фоне покрашенных в светлую краску гладких фасадов, далеко выступающих из скалы.

Крони провели в третий дом от лифта, где было много света и лампы прикрыты матовыми колпаками.

Спел втолкнул Крони в приемную и остановил перед большой высокой двустворчатой дверью.

— Можно? — спросил он, заглядывая туда.

— Вводи,— ответил низкий голос.

За обширным, с комнату Крони, столом сидел маленький, но очень широкий человек. Главной чертой его лица был выпуклый нависающий лоб, который, казалось, выдавил наружу глаза, и они, голубые и очень светлые, совсем без ресниц, были будто приклеены снаружи. Редкие волосы были расчесаны посередине, и от человека веяло Порядком. На нем был черный мундир, простой, как тога жреца.

Продолжение следует

Пума, которая исчезает сама по себе

Имен у нашей героини множество. В Западном полушарии, где только и водится пума, нет другого млекопитающего с таким обширным ареалом: от юга Канады до Огненной Земли. Пума чувствует себя дома во влажных тропических лесах и в сухих полупустынях, среди болот и высоко в горах. В Мексике ее зовут американским львом. В США, наоборот,— мексиканским львом. А еще горным львом, пантерой, североамериканской рысью, оленьим тигром, красным тигром и даже, что в переводе несообразно длинно, кошкой цвета сухой травы, крупной кошкой цвета песчаника. Есть у хищника и такое имя, как кугуар. Это название родилось два с лишним века назад по принципу испорченного телефона: так французский естествоиспытатель Бюффон расправился с громоздким словом «кугуакуарана», которое вычитал в записках некоего португальца, а тот, в свою очередь, переиначил одно из индейских названий. И все-таки самое популярное имя — пума. Так звали хищника индейцы кечуа. Пума — зверь осторожный. Веками она ускользала от дотошных исследователей. Только в последние годы биологи начали раскрывать секреты ее жизни и поведения.

Наша героиня многолика. Ученые насчитывают до тридцати подвидов пумы, отличающихся друг от друга окраской и размерами. Горные кошки порой вдвое меньше своих равнинных родичей. Оттенки шерсти меняются от песочно-коричневого до серого в зависимости от места обитания. На груди, горле и брюхе зверя — белесые подпалины. Особые приметы: темные полоски над верхней губой, уши тоже темные, кончик хвоста — совсем черный.

Жить в горах или на равнине для конкретной пумы — вопрос непринципиальный: где больше дичи и есть свободная территория, там она и гуляет, разумеется, сама по себе. Охотиться ей днем или ночью — тоже зависит от обстоятельств.

Пумы — звери-одиночки. Они сходятся парами очень ненадолго — исключительно ради продолжения рода. Звери искусно прячутся, избегают встреч с людьми, поэтому научное наблюдение за пумами — сущее наказание.

Серьезное изучение этих хищников началось в американском штате Айдахо — на берегах пересыхающей речки Биг-Крик — двадцать лет назад. Тогда, пытаясь выяснить маршруты пум, ученые отслеживали зверей, усыпляли и клеймили. Стало известно, как пумы разграничивают свои владения. Территория одной особи простирается порой на десятки квадратных километров. Границы владений нерушимы, причем кровавые территориальные распри случаются редко — соседи чтут чужие права.

Среди пум есть и бродяги — на языке ученых «транзитные особи». Это либо возмужавший и пока безземельный молодняк, либо взрослые особи, согнанные с насиженных мест людьми. Транзитные пумы норовят побыстрее миновать чужие пределы и осесть на свободной территории. Путь бывает неблизкий. Например, вайомингских пум находили за полтысячи километров — в Колорадо.

Пума на редкость терпелива. Попав в капкан, она не безумствует, как тигр или ягуар, а после нескольких молчаливых попыток освободиться впадает в меланхолию и может сидеть неподвижно несколько суток.

Путешественники-дилетанты упрямо твердят, что в Западном полушарии нет животного, вопящего страшнее пумы. Кровь, дескать, стынет от ее демонического крика. В прошлом веке старожилы американского штата Нью-Мексико до того привыкли относить любые странные звуки на счет пумы, что приписывали ей... гудки первых паровозов. Что касается знатоков-натуралистов, они называют пуму лирическим сопрано в хоре хищников. Ни зоологи, ни служители зоопарков не могут похвастаться, что слышали какие-то необычные звуки, издаваемые пумами. Озлобленный зверь и впрямь может «возвысить голос» до мощного рычания, но привычнее ему издавать все же мяукающие звуки, а также урчать, фыркать и шипеть — словом, делать все то же, что делает и домашняя кошка. А всякие неожиданности пума встречает молча.

В открытой схватке крупную дичь — быка или лося — пума одолевает с трудом. Она предпочитает нападать из засады. Тем более что бегать этот зверь не любит — быстро выдыхается. Это компенсируют бесшумное подкрадывание и фантастическая прыгучесть. Пума может подскочить вверх на три метра. Безбоязненно спрыгивает с высоты шестиэтажного дома. При необходимости лазает по деревьям. В юго-западных пустынях США, спасаясь от собак, пума способна забраться и на гигантский кактус. Плавает она хорошо, но без малейшего удовольствия. И конечно, как все кошки, аккуратистка — часами вылизывает себя.

Главная добыча пум — олени. Если в округе пумы истреблены — поголовье копытных резко увеличивается. Но лишь на время. Эпизоотии вскоре заставят вспомнить об исчезновении клыкастого санитара.

Если не подворачиваются копытные, не беда: пума непривередлива. Пищей ей могут служить койоты, муравьеды, луговые собачки, сурки, куропатки, утки, гуси, птичьи яйца. Пума ухитряется разбить панцирь броненосца, съесть дикобраза или вонючего скунса, не побрезгует и змеей. В отличие от практичного ягуара пума часто не в силах удержаться от разбоя: как лиса в курятнике, она порой убивает дичи намного больше, чем может съесть. Остатки туш закапывает или забрасывает листьями. Но, добыв свежатину, к тайнику не возвращается. Племена индейцев, обитавшие на юге Калифорнии, пользовались этим: следили за охотящимся зверем и подбирали за ним слегка объеденные, а то и вовсе не тронутые туши.

Испанцы, которые в конце XVI века обосновались в тех краях, приходили в отчаяние: пумы почем зря резали крупный рогатый скот, а индейцы не давали истреблять хищников. Не помогали даже вознаграждения — целый бык за убитую пуму. Впрочем, испанцы подорвали-таки уважение к зверю: индейцы перестали пользоваться объедками с его стола, набрались смелости отгонять пуму от свежеубитой дичи. Однако долго еще сохранялся обычай вешать когти зверя в вигваме: они, мол, отгоняют злых духов.

Правда, не все индейцы дружили с пумами.

Были племена, которые методично воевали с ними: отравляли припрятанные хищником туши, рыли ямы-ловушки. Не всякая стрела возьмет пуму — даже собака не в силах прокусить толстую кожу кошки (в Чили некогда из кожи пумы шили обувь). Для ловли хищника в Южной Америке использовали бола — метательное оружие, состоявшее из связки ремней, к концам которых привязаны камни, обернутые кожей. В Центральной Америке индейцы изготавливали манки, имитирующие крик раненого животного или писк детеныша. Ночью на этот звук подманивали кугуара и, выставив факел или фонарь, из засады выискивали отблеск света в глазах бесшумно ступающего зверя. Кое-где мясо пумы употребляли в пищу. Великий Дарвин, будучи в Южной Америке, дегустировал его и сравнивал с телятиной.

Нетерпимее всего к горным львам относились в государстве инков, где царил культ охоты. Места, обильные дичью, были объявлены царскими угодьями, где раз в три года происходила грандиозная охота. В ней принимало участие до тридцати тысяч ловцов во главе с самим верховным Инкой. Добыча исчислялась десятками тысяч гуанако и викуний. Из сорока-пятидесяти тысяч животных для пиров отбирали наихудших, а самых красивых и сильных отпускали на волю. Животных с красивой шерстью стригли и тоже отпускали. А вот пум уничтожали: для хищников не оставалось места в краю столь пышных охот! Санитарную функцию брали на себя сами охотники.

Тем не менее инки ценили пуму за силу, ловкость, хитрость. Во время ежегодных празднеств в Куско в торжественной процессии были священнослужители в шкурах пум, причем уши, зубы и когти зверя делали из золота.

В Аргентине и сегодня почитают пуму, зовут ее «другом человека», несмотря на урон, который она наносит животноводству. Причину этого тоже следует искать в прошлом.

В 1536 году индейцы обложили крепость Буэнос-Айрес. Осада повлекла за собой голод — из двух тысяч испанцев выжило две сотни. Покойников просто выбрасывали за частокол. Тогда крепость оцепили хищники, их кольцо оказалось ужаснее индейского. Но отчаяние гнало осажденных на вылазки за съестным: в этих походах участвовали и женщины. Случилось так, что одна из них, сеньора Мальдонада, пропала в лесу, и только через несколько месяцев она была выкуплена у индейцев, когда те уже сняли осаду. В ее похищение колонисты не поверили, признали перебежчицей и с характерным для того времени человеколюбием привязали сеньориту к дереву в лесу. Каково же было удивление солдат, когда через два дня они нашли ее невредимой! Поблизости от привязанной возлежала пума, которая два дня и две ночи отгоняла от Мальдонады ягуаров и койотов. Священники всячески раздули эту историю и внедрили образ миролюбивой пумы в сознание аргентинцев.

Но это редчайший случай любви к пуме. Важнее отметить следующее: сейчас от этого зверя «очищены» густонаселенные области на востоке обеих Америк. Хищника оттеснили к Тихому океану. Индейцы, даже в инкском государстве, серьезного урона пумам не нанесли. Тяжелые времена для зверя начались с приходом европейцев и развитием скотоводства.

Еще недавно во многих штатах США платили премии за убитую пуму — порой до полутысячи долларов. Пятнадцать лет назад власти западных штатов опомнились, вернее, сдались под натиском защитников природы. Охоту на горных львов ограничили. Но это не изменило отношения подавляющего большинства фермеров к хищнику. Они то и дело выправляют лицензии, дающие право на отстрел «особо провинившихся» пум.

Лишь в Калифорнии олений тигр неприкосновенен. Однако и здесь его судьба под вопросом. За последние годы численность оленей в штате уменьшилась в шесть раз. Кто-то винит в этом браконьеров, кто-то — бродячих собак, но большинство — пум.

В некоторых штатах США и Мексики фермеры подвизаются в неожиданной роли: беря на себя функции проводников, они помогают городским охотникам выслеживать пум. Это дело непростое: сначала надо еще найти следы, а потом преследовать зверя, который способен за ночь отмахать километров пятьдесят. Иные сметливые проводники устраивают инсценировку: заранее ловят зверя, прячут его, приглашают клиента и, только помотав его дня три-четыре на крутых тропах, наконец выпускают пуму под выстрел.

С охраной пумы вопрос пока не решен. Например, на территории национального парка Гуадалупе-Маунтинс, что в штате Техас, пуме спокойно. Однако, чуть вышла она за его пределы (а это случается частенько), бдительные скотоводы тут как тут.

Экологи идут на компромисс: внушают населению, что избавляться следует только от «дурных» пум, уличенных в истреблении скота, а «добрых» трогать неосмотрительно, мол, они даже отгоняют от фермерского скота «дурных» кошек. На практике же мнению защитников природы противостоит мнение фермеров: «Кому пума символ дикой природы, воспетый поэтами, кому — бич божий. Горных львов надо убивать без жалости!»

И все-таки люди все чаще задаются вопросом: не пора ли сменить гнев на милость и перестать утешать себя тем, что горные львы отлично приживаются и плодятся в зоопарках? Пума рождена не для клеток, а для простора.

В. Задорожный

Самый большой и наивеликолепнейший

Индонезийцы зовут цветок «бунга патма», что переводится как «цветок лотоса». Впрочем, на лотос растение даже отдаленно не похоже. Для европейцев более привычно называть его «трупной лилией» (хотя сходство с лилией еще более сомнительно). Аромат, распространяемый этим растением, действительно не из лучших. Впрочем, те счастливцы, которым судьба дарит встречу с «бунга патма», бывают настолько ошеломлены, что впоследствии редко вспоминают запах, зато облик растения врезается в сознание надолго. Ведь речь в данном случае идет об одном из самых крупных (если не самом крупном) цветков на земном шаре — раффлезии Арнольди.

Сначала — об имени растения. В нем запечатлены фамилии двух мужей XIX века — политика и ученого. Сэр Томас Стамфорд Раффлз был британским губернатором Явы. Соглашение о передаче острова англичанам было подписано в 1819 году, а годом раньше сэр Стамфорд Раффлз предпринял путешествие по юго-западной части Суматры, в котором его сопровождал известный натуралист доктор Джозеф Арнольд. Именно доктор Арнольд охарактеризовал найденный путешественниками цветок как «величайшее чудо растительного мира». Сановный спутник натуралиста сообщал в письме: «Самым важным открытием... был гигантский цветок, о котором я теряюсь сообщить что-либо, кроме слабого подобия описания. Это, вероятно, самый большой и наивеликолепнейший цветок в мире... размеры коего поразят вас: его поперечник, измеренный от края до края лепестков, куда больше ярда... а вес всего цветка пятнадцать фунтов».

Письмо сэра Стамфорда Раффлза датировано двадцатым мая 1818 года — таким образом, начало знакомства европейских ученых с раффлезией Арнольди известно с точностью до дня. Увы, что касается особенностей жизни этого растения, то желательной точности здесь нет и по сей день.

Раффлезия Арнольди относится к высшим растениям и принадлежит к числу гетеротрофов, то есть организмов, питающихся готовыми органическими веществами (в этом и только в этом плане наш цветок родствен самому человеку). Цветки, как уже говорилось, гигантские: экземпляры, достигающие в поперечнике 70 — 90 сантиметров, считаются средними. В анналах ботаники зафиксирован цветок-рекордсмен — его диаметр равнялся 106,7 сантиметра.

Раффлезия — уникальное растение. У него нет корней, нет и зеленых листьев, где шел бы процесс фотосинтеза. Цветок паразитирует на лианах из рода циссус, относящихся к семейству Виноградовых: он выпускает нити, похожие на грибницу, которые проникают в ткани растения-хозяина, не принося лиане ни малейшего вреда. Семена раффлезии крохотные, не больше макового зернышка. Каким образом они внедряются в твердую древесину хозяина — загадка до сих пор. Одни биологи считают, что их втаптывают в кору лиан олени и кабаны, другие «подозревают» земляных белок, которые грызут лианы примерно так же, как у нас зайцы гложут стволы молодых лиственных растений, наконец, третьи полагают, что дело не обходится без муравьев и термитов. Но факт есть факт: примерно через полтора года после того, как семя попадает на лиану, кора ее начинает набухать, образуя нечто вроде почки. Достигнув размера детского кулачка, «почка» раскрывается, являя свернутые в бутон кирпично-красные лепестки. Цветок будет расти еще девять месяцев и распустится только потом — на короткие четыре дня. Тут-то и слетаются его главные опылители — навозные мухи, привлеченные запахом («мясная» окраска цветка тоже, видимо, играет определенную роль). Толстых, мясистых лепестков, покрытых бледными бородавчатыми пятнами, в цветке всего пять. Они окружают центральную часть — диск, покрытый шипообразными отростками. Эти шипы защищают святая святых цветка — пыльники. Раффлезия — двуполое растение, по внешнему виду мужские и женские цветки неразличимы. После короткого периода цветения раффлезия в течение нескольких недель разлагается. Если женскому цветку повезло и на него попала пыльца, то из завязи на протяжении семи месяцев развивается плод, набитый тысячами семян.

Помимо «бунга патма», род раффлезия насчитывает еще одиннадцать видов. У остальных растений цветы мельче. Они встречаются в Индонезии, Малайзии, Таиланде и на Филиппинах. Два вида не попадались на глаза ботаникам уже сорок с лишним лет. Вообще, у раффлезии печальная судьба. Несмотря на то, что существуют десять природных резерватов, где растения взяты под охрану, ареалы очень небольшие, а раффлезий там — считанное количество. Собственно раффлезия Арнольди произрастает лишь в некоторых районах Суматры и Борнео. Родина цветка — тропические леса, но площадь их резко сокращается под натиском технологической цивилизации: лес валят на древесину, расчищают под плантации и поселки.

Еще в 1854 году был предпринят первый эксперимент по искусственному выращиванию цветка-гиганта. Опыт прошел успешно, но возобновилась эта научная работа лишь в 1981 году, когда в Сингапурском ботаническом саду начали культивировать лиану «тетрастигма лансеолариум» — ту самую, на. которой охотнее всего произрастает раффлезия Арнольди. Не так давно семена цветка были внедрены в кору лианы, и ученые с нетерпением ждут результатов.

Не только величественность и красота цветка послужили причиной таких опытов. И не только тот факт, что в Малайе издавна приписывали растению лекарственные свойства (раффлезия названа «бунга патма», разумеется, не по причине внешнего сходства: лотос на Востоке всегда был символом плодородия). Нельзя ведь допустить, чтобы с лица планеты незаметно и окончательно исчез самый большой цветок Земли.

По материалам иностранной печати

В. Никитин

Армен Сагателян. Звезда

Освоение Солнечной системы шло полным ходом. Люди получали руду с Плутона, вели раскопки на Марсе и Сатурне. Уходили корабли к соседним галактикам. Космос стал знакомым и близким, но таилась в нем старая, как мир, загадка.

Влюбленные, гуляя по ночным улицам земных городов, разыскивали на небе яркую блестящую звездочку из созвездия Феи; рабочие на Плутоне перед спуском в шахту махали ей рукой, ею любовались с Марса.

Статистика показала, что времени, затраченного на разглядывание этой звезды, хватило бы для полного освоения двух планет средней величины.

«Почему? — ломали головы ученые.— Почему именно эта самая далекая от Земли звезда притягивает людей? Почему ей посвящают стихи поэты? Почему про нее написано столько романов и песен? Почему она отвлекает человечество от насущных проблем? Что за неуловимое, таинственное излучение действует на людей, кто его посылает?»

Экспедиция готовилась долго и тщательно — так далеко земляне еще не забирались. Экипаж корабля прошел специальный курс контакта с неземной цивилизацией, а Капитан перед полетом получил запечатанную кассету, в которой находилась инструкция о возвращении на Землю.

«Вскрыть на месте»,— гласил приказ.

Цели достигло только четвертое поколение астронавтов. Оно было молодо, самым старым был Капитан — ему стукнуло двадцать девять лет. Выйдя на внешнюю орбиту, корабль выпустил аппараты-разведчики. Данные поступали непрерывно... и не радовали экипаж. Следов жизни ни на одной из трех планет не обнаружено, две крупные планеты мертвы, на третьей, самой маленькой, условия сходные с земными, но и она безжизненна. На нее было решено совершить посадку.

Отворились люки, и отряд под командой Капитана ступил на неизведанную планету. Корабль стоял среди огромной равнины, вдали чернели горы, из-за острых вершин которых посылало заходящие лучи багровое светило. Наступила ночь. Земляне наломали сучьев желтовато-синих кустов и разожгли первый в своей жизни настоящий костер. Мягкая трава под ногами так и приглашала прилечь. Расположившись у костра и вдыхая какой-то знакомый и в то же время незнакомый запах, люди смотрели вверх. На синем бархате неба мерцали мириады звезд. Капитан еле нашел родное Солнце, подумал о Земле, которую никогда не видел, и бросил взгляд на экипаж. Взгляды всех были обращены совсем в другую сторону. Всмотревшись, Капитан заметил маленькую, очень далекую, но призывно блестевшую звездочку неизвестного созвездия. Он еще раз посмотрел на членов экипажа, усмехнулся, вытащил из планшета кассету с инструкцией о возвращении, подбросил в руке... и далеко зашвырнул в желтовато-синие кусты.

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №07 за 1986 год

Ключ к новому поиску

Шаланда капитана Та

Цель — облако

Двенадцать месяцев

Прыжок на льдину

Читая карту Арктики...

Золотое руно

Закон племени

Два полюса воспоминаний

Прелестная Катрин

Тунгусская Нефертити

Наследник Улукиткана

Кир Булычев. Город Наверху

Пума, которая исчезает сама по себе

Самый большой и наивеликолепнейший

Армен Сагателян. Звезда