Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №08 за 1986 год

Атакуют кальмары

Пасмурным декабрьским днем научно-поисковое судно «Одиссей» покинуло бухту Золотой Рог и вышло в Японское море. Залив Петра Великого встретил нас циклоном — море горбатилось волнами, свистел ветер, налетали снежные заряды. Не то что в воду спускаться, на палубу лишний раз выходить не хотелось. Но «Одиссей» с подводным обитаемым аппаратом «Север-2» на борту затем и пришел на Дальний Восток, обогнув Азию, чтобы гидронавты могли проникнуть в глубины Японского моря. Исследователям предстояло вплотную заняться кальмарами. Не теми, с которыми сражались жюль-верновские герои, а более прозаическими — промысловыми. Добывать их непросто. Остается еще много неясного: где животные скапливаются, как ведут себя под водой, когда и какими снастями их лучше ловить?.. Ответить на эти вопросы и должна была наша экспедиция. Главное внимание мы должны были уделить именно изучению жизни кальмаров. В этологии — науке о поведении животных — раздел об этих обитателях моря очень скромен. К поверхности моря кальмары поднимаются ночью, тогда и кормятся. А днем скрываются в толще вод, подальше от солнечного света. Но на какой глубине они держатся? Что делают? Можно ли их обнаружить гидроакустической аппаратурой?

Успех экспедиции в немалой степени зависел от погоды, а она внушала нам серьезные опасения. Зимой здесь не погружался еще ни один в мире подводный обитаемый аппарат. «Северу-2» предстояло суровое испытание. Но гидронавтов волновало и другое — приблизятся ли к аппарату кальмары или, испугавшись, ринутся прочь?..

С запада нагрянул новый циклон. Над морем закружилась метель, на целых два дня «освободив» нас от работы. Наконец воцарилось затишье— зыбкое, неустойчивое.

И вот долгожданная команда капитана «Одиссея» Альберта Ивановича Радченко:

— Подводный аппарат к спуску приготовить!

На корабле все пришло в движение: разъехались стальные двери ангара, проплыли вдоль борта огромные резиновые кранцы. Мощная гидравлическая лебедка вынесла«Север-2» из его железного дома. На верхней палубе плавно покачивающегося на тросах аппарата стояли капитан-наставник Валентин Дерябин и подводный наблюдатель Вадим Сумерин. Оба были в гидрокостюмах. Остальные члены экипажа: Александр Орлов и Вячеслав Бизиков — находились уже внутри на своих местах. Когда аппарат мягко сел на воду, набежавшая волна захлестнула Вадима, и уже под водой, на ощупь отыскав кольцо, он дернул за него — трос-проводник вышел из щели штока и пополз вверх.

— Аппарат свободен! — крикнул Дерябин.

Через минуту закрутился винт «Севера-2», и он задним ходом отошел от судна. Валентин и Вадим скрылись в люке. Подводный аппарат стал медленно погружаться. Вскоре его красная рубка исчезла в волнах.

— Глубина пятьдесят метров,— объявил Дерябин.

Сумерин включил подводный прожектор. Сноп света рассек черноту водяной толщи, и она заиграла нежно-зелеными переливами. Вадим устроился возле левого иллюминатора, Александр примостился у правого, Вячеславу досталось нести вахту у центрального. У всех наготове фотоаппараты.

Жизнь в глубинах Японского моря предстала перед ними во всей красе. На зеленом фоне играют сверкающие гребневики: по бокам рыбок бегут голубые всполохи, середина светится фиолетовым огнем. Рядом плавают медузы, прыгают похожие на кузнечиков эвфаузиевые рачки. Глазки их резко выделяются черными бусинками на почти прозрачном теле. Степенно парят в свете прожектора веслоногие рачки-копеподы.

Чем глубже опускался «Север-2», тем больше становилось живности. На глубине 200 метров гидронавтам встретились двухсантиметровые красноватые креветки. Сагитты, относящиеся к щетинкочелюстным организмам, напоминавшие швейные иглы, оказались здесь вдвое длиннее, а гребневики — и вовсе гигантскими. Одного из них, размером с добрый муромский огурец, течение вынесло прямо к иллюминатору.

Кальмары появились внезапно. Стрелка глубиномера дошла до отметки «310», когда перед иллюминаторами пролетел кальмар, за ним второй, третий. Но никто из гидронавтов не успел даже нажать на спуск фотоаппарата. Кальмары пронеслись как реактивные снаряды и пропали во мраке. Но на аппарат стремительно шла уже очередная группа из четырех или пяти кальмаров. Один из них ударился о стальную обшивку совсем рядом с иллюминатором и заметался, выпуская «чернила». Тут его и достал фотовыстрел Сумерина.

— Снимайте больше,— просил Слава Бизиков.— Потом по фотографиям я попытаюсь определить их вид.

Кальмары, привлекаемые светом прожектора, налетали на подводный аппарат стаями и по одному. Все пространство перед иллюминаторами окрасилось в фиолетовый цвет от выпущенных ими «чернил». Гидронавты отметили, что под действием света кальмары будто впадали в состояние прострации. Они уже не летели стремглав, а вяло плавали, пытались присосаться «руками» к стеклу иллюминаторов. Кожа их покрывалась то бурыми, то фиолетовыми пятнами — явный признак гнева. Некоторые даже пытались царапать клювом стальной корпус.

— Внимание, всплытие,— неожиданно скомандовали по связи с судна...

Капитан «Одиссея» Радченко не уходил с мостика. Совсем немного прошло времени после спуска подводного аппарата, когда внезапно налетел шквал, не предсказанный синоптической картой. Море бушевало вовсю. Отдав приказ «Северу-2» о всплытии, он прекрасно понимал, как туго придется ребятам при швартовке. Однако внешне Альберт Иванович был спокоен.

— Пеленг? Дистанция? — не оборачиваясь, спросил капитан у вахтенного штурмана.

— Пеленг — «тридцать», дистанция — пять кабельтовых.

— Объявите — палубной команде срочно выйти на подъем аппарата. Малый вперед, курс — «двести пятьдесят».

«Одиссей» вздрогнул всем корпусом и медленно двинулся вперед. Все, кто стоял на шлюпочной палубе, поняли этот маневр — Радченко хотел прикрыть «Север-2» корпусом судна от разъяренных волн.

— Передайте на аппарат,— приказал капитан дежурному по связи,— пусть при подходе удерживаются против волны...

Красная рубка «Севера-2» выскочила на поверхность метрах в трехстах от корабля. Аппарат тут же подхватили водяные валы, играя им как- яичной скорлупой. Но вот он развернулся носом против волн и двинулся навстречу «Одиссею». Было хорошо видно, как гребни расшибались в пену о фонарь легкого корпуса «Севера-2» и с шумом обрушивались на рубку. Время от времени корма аппарата вылетала из воды, и винт со свистом рубил воздух. «Одиссей» сбавил ход, и вскоре аппарат поравнялся с форштевнем корабля, но его быстро понесло вдоль борта.

— Боцман — выброску! — скомандовал капитан.

Дерябина и Орлова, стоявших на палубе аппарата и пристегнутых карабинами к лееру ограждения, заливало водой.

Боцман бросил резиновую грушу, за которой змеился тонкий капроновый шнур. Но выброска, сдуваемая ветром, упала в метре перед носовым фонарем «Севера-2». Ветром и течением аппарат понесло уже к середине судна. Еще немного — и он уйдет за корму, а там лови его снова среди волн. Но вот на какое-то мгновение «Север-2» замер у середины корпуса «Одиссея», и боцман метнул вторую выброску. И опять промах: резиновая груша ударилась о палубу аппарата и лягушкой прыгнула в воду, шнур — за ней. Боцман кубарем слетел по трапу на бак и в мгновение ока вернулся с третьей, последней выброской. Орлов поймал шнур, и на судне раздался вздох облегчения. На буксир взяли — это уже почти что подняли. Минут через десять «Север-2» находился в своем ангаре.

Утром в каюте начальника рейса Анатолия Помозова проходил судовой «ученый совет».

— Итак, начальное знакомство с кальмарами состоялось,— начал разговор Помозов.— Однако, похоже, они приготовили нам сюрприз, которого мы не ждали. Поэтому давайте-ка внимательно рассмотрим фотоснимки...

Научная группа долго перебирала фотографии, пока не раздался изумленный возглас Бизикова:

— Да у них щупальца! А под водой я их не заметил!

— То-то и оно,— качнул головой Помозов.— Вот и скажи, какой это вид?

— Вчера он мне показался японским кальмаром,— не совсем уверенно произнес Бизиков.— Мантия удлиненная, хвостовой плавник длинный, узкий, к концу стреловидный. Щупалец не было, четыре пары «рук» одинаковой длины...

— А на снимке четко видна пара более длинных щупалец с утолщениями на концах. Что это значит? — посмотрел на него начальник рейса.

— Если нет щупалец,— рассудительно начал Вячеслав,— это японский кальмар. Если они есть, тогда командорский. Других, судя по нашим уловам, быть не должно.

— Вот что, ребята,— решительно заявил Помозов,— придется вам еще сходить под воду. Сумерину дадим отдохнуть, вместо него пойдет Колесников. Пусть посмотрит свежим взглядом...

«Север-2» уходил под воду в пять часов вечера, уже в сумерках.

— Что-то мы сегодня почти упали на глубину,— удивленно заметил Дерябин, глядя на глубиномер.— Обычно минут пять-семь не можем оторваться от поверхности.

Взгляд его скользил по переборкам, проводам, приборам, словно там таился ответ, и остановился на Колесникове.

— Миша, какой у тебя вес? — поинтересовался вдруг капитан.

— Центнер с гаком, а что?

— У Сумерина-то было семьдесят,— рассмеялся Дерябин,— а у тебя сто... с гаком. Грузовой балласт я же после погружения не менял....

— Глубина пятьдесят метров,— сообщил механик Николаев.

Включили прожектор, и иллюминаторы вспыхнули, как экраны телевизоров. Сразу появились старые знакомые: сверкающие гребневики, вибрирующие сагитты и степенно парящие копеподы. Кальмаров не было.

— Должны появиться,— успокоил Бизиков.— Вечером они поднимаются к поверхности и охотятся.

— Может, здесь кальмары не совсем обычные,— пошутил Колесников.— На снимках они с щупальцами, а под водой без них.

Ему никто не ответил. С щупальцами действительно происходило что-то непонятное. Зато вертикальные миграции для кальмаров — биологический закон, и он действует как часы. Так что скоро они обязаны появиться.

Первый кальмар атаковал «Север-2», когда тот углубился почти на четыреста метров. Откуда-то из темноты вылетел белый «снаряд», наливаясь по мере приближения коричневатостью. Перед аппаратом кальмар вдруг резко затормозил, и гидронавты ясно увидели воронку, которой он управлял как соплом и мгновенно менял направление движения. И тут на прожектор набросились разом три кальмара, выпуская клубы «чернил». Один из них, сильно оглушенный ударом об обшивку,

распростерся прямо перед иллюминатором. Тут уж Слава Бизиков хорошо рассмотрел его: коричневого цвета, с разводами, мантия сантиметров тридцать, плавник широкий. Все признаки командорского кальмара. Все, кроме одного,— у кальмара не было пары длинных щупалец.

— Чертовщина какая-то,— тряхнув головой, пробормотал он.

А кальмары продолжали атаковать.

— Три, семь, девять, одиннадцать...— считал их Орлов.

Массивный Колесников, до этого молчавший, вдруг встрепенулся.

— Они же прячут щупальца! — воскликнул он.— Смотрите, на нас еще один идет — крупный, с ободранной шкурой, а щупалец нет. Следите внимательно...

Гидронавты приникли к иллюминаторам. Кальмар мчался напрямик к прожектору, но несколько секунд спустя, опьяненный световым наркозом, он выплыл прямо к иллюминатору Бизикова. Вдруг кальмар раскрыл «щепоть рук» и выбросил пару длинных, с булавами на концах щупалец. Это длилось несколько секунд, не больше. Словно рассердившись на себя за минутную слабость, кальмар резко втянул щупальца.

— То, что сумели раскусить характер командорского кальмара,— сказал довольный начальник рейса,— это вы молодцы, ребята. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Но второе погружение принесло еще одну загадку: почему вечером кальмары находились так глубоко? Исключение это или правило? Просто необходимо выяснить горизонты обитания командорского кальмара и сообщить рыбакам. Недалеко от нас ведет лов промысловое судно, и ему не очень везет...

Промысловики ищут кальмаров с помощью эхолота, когда на эхоленте появляется запись так называемой «серой дымки», которая зовется звукорассеивающим слоем — ЗРС. Что это такое, в точности никто не знает. Если рыба вырисовывается на эхолоте густыми столбиками, лентами или штрихами, то ЗРС на рыбные записи не похож. Определить, что за живность: рыбная молодь, медузы или кальмары — составляет подводную «дымку», невозможно. Звукорассеивающий слой может служить признаком присутствия кальмаров, а может и обмануть. Промысловые это скопления или всего их несколько штук, неизвестно. Что только не делают океанологи, чтобы разгадать тайну ЗРС! Бросают в океан тралы, ловушки, сети, и те кое-что выуживают: мелких рыбешек, медуз, креветок, молодь минтая или светящихся анчоусов. Последними как раз и питаются кальмары, эти хищники не должны вроде бы упускать возможность поохотиться в плотной массе корма, то есть в звукорассеивающем слое. Почему же тогда их присутствие не отмечается на эхоленте, а тем более они не попадаются в сети и тралы, которыми прочесывают «дымку»? Нет промысловых скоплений кальмаров? Или с малой скоростью тралят? Ведь известно, что быстроплавающие морские животные легко уходят от любой ловушки. А кальмары — одни из лучших пловцов в океане. Но и эхолот не может засечь скоплений кальмаров, «рисуя» лишь звукорассеивающий слой. Почему?

Особенно часто эхолоты поисковых судов записывают ЗРС в Японском море, поэтому именно там мы и надеялись обнаружить промысловые скопления кальмаров. Такие очень важные практические цели отводились нашим подводным наблюдениям, которые проводились впервые.

«Одиссей» вышел в интересующий рыбаков район. Заработали чувствительные эхолоты, и на лентах появились типичные записи звукорассеивающего слоя. До верхней его границы было 400 метров. Туда, на разведку, и направился «Север-2».

Подводный аппарат уже прошел звукорассеивающий слой насквозь, и только у нижней его кромки на глубине 600 метров Бизиков заметил первого кальмара. Это было довольно странно. Опустились еще глубже, и то, что увидели гидронавты, поразило их. Здесь вперемежку с активными, быстро плавающими кальмарами находились и вялые, апатичные ко всему животные. Кожа у них облезла и свисала клочьями, некоторые падали на дно, где неподвижно лежали уже десятка два их собратьев. У других, плавающих над самым дном, виднелась сильно раздутая мантия.

— Так это самки перед нерестом,— понял наконец Бизиков.

— А те, что на дне лежат? — спросил Сумерин.— Похоже, мертвые?

Командорский кальмар живет всего лишь год. За это время вырастает, вступает в пору зрелости и брачный период — единственный в его жизни. Декабрь — время нереста. Самка командорского кальмара выметывает яйца и делает кладку на морском дне. Но перед нерестом у кальмаров в мозгу начинает вырабатываться гормон, который вызывает отвращение к пище, они теряют аппетит и умирают от истощения. Гибель родителей — выработанное природой приспособление для сохранения вида. Его биологический смысл — экономия пищевых ресурсов. Взрослые кальмары умирают, чтобы сохранить народившейся молоди корм. Тем самым и объяснялась их вялость — они медленно угасали, давая жизнь молодому поколению. Потому и пустовал звукорассеивающий слой — кальмары нерестились в придонных водах. Промысловому судну в этом районе делать было нечего.

Но секрет звукорассеивающего слоя Японского моря мы все же разгадали. Оказалось, что у кальмаров отсутствует плавательный пузырь, который есть у рыб и дает сильное отражение акустического сигнала. Потому-то рыба записывается на эхоленту густыми черными мазками, а кальмары — едва заметными невыразительными штрихами.

«Одиссею» тоже придется уйти подальше от берегов. Нам теперь предстояло выяснить, начался ли нерест этих животных в открытом море...

Наступил мой черед опуститься в глубины Японского моря. Это последнее наше погружение. Перед этим провели эхолотные записи, которые получились не столь впечатляющими, как над материковым склоном: слабо заметная серая лента из коротких штрихов.

— Жидковат ЗРС,— заметил тогда Помозов.— На большое скопление кальмаров не рассчитывайте...

В воде жизнь шла своим чередом. На глубине 150 метров внимание Орлова привлекли маленькие, с мизинец, серебристые рыбки. По нижнему краю их тела шли яркие точки.

— Наблюдаю светящихся анчоусов,— продиктовал Саша в микрофон.

Рыбки вели себя смирно, неподвижно висели в воде, и лишь когда луч прожектора бил им в глаза, они делали бросок метра на два, чтобы затем снова замереть в полутьме.

— Раз есть светящиеся анчоусы,— уверенно произнес Орлов,— то должны быть и кальмары. Анчоусы — их основной корм. Если только в этом районе не начался нерест...

Кальмары появились, как всегда, неожиданно. Стая из пяти животных пересекла курс «Севера-2», а немного погодя из темноты выскочила еще одна «эскадрилья».

— Смотрите, они охотятся,— привлек наше внимание Орлов.

Я присмотрелся. Вдалеке на скорости плыл кальмар, наметив себе жертву — светящегося анчоуса. И вскоре без труда одолел его. Он уже собрался было расправиться с добычей, как в этом момент на него упал луч прожектора. Кальмар, успевший перекусить рыбку своим черным клювом, задергался и отбросил ее от себя. Обе половинки анчоуса стали медленно опускаться вниз.

— Ну, конечно, кальмар не может глотать большие куски,— удовлетворенно отметил Бизиков,— пищевод его очень узок. Потому он и вынужден измельчать пищу, прежде чем заглотнуть ее.

«Север-2» завис над грунтом. Кальмаров здесь еще больше, чем в толще воды. Они выплывали то стаями, то поодиночке и проносились в метре над дном. Некоторые, повернув сопло, резко разворачивались в зоне света и устремлялись обратно в темноту. Похоже было, что свет одновременно и привлекал их, и раздражал. Но у дна кальмары были не столь агрессивны. Одни, попав в освещенную зону, старались лечь на дно, другие спрятаться за камень или под кустик мшанки. Я тоже видел, как один из таких пугливых кальмаров, когда мы приблизились метра на четыре, опустился на песок и притих. Его кожа, усеянная фотофорами, приобрела сразу защитный желто-песчаный цвет. Мы подплывали к нему все ближе, и кальмар менялся, становился коричневым, фиолетовым, малиновым и наконец заиграл всеми цветами радуги. Но когда подводный аппарат почти наехал на него, он отскочил в сторону и замер под низеньким кустиком гидроидного полипа.

— Я знал, что кальмары могут маскироваться, но чтобы они прятались, как зайцы!.. — воскликнул удивленный Бизиков.

Голос дежурного по связи напомнил нам о главной цели погружения:

— Звукорассеивающий слой лежит на грунте, вы находитесь на нем. Есть ли кальмары?

— Есть, два вида — японский и командорский,— передал Орлов.— Они питаются.

Кальмары действительно в огромном количестве населяли придонный слой моря, хотя судовые эхолоты записывали едва заметную «дымку». Но теперь мы знали, что слабые эхозаписи — это еще не показатель малого количества кальмаров. Их может быть очень много там, где акустики говорят «пусто»! Но для этого надо заглянуть в толщу вод. Вот почему промысловые суда нуждаются в оснащении и подводными аппаратами. Результаты нашей экспедиции — тому подтверждение.

Японское море

В. Федоров

По дорогам новой Англии в поисках «Мостов к миру»

Правый берег пологий, левый круто поднимается вверх, удерживая на своих бугристых плечах зеленую тяжесть леса. Название реки — Коннектикут. На правом берегу — штат Вермонт, на левом — Нью-Гэмпшир. На правом сотнями лошадиных сил ревет автострада, желто-красные сигналы машин высвечиваются в голубой поземке выхлопных газов. На левом берегу над изумрудной полосой леса застыли рыжие волны крыш — университетский городок Хановер.

Ровно в двенадцать мы должны быть у Дэвида Брэдли. Осталось двадцать минут, а Брюс Олтман, ведущий машину, не знает точно, где находится нужный нам дом. На приборном щитке лежит клочок бумаги с нарисованной от руки схемой — там причудливыми извивами указан путь от автострады к дому Брэдли.

Брюс нажимает на газ, и машина взлетает по крутой улице, начинающейся почти от самой реки. Над крышами высится башня университетской церкви с часами на четыре стороны. Серая каменная кладка массивных зданий почернела от времени. По стенам ниспадают зеленые бороды плюща. Он напоминает мне о «Плющевой лиге». Это одна из крупнейших студенчески) ассоциаций, которая объединяв! спортивные команды самых старых университетов страны — Принстонского, Колумбийского, Гарвардского и других, расположенных на северо-востоке США. Новую Англию вообще можно назвать «Плющевым краем» — здесь сосредоточены престижные высшие учебные заведения Америки.

Например, в Хановере немало зданий принадлежит Дармутскому колледжу, где мне предстоят встречи со студентами, дискуссии, а в завершение нужно прочесть лекцию, тему которой еще только предстоит узнать.

Академическую тишину нарушают лишь щебет птиц в кронах деревьев да глухие хлопки флагов—многометровых полотнищ разных цветов с древнегреческими девизами.

— Это символы разных студенческих групп,— объяснил Брюс.— Их вывешивают над входами в общежития.

Старинные дома чередуются с современными сооружениями. На одном из них надпись: «Вычислительный центр». Вслух вспоминаю, что именно здесь, в Дартмутском колледже, был разработан язык программирования БЕЙСИК.

— Дартмут знаменит не только программистами,— рассказывает Брюс.— Его выпускники попадают в руководство самых известных фирм и даже туда,— он многозначительно ткнул пальцем вверх.

— А ты не здесь учился?

— Разве я похож на выпускника Дартмутского колледжа? Это частное заведение, учеба здесь стоит дорого...

Брюс учился в государственном университете. Был призван в армию, попал во Вьетнам. Правда, в руках он держал не автоматическую винтовку, а скальпель. Из полевого лазарета Брюс вынес чувство ужаса перед войной, угольная чернота его волос сменилась ранней сединой. Вернувшись домой, Олтман пришел организацию сторонников мира.

Сейчас он работает в госпитале для ветеранов. Главная проблема — алкоголизм:

— Они попадают к нам уже совершенно опустившиеся, сменив не одну работу, а иногда и не одну семью. В конце концов, оставшись без того и другого, они отдают себя в наши руки...

Асфальтовое полотно оборвалось у основания длинного холма, поросшего лесом. Колеса зашуршали по гравию, впереди, между деревьями, показалось желтое пятно дома. Не доехав полсотни метров до здания, Брюс остановил машину, заглушил мотор. Не понимая, почему нельзя подъехать ближе, я взялся за ручку двери, чтобы выйти. Брюс остановил меня: мол, еще рано! На часах без пятнадцати двенадцать. Вот оно что: быть точным — это не только не опаздывать, но и не появляться раньше времени. Итак, через четверть часа встреча с Дэвидом Брэдли.

Сегодняшний Брэдли — писатель, преподает литературу в Дартмутском колледже. Брэдли сорокалетней давности — врач. За несколько недель до Хиросимы, в июле сорок пятого, он был призван в армию, а в январе следующего года Дэвида в числе тридцати офицеров медицинской службы стали готовить к выполнению специального задания по «радиологическому мониторингу», который предстояло провести во время испытаний атомной бомбы на атолле Бикини.

Этот человек собственными глазами видел некоторые установки манхэттенского проекта. Его учили пользоваться счетчиком Гейгера и другими приборами, необходимыми в радиологических исследованиях. Как врач он должен был особое внимание уделять воздействию невидимого глазу радиоактивного излучения на живые ткани и в особенности на человека в целом.

Первый взрыв на атолле Бикини был проведен 1 июля 1946 года. Дату назначил сам президент Трумэн. Планирование и подготовка испытаний заняли по меньшей мере восемь месяцев. Военно-морским силам не терпелось испытать корабли в условиях атомного взрыва. Из кораблей-мишеней составили целый флот. Каких только судов там не было: американские, немецкие, японские; авианосцы и подводные лодки, линкоры и крейсеры, эсминцы и десантные суда; с корпусами клепаными и сварными; плавучие доки из железобетона и гидросамолеты.

К испытаниям привлекли и ученых: специалистам по биологии моря надлежало определить действие бомбы и радиоактивных продуктов взрыва на рыб и растительность островов; океанографам — изучить коралловые рифы после удара, а фотографам — сериями снимков запечатлеть взрыв от его зарождения до того момента, когда блестящий гриб коснется неба.

Обо всем этом я узнал из книги Дэвида Брэдли «Некуда скрыться», которая вышла еще в 1948 году. В течение нескольких лет она была бестселлером. Эта книга — дневник врача, который оказался вблизи ядерного взрыва, но по счастливой случайности избежал его смертоносного воздействия. Заглянув в глаза ядерной опасности, Брэдли решил рассказать о ней всем, кто не знал о ее существовании.

Сейчас, спустя четыре десятилетия, Дэвид Брэдли — член организации «Мосты к миру».

Ожидая, когда стрелки часов сольются, указав полдень, я вспомнил, как два дня назад нас, делегацию Советского комитета защиты мира, встретил в Монреале Клинтон Гарднер, руководитель этой организации.

— Мы хотим преодолеть страх и недоверие к Советскому Союзу,— говорил Гарднер,— познакомить американцев с советскими людьми, такими же, как они, простыми тружениками. Познакомить, как у нас говорят, на уровне корней травы. Пусть наши журналисты встретятся с вашими, врачи — с врачами, священники — со священниками, представители ваших женских организаций — с участницами женского движения у нас. Проложим между нашими странами мосты дружбы...

Американские пограничники под звездно-полосатым флагом проштамповали паспорта. Из Канады мы въехали в Новую Англию. Путеводитель утверждает, что это название было дано капитаном Джоном Смитом — одним из первых английских путешественников в эти края, представлявшим попутно и интересы лондонских торговцев. Обосновавшись на новом месте, Смит писал: «Далеко не каждый может справиться с теми проблемами, которые встают перед первооткрывателями и основателями новых колоний. Для этого требуется все искусство, рассудительность, смелость, порядочность и верность поставленной цели, усердие и мастерство...»

Возможно, именно этими словами руководствовались те, кто несколько лет назад здесь, в новой Англии, создал организацию «Мосты к миру». Да, им требовалась смелость. Она сегодня требуется в Америке всякому, кто говорит о Советском Союзе, не употребляя худых слов. Одна из лидеров «Мостов», Вирджиния Хиггинс, учительница, недавно вернувшаяся из поездки в Москву, рассказывала:

— Мои родители до сих пор не знают, что я была в Советском Союзе. Я не могла сказать им об этом, они умерли бы от страха за меня. Для них это жуткая страна, откуда не возвращаются...

— Пора,— говорит Брюс, прерывая мои воспоминания. Подъехав к особняку, он нажимает на кнопку звонка, черным пятнышком выделяющуюся на светлом дереве косяка.

— Входите, не заперто,— доносится из-за двери.

Три ступеньки ведут в прихожую, незаметно переходящую в кухню. Справа, отделенный невысоким барьером, обеденный стол, у которого стоит высокий человек. Глаза за стеклами очков внимательно рассматривают вошедших.

— Здравствуйте, вы — доктор Шинкаренко,— говорит он утвердительно, протягивая мне руку, будто соседу по улице, которого много раз видел, но не имел пока возможности познакомиться.

— Тогда вы — Дэвид Брэдли.

По виду Брэдли никак не скажешь, что этот человек уже сорок лет назад служил в армии и имел врачебный диплом.

Из двери слева выходит женщина в свитере и брюках. Седоватые волосы собраны сзади в пучок. Невысокий рост, подвижность и открытая улыбка делают ее похожей на школьницу.

— Лилла. Рада вас видеть. Хотите кофе?

Поставив прозрачный кофейник на черный диск электроплиты и повернув какую-то ручку на ее панели, обилием выключателей, кнопок и указателей напоминающей приборную доску авиалайнера, хозяйка дома распорядилась:

— Поставьте чемодан в свою комнату, через пять минут сбор за столом.

Миновав коридор, в который открыты двери просторной гостиной и небольшой комнаты с письменным столом и кипами книг и бумаг, я вслед за Лиллой по винтовой деревянной лестнице поднимаюсь на второй этаж. Распахнув дверь, Лилла тут же уходит. Когда стук ее каблуков стихает внизу, я оглядываю «мою» комнату в Соединенных Штатах, по ее виду пытаясь угадать отношение хозяев к гостю из далекой страны.

Справа несколько полок с книгами, слева аккуратно застеленная кровать, на стенах цветные рисунки под стеклом. Присмотревшись, замечаю, что рисунки эти — карты каких-то островов, а подойдя ближе, читаю надпись: «Атолл Бикини».

В углу деревянная детская кроватка, выкрашенная голубой краской. «Дэвид сколотил ее, когда у нас родилась первая дочь, Ким»,— объяснила мне потом Лилла. Над изголовьем аккуратно выведено: «Ким», а выше — еще пять имен. Против каждого имени — год рождения. Замечаю, что один из них совпадает с моим. Здесь, в этой комнате, выросли дети Дэвида и Лиллы.

Внизу, за столом, собралась целая компания. Средний сын Брэдли, Бен, светловолосый студент колледжа, привел своих приятелей посмотреть на русского. Из-за плеча Бена с опаской выглядывает соседский малыш лет пяти.

Бен рассказывает, что они создали организацию сторонников мира под названием «Омпомпанусук».

— А что это значит?

— Не знаю, просто забавное слово!

— И что вы будете делать для укрепления мира? Какие у вас лозунги?

Ребята переглядываются.

— Какие лозунги?

— Ну, например, сегодня наша делегация встречалась с организацией музыкантов, так их лозунг: «Играем за мир!»

Бен, недолго думая, ухватил бутерброд:

— А мы едим за мир!

— Тогда у вас немало сторонников!

Увлекшись разговором, я машинально глотнул кофе из стоявшей передо мной чашки и... обжегся. Прервав фразу на полуслове, с перехваченным дыханием, я пытался сдержать выступившие против воли слезы. Хозяева замерли в неловкой растерянности. И тут соседский малыш выскочил из-за спины Бена:

— Смотрите, смотрите! У русских тоже бывают слезы!

Среди дружного смеха только Брюс Олтман сохранял серьезность. Показывая мне на часы, он выразительно постукивал по ним указательным пальцем: время. Мы должны ехать на очередную встречу, десятую за сегодняшний день,— с руководителями организации «Родители и учителя за социальную ответственность». Путь не близкий, в Монтпилиер, столицу соседнего штата Вермонт. В дом Дэвида Брэдли мы вернемся только глубокой ночью...

Майская погода в Новой Англии переменчива — на смену вчерашнему солнцу из ночи выплыло серое влажное утро. В семь часов внизу меня ждали хозяева. На завтрак — кофе и молоко с кукурузными хлопьями. До утренней конференции в больнице Хичкока, где мне предстояло выступить, оставался целый час, и можно было наконец не спеша поговорить с хозяевами. Но через пять минут Дэвид заторопил меня — пора выходить.

— Тут ехать три минуты! — невольно вырвалось у меня.

— А кто вам сказал, что мы поедем? — ответил Дэвид.

Мне действительно ничего такого не говорили, но я уже успел привыкнуть к тому, что здесь, даже чтобы перебраться на другую сторону улицы, нужно обязательно сесть в машину.

Оказалось, Дэвид этого правила не соблюдает: в колледж он ходит пешком. И мы, выйдя из дома, спустились, придерживаясь за стволы сосен, по крутому склону на дорогу, ведущую к университетскому городку. Неторопливо ступая по влажному, асфальту, Дэвид сетовал на равнодушие студентов к родному языку и утверждал, что язык платит им блеклостью и однообразием, порождая скудомыслие и неспособность понять литературу, искусство, историю.

— Я читаю им стихи. В поэзии есть торжественная сила, открывающая самые темные души. А те, кого она не трогает, по крайней мере узнают красивые слова...

После конференции в больнице была встреча в школе.

Внешне школьное здание ничем не выделялось в ряду серокаменных домов, плавной дугой тянувшихся вдоль улицы. Машина Алана Розики, с которым мы приехали сюда, приткнулась к серой кайме тротуара. Дверь в центре здания, казавшегося необитаемым, оказалась запертой. Мы довольно долго стучали, наконец дверь открылась, выглянула удивленная девушка и объяснила, что вход в школу со стороны двора. Раз уж отворено — не обходить же теперь, пожали мы плечами.

— Добро пожаловать,— согласилась девушка, озарив нас ослепительной улыбкой.

Встрече со старшеклассниками начнется после перемены, так что у нас есть минут пять, чтобы осмотреться.

Зайдя в первую попавшуюся дверь, я оказался в библиотеке. Справа в углу звездно-полосатый флаг, вдоль стен тянутся полки с пестрыми рядами книжных переплетов. В центре несколько столов, на них матовые экраны дисплеев, ровные строчки клавиатур. Привычных для библиотеки ящиков с каталожными карточками не видно, все книги учтены компьютером.

Рядом с библиотекой другое помещение, куда можно зайти не мешая урокам. Это что-то вроде комнаты отдыха. У стены газовая плита, на которой отчаянно гремит крышкой кипящий чайник. Рядом компьютер, по клавишам которого всей пятерней лупит рыжеволосый мальчишка: на дисплее мелькают математические символы, суетится обезьянка, бегает краб...

— Это для опоздавших или свободных от уроков, чтобы не мешали другим и не слонялись без дела,— объясняет неизвестно откуда появившийся Фрэнк Томе, руководитель одного из старших классов. Он-то и пригласил меня в эту школу. Несколько лет назад Фрэнк, узнав о нашей стране чуть больше обязательного набора небылиц, увлекся Советским Союзом и теперь старается разделить свое увлечение с воспитанниками.

Фрэнк на мгновение замер, пристально глядя на нас с Аланом Розики: я успел заметить, что его серые глаза по-детски загорелись какой-то выдумкой.

— Вы только поздоровайтесь, а представлять вас обоих буду я.

С появлением Фрэнка в зале, вместившем все старшие классы, гвалт и грохот разом оборвались.

— У нас сегодня два гостя, два врача,— начал Фрэнк, показывая на нас с Аланом.— Один из них американец, другой приехал из Советского Союза. Можете вы сказать, кто из них русский?

Сотня подростков озадаченно молчала. Когда пауза стала уже невыносимо долгой и по рядам пополз сдержанный гул, толстяк в зеленой безрукавке ткнул в меня пальцем:

— Он русский!

— Как ты узнал? — попросил объяснить Фрэнк.

— По значку,— ответил круглолицый.— Значки с фамилией нацепляют гости.

— А без этого, значит, ты не отличил бы русского от американца!— торжествовал Фрэнк, убежденный, что у наших народов больше общего, чем различий.

...До начала лекций в колледже еще немного времени, и Лилла соглашается показать мне библиотеку. Быть в Дартмуте и не видеть росписей Ороско — все равно что в Египте не увидеть тамошних пирамид. Миновав несколько ничем не примечательных помещений, мы оказываемся перед двустворчатой дверью. Она распахивается, и я вижу бесконечно длинный зал, исчерченный бурыми штрихами столешниц. Через окна в правой стене вливается яркий свет. Стена слева похожа на палитру — все сливается в бессмысленной пестроте. Глядя отсюда, от двери, невозможно различить, что изображено на стене.

Очутившись в центре зала, вглядевшись в роспись, я чувствую, что попал в какой-то круговорот, переплетение времен и событий, вождей и народов, торжеств и крушений. Уловить смысл, единую тему в этом обилии лиц, фигур, сооружений невозможно. Помогает техника. Магнитофонная запись сообщает, что...

«...перед вами ряд настенных росписей, выполненных мексиканским художником Хосе Клементе Ороско. Стены Бейкеровской библиотеки, где мы находимся, были расписаны им в течение двух лет, в 1932—1934 годах. Попечители колледжа предоставили сеньору Ороско должность профессора искусств, предложив ему выполнить росписи здесь, в самом центре университетского городка, на любую тему по собственному выбору при условии, что работать он будет публично. Это был своеобразный эксперимент для студентов тех лет: художник говорил с аудиторией не словами, а кистью и красками. Основной темой своих творений Ороско выбрал «Эпос американской цивилизации» — главные события в развитии американской культуры...»

С помощью магнитофона я узнал, что все времена и события Ороско разделил на две части: «Американская цивилизация до Колумба» (это тысячелетие до прихода европейцев) и «после Колумба» (пять последующих веков). Доколумбова эпоха — слева, в западном крыле зала, дальнейшая история растеклась от пола до потолка восточного крыла.

Роспись начинается на западной торцовой стене темой «Переселение», повествующей о пришествии в Америку тысячи лет назад диких племен. В мощных фигурах далеких предков, перекочевавших, вероятно, из Азии,— красота силы, озаренной зарождающимся разумом. Но уже среди этих существ, рожденных равными, видны фигуры, меченные красным и синим,— служители Силы. Красота вырождается в уродство. И тут Ороско посылает проклятие высшей форме насилия: на стене фигура пленного с вырванным сердцем, жертва Богу войны. Это проклятие войне находит свое продолжение в сцене расправы конкистадоров с индейским императором Монтесумой и в барабанном марше вояк двадцатого века на дальней стене.

Магнитофонная запись продолжается:

«Последнюю панель длинной стены Ороско посвятил «жрецам науки». Он показывает нам ученых мужей, «богов современного мира», отвернувшихся от проблем реальной жизни...»

От надменных лиц-черепов и величественных профессорских мантий веет смертельной отравой интеллектуального тщеславия. Эти «боги» участвуют в ритуале мертворождения нового поколения псевдоученых: они столпились вокруг скелета, покоящегося на ложе из поросших пылью, никогда не открывавшихся книг.

«Этой отвратительной церемонией Ороско заставляет нас понять, что образование, наука не должны отрешаться от реального мира, а торжественная помпезность традиций не должна заслонять настоящей цели демократического образования — подготовки живого интеллектуального руководства...»

После паузы магнитофон на всякий случай добавляет:

«Ороско вовсе не имел в виду Дартмутский колледж, не осквернил руки, кормившей его».

Гул аудитории доносится до коридора, по которому мы идем с Лиллой Брэдли. Она еще раз повторяет, о чем, по ее мнению, обязательно нужно рассказать: о системе здравоохранения в Советском Союзе, о медицинском образовании, о борьбе советских врачей за предотвращение ядерной войны, о медицинских последствиях ядерной катастрофы, о жизни школьников и студентов, советских ученых и писателях, короче — «просто» о Советском Союзе.

Гул аудитории все ближе, и я пытаюсь, мысленно забегая вперед, представить тех, кто там собрался. С чем они пришли сюда? Что они знают о нашей стране и что хотели бы узнать? Да хотят ли вообще что-нибудь знать о далекой заморской стране? Но раздумывать некогда — мы уже перед дверью. Появилось ощущение, какое было у меня много лет назад — на краю пирса, перед прыжком в море. Один шаг, и ты в другой стихии, подчиняющейся иным законам. Я двинулся вперед. Гул сотен голосов оборвался оглушительной тишиной. Будто выстрел. Трибуна ярко освещена, а ряды кресел, плавно уходящие к потолку, затемнены, поэтому не сразу удается различить сидящих в зале. Да и есть ли там кто-нибудь? Тишина такая, будто за этой яркой стеной света глубокая ночь.

Но вот в слепящем мареве постепенно проявляются силуэты, глаза, лица. Все взгляды, словно линзой, собраны в одну точку, этот фокус — трибуна. Нужно начать говорить, сломать тишину, оживить замершее пространство.

Здороваюсь. Называю себя. Начинаю, как и просила Лилла, с того, где и когда родился, какую окончил школу, институт, о работе, об увлечениях.

В аудитории спокойно. Внимательно слушают, записывают, обмениваются замечаниями. Одеты просто: свитеры, спортивные куртки, кроссовки.

На лицах выражения сосредоточенности, удивления, недоумения. Удивляются тому, что за лечение, даже за самую сложную операцию, не нужно платить. Недоумевают, как это без многих тысяч долларов в кармане можно стать врачом.

Окончив рассказывать, предлагаю задавать вопросы. Разом поднимаются несколько рук.

— Какие виды спорта популярны в Советском Союзе?

— Насколько сильно отличаются американцы от русских и наша природа от вашей?

— Можете ли вы в нерабочее время выходить из дома? А без разрешения выезжать из города?

Вопросы сыплются один за другим. Серьезные, наивные, нелепые.

— Может ли у вас некоммунист стать врачом?

Видя, что знания большинства присутствующих о Советском Союзе далеки от истины, каждый стремится проверить правдивость того, что знает сам. Чем больше несуразностей обнажается в процессе беседы, тем больше рук поднимается над рядами кресел.

— Идут ли у вас американские фильмы?

— Издаются ли у вас американские книги?

Я перечисляю длинный список популярных у нас американских писателей: Хемингуэй, Стейнбек, Сэлинджер, Курт Воннегут... и предлагаю поменяться ролями:

— Что-то у нас «игра в одни ворота», спрашиваете только вы. Может быть, и мне можно задать несколько вопросов?

Одобрительный гул.

— А какие советские фильмы видели вы?

Тишина. Молчание.

— Каких советских писателей знаете?

Поднимаются десятки рук.

— Лев Толстой!

Большая часть рук опустилась: видимо, хотели назвать-то же имя.

— Достоевский!

Остался лишь один желающий продолжать список. Прошу его ответить.

— Чайковский!

Зал уважительно смотрит на «эрудита». Поднятых рук больше не видно.

Впереди еще встречи, лекции, доклады. Вечером, сидя у стола под ярким пятном картины «Эскимосы Аляски», я спрашиваю Дэвида Брэдли, какой совет он может мне дать как лектору, что следует учесть во время будущих выступлений. Дэвид, «болевший» за меня сегодня — он сидел где-то в верхних рядах аудитории,— отвечает на сразу:

— Улыбайся!

И сам улыбается. Напряжение, владевшее мной, спадает...

Прошло время, и я снова увидел улыбку Дэвида Брэдли, теперь уже на фоне московских улиц.

Дэвид передал мне книжку. На разрисованном цветами переплете напечатано: «От учеников Ричмондской школы. Хановер, штат Нью-Гэмпшир, США». Я вспомнил ту встречу со школьниками.

На первой странице: «Нашему новому другу... Как знак мира между народами наших стран, Фрэнк Томе, учитель». А дальше каждая страница отдана кому-либо из его учеников. Сколько страниц, столько откликов.

«Оказывается, я ничего не знала о жизни в Советском Союзе. Вы живете совсем не так плохо, как я думала»,— пишет Сара Манчестер.

«Я хочу мира между нашими странами... Терри Бойл».

Кристи, Дона, Ларе, Вероника...

Аллан Миллер старательно вывел по-русски: «Я был в Ленинграде два года назад. Это самый красивый город в мире...»

А Ник Йейгер делится своими планами: «Вряд ли будет возможность выучить русский язык в школе. Надо скорее поступить на курсы...»

Благодарности, пожелания, шутки, рисунки...

«Как я рад, что и русские любят мороженое!..» — восклицает Джош Хант.

«Когда стану взрослым (если мир во всем мире еще не победит), отдам свои силы борьбе за мир...» — обещает Чарлз Босвелл.

Дэвид Брэдли уже не один. У «Мостов к миру» неплохая опора. Пусть пока на уровне «корней травы».

Владимир Шинкаренко

Живет на Пинеге мастер

— Ну что... пофантазируем? — по-свойски подмигнул мне Анатолий Мысов. Он переминался с ноги на ногу, как застоявшийся конь, выказывая всем своим видом полную готовность ехать, двигаться, лететь куда глаза глядят. Только бы не оставаться дома! Опостылело ему это вынужденное домашнее сидение с бесконечным мытьем посуды, подметанием полов и разглядыванием редких прохожих за окном. Зимний охотничий сезон у него окончился, а весенний еще не начался — нечем заняться вольному человеку! Поэтому мое появление в верхнепинежском поселке Палова Анатолий расценил как возможность встряхнуться, развеяться, повеселить, распотешить душу. Куда только подевалась его степенность и спокойная рассудительность?!

— Предлагаю три сюжета,— бодро говорил Мысов, влезая в телогрейку и выискивая глазами запропастившийся коробок спичек.— Изюгу-избушку помните? Мы там с вами как-то ночевали, отсюда не больше десяти километров. Встанем на лыжи — и айда. Печку натопим, пофантазируем, а? Там запас дров есть, лежанки с одеялами. Заодно и капканы проверим. Вы как?

У меня таких избушек по Пинеге штук пять разбросано. И самая дальняя — Васюки, семьдесят два километра вверх по реке. Может, слышали? Это ж работа такая — охота, о-го-го! На две тыщи пушнины в год должен сдать, это норма. А когда и в какие сроки, уже моя забота. Я сам себе начальник и подчиненный.

— Ну а второй сюжет? — поинтересовался я.

— Мишу подымать будем,— шепотом сообщил Анатолий и оглянулся на дверь.— Спит больно сладко, мне одному не управиться.

— Кто это — Миша? — Я сделал вид, что не понял.— Сосед ваш или родственник?

— Медведь,— серьезно сказал охотник.— Залез, понимаешь, в завалящую берлогу, и хоть бы хны. И где место выбрал для спячки — в километре от дороги! Совсем не боится человека! Прямо на делянке устроился, пыхтит, как пожарник.— Мысов выбежал в жилую горницу и снял со стены ружье, прокричав оттуда: — Я вас вторым номером поставлю и шестнадцатый калибр с двумя жаканами выдам, а сам с собаками подымать пойду. Вы как?

— Нет,— не согласился я.— Пускай себе спит!

— Нет, так нет,— охотно отозвался Анатолий и повесил ружье на место.— Тогда Мужиково! Решено и подписано — едем в Мужиково к Старцеву. Посидим, пофантазируем, а? Он вам столько всего порасскажет — о-го-го!

— Так ведь умер Василий Васильевич. Вы сами мне об этом писали. Лет десять назад как умер.

Мысов развел руками и сказал с некоторым раздражением:

— Василий Васильевич — это отец, а Иван Васильевич — его сын. Вот к сыну-то и поедем. Он там целый поселок выстроил. Белореченск называется. Белореченск тире Мужиково — это кому как нравится... Ну встали и пошли!

Тринадцать лет назад, когда я впервые побывал в Паловой, Анатолий плавал мотористом рыбинспекции, обслуживал самый дальний участок реки, до верховьев. Я хорошо запомнил его узкую, похожую на пирогу лодку, «впряженную» в двадцать лошадиных сил мотора «Москва».

Сколько таких суденышек сделал Мысов за свою жизнь, он и сам не помнил. А ведь не простая это лодка — осиновка! Или, как ее еще называли, долбленка, душегубка, стружок. Выдолбленная из цельного осинового бревна, она была удивительно маневренной и легкой, несмотря на семиметровую длину. И к тому же абсолютно непротечной. Никакие пороги, никакие перекаты не были опасны ей, она уверенно обходила мелководья и травянистые заросли. А когда надо, моторист одной рукой, без всякого напряжения, затаскивал лодку на берег.

Хорошо помню, как мы расселись в лодке, чихнул, взревел мотор, и осиновка, высоко вздернув нос, понеслась против течения, раскидывая по сторонам хлопья пены. Пинега была здесь узкой и какой-то домашней — такой Пинеги видеть мне еще не приходилось.

Возле Мужикова, куда мы тогда плыли, работали лесозаготовители. Разработки велись в основном вблизи реки, что же касается дальних боров — беломошников и зеленомошников, то они оставались в то время собственностью природы. Добраться туда можно было потаенными тропами и только зимой — по «ледяночке». Но Мысов говорил мне, что и сюда, в пинежские верховья, скоро протянут с берегов Северной Двины бетонную дорогу. От нее в разные стороны разбегутся сотни километров веток-времянок, они-то и приведут к нетронутым борам и чащам. И Мужиково станет центром нового лесопромышленного района.

Мы миновали одну живописную излучину, другую, и перед нами открылся крохотный, в цветах бугор посреди тайги, дружная стайка избушек и амбаров, прижавшихся почти к самой воде. Все население Мужикова спешило нам навстречу: Василий Васильевич Старцев, его жена, сестра жены и две лохматые собаки.

Еще в Паловой я был наслышан о том, что хозяин живет здесь безвылазно многие годы, и ожидал встретить хмурого нелюдима с недобрым взглядом, эдакого пустынника-анахорета, отрешенного от благ цивилизации и, быть может, даже чем-то обиженного жизнью. Но к нам спускался с берега бойкий старичок в белой рубахе, и глаза его лучились радостью предстоящей встречи. Руки его нетерпеливо тянулись к лодочному тросу, чтобы зачалить нас в удобную бухточку, и еще он кричал жене, чтоб побыстрее ставила обед: народ приезжий, чай, проголодался...

По дороге в избу я спросил у Василия Васильевича, как он живет здесь, чем занимается круглый год. Ведь какие нервы нужно иметь, чтобы не впасть в отчаяние посреди пурги и зверья, когда лишь только дым из трубы, да лай собак, да подслеповатое оконце с тусклым мерцанием керосиновой лампы напоминает о присутствии человека. Мужиково — последний населенный пункт, выше по реке уже никто не живет.

— Дальше все лес да бес,— балагурил Старцев. Под «бесом» он подразумевал птицу и зверя.— От них и кормимся. И что один недодаст, у другого добудем...

Уже в избе Старцев показывал запасы солений, варений и маринадов, запечатанные в трехлитровые банки, и это доставляло ему удовольствие.

— А зимой не скучно? — допытывался я.

— Некогда скучать-то,— суетился старик, заваривая чай и раскладывая по тарелкам соленые грузди и маслята. Он протянул руку в сторону окошка.— Эвон какая обширность разработана. Сиди и гляди — все сыт будешь. Рыба — та сама в руки просится. Пушнины сей год на тысячу рублей сдал, и все боле белка и куница... Я ведь грамотный,— сказал Старцев и внимательно посмотрел мне в глаза: мол, за того ли ты меня принимаешь, столичный незнакомец, и все ли поймешь в нашей жизни, если нет у тебя привычки к лесной тишине; а я вот хозяин и владыка здесь на многие десятки верст, и держат меня тут не деньги, а воля и простор...

— Книжки зимой почитываю, радио слушаю,— продолжал он.— На вертолете с экспедициями разными лес облетываю. У нас ведь дорога будет, может, слышал? А мост через речку, сказывают, совсем рядом поставят. Во-о-н у тех амбаров...

— Ну а хозяйка как? — не отставал я.

— Дак я один зимой-то. Один! — смеялся Старцев.— Женка к детям жить переезжает, а я один, с собаками. Медведи, быват, захаживают, волки. И ничего, не трогают... Да вы садитесь, садитесь,— тянул он меня и Мысова за стол.— Чаю попьем, ухи похлебаем.

И мы пили чай в старцевской избе, а после, обливаясь потом, ели забористую уху из окуней и хариусов. И неприхотливо разматывался клубок застольной беседы.

Потом я вышел на крыльцо. Внизу густой, застывающей лавой катилась река, лениво ворочалась на перекатах, закручивая в веретенца седой туман. С ближнего озерка снялась пара уток и с тугим плеском стала набирать высоту. Переменчиво и неуловимо мерцали дальние леса за рекой, влажная луговина с желтыми купальницами, замоховевшие, вросшие в землю амбары, и было так тихо, звеняще и тревожно тихо, что не верилось: неужели еще есть на свете такая тишина?..

В автобусе, который курсирует между Белореченском и Паловой, отвозя и забирая школьников, я вдруг подумал, что новая встреча с Мужиковом едва ли сулит что-нибудь хорошее... Ребята толкались и бузили — ну, им это положено по возрасту, а взрослые с угрюмой деловитостью обсуждали, кто, сколько и где напилил «кубиков» леса и какие товары доставили нынче в магазин. «Третий сюжет» Анатолия Мысова вызывал в памяти десятки лесных поселков, какие не раз доводилось видеть в Архангельской области. Вроде бы не поселок и не деревня, а так — какое-то временное прибежище в лесу, сирое и неприветливое. Улицы беспорядочно забиты разными пристройками, сараюгами, поленницами дров, среди которых слоняются жирные коты и бездомные собаки; кругом горы опилок, изломанных сучьев, завалы гниющих пней, а на проезжей части разливы бурого месива. Не знаю, как приезжие лесорубы, но я чувствовал себя в таком поселке неуютно. Да и само название — Белореченск! Кому только в голову взбрело менять такое хорошее и давнее имя — Мужиково?!

Но вот автобус остановился посреди леса, и Анатолий сказал: «Все, встали и пошли!» Я смотрел и не верил глазам: какое ухоженное и красивое место! Еловые куртины, березовые рощицы — и стройные ряды брусчатых домиков, все ладные, затейливые, а между ними дощатые тротуары. И никаких сараюшек, никаких завалов мусора. Бетонное полотно дороги осталось в стороне, за молоденьким леском, там же размещались пилорама, нижний склад, котельная и другие службы нового лесопункта. Мы шли по поселку, и я физически ощущал, что дома поставлены именно там, где они просились. Архитектура поселка словно вырастала из местности, а не навязывалась извне.

— Ну а где же Пинега, где старое Мужиково? — спросил я нетерпеливо.— И где, наконец, первостроитель Старцев-сын?

Поселок был удобен и современен, но мне не хватало в нем памятных сердцу избушек и амбаров, прилепившихся к берегу реки.

— А вы не торопитесь,— довольный моим нетерпением, отозвался Мысов.— Никуда не убежит от вас Мужиково. И Старцев Ваня никуда не денется. Он сейчас в отпуске. Сидит, должно быть, дома, чаи гоняет да нас поджидает...

Мы стояли сейчас на том самом угоре, где я впервые увидел когда-то старого хозяина Мужикова. Было радостно, что все оказалось на своем месте — и замоховевшие амбары, и две избушки с подслеповатыми оконцами, и покосившаяся изгородь. Чуть в глубине выделялся свежим тесом недавно поставленный дом, где жил Старцев-сын с семьей, а правее размахнулись опоры железобетонного моста через реку. По нему катили тяжелые лесовозы со штабелями древесины.

В сенях нас встретила дородная хозяйка с властным лицом, эдакая пинежская Марфа-посадница. Мысов как-то сразу сник, стушевался, и я подумал, что при супруге Старцева посидеть, «пофантазировать» нам, видимо, не придется. Она взялась за меня с настойчивостью следователя: кто такой, откуда, где работаю, по какому делу приехал,— и только после этого пошла звать мужа, который, оказывается, чинил лодку на повети. Начало не предвещало ничего хорошего, и я предложил Анатолию:

— Может, смотаемся, а? Вы как?

Но он решительно замахал руками:

— Иван Васильевич — о-го-го! Это тот самый человек, который вам нужен. А супруга... А что супруга? Разовьется, развеется!..

И он оказался прав. Через порог шагнул ладный коренастый человек и, кажется, занял собой всю горницу. Во внешности ничего примечательного, да и ростом не вышел, а голос такой трубный, раскатистый. Прямо как по заказу упала кочерга, и ложки задребезжали в стаканах. Будто вихрь пронесся по светлой горнице.

— Историческое дело! — гремел хозяин.— Ну, жена, принимай гостей!..

Мне показалось, что делового разговора не получится, уж больно шумен был хозяин, но он так толково и складно, с полной цифровой выкладкой принялся объяснять, почему поставили поселок именно в этом месте, а не в другом, что я понял его состояние. Просто человек хорошо поработал и получил удовольствие от своей работы, разогнал кровь, да и лодку, видимо, залатал на диво. А тут еще Анатолий нагрянул, друг давнишний, а с ним гость, который про батьку писал,— как тут не порадоваться, не возликовать душой!

Был Иван весь нараспашку, весь от души, как река, вышедшая из берегов, весь из острых граней и крутых, необъезженных страстей, быстрый, горячий. «Да» так «да», «нет» так «нет», а остальное от лукавого. Подумалось, должно быть, достается от него людям с вялым, разлинованным мышлением, и какое, наверное, воодушевление испытывают молодые плотники, работающие с ним...

Еще в Паловой Анатолий Мысов рассказал мне такой случай. Весной 1949 года в верховьях Пинеги образовался огромный залом древесины. Вообще при сплаве вовремя пустить лес в реку — большое искусство. Если начать окатку бревен раньше срока, то бревна по стремнине примчатся к запани и будут давить на нее огромным своим весом, помноженным на скорость течения. Дело опасное и рискованное. А если немного промедлить, то лес разнесет по заводям, тиховодинам, посадит на песчаные мели — и прощай высокосортные штакетник и брус! Чутье сплавщика — это чутье крестьянина-сеятеля, знающего положенное время.

А тут случилось так, что в узкой горловине застряло сразу тысяч двадцать кубометров. Река желтого леса, выплескивая воду на берег, растянулась на добрых два километра. И затор все ширился, разбухал: в хаосе, в беспорядке бревна залегли до самого дна, громоздились друг на друга. Опытные сплавщики сбились с ног, пытаясь выцарапать из завала опорные бревна, чтобы сдвинуть всю массу с мертвой точки. Инженеры леспромхоза пригнали всю имеющуюся технику. Рабочие опутали залом металлическими тросами. С натугой ревели тракторы — все напрасно... И тут вышел вперед парнишка-сплавщик и сказал: надо взрывать! «А потери?» — возразили ему. «Потери, конечно, будут,— согласился парнишка.— Но я все рассчитал, поглядите». И он показал, в каких местах нужно заложить аммонал и сколько. Взрыв огромной силы потряс реку, и бревна, словно конница, понеслись к генеральной запани Печки. Как потом выяснилось, потери составили меньше десяти процентов. В боевых условиях за такую операцию полагался бы орден: как-никак тактическую смекалку проявил человек. Но Ваньке Старцеву вручили кирзовые сапоги, и он был счастлив.

Анатолий все пытался подзудить Старцева, чтобы он сам рассказал эту историю, но Ивану Васильевичу припоминались какие-то смешные и нелепые случаи, которые с ним когда-то приключались,— и как он «напужался», «оплошался», и как растерялся, и какой нагоняй получил от начальства, и почему-то он всегда оказывался в дураках. Долго не утихал его громоподобный голос, прерываемый раскатами смеха. А мне думалось: когда люди выхваляются недостатками — это не беда; страшнее, когда кичатся своими достоинствами...

Из кухни пришла хозяйка, и на какое-то время установилась относительная тишина. Разговор потек плавно, спокойно. К своему удивлению, я узнал от Александры Максимовны массу любопытных подробностей о прошлом деревни Мужиково. Оказывается, Мужиково было не единственным поселением на верхней Пинеге. Курье гузно, Титицы, изба Федосеева, изба Лебяжья, изба Васюки — так назывались поселения по верхнему течению, где еще не так давно жили люди.

Ну а ныне покойный свекор, Василий Васильевич, тот поселился в Мужикове еще в 20-е годы и за вычетом четырех лет, что прошли на войне, провел здесь всю жизнь. С трудом верилось, что тут был когда-то лесопункт, начальная школа, рабочее общежитие, даже аэродром, куда приземлялись маленькие самолетики. Из Согры, центра сельсовета, тянулись столбы электропередачи, лес вывозили на конях, по «ледяночке». А когда началась война, лесопункт закрылся. Потом в Мужикове поселились новые люди — стали разбивать пашню, сажать картошку, сеять овес и рожь. Но недолго они удержались в этих глухих местах... И только Василий Васильевич до конца дней своих оставался верным стражем Мужикова.

...Прибежали с гулянья маленькие внуки хозяев, и изба словно раздвинулась, раздалась плечами, окрасилась ровным апельсиновым светом от абажура. Зашумел самовар, выбрасывая к потолку колечки пара. Старцев взялся за гармонь.

На следующее утро Иван Васильевич повел меня в новый поселок. И повел не той дорогой, что мы вчера шли с Анатолием, а в обход, окольной, одному ему известной тропинкой, по которой в детстве он гонял коней на водопой.

— Здесь часовня когда-то стояла староверская. Историческое дело!

Старухи мужиковские по праздникам в ней моленья устраивали. Деньги здесь хранили, свечи, хоругви, полотенца пестрядинные... А там мы бруснику брали. Ведрами брали, двуручными корзинами. Брали, брали и не могли набраться. Что, не верите? Да хоть у женки моей спросите...

Голос его на свежем воздухе потерял свою ударную силу, и все же стайка синиц предусмотрительно перелетела на другую березу.

— А вот там коттеджик стоит зеленый, видите? Моя, между прочем, работа. Первый дом нового Мужикова.— Так же, как и я, Иван Васильевич еще не освоил название Белореченск, хотя и считался первожителем нового поселка.

Взглянув на Пинегу, я определил по знакомым ориентирам, что именно по этим местам мы бродили когда-то с Мысовым и Старцевым-старшим, продирались сквозь заросли крапивы и жалкого, рахитичного осинника, и ни одна примета не выдала тогда, что здесь когда-то жил человек. Василий Васильевич помалкивал, высматривая среди перепутанных трав стебельки зверобоя, мяты и чистотела. А сам я не мог отличить таежные джунгли от той буйной поросли сорной травы, которую оставляет после себя человек, точнее, брошенное человеческое жилье. Природа взяла обратно отвоеванное человеком пространство... И не каждый, наверное, догадался бы, посетив на склоне лет родные места, что эту брошенную полоску земли он исходил в детстве босыми ногами, бегал по ней в школу, на рыбалку, провожал девушку и по ней же ушел из отчего дома искать свою судьбу и призвание.

Сын Старцева, Иван Васильевич, дважды уходил из Мужикова и теперь вот снова вернулся, наверное, навсегда.

— А с чего все началось? — спросил я у него и по глазам понял, что он уже давно ожидал этого вопроса.

— В 74-м году я работал техником-лесоводом и жил в Паловой. А как батьку похоронили, меня сюда призвали. До этого здесь не одна экспедиция поработала — и из Гипролестранса, и из Архлесстроя, и бетонка с Северной Двины была почти построена. Третьего апреля получил донесение — приезжай за машиной ЗИЛ-131. И вот с сыном Колькой мы пригнали эту машину из Двинского, груз кой-какой доставили, оборудование. И стал я здесь чем-то вроде сторожа.

Потом баржи пришли по большой воде, выгрузили мы трактора, горючее, стройматериалы. И Мовсесян Рафаил Багдасарович пожаловал, управляющий Архлесстроя. «Давай,— говорит,— Старцев, забивай колышки, размечай поселок. Будешь его первостроителем. И оформим мы тебя мастером Пинежского стройучастка». Историческое дело! Я — что, я не против! «Только,— говорю,— сначала дорогу на Палову прорубить надобно, четырнадцать километров с половиною, ежли по прямой. Без этой дороги нам никак нельзя. Хватит жить раками-отшельниками, как доселе тут жили. Где кончается дорога, там и жизнь кончается». А Мовсесян сердитый, голос у него громкий — весь в меня: «Дороговато выйдет, товарищ Старцев, не потянем, пожалуй». А я ему. «Надо потянуть, Рафаил Багдасарович, обязательно надо. Дорого стоит дорога, а бездорожье обойдется в тысячу раз дороже. Сельсовет где? — спрашиваю.— В Паловой! Ремонтные службы где? В Паловой! Школа-восьмилетка где? Тоже в Паловой! Так что эти четырнадцать километров вам сама жизнь планирует...» Убедил начальника!

Вскорости получили мы бульдозер, направление дороге определили. А потом и дома стали строить, пилораму. Первые девять домов — под моим началом! И хоть проекты были утвержденные: что, как и на каком месте, я все по-своему учинил. Изыскатели тут с грунтами маленько напортачили, а проектировщики на них положились. А я гляжу — почвы-то для фундаментов не больно крепкие, сыпуны какие-то хлипкие: не устоит тут дом, поплывет. И вот нашел другое место, где печина была, крепкая такая порода, и там дома решил ставить. И себе дом тоже поставил. Рядом с батькиной избой, где на свет появился, и живу теперь там в подчинении матриархата,— заключил он с привычной ухмылкой.— Историческое дело!

Мы подошли к пилораме, и на нас обрушился разнобойный гул механизмов. Надсадный визг электропилы «Урал» сливался с могучим рокотом тракторного дизеля, в который наплывами входили сухие, отрывистые такты передвижной электростанции. К Ивану Васильевичу подходили молодые парни, здешние и приезжие, обменивались с ним крепкими рукопожатиями, уважительно хлопали его по плечу. «Когда на работу, Васильич?» — «Ну, вы даете, ребята! Я ведь только неделю как в отпуске».

Старцев ходил по пилораме, и его наметанный глаз находил досадные перекосы, помарки, недоделки. «Расплодили, понимаешь, узких специалистов, не продыхнешь! — бурчал он себе под нос, кидаясь исправлять допущенную небрежность.— Сплошь да рядом механики, электрики, операторы, у всех разряды да классы. А поставить телегу на колеса некому, печной под вычистить или пилу развести — ищи ветра в поле! Нет работников широкого профиля, повывелись универсалы!»

Сам Старцев за свои пятьдесят с небольшим лет освоил пять специальностей, начинающихся со слова «лес»,— лесоруб, лесовод, лесник, лесоустроитель, лесосплавщик. О том, что он первоклассный плотник, можно, пожалуй, и не говорить. При необходимости Иван Васильевич может заменить шофера, тракториста, столяра, электромонтера, конюха, печника, дояра. Кроме этого, природа одарила его крестьянскими навыками — он умеет пахать конным плугом, вить веревки, гнуть лошадиные дуги, чинить сбрую, валять валенки, делать лодки-осиновки — в этом ремесле он переплюнул даже Анатолия Мысова,— перегонять смолу, вязать рыбацкие сети. Много ли еще осталось таких искусников?

— Солнце выше ели, а мы еще не ели,— спохватился вдруг Иван Васильевич и проголосовал проходившему мимо самосвалу. Мы полезли в кабину. Под урчащую музыку мотора Старцев намечал программу на сегодняшний день: — После завтрака в ПМК наведаемся. Потом, если с транспортом повезет, на делянку смотаемся — посмотрите, как лес добывают. Новую ТЭЦ видели, что на берегу? Обязательно сходим! И на стройплощадку заглянем — это само собой. Поселок у нас здоровущий, только на один фонарь меньше, чем в Москве... А вечерком у заводи посидим, может, на уху что попадется. Вы как — не возражаете?..

Пос. Белореченск. Архангельская область

Олег Ларин, наш спец. корр.

Крестьяне и бедуины

Окончание. Начало в № 7.

Широкая улица в левобережной части Большого Каира превратилась в двухэтажную, чтобы дать простор стаду автомашин, несущемуся в сторону знаменитых пирамид Гизы. Снова затем став широким проспектом, недалеко от пирамид улица раздваивается — на север через пустыню пошла автострада в Александрию, а мы свернули к югу на дорогу вдоль канала, ведущую в Верхний Египет. Миновав колоссальную лежащую статую фараона Рамсеса II в Мемфисе, по которой в экстазе ползали американские туристки — последовательницы какой-то мистической секты, мы углубились в лабиринт проселочных дорог. Целью нашей поездки была деревня, расположенная на самой границе пустыни.

— Я покажу тебе, как складываются новые отношения между феллахами и бедуинами,— сказал Лютфи Гомаа.— Я сам участвовал в этом деле — помог моему приятелю, студенту, сыну феллаха, жениться на дочери бедуина,— с гордостью добавил он.

Но по мере того как мы медленно приближались к деревне, его лицо принимало все более озабоченное выражение. Дорогу заполнили возбужденные феллахи с толстыми палками. Толпа их густела. У некоторых в связках сахарного тростника, навьюченных на осликов, я заметил торчащие приклады винтовок.

— Что случилось?

— Эти бедуины, свора разбойников и бродяг, похитили двух братьев Абдель Монейма!

— Как! — воскликнул Лютфи.— Того самого, который женился на девушке из их племени?

— Разве они допустят эту женитьбу? У них нет ни веры, ни религии,— ответил пожилой феллах.— Они не знают ислама и благословения аллаха.

Мы решили объехать деревню и, оставив позади финиковую рощу, покатили по кромке пустыни. За барханом нас остановила группа вооруженных бедуинов в развевающихся на ветру одеждах.

— Вы, чужаки, держитесь отсюда подальше! — сказал не очень дружелюбно один из них, сухой, жилистый, с орлиным носом и редкой бородкой, державшийся с видом вождя.

— А что здесь происходит? — спросил я.

— Сын феллаха решил жениться на дочери бедуина!..

— Ну и что?

Бедуин смерил меня презрительным взглядом:

— Бедуин — араб благородной крови, а феллах — раб и сын раба. Мы не допустим позора — брака девушки нашего племени с феллахом.

— Но ведь они уже поженились! — не выдержал Лютфи Гомаа.

— Как?! — изумленно переглянулись бедуины.

Когда мы подъехали к деревне, толпа крестьян в несколько сот человек стояла против небольшой группы вооруженных бедуинов. Перебранка и крики становились все громче. Брось кто-нибудь камень — и могла начаться потасовка.

— Остановитесь! Сюда едут полицейские! — воскликнул Лютфи Гомаа и бросился между противниками.

Люди оторопели.

— Лучше решить дело миром! — продолжал он.— Ведь молодые уже поженились.

Насчет полиции он выдумал, однако сообщение, что брак, вызвавший столь бурную реакцию, состоялся, охладило страсти.

— А ну, докажи,— сказал один из бедуинов.

Лютфи достал фотографию, на которой был изображен его приятель Абдель Монейм в черном костюме с галстуком и красавица бедуинка в длинном белом платье. Конечно, никто не знал, что молодые взяли свадебные наряды напрокат, многие восхищенно зацокали языками.

Неожиданное вмешательство Лютфи Гомаа позволило в тот же вечер омде — старосте деревни и шейху племени бедуинов сесть за кофе и урегулировать спор. Братьев Абдель Монейма бедуины отпустили, а старики договорились о выкупе за невесту. Он оказался втрое выше обычного. Но феллахи, довольные, что дело не дошло до кровопролития, собрали его всей деревней.

— Долго же будет Абдель Монейм расплачиваться с односельчанами. Хорошо, что его братья уже завербовались на работу в княжество Абу-Даби, помогут,— сказал мой друг.

Редкий и для наших дней брак феллаха с бедуинкой состоялся. Но дело могло и не кончиться миром.

В своем презрении к земледельцам кочевник может сослаться на слова, приписываемые пророку Мохаммеду, когда в доме жителя Медины он увидел лемех плуга: «Эти вещи не входят в дом без того, чтобы вместе с ними не вошло унижение».

Под словом «крестьянин» мы подразумеваем прежде всего земледельца, хотя в более широком смысле скотовод-кочевник тоже крестьянин. В арабском языке «феллах» только земледелец, кочевник-верблюдовод — «бедуин». Хотя Египет — страна феллахов, нельзя не упомянуть и о кочевниках.

На протяжении истории сложные взаимоотношения вражды и сосуществования, военного грабежа и хозяйственных связей кочевников и оседлых на всем пространстве Северной Африки и Передней Азии были одним из важнейших факторов социально-экономической жизни. Для Египта после нашествия гиксосов-коневодов в XVII веке до нашей эры кочевники, особенно к началу новой эры, ассоциировались с верблюдоводами. С наступлением пустыни на саванну лошадь стала редкостью, предметом роскоши; лишь знать могла позволить себе иметь ее как боевое животное. Главным военно-транспортным животным стал верблюд. Он и оставался таковым вплоть до начала XX века.

Военный потенциал феллахов чаще всего уступал мощи жителей пустыни. Сам тип хозяйственной деятельности превращал кочевника в хорошего воина. Обладание стадами верблюдов позволяло бедуинам собираться быстро и незаметно для противника, наносить удары, а в случае неудачи рассеиваться в недоступную для противника пустыню. Наконец, военно-демократическая организация племен давала готовую и удобную структуру для чисто военной организации, облегчала руководство большими массами людей в походах и сражениях.

Военная, политическая и хозяйственная роль кочевников в современном Египте невелика. Их численность — сто-двести тысяч человек в сорокавосьмимиллионном населении страны — ничтожна. Но такая пропорция сложилась сравнительно недавно. Еще во времена экспедиции Наполеона в конце XVIII столетия бедуинов было триста-четыреста тысяч на два с половиной миллиона населения, что в сочетании с их военной организацией придавало им непропорционально большое влияние в стране. Со времен завоевания Египта арабами кочевники, смешиваясь с египетскими феллахами, способствовали их арабизации, во многих районах воздействовали на формирование этнического типа египтян. Но в целом бракам и ассимиляции препятствовало убеждение «аристократов пустыни» в благородстве своей крови: самый бедный бедуин гнушался отдать дочь замуж даже за очень состоятельного крестьянина.

Боязнь пустыни ассоциируется у многих феллахов с полузабытыми воспоминаниями о набегах кочевников. Противопоставление «оседлый» — «кочевник» было знакомо и в политической практике, и в быту, и в идеологии традиционного общества.

Мирный исход столкновения феллахов и бедуинов, невольным свидетелем которого я стал, был благополучен вдвойне: брак был признан и кровь не пролилась. Если бы кто-нибудь был ранен или — еще хуже,— убит, это означало бы первое звено бесконечной цепочки кровной мести.

Противоречивый, но проницательный египетский литератор и философ Аббас Махмуд аль-Аккад отмечал: «Мы не сможем понять, насколько египтянин консервативен или готов к бунту, если не поймем его любви к семье и его преданности традициям и семейным обычаям. Он консерватор в смысле сохранения семейного наследия, и во имя этого сохранения, консерватизма он готов на восстание, чтобы защитить свои традиции. Египтянин может забыть все, за исключением чувства снисхождения, милосердия и норм поведения в семье».

Египтяне стремятся к стабильности, предпочитая ее переменам, и выше многих других благ ставят семейный очаг. Мало того, улемы-богословы сходятся во мнении, что безбрачие безнравственно и является преступлением перед религией и обществом.

Египетская семья, особенно в деревне, представляет собой большую семейную группу, объединенную родственными связями по мужской линии. Во главе ее стоит пожилой мужчина и его жена; и эта группа включает женатых сыновей, их детей, возможно, женатых внуков и правнуков. Нередко они вместе питаются, владеют общим имуществом, вместе работают, вместе решают дела. Но их связывают не только общие экономические интересы и кровное родство, но и так называемая «асабия» — «кодекс чести» — социальные связи и обязанности большой семьи. У оседлых «асабия» охватывает большую семейную группу, называемую в нашей этнографической литературе «патронимией», у кочевников — племя или даже конфедерацию племен.

Сплоченность большой семьи крепко цементирует обязательство кровной мести. На мужчин — членов большой семьи — распространяется как угроза кровной мести враждебной семейной группы, так и обязанность мстить за своих. Внутри ее собирают и средства для того, чтобы откупиться от мстителей, если старики смогли полюбовно урегулировать спор.

Узы земли

Мудрость опыта предупреждает феллаха против лени, безделья, подсказывает: не будешь работать — не выживешь в этом мире, хотя феллах слишком хорошо знает, что вознаграждение неравноценно вложенному труду. Слишком высокая пирамида паразитов грабит его, живет за его счет.

«Над всеми чувствами феллахов господствует земля, привязанность к земле,— писал А. Аиру в начале 50-х годов.— Земле, которую феллах буквально разминает и руками и ногами, он отдается со всей страстью, если она принадлежит ему. Однако она почти никогда не бывает его собственностью. Здесь не земля принадлежит человеку, а человек земле. В этом кроется объяснение лености и бедности феллаха».

Леность феллаха? Не противоречит ли это свойство отмеченному трудолюбию египетского крестьянина?

Феллах трудится, потому что иначе ему не на что жить. При его питании и болезнях, при египетской летней жаре он трудится на пределе своих возможностей, если работает на себя. Но что может побудить его самоотверженно трудиться на других?

Безземелье — бич крестьянина. Оно было всеобщим в начале пятидесятых годов, о которых А. Аиру писал в своей книге. Оно стало еще более безысходным спустя тридцать лет, несмотря на проведенную аграрную реформу.

Аграрная реформа стала одной из первоочередных задач насеровской революции 1952 года. Социальное неравенство в деревне было выражено ярче, чем граница между пустыней и оазисом. На одном полюсе — двенадцать тысяч помещичьих семей, владевших более чем третью всей земли. На другом — более двух миллионов семейств, пятнадцать миллионов душ, не владевших ничем или владевших жалкими участками. Презрение к деревне, к тому, кто ее кормил, одевал и обеспечивал роскошью, к мужикам, испытывала египетская верхушка. Само слово «феллах» в этой среде стало оскорблением: «деревенщина», «дуралей», «быдло».

Аграрные реформы насеровской эпохи, установив максимум землевладения в сто федданов, ликвидировали класс крупных египетских помещиков. Лишив их политической власти, они подорвали и основу их экономического могущества. К середине шестидесятых годов у помещиков был изъят почти миллион федданов земли.

Земли распределяли участками от двух до пяти федданов в зависимости от их качества. Предпочтение отдавалось арендаторам или наемным работникам, жителям той деревни, где расположены участки, а также главам больших семей.

Аграрная реформа дала землю тремстам тысячам крестьянских семей. В шестидесятые годы были освоены новые посевные площади, и это также несколько ослабило земельный голод.

Но население деревни росло куда быстрее, чем количество земли, а промышленность не в силах была поглотить все излишние рабочие руки. Земельные угодья непрерывно дробились. Вчерашний середняк, разделив свои пять федданов между сыновьями, обрекал их на положение бедняков. Феллахи горько шутили, что многие участки можно прикрыть собственной галабеей. Почти треть феллахов вообще не имеет земли, представляя собой сельский пролетариат — поденщиков, батраков, арендаторов.

У более чем половины всех крестьянских хозяйств в восьмидесятые годы было всего по полфеддана земли, а то и того меньше. Советские исследователи называют такие хозяйства «мнимособственническими»: семьи эти в состоянии удовлетворить лишь меньше трети своих потребностей, но зато у них есть сознание того, что они землевладельцы.

Рабочий скот — после земли — самая вожделенная собственность феллаха. «Береги свой скот, и да продлится твоя жизнь»,— говорит пословица. Но у беднейших крестьян нет ни буйволов, ни коров, ни ослов.

Перепроизводство рабочих рук в деревне к восьмидесятым годам стало все более давящим. Сельское хозяйство дает лишь половину дохода сельских жителей. Остальной доход приносят случайные занятия, ремесла, сфера услуг, строительство и, наконец, все более растущая часть — денежные переводы от эмигрантов.

Деньги издалека

Египтянин, преданный долине и дельте Нила, раньше неохотно расстававшийся с родиной, стал «путешественником поневоле». Еще двадцать лет назад лишь несколько тысяч египтян — врачи, ученые, инженеры — отправились на заработки в США, Англию, Францию, в Саудовскую Аравию, нефтяные княжества.

Сейчас за границей работают более трех миллионов египтян. И главный магнит — арабские нефтедобывающие государства, где заработная плата в несколько раз выше, чем в Египте.

Прослойка середняков, укрепившаяся было после аграрной революции и распределения земель, освоенных в шестидесятые годы, вновь сократилась. Численность феллахов, владеющих пятью-десятью федданами земли, сейчас меньше, чем в начале пятидесятых годов. Но обезземеливание идет медленнее, чем растет разрыв в доходах бедняков, и, не желая расставаться со своими клочками земли, они надрываются, не жалея мускулов. И скрипят сакии, шадуфы, архимедовы винты.

Уровень жизни, быт, психология большинства феллахов соответствуют эпохе архимедова винта. Но на полях Египта стучат моторы более тридцати тысяч тракторов, десятков тысяч насосов, оросительных установок. Три четверти тракторов и прочих механизмов принадлежат менее чем пяти процентам хозяйств. У них же более двух пятых посевных площадей. Они производят более половины национального дохода, создаваемого сельским хозяйством Египта. Это менее двухсот тысяч семей, но на них приходится весь товарный скот, значительная часть производства других товарных культур, им достается большая часть фуража, распределяемого государством по льготным ценам, кредитов сельскохозяйственного банка, сортовых семян, минеральных удобрений.

Насеровская аграрная реформа срезала самый верхний, вопиюще богатый, скандально паразитический слой крупных землевладельцев. Но объективно она способствовала капиталистическому развитию деревни. Были и пока остаются так называемые «кооперативы аграрной реформы», которые хотя и объединили крестьян, получивших бывшую помещичью землю, но отнюдь не стали коллективными хозяйствами. Были и существуют снабженческо-сбытовые кооперативы, включившие в себя больше половины феллахов. Но и в тех и в других заправляли и заправляют государственные чиновники и кулаки.

Любопытно, что русским словом «кулак» в Египте стали называть состоятельных крестьян, использующих наемный труд, слой сельской буржуазии. Они окрепли за годы насеровского режима, богатея и скупая земли помещиков и разоряющихся феллахов. На капиталистические рельсы поворачивали сохранившиеся помещики, разбившие свои сотни федданов между родственниками и избежавшие конфискации земель. Но и те и другие, ведя товарное хозяйство, сдавали и сдают часть земли в аренду испольщикам и издольщикам на полуфеодальных условиях. Окрепнув и нарастив жирок, сельская буржуазия из сторонника насеровских преобразований превратилась в их противника. Преобразования эти мешали росту и стремлению буржуазии к бесконтрольному выжиманию сока из своих собратьев. Сельская буржуазия и стала самой массовой социальной опорой бескровной садатовской контрреволюции. Садатовский режим стал поддерживать сельскую буржуазию в открытую.

Часть земель, недвижимого имущества и капиталов крупных землевладельцев не подпала под аграрную реформу, а была изъята у них и поставлена под государственный контроль — секвестр. Уже в 1974 году был принят закон, который предусматривал возврат прежним владельцам более двухсот тысяч федданов земли и конфискованных ранее особняков, дворцов, вилл, банковских счетов, пакетов акций или выплату соответствующей компенсации.

Декретом президента Садата в 1981 году секвестр собственности полностью отменен. Затем были приняты законы, снизившие подоходные налоги с самых богатых.

В июне 1975 года парламент внес дополнения к Закону об аграрной реформе 1952 года: официально разрешена издольщина, повышены налоги и арендная плата, землевладельцу предоставлено право сгонять с земли крестьян и сельскохозяйственных рабочих в случае задержки ими арендной платы более чем на два месяца. Этот закон настолько вопиюще противоречил интересам беднейшего крестьянства, что по настоянию депутатов правящей национал-демократической партии его решили применить лишь в 1979 году.

Разоряется мелкий крестьянин, нищает. Но слишком велика привязанность феллаха к земле, готовность к лишениям — лишь бы сохранить землю. А потому, наверное, и в близком будущем мельчайшие хозяйства сохранятся.

Страна феллахов?

Едешь по дельте Нила и иногда видишь немыслимую еще вчера картину: феллахи срезают и сгребают в кучу стебли хлопчатника с еще не убранными коробочками хлопка. Все это пойдет на топливо. Уничтожить хлопок выгоднее, чем собрать его.

— Земля-кормилица, пойма Нила, очеловеченная и окультуренная, удобренная, политая потом бесчисленных поколений моих предков, земля, воспетая и обожествленная... Теперь эта земля не кормит Египет,— говорил мне с горечью Лютфи Гомаа.— Не может прокормить всех египтян. Прежняя житница Римской империи зависит от ввоза продовольствия.

Действительно, еще двадцать лет назад прирост урожая обгонял прирост населения. Затем соотношение изменилось, и сейчас феллахи могут прокормить лишь шесть египтян из десяти, а пшеничной лепешкой обеспечить лишь трех из десятка своих соотечественников. Египет ввозит более пяти миллионов тонн пшеницы в год, а к 2000 году будет ввозить по меньшей мере одиннадцать миллионов тонн зерна, главным образом пшеницы.

Рост внутреннего потребления резко снизил экспорт риса и цитрусовых. Более двух миллиардов долларов в год страна расходует на покупку продовольствия за границей. Учтем, что государство субсидирует цены на муку, учитывая, что часть ее оно получает в счет американской помощи. Поэтому зерно на египетском рынке стало дешевле рубленой соломы, и феллахи все больше муки и хлеба скармливают скоту.

Безнадежная ситуация? Пожалуй, нет. По крайней мере в теории. К 2000 году намечено освоить под нивы, сады и огороды еще четыре миллиона федданов на Синае, в Дельте, в Новой долине, в Верхнем Египте. Невозможного в этих планах нет.

Только в их реальность мало кто верит.

Каждый новый освоенный феддан обходится дороже предыдущего. На это накладываются колоссальные расходы по созданию дорог, электросети, связи, жилья. Феллах идет на новые земли неохотно — из-за консерватизма и психологического барьера, из-за трезвого расчета прибылей и потерь. Поэтому так замедлилась прибавка новых зеленых федданов за счет пустыни в семидесятые годы. Многие сотни тысяч федданов были потеряны под постройки. Изменились ли условия в восьмидесятые годы? Изменятся ли в девяностые? Фактов, вселяющих надежду, пока нет, но расширять сельскохозяйственные угодья Египту придется, даже если темпы расширения не будут соответствовать плановым наметкам.

...Был первый день египетской весны, совпадающий с коптской пасхой. Я встал рано: мы собрались ехать в оазис Файюм посмотреть на праздник Шамм ан-Насим — «Дуновение ветерка», сохранившийся со времен фараонов. По обычаю древних египтян, я разрезал пополам луковицу, понюхал ее, бросил через плечо и вышел из дома, не оглядываясь, оставив за спиной все беды и заботы. Так поступили в тот день миллионы египтян: и мусульман, и коптов.

На улице меня ждал Лютфи Гомаа. Он уговорил не оставаться на Шамм ан-Насим в душном Каире, а побыть в праздник среди феллахов, не затронутых городской жизнью.

Когда мы прибыли в Файюм, он был уже полон веселой, праздничной толпой. Громко расхваливали свой товар продавцы сладостей и орешков. Оркестр из однострунной скрипки-раббабы и бубнов зазывал прохожих. Густо толпился народ вокруг бродячих дрессировщиков обезьян. Целыми семействами египтяне выбирались в жидкие скверики, сады, окрестные поля на пикники. Обязательным блюдом в тот день у них были вяленая, слегка с душком рыба и крашеные яйца. Радостно кричащие дети катались на осликах и верблюдах. Над дверями домов висели плетья лука, его били палками, чтобы окропить — на счастье — порог каплями лукового сока...

Больше всего народа собралось на канале Юсефа — Иосифа. Канал бороздили лодки в цветных лентах и флажках, в его мутной воде купались мужчины. Воды канала, по местным поверьям, целебны и излечивают трахому, лихорадку и прочие напасти. «Барака!» «Барака!» «Барака!» («Благословение!») — кричали купальщики, убежденные, что в этот день воды канала особенно чудодейственны.

Древность некоторых деталей жизни египтян и их народных обычаев захватывает дух.

От фараоновских времен сохранился не только Шамм ан-Насим, легенда об Иосифе, но и сакия, что скрипит в центре Файюма, и архимедовы винты. Не моложе и обычай сурьмить глаза, наносить татуировку на тело и лицо, устанавливать глиняные скамейки-мастабы перед жилищами, брить головы детям, оставляя нетронутой прядь волос, устраивать праздник Нила.

Казалось бы, все это — свидетельства вечности, стабильности, неизменности феллаха, основы основ египетского народа, соли египетской земли.

Однако перемены ворвались в Египет. Они пришли также в египетскую деревню, и темп их убыстряется: они охватывают хозяйство, орудия труда, образ жизни, навыки и — гораздо медленнее — семью, психологию. Многослойность египетской деревни, сочетание старого и нового, отжившего и современнейшего, застоя и переворота не позволяют предсказать феллахам спокойную жизнь. Слишком много горечи, недовольства накопилось в египетской деревне. Слишком велик разрыв между ожиданиями и действительностью. Слишком расширился кругозор многих феллахов, чтобы они безропотно могли принять то существование, на которое их обрекает общество, ту пропасть, которая отделяет неимущих от имеющих все, хижину-хлев от дворца.

Я уже упомянул, что более половины сельских жителей в наши дни не добывают хлеб насущный, обрабатывая землю или разводя скот. Если добавить к этому мощное, безостановочное наступление города на деревню, быстрый рост числа городских жителей, то в строгом смысле слова Египет уже трудно назвать страной феллахов.

Алексей Васильев, доктор исторических наук

Каир — Москва

«Испанский банк» на дне моря

Паруса, плотно слежавшиеся за долгую стоянку, медленно поползли вниз. Ловко перебирая руками, матросы карабкались по вантам. Человек, державший руку на обезьян-трапе, казался с палубы не больше майского жука. А ему люди, стоящие у бортов, виделись с высоты сорока метров крошечными серебряными монетками... Тяжело переваливаясь на волнах, двадцать восемь галеонов испанской эскадры выходили в открытое море. Они шли домой, в Испанию.

В трюмах галеонов, до отказа набитых тюками и ящиками, копошились огромные отъевшиеся крысы. Но даже они не знали, что этот рейс окажется последним для трех самых больших кораблей эскадры.

На второй день после выхода эскадры из Гаваны начался шторм. Буря пронеслась по Флоридскому заливу, разбрасывая галеоны. Когда она утихла, три главных корабля эскадры — «Ла Санта Маргарита», «Нуэстра Сеньора де Аточа» и «Нуэстра Сеньора дель Росарио» — оказались в районе островов Флорида-Кис, далеко в стороне от намеченного маршрута...

Пузатые борта «Росарио» нелепо высились на пустынном берегу Драй-Тортугас. Два другие корабля лежали на дне океана. В их трюмах покоились сорок семь тонн золотых сокровищ инков, награбленных испанцами в Америке...

«Нас будет 85 человек, когда, выстроившись в одну линию, с долларовым блеском в глазах, мы будем ждать своей доли»,— мечтает Блез Макхэйли, директор компании «Трежери Сэлворс». Ждут ее и еще 50 человек — вкладчики, ссудившие немалые деньги Мелу Фишеру — 62-летнему охотнику за сокровищами, когда-то начинавшему с разведения цыплят на маленькой ферме.

Много лет назад Фишеру случайно удалось обнаружить источенный червями отчет о подъемно-спасательной экспедиции, проведенной в XVI веке. Испанцы уже пытались извлечь золото «Аточи» и «Ла Санта Маргариты». Однако экспедиция смогла поднять всего две бронзовые пушки. Новый ураган не только разметал корабли спасателей, но, казалось, навсегда похоронил сокровища на дне океана: галеоны были уже основательно разрушены, и буря разметала сокровища по огромной площади.

С тех пор ныряльщики не раз пытались достать ценности с глубины 15 метров. Попадались золотые монеты, слитки серебра. Однако это была лишь ничтожная часть добычи с «Ла Санта Маргариты»...

Неясно, каким образом в руки Фишера попали документы спасательной экспедиции трехвековой давности, пылившиеся в архивах Испании,— бумаги, которые по логике вещей должны лежать под надежным спудом. Однако именно генеральный архив Севильи — самое богатое хранилище испано-американских документов — дал ответ на основной вопрос: ГДЕ?

Создание компании «Трежери Сэлворс» далось Фишеру нелегко. Основатель фирмы был никому не известен и не нужен. В то, что из чрева «Аточи» можно выудить хоть один дублон, никто не верил. Однако подобное пренебрежительное отношение было только на руку Фишеру. Он сумел без лишнего шума оформить необходимые документы на то, что все без исключения предметы, найденные на галеонах, станут собственностью фирмы.

Специалисты теперь оценивают груз «Ла Санта Маргариты» и «Аточи» в шестьсот миллионов долларов. (Забегая вперед, уточним, что до сегодняшнего дня Фишеру удалось поднять на поверхность ценности общей суммой в 60 миллионов долларов.)

Мел Фишер не уподобился стандартному «охотнику за сокровищами». Он прекрасно понимал, что, действуя в одиночку, обречен на полное поражение. Фишер привлек специалистов: в его команду вошли талантливые инженеры, известные археологи, историки. Разгадывая тайну галеонов, Фишер и историк Юджин Лайон, отыскавший документы, касающиеся обоих кораблей, изучили около 50 тысяч свидетельств о местонахождении «Аточи» и «Ла Санта Маргариты».

Поисковые работы начались в 1970 году — в тридцати милях к западу от города Ки-Уэст, лежащего на южной оконечности архипелага Флорида-Кис. В течение года команда Фишера самым тщательным образом исследовала 120 тысяч квадратных миль песчаного дна. Размах поиска был беспрецедентный: Фишер приобрел ценное научное оборудование, аппаратуру для подводных съемок, обещал огромные деньги за фотографии места гибели галеонов, сделанные из космоса, но... на поверхность с завидной регулярностью поднимали лишь обросшие водорослями неразорвавшиеся торпеды с немецких подводных лодок.

Параллельно началось сооружение специальных навигационных вышек, которые позволили вести тщательное изучение дна. Расположенные на расстоянии трех миль друг от друга, они посылали аквалангистам сигналы, по которым те могли точно определить свое местонахождение. Но приверженцев у Фишера становилось все меньше. Впрочем, так же, как и денег.

Метр за метром, неудача за неудачей. Жажда злата, несметных сокровищ поглотила Фишера целиком. Он вкладывает в дело последние доллары. В ход идут особо чуткие магнитометры, регистрирующие малейшие аномалии магнитного поля, проводятся спектрографические исследования проб морской воды. «Адмирал» Фишер в ужасном состоянии. Он близок к тому, чтобы всерьез принять идею о дрессировке дельфинов, выдвинутую на одном из совещаний штаба.

И вот разразилась трагедия. Во время погони за долларовым счастьем на пятнадцатиметровой глубине погиб сын Мела Фишера. Но даже смерть самого близкого человека ничего не изменила: поиск продолжался.

«Жизнь охотника за сокровищами не имеет ничего общего с ореолом таинственности, романтики и прочей чепухи,— говорил репортерам Мел Фишер.— Часы тянутся бесконечно, работа однообразна и скучна, двадцать пять ныряльщиков вечно недовольны нищенским жалованьем и моими бесконечными обещаниями. Золото вовсе не светится соблазнительным колдовским огнем на дне моря. Сокровище раскатилось и разлетелось на мили. А спустя столетия все вообще скрылось под десятифутовой толщей ила, песка и торпед».

Наконец Фишер сумел точно определить координаты затонувших галеонов. В этом «адмиралу» в немалой степени помогло его собственное изобретение, получившее название «почтовый ящик». Суть его заключается в том, что у винтов катера крепятся полые трубы, изогнутые коленом и достигающие дна: в считанные минуты они смывают тонны песка. То, на что раньше уходили месяцы, теперь можно было делать за несколько часов.

Компания «Трежери Сэлворс» начала принимать первые находки. В основном это были золотые монеты и слитки серебра с «Ла Санта Маргариты». Назвать их сокровищем — значило допустить сильное преувеличение. Но через несколько дней стрелка магнитометра на одном из катеров в очередной раз отклонилась за красное деление.

Когда аквалангист опустился на дно, перед ним из песка торчал огромный якорь. Находку следовало увековечить, и фотограф Дон Кинкейд немедленно опустился вниз. «Я увидел какой-то мерцающий предмет,— вспоминал он впоследствии.— Приблизившись, я вытащил из песка огромную золотую цепь...»

Это была первая серьезная заявка. Серебряные слитки, золото, монеты, мушкеты широким потоком хлынули на телевизионные экраны Америки. Не было сомнения в том, что обнаружен остов одного из галеонов. Но какого?

Серебряные монеты в таком изобилии сыпались на палубу флагмана эскадры Мела Фишера, что ныряльщики окрестили место находок «Испанским банком». Дальнейшие поиски показали, что найденные драгоценности были с «Ла Санта Маргариты». Об этом неопровержимо свидетельствовали цифры, выбитые на слитках серебра. Они соответствовали обозначениям, занесенным в декларацию судового груза галеона, которую обнаружил в севильском архиве «обеих Индий» въедливый Юджин Лайон. Подъем сокровищ «Ла Санта Маргариты» занял около полугода. Полоса океанского дна длиной в тысячу двести метров была буквально усеяна монетами и слитками.

Об исторической ценности сокровищ пока судить трудно. В 1983 году команда Фишера обшарила 230 тысяч квадратных миль океанского дна, выудив в общей сложности 3 тысячи различных предметов.

Сегодня Мел Фишер, на загорелой шее которого постоянно болтается медальон, сделанный из старинного дублона, снова сгорблен над морскими картами. Золото «Аточи» не дает ему покоя. Золото, уже погубившее его сына. Принесет пи оно счастье Мелу Фишеру?

А. Федорченко

На воздушном шаре через Килиманджаро

Отрывок из книги Б. Гржимека «Не щадя сил». Книга выходит в издательстве «Мысль».

Для работы в национальных парках Африки уже лет двадцать используются маленькие спортивные самолеты. Именно с высоты нам удалось проследить кочевки последних на Земле больших стад диких копытных по саваннам Серенгети и впервые произвести их учет. Заодно выяснилось, что с воздуха значительно легче выявлять браконьеров и бороться с ними — только сверху можно обнаружить их лагеря и изгороди с искусно запрятанными в них страшными удавками.

Приобретались самолеты на средства «Фонда помощи истребляемым животным». Окажется ли в Серенгети много убитых носорогов, леопардов, львов, гепардов или буйволов, сколько браконьеров предстанет перед судом — все это в сильной степени зависит от того, имеются ли в распоряжении охраны парка самолеты, достаточно ли бензина и опытны ли пилоты. Не только на моем собственном самолете, но и на тех, что принадлежат администрации парков, можно найти следы от пуль браконьеров. Но вот для съемок самолеты не очень удобны — они летают слишком быстро. Из-за этого мне пришлось завести в Африке планер.

Мысль о том, каким новым и удобным способом можно организовать съемку, пришла в голову Алану Руту. Познакомились мы с ним несколько лет назад во Франкфурте-на-Майне. Тогда меня посетил молодой англичанин и долго старался убедить в том, как удобно вести с воздуха наблюдения за животными, а именно с воздушного шара. Поначалу я засомневался. Мне уже приходилось (правда, в Европе) подниматься на такой штуковине. На мой взгляд, от человека, взлетевшего на воздушном шаре, уже не зависит, куда понесет его этот гигантский пузырь и как долго он на нем продержится в воздухе...

Но тем не менее всем известно, что слава Жюля Верна, этого прозорливого француза, основателя технического фантастического романа, началась более ста лет тому назад именно с книги, описывающей путешествие на воздушном шаре. Жюль Верн выдумал и название газеты, которая якобы субсидировала этот — никогда не состоявшийся — фантастический полет на воздушном шаре. Так вот, представьте себе, сейчас в Англии действительно издается газета именно с таким названием. Ради рекламы она и взяла на себя расходы по нашим предстоящим полетам на воздушном шаре над Африкой.

Разумеется, Алан Рут сразу же вплотную занялся этой идеей. Однако организация подобных полетов в дикой местности оказалась делом весьма затруднительным. Воздушный шар нужно было надувать легко воспламеняющимся водородом, который приходилось привозить в тяжелых железных баллонах. Когда газ быстро выпускали из шара, чтобы выбраться из восходящих потоков воздуха и приблизиться к земле для съемок, шар уже терял свою подъемную силу. А подвозить тяжеленные газовые баллоны к тому месту, где он самопроизвольно приземлился, частенько невозможно.

Но все изменилось, когда решили вернуться к надуванию шара разогретым воздухом, способу, которым пользовались братья Монгольфье в 1783 году в Париже во время своих первых полетов с пассажирами на борту. Теперь достаточно было иметь с собой в подвесной гондоле небольшой баллон с газом, отвернуть самую малость кран, зажечь горелку — и пламя начнет разогревать воздух. Он проникает в полость шара и раздувает его. Эта махина может подняться на порядочную высоту, если погорячей разогреть воздух и им заполнить шар. По мере охлаждения воздуха летательный аппарат постепенно будет опускаться, приближаясь к земле. Но его можно в любое время тут же заставить снова подняться — достаточно лишь дозаправить порцией горячего воздуха. Правда, по-прежнему остается проблема с направлением полета: ветер гонит шар туда, куда он хочет, а не туда, куда вам нужно. Единственная возможность поменять направление — это подняться выше и попытаться попасть в воздушные потоки нужного направления.

Первые опытные полеты Алан проводил в Кении недалеко от своего домика возле озера Найваша. Там супруги Рут жили вместе с маленьким бегемотиком. Кроме него, в доме жили еще полосатая гиена, дикобразы, трубкозубы и выдры. Вот такая компания.

Обучал Алана полетам опытный специалист по воздушным шарам, приехавший из Англии. Не обошлось, разумеется, без аварий. Стараясь держаться во время полета как можно ниже, Алан как-то умудрился зачерпнуть в гондолу воды, отчего она сильно отяжелела, и кончилось дело тем, что пришлось всю эту шелковую махину выуживать из озера.

Алан вскоре заметил, что животные не слишком-то реагируют на появление непонятного «небесного пришельца». По крайней мере, живущие на озере птицы не обращали на него никакого внимания. Мало беспокоил оранжевый шар и диких буйволов, пасшихся в степи в верховьях реки Мары. Чтобы спрятаться от ветра во время наполнения шара, приходилось искать прикрытие в виде куртины деревьев или густого кустарника. Но там же обычно прятались от жары и животные. Один старый кафрский буйвол постоянно стоял так близко от суетящихся вокруг шара людей и так мирно подремывал, что его вскоре окрестили «комендантом аэродрома».

Дело постепенно налаживалось. Алан получил «права водителя воздушного шара» и даже рискнул взять с собой в полет дорогую киноаппаратуру. Правда, вскоре стало ясно, что не ему, а его жене Джоан следовало дать права на управление шаром. То и дело он обращался к ней во время самых напряженных съемок:

— Джоан, я надеюсь, что ты следишь за этой штуковиной?

— Я занимаюсь фотографированием!

— Ничего не знаю. Давай договоримся: когда услышишь стрекотание моей кинокамеры, ты ничем не будешь заниматься, кроме управления шаром!..

Затем начались съемки вокруг Килиманджаро, самой высокой горы Африки. Этот увенчанный снежной вершиной колосс особо впечатляюще смотрится, возвышаясь над окружающим его плоскогорьем. В степях вокруг Килиманджаро в национальных парках Амбосели и Цаво обитает пока еще много диких животных. Воздушный шар не производил на них особого впечатления, разве только тогда, когда быстро скользящая по земле тень от него проскакивала близко от них. Или в тех случаях, когда Алан летел слишком низко и их пугало шипение газовой горелки.

С воздушного шара чете Рут удалось обнаружить, что на поросших зеленью старых лавовых потоках еще обитают носороги. У этой лавы, вытекшей из небольших вулканических кратеров несколько тысячелетий тому назад и затвердевшей, очень острые края. Только слонам удалось протоптать по ней тропы, а уже вслед за ними проникли в эти места некоторые копытные животные. Людям и большинству хищников с их мягкими лапами охотиться здесь очень трудно. Алан и Джоан обнаружили с воздуха и нескольких мертвых носорогов, у которых оказались несрезанными ценные рога. Супруги спустились на своем воздушном шаре и отделили дорогостоящие носорожьи украшения, чтобы сдать их администрации парка.

Однажды Алан так увлекся киносъемкой, а Джоан фотографированием, что оба не заметили, как шар понесло к лесу. Внизу — непроходимая зеленая чащоба, назад дороги нет, и в сторону не свернешь. «Группа наземного слежения», следовавшая обычно за летательным аппаратом в «лендровере», в лес, разумеется, проникнуть не могла. Как быть? Если опуститься прямо на верхушки деревьев посреди леса, кто тогда сможет отыскать в такой чащобе воздушный шар? И как вообще выбраться из непроходимых дебрей леса?

Алан принял единственно возможное решение: он опустил шар у самой реки, прямо на прибрежную древесную растительность — так хоть снизу до них можно будет добраться спасателям. Джилу и Майку, составлявшим «группу наземного слежения», несмотря на то, что они были отнюдь не новичками в водном спорте и уже объехали однажды на лодке вокруг всей Англии, понадобился целый день, чтобы пройти вниз по течению до Алана и Джоан. Винт их резиновой лодки на крутом пороге водопада разлетелся вдребезги. Сопровождал поисковую группу вооруженный проводник парка, африканец Михаэль Нгуре, которому надлежало защищать их от диких животных. Воздушный шар осторожно сняли с дерева, сложили и погрузили в лодку. Но и на обратном пути пришлось снова преодолевать пороги и небольшие, но все же водопады.

Разумеется, супруги Рут не успокоились, пока не добились разрешения перелететь через Килиманджаро. После двухмесячной подготовки и последующего долгого ожидания благоприятной летной погоды они наконец поднялись на высоту 7500 метров и летели в течение четырех часов над горными лесами, глетчерами и скалами.

Бернгард Гржимек

Перевела с немецкой Е. Геевская

Слоны-робинзоны

Мухаммед Кан, главный егерь малазийского департамента охраны дикой природы, знал о слонах все: четверть века он ловил, приручал и опекал их. Однако на сей раз даже Кан встал в тупик. В национальном парке на реке Кеньир была построена плотина, и началось заполнение большого водохранилища площадью в 37 тысяч акров. Но внезапно обрушившиеся муссонные дожди спутали все карты: за пять дней уровень воды сильно повысился. Многие обитатели национального парка оказались отрезанными на образовавшихся островках, в том числе стадо слонов. С большинством животных дело обстояло более или менее просто. Их отлавливали или усыпляли и переправляли на сушу. Но как быть с лесными великанами? Обычное обездвиживание с помощью летающих шприцев в данном случае исключалось. Егеря уже попробовали усыпить молодого слона, выстрелив стрелкой со снотворным. Едва она вонзилась ему в бок, как передние ноги слона подогнулись, он рухнул на колени и так сдавил себе легкие, что задохнулся.

Оставался единственный выход: использовать для отлова и перевозки слонов их ручных собратьев, хотя это и таило в себе немалую опасность. При охоте на диких сородичей прирученные слоны отбивают часть дикого стада и оттесняют его в специально устроенные загоны, где пленникам дают время, чтобы успокоиться и мало-помалу привыкнуть к человеку. Но как раз времени-то сейчас не было. Отловленных слонов предстояло сразу грузить на плот и переправлять на «большую землю». Стоит пленнику разбушеваться, и кораблекрушения не миновать.

И все же Мухаммед Кан решил рискнуть. Для проведения операции «Джамбоу» (Большой неуклюжий человек или животное ( англ. ).), как назвали на военный манер план спасения слонов, было мобилизовано сорок солдат, тридцать егерей и четыре вожака-махаута с обученными слонами.

С вечера Кан отправил к слонам солдат и часть егерей, дав им задание окружить стадо, а затем трещотками и факелами оттеснить его к центру острова. Сам же он в деталях отрепетировал предстоящие главные действия. Каждый ручной слон имел «экипаж» из трех человек: своего вожака и двух охотников-егерей. Махаутам предстояло работать попарно: выбрать одного дикаря и осторожно, так, чтобы не напугать остальных, подогнать к какому-нибудь дереву. После этого ручные слоны должны были удерживать его с боков, пока двое охотников опутают пленнику ноги и привяжут к стволу.

Вскоре после восхода солнца «ударный отряд» высадился на остров.

— Апа хабар? — Какие новости? — спросил Кан у своего помощника Абдуллы, командовавшего загонщиками.

— Все в порядке. Стадо собрано. Ведет себя спокойно.

Маленькая кавалькада во главе с Каном направилась в глубь острова, где на небольшом пятачке столпились двенадцать серых громад. Когда охотники приблизились, старый самец, очевидно вожак, поднял голову и уставился на них.

Из прошлого опыта главный егерь знал, что человек, сидящий на спине ручного слона, остается в полнейшей безопасности даже посреди дикого стада. Хотя слонам ничего не стоит сбросить его на землю и растоптать, они никогда не делают этого.

По сигналу Кана махауты вклинились в стадо. Старый самец растопырил уши и заворчал. Он явно начинал сердиться. Действовать нужно было без промедления.

— Начинаем с вожака! — приказал Кан.

По команде ручные слоны стали медленно продвигаться среди стада. Дикари насторожились, но пока не двигались. Когда Кан и второй «экипаж» очутились рядом с вожаком, тот тревожно протрубил и в ярости стукнул хоботом по земле.

— Джага, диа мау берперанг! — Берегитесь, он будет драться! — крикнул Абдулла.

Действительно, старый самец вдруг резко повернулся и хотел вонзить бивни в слона Кана, но не успел. По команде махаута второй ручной слон нанес ему сильнейший удар хоботом. Нападающий зашатался и остановился. В следующую секунду ручные слоны намертво стиснули лбами шею вожака. Убедившись, что он не может шевельнуться, Кан с ловцами соскользнули на землю, накинули петли на задние ноги и накрепко привязали канаты к стоявшим рядом деревьям.

Ручные слоны в последний раз хорошенько стиснули своего противника и двинулись дальше. Старик, оглушительно трубя, в бешенстве рванулся было за ними, но прочные путы повалили его на колени.

Теперь можно было заняться оставшимся без вожака стадом. Впрочем, тот оказался единственным, кто вздумал сопротивляться. Остальные в полной растерянности сбились в кучу, и охотникам не составило особого труда повязать их.

Чтобы дать слонам успокоиться, их перевозку решили начать на следующий день. А пока для восстановления сил перед каждым положили груду свежих банановых побегов и зеленых ветвей кокосовых пальм.

Но посадка лесных гигантов на плот оказалась делом непростым. Едва слона подводили к берегу, он останавливался как вкопанный, ни за что не желая идти дальше. Вообще-то слоны не страдают водобоязнью. Их, видимо, пугал не внушавший доверия вид парома. Пришлось опять прибегнуть к помощи ручных слонов. Они брали дикаря в жесткое кольцо: один следовал впереди, двое по бокам, а последний шел замыкающим. Если пленник упирался, то находившийся сзади «конвоир» изо всей силы толкал его лбом, и упрямец невольно семенил вперед.

Перед самыми сходнями направляющий отходил в сторону. Зато шедшие по бокам еще теснее прижимались к дикарю, заставляя его взойти на паром. Там ноги слона моментально привязывали к бревнам, его домашние сородичи на всякий случай оставались в качестве стражей, и паром, буксируемый моторными лодками, отчаливал.

Когда все стадо благополучно очутилось на «большой земле», Кан решил заняться старым самцом. Он был голоден и страдал от жажды, так как последние три дня его держали без пищи. Слон то падал на колени, то рыл клыками землю, из последних сил натягивая спутывавшие задние ноги канаты. Однако усталость брала свое. Он уже не пытался ударить хоботом каждого, кто приближался к нему, а лишь глухо пофыркивал.

Надежно стиснутый ручными слонами, вожак, шатаясь, добрел до берега и замер перед самыми сходнями. Следовавший сзади «толкач» никак не мог сдвинуть его с места. Огромное тело слона тряслось мелкой дрожью. Маленькие глазки со злобной недоверчивостью смотрели на людей, словно вопрошая, что еще они ему приготовили.

И тогда главный егерь отважился на отчаянный шаг. Он взял небольшой бачок с водой и, подойдя поближе, поставил его перед великаном. Несколько минут слон колебался. Потом опустил хобот в бачок и одним духом осушил его. Кан принес еще воды. Но на этот раз, чтобы дотянуться до желанной влаги, слону пришлось ступить на сходни. Потребовалось пятнадцать ведер воды и больше часа времени, чтобы заманить упрямца на паром.

Однако лишь тогда, когда старый самец сошел на берег водохранилища, Кан смог с облегчением вытереть пот и объявить своим измученным помощникам:

— Баик бетул! — Все в порядке!

Занявшая две недели операция «Джамбоу» завершилась.

По материалам иностранной печати подготовил С. Барсов

Полночное солнце Уэринга

«Пума-восемь», «Пума-восемь»! Я — «Чибис-один»! Как слышите? Прием.

«Пума-восемь» — это мыс Уэринг. Там сейчас прильнул к наушникам орнитолог Василий Придатко.

— Василий, выезжаю к тебе,— сообщаю ему.

— Милости просим!

Июнь 1985 года. Над горами стоит незаходящее солнце, освещая южный горизонт, крепко спаянный белым ледяным панцирем; бухту Роджерса — в ней лед уже посерел и сдвинулся, появились аквамариновые забереги и разводья; высокую стелу— памятник с барельефом первого начальника острова Врангеля Георгия Алексеевича Ушакова; тесно сгрудившиеся на высоком берегу домики. Минуло шестьдесят лет, как Ушаков с горсткой людей высадился на этом берегу и основал здесь советское поселение. Когда они отправлялись на остров, Николай Янсон, будущий заместитель начальника Управления Севморпути, сказал: «Эта земля — как белый лист бумаги. Никто не знает, что будет на ней написано». Теперь мы знаем, что «написали» на ней люди. Пятьдесят лет освоения и десять лет заповедания, пятьдесят плюс десять... Срок жизни одного поколения. Много для одного человека, и ничтожно мало — краткий миг — для истории.

Другого такого острова нет в Арктике. Недаром его называют осколком древней Берингии и оазисом жизни: здесь, далеко за Полярным кругом, на стыке двух полушарий — Западного и Восточного,— сохранились до наших дней редчайшие виды растений и животных. Остров — это крупнейший в мире «родильный дом» белых медведей и единственное в стране гнездовье белых гусей, лежбища моржей и птичьи базары, стадо акклиматизированных недавно овцебыков и стаи легендарных розовых чаек...

Есть что охранять и изучать. Потому-то коротким полярным летом, когда в Арктике вспыхивает жизнь, в разные уголки острова устремляются исследователи. Ежедневные маршруты, наблюдения, новые записи в дневниках — свежие вести из мира природы. А вечером уютно гудит печка в палатке или в балке, закипает чай, и ближе к полуночи, как теперь, все «чибисы» и «пумы» собираются вместе — в эфире: делятся информацией, решают неотложные дела, справляются о погоде.

Солнце еще долго будет плавать над головой, не ныряя за горизонт, перемешивая краски неба, земли и моря; тени гор будут кружиться вокруг своей оси, совершая за сутки полный оборот, подобно стрелкам часов. А мне опять жить заботами и тревогами острова. Встретить старых друзей и обрести новых. И снова убедиться в том, что открытие далекой полярной земли продолжается (В этой публикации автор продолжает рассказ о первом в нашей стране островном арктическом заповеднике. См. его очерки «Заповедная осень на Врангеле». — «Вокруг света», 1978, № 9 и «Школа Дрем-Хеда». — «Вокруг света» 1981, № 1.).

Среди многих намеченных маршрутов по острову больше всего жду встречи с мысом Уэринг. И вот вездеход пересек остров с юга на север, от моря до моря, и выполз из гор на плоскую равнину Тундры Академии. Я намеренно устроился на крыше вездехода, несмотря на резкий встречный ветер и взлетающие иногда из-под радиатора тучи брызг. Несколько часов Уэринг покачивался перед глазами, постепенно вырастая в размерах и заслоняя собой горизонт, становясь все отчетливей и подробней,— скалистая громада, вздыбившаяся навстречу ветрам, льдам и волнам океана. Здесь, на крайнем восточном рубеже острова, выходят наружу из-под земли древние породы, слагающие его «костяк»,— высокая отвесная стена тянется на несколько километров вдоль береговой черты. Мощные толщи пестрых сланцев, известняков и песчаников смяты в складки, надвинуты друг на друга, разорваны сбросами, пронизаны кварцевыми и кальцитовыми жилами. Среди хаоса камней внимательный взгляд заметит сверкнувшую друзу хрусталя, сине-зеленые пятна яшмовых и малахитовых выходов. Настоящая природная лаборатория для геолога!

К Уэрингу невозможно привыкнуть. Помню, когда я впервые его увидел,— было это давным-давно, еще в первую мою зимовку на острове, он просто ошеломил, подавил меня своими нацеленными в облака пиками и гребнями, нависшими над головой кручами и глыбами, осыпями, камнепадами и свергающимися с высоты потоками с обрывками радуги, арками, гротами, пещерами, останцами и кекурами, но больше всего оглушительным шумом жизни — слитыми воедино голосами десятков тысяч гнездящихся на скалах птиц.

Едва вездеход, свернув с галечного берега, вполз в долинку между Уэрингом и куполообразной горой Замковой, небо пересекла зеленая ракета — это «Пума-восемь» заметила нас, поздравляет с прибытием. Лагерь — жилой балок, где обитают орнитолог Василий Придатко и лесотехник Игорь Олейников, и две подсобные палатки — стоит в Красной долине. Так ее окрестили потому, что по меньшей мере три обитателя долины — белый медведь, бердов песочник (куличок размером чуть больше воробья) и сердечник пурпуровый (растение, встречающееся в СССР только на острове Врангеля) — занесены в Красную книгу.

С Василием мы старые друзья, вместе работали на острове в «медвежьей» экспедиции, но давно не виделись. Из переписки я знал, что он все последние годы занимался изучением птичьих базаров острова. Лучше него Уэринг наверняка не знает никто.

Работают они с Игорем так: сразу после сеанса вечерней радиосвязи отправляются на базар, а спать ложатся утром. Какая разница, если светло круглые сутки, а для наблюдений удобней: многие птицы днем улетают на кормежку в море, к ночи же возвращаются на скалы.

Балок — не только жилье, это и рабочий кабинет, и библиотечка, и походная лаборатория, на полках и в ящиках под нарами — книги, оттиски статей, картотека, рукописи, инструменты для препарирования — всему есть свое место, все под рукой.

— Ваш десант очень кстати,— улыбается Василий, оглядывая приехавших сотрудников заповедника.— Работы много, поможете... Подойти к Уэрингу по морскому льду нам не удалось, помешал водяной заберег, пришлось лезть на скалы и спускаться на берег по распадку, цепляясь за камни. Все это время слышим то нарастающий, то стихающий, как прибой, гул базара. А когда наконец ступили на припай: справа—темные, закрывающие полнеба скалы, слева — нагромождения торосов, впереди — узкая полоса льда, еще проходимого, но уже испещренного трещинами,— птичий грай, отраженный эхом, возрос многократно, заполнил пространство.

Птицы всюду — сидят рядами на скалах, кружат стаями и поодиночке, планируют на льдины. Свист и хлопанье крыльев, резкое краканье кайр, истерические визги чаек-моевок, вскрики чистиков, бурчанье бакланов, важные возгласы бургомистров... В нос бьет острый запах — подножие гор покрыто гуано.

Непросто разобраться в этом гомонящем, хлопотливом царстве. И все же можно. Постепенно, привыкнув, начинаешь улавливать в жизни базара свой ритм, систему, свою иерархию. Прежде всего замечаешь, что «жилплощадь» здесь при всей толчее и мельтешении поделена довольно четко, по-хозяйски: верхние точки скал, вершины захвачены крупными хищниками-бургомистрами, чуть ниже поселились бакланы, в узких расщелинах и нишах прячутся чистики, все ровные карнизы и выступы сверху донизу принадлежат кайрам, а между их черными скоплениями, на совсем уж отвесных стенках, цепляясь за трещины и неровности, лепятся гнезда бело-серых моевок. Ни одно удобное местечко не ускользнуло от внимания птиц, они примостились даже за водопадом, отгороженные от солнца струей летящей воды.

Да и движение птиц беспорядочно только на первый взгляд, в нем есть свой смысл и согласованность. Одни сидят на гнездах, насиживают яйца, другие «мотаются» на кормежку к полыньям и разводьям, третьи борются за место под солнцем: покушаются на чужое гнездо или, наоборот, отгоняют агрессивного соседа.

— Ты, наверное, удивляешься, как они живут в таком шуме-гаме?— спрашивает Василий.— А ведь он им необходим, они просто не могут без него. Тишина была бы для них убийственна. Каждая птица чутко реагирует на любой звук, и это помогает ей определиться. Я составляю сейчас карту шумового поля базара, ребята из Киева прислали такой прибор — для записи звуковых колебаний. Посмотрим, что получится!

Василий говорит, что зоологам пора выходить на другой уровень исследований. Обобщения нужны. На универсальной основе, с привлечением всех наук. Рассказывает, как, например, археологи помогли ему определить возраст базаров. Они нашли на древнеэскимосской стоянке у Чертова оврага кости кайр — значит, уже тогда, три с половиной тысячи лет назад, эти птицы здесь гнездились. Потом возраст базаров пришлось отодвинуть еще дальше, ко времени возникновения острова. Это уже область палеогеографии. Или другой пример: решили сделать горизонтальные аэрофотосъемки базаров, обратились за помощью к топографам и летчикам. И благодаря им увидели привычное другими глазами!

Дорогу нам преграждает мыс с зияющей аркой. Это первые из трех ворот Уэринга. Пока мы огибаем их, карабкаясь по льдинам — пройти под аркой мешает широкое озеро разлившейся воды,— охраняющий ворота бургомистр, недовольно покрикивая: «Так... Так... Так...»— зорко наблюдает за нами, а потом вдруг, сорвавшись, пикирует на меня. С Василием он, должно быть, свыкся.

— Не понравился ты ему,— посмеивается в бороду мой спутник.— А представь, нападет такой, когда ты на скале висишь. И отмахнуться нечем! Или когда плывешь на резинке, а он сверху — бац! Нельзя расслабляться. Арктика... Вообще жизнь базара полна скрытого напряжения и опасностей,— переходит он на серьезный тон.— Здесь все спешат — за считанные дни надо исполнить брачный ритуал и вывести потомство. И все настороже. Чуть зазевался — и конец. Никакой дружбы — жестокий закон выживаемости.

Вот еще одна жертва естественного отбора,— Василий поднимает со льда окоченевшую моевку.— Исследователю здесь, чтобы добыть экземпляр, не надо убивать птиц, и так хватает. А добивать подранков мне все же пришлось научиться. В университете этого не проходят. И каждую такую птицу нужно вскрыть и изучить по десяткам морфопараметров. Чем больше, тем лучше. Скажешь, чистая статистика, для чего это нужно? Видишь ли, я всерьез занялся фенетикой — наукой о внешних признаках птиц, пытаюсь распутать вопрос об эндемиках острова. Ты что-нибудь слышал о чистике Таяна и кайре Геккера?

Признаться, я имел лишь самое смутное представление об этих птичьих подвидах или расах. Знал, что их впервые открыл и назвал зоолог Леонид Александрович Портенко еще до войны и что с тех пор никто этим не занимался. Вспомнил и статью Василия о моевках, в которой он доказывал, что птицы острова Врангеля заметно отличаются по внешности от «номинала», приведенного в определителях, и что изменчивость эта — следствие длительной привязанности к острову, изоляции... Меня поразило другое: чтобы написать статью в неполных четыре страницы, Василию пришлось просмотреть двести пятьдесят тушек погибших чаек, сделать полторы тысячи промеров.

— Так вот, любой чистик на Уэринге — это чистик Таяна и любая кайра — кайра Геккера,— просвещает меня Василий,— то есть это особые формы, возникшие в процессе эволюции. У них и крылья чуть длиннее, и по окраске любую здешнюю птицу можно отличить сразу... Я-то, положим, это знаю, но надо еще научно доказать. Тут без статистики не обойтись. И без этого! — Он заворачивает моевку в полиэтиленовый пакет и укладывает в рюкзак.

Впереди уже показались вторые ворота Уэринга, когда мы услышали грохот — здоровенная глыба, высоко подпрыгивая, прокатилась по скалам и тяжело врезалась в лед. Туча птиц одним махом взвилась в воздух.

— Отойди подальше! — предупредил Василий, и вовремя: потревоженный падением глыбы склон приходит в движение, полосы мягкого сланца ползут вниз, увлекая за собой большие и мелкие камни, сметая все на своем пути.

Обвал давно затих, а птицы не могут угомониться. Испугались не зря: случается, птиц, сидящих на гнездах, особенно неповоротливых кайр, убивает при камнепаде.

Вторые, центральные, ворота Уэринга еще называют Хоботом — они и впрямь издалека похожи на хобот мамонта или слона, вмерзший в лед. Над самым входом в ворота замечаем двух сидящих рядышком необычных птиц: размером с утку, черно-белые, с огромными треугольными красно-желтыми клювами и темными полосками у глаз — они кажутся разрисованными и очень напоминают попугаев. Ипатки! Раньше я видел этих птиц только раз, неподалеку отсюда, на острове Геральд, но хорошо запомнил. На Врангеле они редкие гостьи, гнездятся не каждый год.

А чуть в стороне от неподвижных, словно позирующих ипаток из глубокой расщелины беспомощно свисает клюв третьей, такой же, но мертвой птицы.

— Что с ней приключилось? — раздумывает Василий.— А знаешь, это редкая возможность. В коллекции заповедника ипатки нет. Будем доставать!

— Как? — недоумеваю я.

Погибшая птица метрах в пятнадцати над головой, на нависшей скале.

— Достанем,— упрямо повторяет Василий.— Ты мне поможешь? Завтра же начнем.

Как ни странно, чем больше человек узнает о животных, тем загадочнее они становятся.

Почему морские птицы живут колониями? Какой коллективный «разум», внешне стихийный, на деле математически точный, управляет базаром? А, загадки миграций?

Вот пролетела полярная крачка — вертлявая крикунья с длинным хвостом, мелькнула и скрылась. Вроде бы мы неплохо ее знаем, она есть в наших музеях, определителях, монографиях, энциклопедиях — и все же ускользнула от полного понимания, осталась чудом.

Эта небольшая птица дважды в году, весной и осенью, совершает кругосветные путешествия, да какие — гнездится в Арктике, а зимует в Антарктиде! Стартовав здесь, крачка устремляется вдоль берегов Евразии на запад и только потом, огибая побережья Атлантики, спускается к югу, покрывая в общей сложности десятки тысяч километров. Причем такие дальние полеты совершают не только взрослые птицы, но и молодняк, впервые вставший на крыло, который проделывает свой путь на зимовку раньше и независимо от родителей, без всякого опыта и примера.

Каким образом рассчитывают птицы свою воздушную трассу над океанами и материками? Как угадывают время прибытия с точностью до дней? Все это пока для нас область неведомого.

Ясно только, что та биологическая информация, которой птицы, как и другие животные, пользуются из первых рук природы, с генетических матриц, посредством инстинкта, а не сознания, для нас бесценна. Вот почему так важно сберечь каждый вид жизни на планете — он несет в себе совершенно уникальный, неповторимый способ существования, биологические способности и механизмы, пока что недоступные нам.

Как часто в описаниях птичьих базаров читаем мы слова «несметное», «бесчисленное»... Это о количестве п

тиц. А почему, собственно, бесчисленное? Можно сосчитать. Василий Придатко разделил Уэринг на шесть участков и ежегодно проводит более или менее точный учет пернатого населения. И данные эти имеют не только научный, но и сугубо практический смысл: во-первых, мы знаем теперь, каким живым богатством в действительности здесь обладаем, и, во-вторых, можем по колебанию численности судить о состоянии птичьих видов и о пользе наших природоохранительных мер. В том-то и дело, что богатства природы не «бесчисленны»!

В труде зоолога скрыт удивительный парадокс: наблюдая за поведением животных, ему постоянно приходится бороться со своей «человечностью». Мы на свой лад то слишком упрощаем жизнь животных, то слишком усложняем ее, а главное — невольно наделяем дикого зверя своими чувствами. Это очень понятное очеловечивание животных даже вошло в науку под названием «антропоморфизм».

Василий признается:

— Никак не могу смириться с отсутствием гуманизма у птиц! Каждая только за себя. На чужом яйце могут построить свое счастье! Замечательное признание. Опять этот неистребимый антропоморфизм! Думаю все же, пока человек остается человеком, ему, сколько ни борись с собой, от антропоморфизма не избавиться.

Уэринг замыкают с юга третьи, самые высокие, ворота и громадная обвалившаяся скала, последняя в выходах древних пород. И опять, чтобы обогнуть ворота, приходится карабкаться по грязно-серому скользкому льду, вздыбившемуся вокруг ворот на высоту трехэтажного дома, поддерживая друг друга, перепрыгивать трещины, осторожно переходить через коварные снежные мосты-перемычки, нависшие над провалами между торосов...

На следующий день выходим на операцию «Ипатка». Маршрут начинаем с вершины Уэринга. Теперь мы поменялись с птицами местами: они роятся внизу, в глубокой пропасти под нами, мы наблюдаем за ними сверху. И ор базара отсюда уже иной, не такой резкий — отражаясь ото льда, доходит до нас слитным приглушенным эхом.

В укромном месте, между камнями, у Василия устроен склад снаряжения; отбираем и укладываем в рюкзаки толстые связки веревок, карабины, крючья — все, что может понадобиться сегодня.

Потом начинаем спуск по гребню горы, на Хобот. Это только издалека скалы кажутся голыми, здесь, на крутизне, в малейших выбоинах и ложбинках, встречаются изумрудные лужайки мха, покачивают желтыми, почти прозрачными лепестками полярные маки, стелются белые соцветия камнеломки и нежно пахнущей, похожей на кашку ложечной травы.

Жители верхнего этажа базара — беринговы бакланы — встречают нас подозрительно. Эти осторожные, молчаливые птицы — стройные, хохлатые, с длинными шеями и хвостами, крючковатыми клювами и черным, отливающим металлическим блеском оперением — выбирают для гнездования самые недоступные места. Изучены бакланы еще слабо, в картотеке Василия раздел, посвященный им, самый тощий, и ему мало наблюдать птиц со стороны, надо заглянуть в их гнезда, подсчитать яйца и птенцов, если они вывелись.

Подвешена веревка, я стою на страховке, оранжевая каска Василия, подрагивая, как поплавок, медленно скользит по пологой скале. Ему удается спуститься метров на тридцать, он уже добирается до крайнего, нависшего над пропастью козырька, зависает на фоне белеющего далеко внизу припая... Слышу грохот падающих камней, козырек ненадежен, а как раз под ним-то и расположились бакланы. Веревка вибрирует, ходит из стороны в сторону — Василий еще и еще раз пытается подобраться к гнездам. Потом замирает.

— Иду наверх! — доносится его голос.

На этот раз неудача. Бакланы недосягаемы.

— Ничего,— утешаю я Василия.— Главное — ипатка.

И вот гребень позади, мы на Хоботе. С узкого обрывистого пятачка на его вершине базар открывается во всей красе — от северных до южных ворот, в обычном своем неумолчном гвалте, с кипящей на стенах жизнью, воздухом, густо расчерченным трассирующими очередями птиц.

Однако место, на которое мы попали, уже занято, конечно же, не кем иным, как его величеством бургомистром. Правда, этот староста птичьего базара, не в пример другим своим сородичам, миролюбивого нрава, он только парит над нами с тревожным криком и держит под прицелом, не выпускает из вида. А тревожиться ему есть о чем: на пятачке, рядом с нами, в неглубокой небрежной кучке мха ползает и тычется по сторонам беспомощный серенький пуховичок, быть может, первенец базара — птенцы вывелись только у бургомистров. Пока Василий обвязывает веревкой торчащий каменный зубец, мне приходится «пасти» птенца за родителей — он все время выползает из гнезда, рискуя свалиться с обрыва.

Через несколько минут мы оставляем семейство в покое. Полдела позади: веревка укреплена и сброшена на лед. Остальная работа ждет нас внизу, на припае.

Когда мы спускались, произошел маленький инцидент, крайне характерный для моего спутника. Василий развернул и протянул мне плитку шоколада — подкрепиться. И тут, пока я отламывал кусок, внезапный порыв ветра вырвал обертку из рук, бумажка, кружась, улетела на несколько метров вниз и застряла между камнями. Василий не поленился, спустился за ней и, вернувшись, вздохнул:

— Не люблю, когда бросают... Здесь должно быть чисто.

Наш приятель-бургомистр, сидя на Хоботе, с интересом наблюдает, как мы, подняв раструбы бахил, расхаживаем по лужам на льду припая, гадая, как подступиться к красному клюву на скале. Прежде всего обдергиваем веревкой торчащие камни, чтобы проверить, насколько они крепки,— пусть если уже летят, то хоть не на голову... Затем, прикатив большой каменный обломок, привязываем свисающую веревку, к ней прикрепляем другую, потоньше, так, чтобы при ее натяжении на основной веревке не сползали узлы «ступенек». Моя задача — выбрав более или менее безопасное место под скалой, держать «ступеньку», упершись в лед, натягивать тонкую веревку.

Начинается восхождение. Метр за метром, подтягиваясь на руках и переставляя карабин, Василий «шагает» вверх, сначала сравнительно легко, потом все медленней и медленней... И мне держать «ступеньку» становится тяжело, ноги скользят, разъезжаются — хорошо, подвернулся рядом каменный выступ, цепляю за него свою веревку, эта опора помогает устоять. И вот Василий зависает против желанного гнезда. Сняв с пояса приготовленную заранее палку, он, раскачиваясь как маятник, пытается извлечь птицу на свет. Не тут-то было: и палкой в гнездо не сразу попадешь, и птица, как выяснилось, застряла в щели с оттопыренным крылом. Не потому ли она и погибла?

Это неожиданное препятствие чуть не сорвало всю нашу операцию. Однако Василий не хочет отступать, изловчившись, он все же сумел достать птицу. Теперь ипатка в наших руках!

Вечерняя радиосвязь снова собрала «чибисов» и «пум» вместе и принесла новые известия.

Придатко: «Похвастаюсь — у нас настоящая ипатка. Можно даже сделать чучело для музея».

Орнитолог Стишов (коса Муштакова): «Видел американских веретенников и десять дутышей. У камнешарки вывелось потомство».

Помощник лесничего Марюхнич (река Насхок): «У меня погода портится, ползет густой туман. Пока осмотрел десять песцовых нор, из них две обитаемых. Ночью сидел на норе, наблюдал».

Териолог Овсянников (низовье реки Тундровой): «Имей в виду, Паша, щенки наиболее активны в теплое время и ночью. Взрослые приходят редко, часов через восемь.

Щенки подают голос — урхают... Гуси с птенцами к нам, в Тундру Академии, еще не приходили».

Орнитолог Литвин (верховье реки Тундровой): «Скоро будут. Гнездовье опустело, остались лишь отдельные выводки. Ждите, они уже в пути!»

Как люди попадают в Арктику?

Кто-то оказывается здесь в силу профессиональной необходимости, кто-то случайно, по воле судьбы, сделавшей выбор за него, а кто-то рвется сознательно, неудержимо, преодолевая все преграды и барьеры, как будто на Севере и впрямь свет клином сошелся....

Василий Придатко окончил биофак Киевского университета. На распределении его спросили: «Куда хотите поехать?» — «На Север». Киев в Арктику не распределял, и Придатко получил хорошее место в Институте зоологии Академии наук Украины. Однако Север продолжал мучить и звать. Однажды Василию попала в руки книга известного нашего зоолога и полярника Саввы Михайловича Успенского «Родина белых медведей», в которой тот приглашал молодых специалистов поработать на острове Врангеля. Василий послал автору письмо: приглашаете — я готов! Успенский посодействовал, связал с Главохотой — управлением, которому подчинялся заповедник. Пришлось поломать голову, как убедить главк, и, вконец измучившись сомнением, Василий взял да и перекатал на бумагу строки из письма Георгия Алексеевича Ушакова, в котором знаменитый открыватель нехоженых земель более полувека назад тоже убеждал начальство послать его на остров Врангеля...

И добился-таки своего! В августе 1978 года он попал на остров.

Можно сказать, Василия здесь преследовали удачи. Начались они встречей на мысе Блоссом с невероятной по числу стаей розовых чаек — Василий с товарищами насчитали тогда близ мыса около шести тысяч этих птиц, кормящихся в прибрежной шуге (вся мировая популяция розовых чаек — это каких-нибудь двадцать тысяч птиц, даже встреча с одной из них — счастливый случай...). Должно быть, такое скопление было связано с ледовой обстановкой, вызвавшей массовую миграцию чаек по полярному бассейну. Что-то необычное творилось с этими птицами в ту осень — через месяц в США, в штате Иллинойс, тоже наблюдали фантастическое скопление розовых чаек (об этом сообщали газеты), так что невольно приходило на ум: уж не стая ли с острова Врангеля достигла Америки?

Несколько лет подряд Придатко обследовал совершенно не изученные еще птичьи базары западного берега.

«Бессилен одним взмахом авторучки показать западное побережье,— писал мне Василий.— Жил в одиночку на скале, в палатке, целых два с половиной месяца. Днем — на базаре, вечером писал этюды, акварели, размышлял о смысле жизни у бивня мамонта, выбеленного полярным солнцем, ветрами и дождями. Все, что созрело в голове, наверно, оформится рукописью «Мой дом на скалах»... Хлопотливой была и осень, ибо случилось приключение, а их следует избегать в наших широтах. Зажало льдами на озере, катер пришлось вытащить на берег, море стало. Продукты на исходе, по рации нас плохо слышат. Выбрались чудом...»

В другом письме: «Судьба дала мне возможность взять в руки экземпляр чрезвычайно редкой птицы (была найдена мертвой в бухте Сомнительной) — миртового певуна, представителя американской залетной фауны. В отечественную фауну был внесен ровно сто лет назад по единственному образцу, добытому экспедицией Норденшельда, и с тех пор не встречался. Сие сообщение войдет в одно из фаунистических обобщений».

Закончив обследование западного побережья острова, Придатко переместился на восточное, на мыс Уэринг, и даже дальше — провел первое подробное орнитологическое обследование Геральда — небольшого необитаемого островка в сорока милях от Врангеля.

Удачи... Нет, труд, труд, да такой, что и жизни на него не хватит, столько задумано. Потому и не хочется ставить точку в диссертации. Ну и остров, конечно, виноват — дает возможность и сегодня быть пионером науки, первооткрывателем.

Сидим с Василием на вершине Уэринга. Только что мы обнаружили на подтаявших, осевших снежниках остатки двух родовых медвежьих берлог, не замеченных при весеннем учете. Там же подобрали ветхий медвежий череп с дыркой от пули.

Василий внимательно рассматривает его.

— Наследие прошлого. Теперь на острове совсем другая эпоха...

И оглядевшись, добавляет:

— Ощущаешь величие? Плейстоценовый пейзаж! Какие толщи!

— Неужели не привык? — спрашиваю я.

— Не привык. Самому не верится — я здесь...

Невозмутимо сияет полночное солнце. Снизу накатывает неумолчным прибоем птичий гомон. На горизонте, за ледяным проливом, отчетливо проступает черный гранитный массив острова Геральд. Тоже часть заповедной земли — зона абсолютного покоя.

— Счастливые мы с тобой люди,— говорю я Василию,— мы еще видели необитаемые острова...

Остров Врангеля

Виталий Шенталинский, наш спец. корр.

След игуаны

15 сентября 1835 года в укрытой от ветров бухте одного из островов архипелага Галапагосы бросил якорь бриг «Бигл». Среди пассажиров парусника, совершавшего кругосветное плавание, был 26-летний английский естествоиспытатель Чарлз Дарвин. В этот день человечество стояло на пороге одного из важнейших в истории открытий.

Дарвин был не первым натуралистом, наблюдавшим обитателей архипелага — черепах со «слоновыми» лапами, «бескрылых» бакланов, пингвинов и тюленей, приспособившихся к экваториальному климату, игуан, похожих на маленьких драконов. Но пять недель наблюдений за животными и птицами Галапагосов позволили ему обнаружить закономерности, на основе которых он впоследствии создал работу «Происхождение видов путем естественного отбора». Галапагосы — своего рода «копилка», куда Природа аккуратно складывала результаты длительного процесса эволюции видов, а Ч. Дарвин был первым, кто, заглянув в эту «копилку», правильно оценил ее содержимое. Позже некоторые ученые высказывали мнение: мол, не посети он Галапагосские острова, возможно, никогда бы не создал эту материалистическую теорию.

Верхом на черепахе

В Пуэрто-Айоре судьба свела меня в одном отеле с человеком, связистом по специальности, который прилетел из Гуаякиля проверить работу почтового отделения на Санта-Крусе. Хорхе Ариас — назовем его так — был здесь не впервые и знал поселок, его проблемы и многих жителей. К тому же сопровождал его Сесар Амиго, рассыльный местной почты. А кто знает жизнь поселка лучше почтальона?

— Уверяю вас, это совершенно необычные животные! — горячо говорил Хорхе.— Вроде доисторических танков. Всякий раз, когда приезжаю сюда, иду на них посмотреть. Наряду с игуанами это главные представители галапагосской фауны.

— Видел я больших черепах. Прямо в океане. И однажды в Панаме, на архипелаге Сан-Блас, даже помогал рыбакам вытаскивать такое чудовище из сети. И на Кубе — их там называют кагуама,— отвечаю я.

— Нет, галапаго — совсем другое животное,— утверждает Хорхе.

Желтая песчаная дорога уводит нас в невысокие колючие заросли. Над ними торчат гигантские, до десяти-двенадцати метров, толстые оранжево-коричневые стволы кактусов опунций. Их тяжелые мясистые листья-«блины» покрыты длинными и тонкими шипами. Издали залитый солнцем кактусовый «лес» похож на сосновую рощу в ясный день — топорщатся иглы, а стволы так и светятся.

У входа на территорию Международной научно-исследовательской станции имени Чарлза Дарвина, или попросту говоря Дарвинского центра, останавливаемся перед невысокой каменной пирамидой; на ней две надписи. «Биологическая станция Чарлз Дарвин,— гласит первая.— Была открыта в присутствии представителей эквадорских властей 21 января 1964 года».

И ниже на белом мраморе: «Республика Эквадор. Галапагосы — Национальный парк. Напоминаем уважаемым посетителям, что реликтовая фауна и флора этих островов находятся под строгой охраной закона».

Просторные вольеры отгорожены от дороги метровыми стенками из крупных камней. В вольерах разгуливают черепахи. Эти медленно жуют колючие «блины» опунции, другие еще медленнее передвигаются между поваленными стволами кактусов. Одна забралась в мелкую воду бассейна.

— Не исключено, что вон та, самая крупная, быть может, видела самого Дарвина,— задумчиво молвит Хорхе.— Все жует, жует...

Он ловко перелезает через ограду, садится на корточки перед черепашьей мордой и стрекочет кинокамерой. Потом передает камеру мне:

— Несколько кадров для потомства!.. А вдруг она и вправду видела Дарвина?

Он лукаво подмигивает и встает на спину черепахи. «Доисторический танк» выносит вперед столбообразную лапу, потом другую...

— Поехали, прабабушка! — веселится Хорхе.

— А если увидят работники станции? — говорю я, испытывая неловкость за моего спутника и обиду за черепаху.

— Отругают, конечно,— беспечно отвечает он.— Да ведь с ней от такого наездника ничего не случится. Видели, какие у нее лапы? Она и весит не меньше четверти тонны! Мои семьдесят килограммов для нее — пустяк!

...В стоящем особняком домике размещается музей истории Галапагосских островов. Таблицы, отражающие «цивилизаторскую» деятельность человека, доказывают, что музей правильнее было бы назвать «музеем ущерба», нанесенного архипелагу, прежде чем он был объявлен Национальным парком.

Началось с того, что в 1959 году, когда отмечалось 100-летие выхода в свет труда Дарвина «Происхождение видов», в Брюсселе был основан «фонд Чарлза Дарвина для Галапагосских островов».

Через два года почти три тысячи ученых из разных стран мира, собравшись на Гавайских островах, обратились к эквадорскому правительству с призывом принять эффективные меры с целью сохранить неповторимое богатство, каким являются Галапагосы. Вскоре на архипелаг отправилась международная экспедиция. В течение полутора месяцев специалисты различных научных профилей тщательно обследовали острова. Их рекомендации легли в основу международного научного проекта по сохранению Галапагосских островов.

Вскоре в поселке Пуэрто-Айора в южной части острова Санта-Крус появились строители. На небольшом мысе в бухте Академии выросли первые помещения Дарвинского центра. Официальное его открытие состоялось в январе 1964 года под эгидой ЮНЕСКО. А в 1978 году Межправительственный комитет ЮНЕСКО принял решение объявить Галапагосские острова «природным достоянием человечества».

Наука утверждает, что гигантские черепахи появились примерно 70 миллионов лет тому назад, а родиной их считается Юго-Восточная Азия. Ближайшие родственники галапаго сегодня обитают на атолле Альдабра в Индийском океане, популяция их там в наши дни многочисленна — около 150 тысяч особей. Но это никак не объясняет, как попали галапаго на Галапагосы.

Гигантские черепахи безобидны и беззащитны. Эти свойства животных и хорошее мясо стоили им очень дорого. Четыре века назад черепах здесь было превеликое множество — сейчас остались последние гиганты. Пираты, китобои, рыбаки — все запасались на Галапагосах живым провиантом, способным существовать едва ли не год без воды и пищи. Черепах складывали на судах штабелями, как мешки или тюки.

В конце прошлого века в моду вошел черепаший жир — он ценился выше оливкового масла. И на Галапагосы ринулись охотники за черепахами. Американцы снаряжали экспедицию за экспедицией. В общей сложности, как подсчитали ученые, за четыреста лет, прошедших со времени открытия архипелага, было уничтожено от 200 до 300 тысяч черепах. К началу 80-х годов нашего века количество их сократилось до десяти тысяч.

До недавнего времени, в сущности, вплоть до объявления Галапагосов заповедными островами, обычным делом было захватить одного из гигантов с собой домой — для украшения дворика или как обширную консервную банку с мясом и жиром...

Губительно воздействовали и завезенные человеком на острова козы и коровы, свиньи и ослы, собаки и кошки. Но особенно вредоносными стали нежелательные, но непременные попутчики мореходов — крысы. Одичав и размножившись, новоселы принялись уничтожать растительность и представителей местной фауны, которые не умели защищаться от них. Хищники приспособились к местному«меню» из сухопутных игуан, разоряли птичьи гнезда, но главным образом пожирали яйца или маленьких черепашек. А козы, ослы и коровы уничтожали растительность.

На остров Пинта в 1958 году местный рыбак завез коз. Он рассчитал, что животные размножатся и его семья будет обеспечена свежим мясом. Через десять лет коз было столько, что, съев траву, они сдирали кору с деревьев, объедали ветки кустарников, добрались и до кактусов.

На другой остров — Пинсу в 1959 году тоже завезли несколько коз, и десяток лет спустя число животных достигло... двадцати тысяч. За последние годы здесь было отстреляно в общей сложности около 40 тысяч животных.

В 1971 году управление Национального парка и Дарвинский центр организовали кампанию по борьбе с козами. Но наиболее «хитрые» животные уцелели и множатся. Пока удалось полностью очистить от коз только острова Эспаньола, Санта-Фе и Рабида.

Драматична была судьба черепах, обитавших на Пинсоне (Дункан). В начале 60-х годов перепись показала, что здесь осталось около сотни черепах-пинсон, но все они были старше 50 лет. Вроде бы процесс воспроизводства черепах происходил нормально: самки откладывали яйца, черепашки вылуплялись в срок. Но все они, еще не успев обзавестись твердым панцирем, становились добычей расплодившихся пришельцев — черных крыс.

Ко времени создания Дарвинского центра взрослые черепахи, способные к размножению, оставались далеко не на всех островах. Из 14 видов, существовавших на Галапагосах, до настоящего времени выжило 11, причем популяции большинства из них невелики.

Существует мнение, что когда-то черепахи обитали на всех островах, перемещаясь между ними на кусках пористой вулканической лавы — пемзы. Постепенно «осевшие» животные обособлялись от обитателей других островов, и в результате появились виды, обладающие специфическими признаками.

Так, часть черепах, обосновавшихся на островах, покрытых зарослями высоких кактусов, в ходе эволюции обрела более длинные шеи. Тысячелетиями обгрызали они нижние «лепешки», тянулись все выше за сочным кормом. Выживали из поколения в поколение самые длинношеие. А кактусы... тоже тянулись вверх. Но это, конечно, история веков и тысячелетий весьма отдаленных.

Ныне галапаго, обитающие на Санта-Крусе, Фернандине, Пинсоне Эспаньоле, резко разнятся между собой. А на Исабеле в каждом из шести крупных кратеров обитают черепахи только одной разновидности, отличающиеся от соседней.

И все же отдельным видам, по мнению сотрудников Дарвинского центра, все еще грозит вымирание: не всегда удается обеспечить условия, гарантирующие размножение черепах. Пример тому — знаменитый Одинокий Джордж. Этот огромный самец, обнаруженный в 1971 году и вывезенный с Пинты,— единственный представитель вида. И хотя фонд Чарлза Дарвина предложил десять тысяч долларов за самку черепахи-пинта, до сих пор поиски пары для Одинокого Джорджа не увенчались успехом. Нет пинты ни в государственных, ни в частных зоопарках, нет нигде в мире. Со смертью Одинокого Джорджа исчезнет сам вид черепах-пинта...

Заместитель директора центра биолог Хосе Каньон рассказал мне:

— Станция называется международной. И она в полной мере оправдывает этот титул. Здесь работали ученые из Англии, Польши, США. Сюда заходило советское научно-исследовательское судно «Академик Курчатов».

Ученые Дарвинского центра вместе со служащими Национального парка большие усилия прилагают для борьбы с животными-«иммигрантами», которые водятся главным образом на тех пяти островах, где живут люди. Но средств на уничтожение одичавших собак, кошек, свиней, коз крайне мало.

Большая часть средств предоставляется по каналам ЮНЕСКО. Но их хватает на удовлетворение лишь первоначальных нужд Дарвинского центра. Нечего и говорить, что приехать сюда для исследовательской работы зачастую не могут не только ученые других стран, но и сами эквадорцы.

— Мы занимаемся изучением флоры и фауны архипелага в комплексе,— рассказывал Хосе Каньон.— Например, изучаем сухопутных игуан, охраняем их и по возможности переселяем на те острова, где популяции по каким-то причинам сократились. Но перед черепахами человек в особом долгу — они больше других представителей фауны пострадали от его «цивилизаторской» деятельности.

...В зарослях кустарников и кактусов находим знаменитый черепаший питомник. Ариас, не раз тут бывавший, исчезает за дверью служебного помещения и вскоре возвращается в сопровождении черноволосого, с бронзовым от загара лицом человека, сравнительно молодого, держащегося уверенно и с достоинством.

— Педро — главный черепаховед,— коротко представляет его Ариас.

Педро начал работать здесь лет двенадцать назад, сразу после окончания естественного факультета Гуаякильского университета. Он здешний старожил и большой знаток своего дела.

— Черепашки, на спинках которых вы видите белые цифры 78 и 80, взяты с острова Пинсон. А другие, с цифрой 79,— с Эспаньолы, — объясняет Педро.— Когда они подрастут, вернем на родные острова.

За толстым стеклом террариума ползают десятки малюток. Белые пятнышки на спинках делают их похожими на заводные игрушки.

— Есть тут и «аборигены», уроженцы Санта-Круса. Они тоже нуждаются в помощи,— продолжает главный черепаховед.— Начали работу со сбора яиц. Наши сотрудники регулярно объезжают острова и ищут в песке на пляжах яйца, собирают в корзины, доставляют в питомник и закладывают в инкубатор. Через восемь месяцев появляются малютки. В террариуме они в полной безопасности.

— Сколько же времени они растут в «детском саду»? — спрашиваю я.

— Четыре-пять лет. За это время достигают довольно крупных размеров и, главное, обзаводятся столь прочными панцирями, что можно смело возвращать малышей на родные пляжи.

— Когда началась работа? — вступает в беседу Ариас, занятый до этого фотографированием черепашек.

— Да сразу же после решения о создании Дарвинской станции.

Служебные помещения еще строились, а ученые уже принялись обследовать острова. Начали с Эспаньолы. Яиц там найти не смогли, видно, все пожрали крысы. Да и взрослых черепах было немного. Поэтому поймали нескольких самок и самца и привезли в питомник. Здесь они дали потомство. В конечном счете около сотни выращенных особей были возвращены на Эспаньолу, где они превосходно себя чувствуют.

С черепахами-пинсон дело обстояло иначе. Собрали яйца, поместили их в инкубатор и вырастили черепашек здесь, в террариумах. Теперь и этому виду вымирание не грозит, по меньшей мере в обозримом будущем. До 1977 года на острова было возвращено более трехсот спасенных черепах. И вот что важно: с тех пор, как ученые-биологи взяли на себя охрану архипелага, не исчезло больше ни одного вида.

— А черепахи в вольерах, их зачем там содержат?

— Там черепахи с разных островов, где популяции заметно уменьшились. В вольерах они находятся под постоянным наблюдением ученых, о них заботятся, здесь больше шансов сохранить яйца, а следовательно, и потомство.

— Что же нужно, по вашему мнению, чтобы восстановить сократившиеся популяции отдельных видов?

— Настойчивая, терпеливая работа, время и, конечно, средства,— отвечает Педро.— Это, так сказать, внутренняя сторона дела. Но есть еще и внешняя. Например, нужны более эффективные меры в регулировании туризма, оградить архипелаг от загрязнения. Много вопросов возникает и в связи с хозяйственной деятельностью местного населения.

— И надолго затянется эта работа?

— Пока галапаго и другие эндемики архипелага не будут полностью избавлены от угрозы вымирания.

Не могу сказать, что до встречи с Педро я ничего не знал о черепахах. Знал, например, что черепахи-галапаго едва ли не самые почтенные долгожители на нашей планете — они могут жить 200—250 лет, и поэтому изучать их развитие человеку чрезвычайно трудно. Чтобы проследить судьбу одной черепахи, нужно жизнь человека продлить в несколько раз. Я вспомнил заметку из перуанского журнала:

«В то время как останки Дарвина покоятся с 1882 года в Вестминстере, некоторые из тех черепах, с которыми он «познакомился» во время своего пребывания на островах, разгуливают — правда, не очень быстро, зато довольные собой,— на Галапагосах».

Но то, что рассказывал Педро, разумеется, было весьма интересно.

— Давайте сходим к вольерам. На месте, на живых черепахах, легче объяснить принципиальные отличия между двумя основными видами...

Раз в год, когда наступает пора воспроизводства, самки-галапаго спускаются с высоких — влажных — мест острова на прибрежные, более сухие зоны. В иссушенной бурой почве они вырывают ямки, «работая» порой по 12—14 часов кряду. Каждая самка откладывает от трех до шести яиц величиной с крупный бильярдный шар, прикрывая кладку слепленной из земли плотной коркой. Потомству, чтобы появиться на свет, предстоит самому проламывать эту тонкую, но достаточно прочную защитную «крышу».

— Вы хорошо помните внешний вид морских черепах? — неожиданно обращается ко мне Педро.

Я вспоминаю чучела небольшой черепахи-карея, что хранится дома, и метровой кагуамы, попавшей в рыбацкие сети на панамском архипелаге Сан-Блас, и киваю головой.

— Все же я позволю себе напомнить, что у морской черепахи панцирь как бы сглажен, приплюснут, сравнительно тонкие лапы имеют форму лопастей. Панцирь галапаго более горбатый, а лапы толстые, как полено. У сухопутных гигантов скелет — единое целое с панцирем, и дыхательная система особая, скованная чрезвычайно прочным панцирем, который не дает черепахе в отличие от других позвоночных расти в высоту.

Вот они, в тень попрятались,— показывает Педро на поваленные стволы кактусов. Он перелезает через ограду и щекочет хворостиной под панцирем, заставляя одну черепаху выбраться из убежища.— В зависимости от климата «своего» острова панцирь у них либо горбом, либо седлам,— поясняет он.— Эта черепаха — уроженка Эспаньолы. Видите, у нее над шеей этакий раструб? Объясняется это просто. Климат на Эспаньоле засушливый, растительность скудная, листья кактусов и ветки кустарников находятся на высоте выше метра. Растения эти эволюционировали — тянулись ввысь. Черепахам на засушливых островах, чтобы добыть пищу, пришлось вытягивать шею, задирать голову. Результат налицо: у них длинные и не очень толстые лапы и шея, да и весят они поменьше.

Видите, пара гигантов дремлет на солнышке? Они — тяжелые, массивные, лапы у них короткие, столбообразные. Они с Санта-Круса. Здесь влажный климат и пышная растительность, кактусы низкорослы. И черепахам нет нужды тянуть голову вверх. Панцирь у них округлый, овальной формы — он позволяет свободно двигать шеей в стороны, но не вверх.

Напоследок решаюсь задать Педро еще один вопрос:

— Откуда сейчас, в конце XX века, когда все в мире столь тесно взаимосвязано и взаимозависимо, фауне и флоре Галапагосов грозят наибольшие опасности?

— От одичавших домашних животных и от крыс,— не раздумывая отвечает Педро.— Адаптация к естественной среде обитания у них феноменальная. Если «аборигены» приспосабливались к условиям жизни на островах сотни тысяч лет, то «иммигрантам» для этого потребовалось всего несколько десятков лет.

Даже мы, биологи, не знаем, какими средствами следует вести борьбу. Если уничтожать сорные, привозные растения с помощью пестицидов, пострадает и местная, реликтовая, флора. Еще более осторожного подхода к себе требует фауна архипелага...

Вадим Листов

Окончание следует

Длинные дома даяков

Огромный остров Калимантан — раньше он назывался на наших картах Борнео — густо покрыт влажным тропическим лесом, мрачным и непроходимым. Люди здесь селятся лишь по берегам рек, ибо реки, речки и их притоки — единственное средство сообщения. И местные племена именуются по названиям рек. Всех же вместе этих людей называют даяками. Правда, сами даяки этого названия не любят: по-малайски оно означает «дикарь», «язычник», но слово это уже так укоренилось, что о первоначальном смысле никто и не вспоминает. Говорят даяки на разных (хотя и родственных между собой) языках. Но есть черты, которые очень сходны у всех даяков и отличают их от других людей: одежда, татуировка, оттянутые до плеч тяжелыми серьгами мочки уха. И длинные дома. Живет в доме множество семей, и потому разделен он на клетушки — по одной на каждую семью. Из каждой клетушки — свой выход на общую веранду. Голландский путешественник Ван-Схюйтенс, проведший на Калимантане много лет, писал, что долго не мог понять: что же ему напоминают эти длинные дома? Что-то знакомое, но что? И вдруг понял: да это же казарма! И был прав: по сигналу тревоги вооруженные мужчины в мгновение выстраиваются в полной боевой готовности.

Еще недавно жизнь даяков определяла война с соседями. Каждый молодой воин должен был доказать свою мужественность, добыв голову врага. Для этого даяки предпринимали длительные походы в глубь территории других племен.

И сами могли подвергнуться в любой момент нападению. Потому и организовано было племя, как подразделение.

Охота за головами, а с ней и войны давно ушли в прошлое, но остались привычки и обычаи. Так вообще бывает у всех народов: обычай есть, а причина его появления давно забыта. В случае же с даяками и причина не забыта: живы еще старики, которые если и не сами участвовали в охоте за головами, зато слышали о ней от своих отцов и старших братьев.

Сейчас ибаны, пунаны и другие племена даяков охотятся на кабанов, обезьян, птиц: метко бьют их легкой отравленной стрелой из длинной духовой трубки — сумпитана. Но по-прежнему строят даяки длинные дома-казармы и по-прежнему даже на охоту за птицами не выходят без полного доспеха — копья, меча и кинжала-криса.

Ведь каждый даяк — воин, а воин должен быть готов к любой неожиданности.

Л. Ольгин

Чохор для нарт, лодок и посуды

В летнюю пору привелось мне однажды остановиться на берегу Байдарацкой губы. Ветер, волна — о рыбалке нечего и мечтать. Для меня наступили тоскливые дни безделья. Смотрю, ненцы накинули кухлянки, прошлись по берегу, и... кому-то волна брусок дубовый подарила, кому-то доску. И вот устроились охотники с подветренной стороны чума с ножами в руках. Один мастерит топорище, другой — хорей для оленьей упряжки. Летит мелкая стружка, которой хорошо и руки протирать, и можно подстелить в детскую люльку. А вот Тедеко Худи попалось бревнышко с мягкой древесиной: из такой и ложка получится, поварешка или игрушка...

Сам образ жизни заставлял коренных жителей Севера — ненцев, селькупов, манси и хантов — с детских лет овладевать умением работать с деревом. Лодки, нарты, посуду в прежние времена они изготовляли сами. А инструментов всего — нож да топор. Правда, ножей имелся целый набор — чохор. В нем их не менее десятка, и каждый предназначался для определенного дела. Да ныне, что скрывать, привычное ремесло кое-где забывать стали. Все ведь можно купить в магазине. Вот и решил Геннадий Хартаганов, самодеятельный художник из агитбригады Горковского рыбозавода Ямало-Ненецкого национального округа, поездить по рыбацким поселкам и напомнить людям о древнем умении резьбы по дереву. Сам Геннадий — талантливый резчик. Его работы побывали на выставках в нашей стране и за рубежом. Вещи он режет не просто для хозяйства, а чтобы и глаз радовали. Ремесло, считает он, не должно умирать. Пусть люди смотрят, радуются и припоминают, что и они, пожалуй, могут резать по дереву не хуже.

А. Пашук

г. Тюмень

Русский календарный стиль

Интерес к календарным приметам русского народа вспыхивает время от времени, хотя и довольно редко, чтобы затем быстро и надолго исчезнуть. Это вызвано тем, что отношение к народным приметам, как правило, скептическое: считается, что ничтожно мала практическая польза от них, ежели таковая вообще имеется. И если кто-то вдруг захочет узнать, что же думал о календарных приметах сам народ, и откроет сборник пословиц, например, В. Даля, то прочтет суждение более чем осторожное: «Кто по календарю сеет, тот редко (мало) веет». Что же получается: этими примерами не пользовались и в народе? Значит, не наблюдали за погодой, не строили ее предсказаний, не определяли заранее сроки сельскохозяйственных работ?.. А если и делали, то изредка и как бы не всерьез?

Однако народ жил не век и не два, славянское земледелие насчитывает несколько тысячелетий. А потому агрономические рекомендации, вылившиеся в циклы примет,— не досужие заметки. И если мы разучились ими пользоваться в последние столетия, то виноваты в этом не приметы сами по себе.

В летние месяцы я всегда отправляюсь в поездки по средней полосе России. Цели их самые разнообразные, но при этом никогда не упускалась возможность порасспросить старых людей о том, что они помнят о прошлом (включая рассказы их отцов и дедов).

...Центральный праздник летнего цикла — Иван Купала — справлялся раньше повсеместно. Ощутить атмосферу купальской ночи можно, если в первых числах июля (я намеренно не называю пока точной даты) остановиться на ночлег на берегу реки или озера, когда рядом возвышается безлесый холм или старое городище и вдаль уходит холмистая гряда.

Яркое описание праздника, проходившего у озера Светлояра, что в Горьковской области, принадлежит П. И. Мельникову-Печерскому. Здесь жгли «на горах» костры, в высокой роще среди берез и сосен справляли зеленые святки... Светлояр с его хрустально чистой водой — непростое озеро. От трех его прибрежных холмов, вздыбившихся среди совершенно ровной местности, веет какой-то исполинской силой. Именно здесь с особой ясностью понимаешь, что и праздник, приуроченный к таким природным ландшафтам, когда заклиналось ярое солнце и славилась оплодотворенная земля, должен был иметь реальные основания.

В первое свое посещение Светлояра я расспрашивал местных жителей и об озере, и об обычаях, с ним связанных, и на вопрос: в какой день бывает здесь самое большое стечение народа? — одна словоохотливая старушка сказала:

— Ну, по-теперешнему, это к вечеру 6 июля, на Ивана Купала, значит. Так чтобы всю ночь пробродить тут-то. А по-старому-то это будет 23 июня, вот так-то, милый!..

Хорошо известно, что существует старый стиль, который относится к датам календаря, действовавшего в Европе более двух тысяч лет и называвшегося юлианским (принят в Риме в 45 году до нашей эры). Отмена этого календаря началась еще в XVI веке в связи с так называемой григорианской реформой. К этому времени его неточность стала очевидной: весенние праздники, например, заметно сдвинулись на начало лета.

В 325 году, когда юлианский календарь был принят для всего христианского мира, весеннее равноденствие приходилось на 21 марта, летнее солнцестояние — на 22 июня, зимнее солнцестояние — на 22 декабря. Но в X веке эти события сместились на 5 суток, в XVI веке — на 10, а в начале XX века погрешность календаря составляла уже 13 суток.

И вместе с тем в сфере взаимоотношений старого стиля с новым даже сегодня не все ладно. Юлианский календарь был не просто «плохим календарем», календарная реформа не просто исправлением его ошибок, после чего проблема может считаться исчерпанной. По этому календарю жили люди, по нему они отмечали события в жизни своих обществ и государств, им пользовались летописцы и позже историки, рассказавшие нам об этой жизни. То есть сейчас для нас этот календарь не только старый численник, а сплав чисел и человеческих судеб, событий.

В течение многих и многих поколений народ жил по своему, принесенному из глубокой древности календарю, не имея никаких связей с официальным календарем государства и церкви. Но «однажды» он пришел в соприкосновение с ним и затем за какое-то время совместил с его датами даты своего древнего календаря и главное — веками накопленную сельскохозяйственную информацию.

То есть первоначально не было на канве юлианского календаря густой сети народных замет, потом узор понемногу стал создаваться — как в рисунке художника: сначала общий контур, потом детали...— и вот появился нерукотворный гобелен месяцеслова. И если удастся установить время этого события, то, взяв соответствующую поправку, мы получим возможность правильно соотнести народные приметы с современным календарем...

Необходимость в календаре появляется у каждого народа в связи с возникновением земледелия, что, как известно, произошло в неолите. Таким образом, в течение нескольких тысячелетий до прихода на Русь юлианского славяне должны были пользоваться другим календарем, и они им действительно пользовались. Один вариант такого календаря, изображенный на поверхности глиняного сосуда, датируемого IV веком нашей эры, был обнаружен археологами в селе Ромашки Киевской области и в 1962 году расшифрован академиком Б. А. Рыбаковым. Система знаков его говорит о синкретизме славянских календарных представлений.

Это значит, что при анализе даже позднего месяцеслова можно делать вывод о древности исконного земледельческого календаря на том основании, что чисто языческие, дохристианские обряды имеют жесткое календарное приурочение: в ночь на 22 августа сторожили гумно от лешего, 10 мая праздновали именины Земли, 5 июля отмечали «месяцев праздник», 8 апреля — встречу Солнца и Месяца... С другой стороны, если бы цикл примет строился на базе церковного календаря, то в первую очередь были бы упомянуты виднейшие фигуры христианского пантеона и столпы христианского учения. Однако на деле в месяцеслове сплошь и рядом отмечены дни «второстепенных» мучеников или архиереев: большая часть апостолов не указана, как и половина ветхозаветных пророков. И такая «несправедливость» выдержана по всему народному календарю. При создании месяцеслова народ шел не от святцев, а от имевшегося уже цикла календарных примет, освященного трудом и наблюдательностью дедов и прадедов.

К сожалению, мнение, будто народные календари не отличались большой точностью, бытует даже в научной литературе. При этом не учитывается, что само существование народного календаря — как земледельческого — теряет смысл, если его погрешность за обозримый промежуток времени превышает одни сутки, приметы перестают выполнять свои функции. Например: «На Самсона дождь — семь недель тож». Наблюдать дождь надо на Сампсона-странноприимца — 27 июня по юлианскому календарю. Предположим, что эта дата первоначально соответствовала 15-му дню после летнего солнцестояния. При сбое календаря на один день наблюдение за дождем будет производиться уже на 16-й день, при сбое на два — на 17-й... Но народная мудрость вовсе не утверждает, что дожди и в эти дни предвещают семинедельную мокрядь (если 15-й день после летнего солнцестояния был сухим).

Таким образом, народный календарь, без сомнения, был точнее юлианского, обладая абсолютной точностью: его даты ежегодно приходились на одни и те же дни солнечного года. Но как его могли построить люди на исходе каменного века и пронести затем сквозь эпохи бронзы и железа почти до наших дней,— календарь, оказавшийся недоступным величайшим цивилизациям мира и позднейшей Европы?

Чтобы оценить специфику народного календаря, надо допустить, что он был основан на совершенно иных принципах. Календарь славян IV века, расшифрованный Б. А. Рыбаковым, охватывает период с 1 апреля по 7 августа. Представим себе мысленно, что, имея этот календарь, мы попали на необитаемый остров. Каким образом пользоваться им? Особенно после того, как пройдет зима, и время, судя по весенним ручьям, приблизится к началу земледельческих работ. Как от безвременья перейти ко времени? Как узнать, что наступил в природе день, который надо совместить с первым днем календарного счета? Вчера был день никакой, позавчера — никакой, а сегодня, оказывается, 1 апреля — надо запрягать, пахать под яровые. Поскольку справиться об этом негде, кроме как у самой природы, ответ возможен только один: этот календарь в качестве обязательного условия своего существования предполагал ежегодные астрономические наблюдения с целью определения какой-либо из основных точек солнечного цикла — солнцестояния или равноденствия.

Этот календарь представляется не осколком более протяженной календарной системы, это классический представитель древнего народного календаря, который можно назвать «неполным». Впрочем, со временем дополнительные «кувшины» могли прибавляться, так как период, подвергавшийся календарному счету, постепенно удлинялся, но всегда должен был сохраняться элемент разрыва в последовательности чисел — того разрыва, при помощи которого здесь преодолевалась иррациональность длительности солнечного года.

Схему народного календаря на наиболее позднем этапе его развития можно видеть в своеобразных вышитых узорах, бытовавших в Каргополье вплоть до конца XIX — начала XX века. К сожалению, расшифровка древнего аспекта этих узоров еще не проводилась. Обычно приводится поздняя народная версия, полностью совмещающая контур этого календаря с кругом юлианского. Но при этом совершенно не учитывается наличие разрыва в календаре-вышивке и то, что число делений на нем не равно и не кратно числу дней юлианского года. Однако «неполнота» народного календаря требовала ежегодного подтверждения астрономическими наблюдениями, и это неудобство оказалось его преимуществом — наблюдения и ежегодная привязка к какой-либо точке солнечного цикла служили средством, обеспечивающим точность этого календаря.

Значит, земледельцы, и в том числе славяне, занимались в каменном веке астрономией? Выходит, в Киевской Руси, когда астрономов не было и при княжеском дворе, они, оказывается, спокойно жили в курных землянках?

Уже доказано, что неолитический человек изображал на своих пещерных рисунках Солнце, Луну, созвездие Большой Медведицы и звездное скопление Плеяд. Большая Медведица считается важнейшим указателем времени на ночном небе; Плеяды у многих народов «работали» в системе земледельческого календаря. Например, время их гелиакического захода служило сигналом к началу пахоты или сева, по яркости звезд предсказывали урожай.

Влияние Луны на многие стороны жизни человека и растений общеизвестно, достаточно вспомнить, что успех врачевания (особенно детей) усиливается в полнолуние, что посев многих растений (особенно овощных) надо проводить на молодую Луну, а бороться с сорняками — на ее ущербе. Предсказания по Луне в основном касаются погодных явлений, например: полнолуние на крещение (6 января ст. ст.) предвещает большой весенний разлив, рога месяца на Евлампия (10 октября) указывают в ту сторону, откуда быть ветрам. Однако есть и чисто агрономические приметы: если на Юрьев день весенний (23 апреля) Луна молодая, сев яровых должен быть ранним, потому как ожидаются ранние осенние морозы, а если Луна на ущербе, с севом можно не спешить — морозов до поздней осени не будет. Для Ильина дня (20 июля) рекомендации обратные: если Луна на прибыли, сев озимой ржи может быть поздним — вплоть до Покрова (1 октября), если на ущербе — ранним, до Фрола и Лавра (18 августа). Общий сельскохозяйственный прогноз делался в рождественскую ночь (на 25 декабря): молодая Луна сулила благоприятный год, ущербная — тяжелый.

Наиболее важны для целей сельского хозяйства наблюдения за движением Солнца в его годовом цикле, ведь именно оно определяет ту периодичность жизни природы, которая проявляется в чередовании сезонов. Люди когда-то установили, что высота полуденного Солнца над горизонтом в разные времена года неодинакова. Затем они сумели определить дни, когда оно достигает крайних положений (солнцестояний), и от одного из этих дней (или от одного из промежуточных — равноденствий) повели календарный счет. Это подтверждает палеоастрономия: в последние 1,5—2 десятилетия учеными обнаружена и описана большая группа мегалитических памятников IV — II тысячелетий до нашей эры, признанных как астрономические обсерватории для наблюдения определенных моментов в движении Солнца и Луны. Во всех случаях параметром наблюдений Солнца являлась не высота светила над горизонтом, а азимуты точек восхода и захода, то есть учитывалось известное явление: в дни равноденствий точки восхода и захода лежат на линии восток—запад, летом они смещаются к северу, зимой — к югу, достигая крайних положений в дни солнцестояний. Например, обсерватория в районе Баллохроя (Шотландия) служила для наблюдения захода Солнца в день летнего солнцестояния, обсерватория около деревушки Кинтро — для наблюдения его же в день зимнего солнцестояния. Недаром подобная обсерватория, отмеченная у индейцев хопи на юге США, имела название «горизонтальный календарь». Обслуживающий ее жрец должен был предупреждать людей о наступлении важных дат.

Отсюда, казалось бы, должно следовать, что такие камни должны были бы стоять повсюду, а их практически нет. Но в том-то и дело, что камни в качестве астрономического инструмента представляются скорее исключением из общего правила. Обычным материалом, по-видимому, повсеместно было дерево. Этот вывод напрашивается не только потому, что поставить деревянный столб проще, чем водрузить каменную глыбу,— исследователи первобытных религий утверждают, что дерево в эту пору представляло духа растительности и было тесно сопряжено с земледельческими культами. Поэтому центральным объектом места, где сводились воедино ритмы Солнца и Земли и устанавливался на очередной год агрономический календарь племени, вероятнее всего, был деревянный идол.

Заметим, кстати, что и на Британских островах одновременно с каменными существовали деревянные обсерватории. Следы деревянных визиров обнаружены вокруг знаменитого Стоунхенджа. В трех километрах от него найдены остатки святилища Вудхендж, которое интерпретируется как деревянный прототип Стоунхенджа: ось его ориентирована на точку восхода Солнца в день летнего солнцестояния. Деревянные обсерватории — вот та основа, на которой выросла, развилась и угасла боковая ветвь народной астрономии — астрономия мегалитическая.

Что касается «славянской почвы», то и здесь отдельные черты протославянской культуры, по мнению Б. А. Рыбакова, появляются с конца III тысячелетия до нашей эры, во времена расцвета мегалитической астрономии. В эту эпоху наши предки уже занимались земледелием, следовательно, должны были создать какой-то вариант аграрного календаря, который обязательно был и обрядовым. Это условие — ключевое в понимании многих памятников доисторических и более поздних культур. Астрономия в чистом виде существовать не могла — она с необходимостью включалась в систему религиозных культов. Не могло быть «просто обсерваторий» — место, где наблюдалось Солнце, было в то же время и местом, где отправлялся его культ: святилищем, мольбищем...

В отношении западных славян хорошо известно, что их храмы служили и целям астрономии. Но культ Солнца был присущ и восточным славянам. Церковные поучения киевского периода описывают его в таких выражениях: «окаяньнии полуденье чтут и кланяются на полдень обратившеся». Культ справлялся здесь скромнее, чем на Западе: «приступиша к идолом и начаша жрети молнии и грому, и солнцю, и луне». Некоторые идолы были каменными, или роль объектов поклонения исполняли особым образом установленные камни. Культово-астрономическую площадку можно видеть в святилище славян-радимичей X—XI веков на берегу озера Доброго (Святого) в днепровском левобережье, недалеко от города Рогачева. Оно состояло из двух кругов, ограниченных кольцевыми канавками. В центрах кругов отмечены ямы, определенные как места установки идолов.

Вот как описан своеобразный культово-астрономический центр в документах 30-х годов XVI века: «Во многих русских местах... скверные мольбища идолские удержащася», представляя собой «лес и камение и реки и блата, источники и горы и холми, солнце и месяц и звезды, и езера». Почитаемые камни были сравнительно небольшими: посланному на искоренение этих мольбищ иноку оказалось по силам «камение же... в воду метати». Впрочем, на территории нашей страны имеются и мегалитические памятники, например, так называемый Конь-камень на берегу Красивой Мечи в Тульской области. Предварительное обследование этого сооружения весом 35 тонн показало, что основное его назначение — астрономическое: канавка — «прицел» в верхней части камня направлена на точку восхода Солнца в день зимнего солнцестояния.

Результатом наблюдений, проводившихся в подобных святилищах-обсерваториях, были те реальные сведения о точных датах солнцестояний и равноденствий, известия о которых зафиксированы историческими документами. Например, в XII веке в знаменитом языческом храме на острове Рюген, в Арконе, летний праздник Святовита отмечался 15 июня по юлианскому календарю — в истинный день солнцестояния в этом веке. Однако к XVI веку погрешность юлианского календаря увеличилась на 3 дня — солнцестояния стали приходиться на 12 июня и 12 декабря, о чем народ знал. Об этом говорит своеобразный обряд, совершавшийся в XVI веке в Московском Кремле. В день Спиридона перед царем отчитывался звонарный староста кремлевского собора как блюститель часобития (звона часов), бил челом и докладывал, что «отселе возврат Солнцу с зимы на лето, день прибывает, а ночь умаляется». За эту радостную весть царь жаловал старосту деньгами — выдавалось 24 рубля серебром. На летний солнцеворот (12 июня) тот же докладчик приносил весть: «Отселе возврат Солнцу с лета на зиму, день умаляется, а ночь прибывает». За эту прискорбную весть его запирали в темную палатку на Ивановской колокольне не менее чем на 24 часа.

Узнать о наступлении дня солнцестояния можно было только из непосредственных наблюдений. О том, что такие наблюдения велись в середине XVI века, свидетельствуют материалы Стоглавого собора, осудившего тех, которые «от бесовских научений... по звездам и по планитам глядают и смотрят дней и часов». Русские летописцы, сообщая о различных небесных явлениях, для их координирования применяли следующие термины: например, одна из комет восходит «с летнего восхода солнечного» и идет к «западу летнему же», другие кометы появляются над «летним западом».

Свидетельство «астрономичности» народного календаря можно видеть в одной особенности летописных датировок. Лишь в XI веке киевские книжники, отметившие существование народного календаря, сообщили славянские названия месяцев. XII века встречается иная терминология для обозначения категорий второй неофициальной календарной системы: в 1136 году «прииде Новугороду князь Святослав... месяца июля в 19 день, а Луне небесней в 19 день». Эта традиция доживет до XV века — полное затмение Луны 10 марта 1476 года датировано так: «Месяца марта в 10 день, а небесного февраля в 15 день начат гинути месяц». Думается, что термин «небесный февраль» ни в какой календарной системе не применялся, это христианизированное понятие: в представлении летописца месяцы народного календаря имели непосредственное отношение к небесным явлениям, постоянно сверялись с ними — в отличие от формализованных юлианских месяцев. Самый факт ссылки на народный календарь в летописях говорит о том, что он широко применялся в общественной жизни Руси. Реальным свидетельством «системности» и организованности восточнославянского язычества является единый аграрно-обрядовый календарь. Во времена Киевской Руси жрецами были волхвы.

Институт волхвов, безусловно, дожил до XVI века. «Стоглав» называет волхвами и чародейниками именно наблюдателей «звезд и планит». Волхвы были обычным явлением русской действительности того времени, отношения между ними и населением были самые непринужденные: люди свободно ходили к волхвам или приглашали их к себе, желая «уведати от них некая неизреченная», как говорится в Стоглаве. С волхвами по-прежнему держали совет представители власти. Так, решение Ивана Грозного выдвинуть подставного царя Симеона Бекбулатовича объяснялось, как отмечено в летописи, тем, что «волхвы ему сказали, что в том году будет пременение: московскому царю смерть». Понятно, что волхвов никогда не было так много, чтобы они могли руководить языческими обрядами в каждой семье, общине, деревне. Но этого, видимо, и не требовалось. Ежегодные астрономические наблюдения, необходимые для функционирования хозяйственного календаря, в состоянии выполнить каждый «большак» — старший в семье, роде. В трудных случаях он мог посоветоваться с волхвом.

Основой всякого сельскохозяйственного календаря является солнечный цикл: на нем строился древний славянский календарь, и основные его вехи действительно отмечены — 12 июня, день Петра Афонского, считается здесь днем летнего солнцестояния (Петр-солнцеворот), 12 декабря считается днем зимнего солнцестояния (день Спиридона-поворота).

Отметим сразу, что ни один из этих святых — первый жил в VIII веке, второй в IV — никакого отношения к солнечному культу не имел. Реальность астрономических явлений, наблюдавшихся в эти дни в пору освоения народом церковного календаря,— единственное достоверное объяснение того факта, что эти имена связались с поворотными моментами в жизни природы. Солнцестояния в указанные дни были в XVI — первой половине XVII века, когда погрешность юлианского календаря достигла 10 суток. Отсюда вывод: русский народ соотносил свои календарные приметы и наблюдения с датами церковного календаря в данный период. Следовательно, даты месяцеслова надо переводить на современный календарь с поправкой не в 13, а в 10 дней. Такую календарную систему предлагается назвать «русским календарным стилем».

На крестьянина, впервые соприкоснувшегося с юлианским календарем, он должен был произвести впечатление занятной диковины: исчислял весь год без единого пропуска, ему не требовалась и ежегодная астрономическая сверка, так как он имел в себе механизм для поддержания своей точности в течение довольно долгого времени (система високоса). И в первые сто с небольшим лет после этой «реформы» она совершенно не отразилась на хозяйственной жизни страны. Но во второй половине XVII века погрешность юлианского календаря превысила одни сутки, что вызвало сползание календарных дней по дням солнечного года и сразу же превратило народную календарную мудрость в фикцию. Народ стал строить приметы, формулировать предсказания и на их основании организовывать свою хозяйственную деятельность не по исконным приметным дням, а по соседним, следующим за ними.

То есть к концу XVII века народ утратил правильность своего календаря. Помня пословицу: «День упустишь — годом не наверстаешь», можно полагать, что это должно было иметь отрицательные последствия. Известно, что в XVI веке было отмечено 11 неурожаев, в XVII— 12, в XVIII — уже 34, а в первой половине XIX века — 39. Безусловно, однозначной связи между сбоем календаря, вызвавшим нарушение всех агротехнических сроков, и ростом неурожайности нет. Но несомненно, что дефект календаря был здесь одной из важнейших причин. В последние три столетия народный календарь уже не выполнял своей народнохозяйственной функции. Он представлял собой лишь внешнюю оболочку, лишенную реального смысла.

Сегодня, хотя это непросто, необходимо воссоздать картину народного хозяйственного календаря с той же привязкой к дням солнцестояний, которая существовала у восточных славян и позже у русского народа до «календарной реформы». Такую задачу можно решить, приняв «русский календарный стиль», чтобы затем, может быть, ввести в практику современного сельского хозяйства народный опыт. Это большая и самостоятельная работа, требующая специальных исследований, так как метеорологическая обстановка, условия жизни и способы возделывания культурных растений за прошедшие четыре столетия, и особенно за последние полвека, претерпели кардинальные изменения. И тем не менее русский календарный стиль поможет использовать народные знания в современном земледелии. Ведь он представляет собой календарную систему, в которой вся совокупность подмеченных народом примет и наблюдений, весь объем народной сельскохозяйственной мудрости правильно соотносятся с современным календарем.

В. Власов

Не подлежит забвению

Статья В. Власова «Русский календарный стиль» посвящена интересной и актуальной проблеме овладения знаниями, накопленными русским народом в области агрономии и метеорологии. В результате анализа народного календаря автору удалось установить его календарный стиль, названный им русским. Для правильного понимания и применения календарных примет и предсказаний автор предлагает переводить даты месяцеслова на современный календарь с поправкой не в 13, как ныне принято, в 10 дней. Необходимость в обосновании такого подхода народному календарю давно назрела. Новые расчеты автора внесут важные коррективы в существующие работы предостерегут исследователей от ошибок в дальнейшем.

Большим достоинством статьи являются определения, данные народному земледельческому и обрядовому календарю, а именно: 1) этот календарь был неполным — не охватывал всей длительности года; 2) он опирался на ежегодные астрономические наблюдения, имевшие целью установление какого-либо момента в солнечном цикле — солнцестояния или равноденствия. Эти новые в исторической науке положения убедительно доказаны теоретически и подтверждены археологическим и документальным материалом. Особенно ценно представление о сельской астрономии как о неотъемлемой части народной культуры.

Но статья В. Власова «Русский календарный стиль» отражает и другой, крайне важный момент: работа ориентирована на практическое применение в современном сельском хозяйстве и метеорологии, в ней наглядно перекинут мост между далеким прошлым и настоящим или ближайшим будущим.

В истории народа — его мудрость, а она забвению не подлежит.

Б. А. Рыбаков, академик, директор Института археологии АН СССР

И земля вдруг стала прозрачной...

Несколько лет назад четверо ленинградцев получили от руководителей Новгородского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника необычное задание: определить в Новгородском кремле, приблизительно в районе церкви Андрея Стратилата, место, где в 1167 году богатый новгородский купец, послуживший прообразом былинному герою Садко, заложил храм Бориса и Глеба. Этот храм, судя по историческим источникам, размерами своими почти не уступал новгородской Софии.

Все сотрудники музея собрались посмотреть, как будут работать ленинградцы: геологи А. Олейников (руководитель группы) и Е. Паевская, инженеры И. Минина и Е. Бондаренко.

Каждый из четверых взял в правую руку проволочку, согнутую в форме буквы Г, и двинулся по кремлевскому газону. К северу от церкви Андрея Стратилата в какой-то момент свободный конец проволочки, которую держал Олейников, неожиданно отклонился на девяносто градусов влево; Александр Николаевич тут же остановился и бросил на землю деревянную метку. То же самое исходя из показаний своих проволочек-«приборов», делали и остальные члены группы. Не прошло и получаса, как метки образовали ориентированный в восточном направлении прямоугольник.

Сотрудники музея достали рулетки и взятый из музейного архива план храма Бориса и Глеба, составленный при его раскопках, которые велись в 1940-х годах. Сличили его с тем, что был намечен на траве,— оба плана практически совпали! Так был завершен эксперимент по испытанию в археологии метода обнаружения сохранившихся под землей остатков древних сооружений, пустот с помощью биолокационного эффекта.

Эффект этот известен человечеству около четырех тысяч лет. Наши предки весьма успешно искали с помощью отклоняющего прутика или лозы подземные залежи различных руд и грунтовую воду. С появлением современных научных методов поиска полезных ископаемых лозоискательство, как дедовский анахронизм, было на какое-то время забыто, но подобно тому, как в последнее время при всем колоссальном арсенале современной медицины неуклонно растет популярность древних народных средств, так же и старинный способ распознавания биолокационных аномалий вновь начинает привлекать внимание геологов. Доктор геолого-минералогических наук А. Олейников — активный его сторонник. Он и согласился по просьбе заведующего сектором славяно-финской археологии Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР доктора исторических наук А. Кирпичникова распространить поисковые эксперименты на археологию.

Прежде чем поставить перед операторами биометода конкретные задачи, новгородские ученые предложили им своеобразный эксперимент-тест с поиском церкви, подтвердивший, как мы видели, надежность метода. После этого ленинградские операторы обнаружили в Новгородском кремле около десяти таящихся под землей объектов — остатки фундаментов древнейших зданий, вход в систему потайных лестниц и переходов в стенах Грановитой палаты. И только после этого приступили к выполнению главной своей задачи в Новгороде — поискам кремлевской оборонительной стены, о которой в летописи под 1331—1334 годами сказано, что «заложи владыка Василий город камен...».

Годы и годы стена эта не давалась археологам. Вообще с новгородской крепостной стеной много неясного. Достоверно известно, что было их всего три. Первая — деревянно-земляная оборонительная система периода Киевской Руси XI—XII веков. Ее остатки найдены при раскопках под нынешней, третьей, кирпичной стеной периода Московского государства — конец XV века. Эта кирпичная стена повторила своим расположением древнейшую овальную крепость, стоявшую на кромке высящегося над Волховом холма. Что само по себе очень странно, так как к XV веку военная наука шагнула далеко вперед и тогдашнему характеру боя закругленные стены уже не отвечали: для возможности ведения фланкированного огня отрезки стен между башнями — прясла строились в XV веке совершенно прямыми.

Другим, еще более странным обстоятельством было то, что никаких следов второй промежуточной стены периода расцвета Новгородской республики (а летописи эту каменную стену упоминают постоянно) обнаружить не удавалось. Следовательно, в XIV веке строители отошли от трассы ее предшественницы? Скорее всего да. Но где же тогда следует искать этот редчайший памятник древнерусской оборонительной архитектуры? Единственную возможную ниточку давало открытие археолога М. Алешковского — в 1960 году он вскрыл каменную кладку, отходившую от Владимирской башни.

И потому именно в районе Владимирской башни Кирпичников рекомендовал начать поиск стены методом биолокации. Чуткие индикаторы сразу же зафиксировали сильную аномалию, и вскоре от башни вниз по откосу холма потянулись в сторону Волхова две параллельные линии колышков, образуя коридор трехметровой ширины. Когда сделали раскопы, под обозначенным коридором обнаружилась приблизительно трехметровой ширины кладка из розоватого ильменского ракушечника на известковом растворе. Стену раскопали поглубже, и под ней оказался фундамент из огромных валунов. Материал, строительные приемы не оставляли сомнений: XIV век. Сохранилась стена лишь на метр-полтора в высоту, не утратив при этом выразительности своего фасада, а когда-то она возвышалась, по-видимому, на пять-шесть метров, являя собой первоклассное фортификационное сооружение. Более того, как показали дальнейшие раскопки кремлевского холма, стена была абсолютно прямой, с геометрически четкими углами, то есть формой своей она была более совершенной, чем третья стена, построенная полутора веками позже! Вероятно, строители конца XV века поступились новой теорией оборонительного зодчества, предпочитая полностью использовать рельеф местности, будто специально созданный для крепости.

Вторая стена, однако, подготовила археологам сюрприз. Предполагаемую ее трассу группа операторов продолжила вдоль берега Волхова почти на полкилометра, но раскопки показали, что в шестидесяти метрах от Владимирской башни стена вдруг резко обрывается. Куда она исчезла — пока загадка. Некоторый свет проливают на эту загадку сведения летописи 1437 года, согласно которым как раз в районе обрыва стены в том году «оползла стена детинца и упала стена и колокольница». Что же, вызванный, вероятно, подземными ключами оползень — явление вполне обычное, но как же быть тогда с вводящими в заблуждение показаниями индикатора? Справедливости ради следует сказать, что метод биолокации отнюдь не гарантирован от ошибок. На его показания могут влиять самые различные факторы: подземные коммуникации, кабели, пустоты и множество других помех. «Особенно трудно нам приходится в районах густой городской застройки, где культурные слои перемешаны»,— говорил Александр Николаевич Олейников.

Все это верно, но в данном случае ни о каких помехах говорить не приходится, потому что под колышками лежал чистый нетронутый грунт без каменных вкраплений. По мнению некоторых ученых, объяснить загадку можно, вероятно, лишь вторгнувшись в пока крайне мало изученную сферу природных энергетических полей.

Биоэнергетика попала в поле зрения ученых совсем недавно и, естественно, как всякое новшество встречается с недоверием. Не избежал в свое время скептического отношения к загадочному эффекту и Анатолий Николаевич Кирпичников. Теперь, когда раскопано несколько участков стены, среди археологов, реставраторов, студентов, участвовавших в работах или просто приходивших взглянуть на диковинный метод поиска, сомневающихся кажется, не осталось. Анатолий Николаевич уже и сам уверенно владеет индикатором. Не терпелось взять руки чудо-проволочку и автору эти: строк, тем более что возможность «видеть» сквозь землю — отнюдь не удел людей, наделенных какими-то феноменальными способностям! И вот, следуя наставлениям Кирпичникова, я довольно быстро шагал по склону, зажав в правой руке обыкновенную стеклянную пробирку, в которую свободно опущен короткий, сантиметров десяти, конец проволоки около миллиметра в диаметре, согнутой в форме буквы Г. Длинный конец проволоки параллелен поверхности земли. Стоило мне пересечь условную линию, проходящую через забитые колышки, то есть границу залегания стены, смотревший вперед конец проволоки совершенно неощутимо для меня отклонился на девяносто градусов влево. Когда я поравнялся со второй линией колышков, он так же четко вернулся в прежнее положение.

— Вы можете снова пересечь стену, повернув в обратном направлении,— предложил Анатолий Николаевич.

Я последовал его совету, и результат был тот же: конец проволоки повторил знакомый уже маневр. Я пересекал лежавшую под землей стену несколько раз в разных направлениях: идя вперед, назад, под разным углом к стене, и каждый раз чуткий индикатор, словно флюгер, поворачивался своим длинным концом на линии колышков...

Новгородские летописи, сослужившие свою службу при исследовании кремля, помогли сделать интересные находки и в нескольких километрах от Новгорода — на территории Хутынского монастыря. На этот раз уже совершенно неожиданные. Древняя летопись донесла до нас описание постройки несохранившегося здания, редкого своими деталями: «...А и прежде того была церковь того же святого камена, но не велми высока и кругла яко столп, противу северных дверей (главного храма), и не велика, толко сажени едыны я внутри и со олтарем; на ней же колоколы в верее бывали и прежних лет, но понеже невелики и никоторыя лепоты не имущие».

Ведущий в Хутыни раскопки кандидат искусствоведения Валентин Булкин из Ленинграда предложил определить перспективный район поисков остатков церкви, ориентируясь на указание летописца: «противу северных дверей». Действительно, операторы выявили в одном месте аномалию, но под слоем земли оказался не фундамент здания, а загадочное ограждение, сложенное из крупных булыжников. Судя по изогнутой форме, оно являлось частью какого-то очень древнего круглого или овального сооружения диаметром метров в пятнадцать-двадцать, а выложенная камнями яма внутри этого ограждения представляла, очевидно, жертвенник. Никакого отношения к христианскому храму эти находки иметь, понятно, не могли.

Валентин Александрович Булкин считает, что ограда, занимающая возвышенное место на берегу реки, когда-то окружала либо языческое святилище, либо захоронение. Может быть, истину помогут выявить раскопки находящегося на территории хорошо сохранившегося холма?

Не менее ценными оказались и находки, сделанные в большом монастырском храме XVI века, опять-таки в месте, указанном операторами. Под его полом обнаружены отлично сохранившиеся стена и каменные плиты пола стоявшего на этом месте древнего собора, датируемого согласно летописным источникам 1192 годом.

Будем надеяться, что и в Новгороде — настоящем археологическом заповеднике Древней Руси, и во многих других местах метод биолокации принесет немало открытий.

Новгород

Александр Миловский

Понять язык природы

В ответ на просьбу редакции высказать свое мнение о применении метода биолокации в археологии Н. Сочеванов, кандидат геолого-минералогических наук, председатель межведомственной комиссии по проблемам биолокационного эффекта при Центральном правлении НТО радиотехники, электроники и связи имени А. С. Попова, сообщил: «Применение метода биолокации дало интересные результаты не только в Новгороде. На территории Киевско-Печерской лавры проводила работы по выявлению подземных ходов партия Укрбиолокации Министерства геологии УССР. По данным начальника партии инженера В. Стеценко, пробурено 130 скважин, из которых 103 попали в искомые пустоты. В городе Галич Ивано-Франковской области группа под руководством А. Олейникова вела поиск в районе церкви Спаса, Успенского собора и Мнишского сада. Вот как оценивают результаты работ директор Государственного Эрмитажа академик Б. Пиотровский и начальник архитектурно-археологической экспедиции, доктор Исторических наук П. Раппопорт: «Применение биоэнергетического (биолокационного) метода позволило существенно сократить затраты времени на проведение поисков мест расположения археологических объектов в районе города Галич и доказало достаточно высокую надежность результатов. Использование этого класса методов при поисках, а также для корректировки направления вскрышных работ во время их проведения представляется целесообразным».

Использование биолокации в археологии — совсем недавно возникшее ответвление древнего и широко известного метода лозоискательства. Первое упоминание о нем встречается в старинной рукописи; гравюра, сопровождающая описание, изображает китайского ученого — лозоходца Ю династии Си, искателя рудных и водных жил. В древние века в Китае при выборе места для строительства дома площадь предварительно обследовали с помощью лозы, и дом ставился там, где лоза не отклонялась,— такое место считалось более здоровым для жизни.

Несмотря на свою богатую историю и новые горизонты возможного использования, явление лозоходства, или, говоря современным языком, биолокации,— мало изучено, далеко не до конца понято и потому, естественно, вызывает горячие споры. Некоторые ученые связывали биолокационный эффект с изменением магнитного поля Земли; другие утверждали, что на организм человека действует электростатическое поле Земли. Оригинальное объяснение выдвинул кандидат технических наук А. Охатрин. Он говорит о существовании вокруг всех предметов как живой, так и неживой природы, в том числе и человека, микролептонов, то есть сверхлегких — на несколько порядков меньше массы нейтрино — частиц, которые и являются носителями поля, обусловливающего возникновение биолокационного эффекта.

Ученые продолжают выдвигать новые гипотезы, ставить эксперименты...

Недавно в печати появилось сообщение Ю. Иориша, профессора, доктора технических наук, и Б. Туробова, старшего научного сотрудника,— они предложили объяснение механизма лозоискательства, не выходящее за пределы простых представлений физики, физиологии и психологии. Два явления, по их предположениям, играют существенную роль: идеомоторные движения, которые вызываются бессознательной реакцией на одно лишь мысленное представление о движении, и психологическая установка, иначе — готовность человека к определенной активности. Ученые считают, что «бессознательная реакция на совершенно различные, но вполне реальные физические сигналы, связанные с объектами поиска, и лежит, по-видимому, в основе всех лозоискательских эффектов». И далее: «Человек понимает язык природы. Взаимодействие человека и окружающей среды — вот какой представляется нам главная тема исследований ближайшего будущего».

Н. Сочеванов

Отверженный племени Онге

Родной язык Меда Кинга — английский; у него чистое литературное произношение, которое встречается далеко не у всех англичан. Во всяком случае, его отец, мелкий колониальный чиновник, так говорить не умел и в обществе джентльменов не был принят. Впрочем, путь в «приличное общество» отцу все равно был бы закрыт из-за жены, туземки из племени онге с острова Малый Андаман, где он отбывал службу.

Надо сказать, «общества» на острове и не было: трое белых — администратор, метеонаблюдатель (отец Меда) и фельдшер. Жили они все на побережье, где сразу за узкой полосой пляжа начинался лес; туда никто из белых не ходил — из-за непроходимости и, главное, из-за опасных лесных клещей, которые покрывали человека с ног до головы, стоило ему углубиться в чащу.

Еще на острове жило пятнадцать индийских кули, завербованных в вечно голодной Бенгалии.

В лесу обитали туземцы — иссиня-черные люди очень маленького роста: мужчины — метр тридцать, женщины и того меньше. Они избегали контактов с чужими, клещи к ним не приставали, а цвет кожи позволял быть незаметными, почти невидимыми, в резкой тени деревьев. Человек, непривычный к лесу, не различал их в зарослях, сам неотступно сопровождаемый зоркими глазами. И наложенные на тетивы отравленные стрелы могли настигнуть чужака в любой момент.

Мать Меда — Онгураи — осталась совсем одна, когда утонули в море ее отец и старший брат. Их выдолбленную из ствола лодку унесло в море во время лова черепах. Она была еще совсем девочкой, когда вышла к метеостанции, а Кинг ее накормил. Онгураи была истощена, слаба, и из одежды на ней был только «накинеге» — круглый пучок высушенных водорослей, укрепленный на пояске из гибкой лианы. Она так и осталась на станции, научилась говорить по-английски, готовить мягкую пищу белых, убирать. Через несколько лет она родила Кингу сына, которого назвали Мед.

Конечно, супругой Кинга в полном смысле слова ее никто не считал, но она жила в его доме и была матерью его ребенка. Кинг относился к мальчику неплохо, и его обижало, что администратор с женой не позволяют своим двум детям общаться с Медом.

Мистер Кинг запрещал Онгураи говорить с мальчиком на своем языке, но все же несколько слов Мед запомнил.

От матери Мед унаследовал очень темную кожу и крайне маленький рост. Ни на лице, ни на теле у него нет волос.

Это типично для онге, джарава, сентинельцев — трех племен, объединяемых обычно под общим названием «андаманцы».

Две с половиной сотни островов в Индийском океане, между Бенгальским заливом и Андаманским морем, вершины подводной горной цепи, окруженные коралловыми рифами, покрытые тропическими муссонными лесами,— это и есть Андаманы. Населены из них только четыре.

Самое крупное племя — джарава, насчитывающее сотни три человек, обитает в неприступных горах Среднего и Южного Андамана, а также в резервации на западном побережье. Горцы не пускают к себе чужих — индийских и бирманских поселенцев (да те не очень-то и стремятся в горы); джарава в резервациях существуют на подаяния. Они утратили свою культуру и не освоили никакой другой.

Сотни полторы сентинельцев охотятся в лесах Северного Сентинела, острова недоступного и не привлекающего к себе иноземцев. Кроме того, сентинельцы славятся своим недружелюбием и той меткостью, с которой посылают длинные отравленные стрелы.

Примерно сто человек племени онге, из которого происходила мать Меда, живут на Малом Андамане. Это лесные охотники и собиратели. Численность их — и так невеликая — постоянно уменьшается.

Наверное, и не осталось на Земле племен и народов, не изученных так, как племена андаманцев — маленьких чернокожих курчавых людей, пребывающих на уровне каменного века.

Андаманцы относятся к пигмеям— самым низкорослым людям планеты. Когда-то эта раса была распространена гораздо шире. Сейчас на Филиппинах еще живут пигмеи-аэта, на Малаккском полуострове — семанги, но в отличие от андаманцев они сильно смешаны с пришлыми монголоидными народами. Тем не менее всех их объединяют под названием «негрито», что в переводе с испанского означает «маленький негр». Однако, кроме цвета кожи, на африканцев они никак не похожи.

Еще Марко Поло описал андаманцев (с чужих слов) как всеядных людей с песьими головами. В это верили очень долго, ибо версию поддерживали уцелевшие арабские купцы, малайские и китайские пираты, бурями заброшенные к берегам архипелага. Маленькие свирепые люди всегда встречали их тучами стрел. В 1789 году английский моряк Арчибальд Блэр основал на острове Южный Андаман опорный пункт британской Ост-Индской компании. Ныне Порт-Блэр — единственный поселок городского типа на архипелаге. Живет там немного народу, но все же достаточно, чтобы занести на все обитаемые острова малярию, туберкулез и другие болезни. С того и началось вымирание коренных андаманцев. В 1859 году в Порт-Блэре построили тюрьму для осужденных участников сипайского восстания в Индии, и сто лет спустя тюрьма оставалась единственным кирпичным зданием на архипелаге. Заключенных присуждали к разным срокам. Но практически мало кто из них дожил до освобождения. А те немногие, кому удалось вернуться в Индию, разнесли мрачную славу об Андаманских островах...

В 1947 году независимая Индия унаследовала архипелаг, но у разоренной колониальным владычеством страны хватало и своих забот.

Меда Кинга отдали в миссионерскую школу в Порт-Блэре. Все-таки отец по-своему заботился о сыне. В школе оказался отличный учитель, который научил Меда литературному языку. Кто знает, правда, как занесло в Порт-Блэр такого образованного человека: на Андаманы ведь попадали не от хорошей жизни, и здешнюю английскую колонию составляли в основном озлобленные и спившиеся неудачники. Но даже их дети сразу же дали почувствовать Меду, что он — существо низшего порядка. Никто не хотел сидеть с ним за партой и спать в одной спальне. В душе мальчика зрело убеждение: надо любыми средствами убираться с островов. Что и в другом мире все может быть так же, он себе представить не мог — так хотелось верить, что будет иначе.

По языку и воспитанию европеец, Мед не мог найти себе (и не искал) места среди первобытных охотников-онге. Темнокожий, маленький и безбородый, он никогда не был принят белыми. Как раз когда он кончил школу, в Порт-Блэре бросила якорь шхуна, одна из многих в Бенгальском заливе, экипаж которых составляют люди всех цветов и оттенков кожи. На вопрос, чем занимается подобное судно и каков его маршрут, вряд ли ответит сам шкипер. Возят самые разные грузы. Нет грузов — нет и доходов. Но — и это было для Меда главным — никто не интересуется, кто ты и откуда родом. Однако и на этом судне Мед мог рассчитывать только на самую черную работу.

Проплавал Мед много лет, прежде чем попал вновь на Андаманы. Кое-какие деньги накопил, постарел. Пора настала обосноваться на суше. Еще раньше он вступил в переписку с индийским инспектором по делам коренного населения в Порт-Блэре и узнал, что отец его нашел себе работу в Калькутте. И уехал, бросив мать Меда без всяких средств к существованию. (Все-таки настоящей женой эту женщину из туземного племени он не считал.) Что же касается матери, то никакими сведениями о ней инспектор не располагал. Скорее всего она вернулась в лес к своему народу.

В Порт-Блэре дождался наконец суденышка до Малого Андамана, где живут онге, где родился Мед. По пути узнал, что появилась на острове Хат-Бэй — деревня новоселов — безземельных крестьян, индийцев и бирманцев. Государство платит им пособие, а они должны расчищать лес для полей и новых поселений.

...Новенькая дорога вела на север. Бульдозеры срезали заросли по сторонам дороги; дым походных кухонь обозначал лагеря дорожных рабочих. Но через четыре часа ходьбы дорога кончилась, как бритвой обрезанная. Начинался тропический лес без тропинок и просветов. Бывалый на море, неопытный в джунглях, он еще час продирался через подлесок, пока не вышел на пустынный берег моря.

Измотанный, он упал на белый песок.

И в тот же момент выросли перед ним трое нагих иссиня-черных мужчин. В руках они сжимали луки и стрелы. Как видно, они давно следили за ним, передвигаясь в густых зарослях стремительно и бесшумно.

Мед с трудом поднялся на ноги. Мужчины были ростом с двенадцатилетних мальчиков, и Мед, привыкший всю жизнь чувствовать себя малорослым, возвышался над ними, как взрослый меж детей. Лица, грудь и плечи людей были вымазаны белесой глиной.

— Я ищу Онгураи, мою мать, Онгураи, жену белого человека,— медленно и внятно произнес Мед по-английски, остро ощущая тоску от того, что не знает ни слова на их языке.— Онгураи, Онгураи...

Конечно же, люди не поняли ничего, но засмеялись, что-то заговорили — речь их была похожа на голубиное воркование, стали легко касаться его щек.

— Онгураи, моя мать,— повторил Мед.

Снова смех, воркование. Потом они крепко, но не грубо схватили его за руки и потянули за собой в лес.

...Уже позднее, пожив среди сородичей, Мед понял, зачем они трогали его щеки: проверяли, есть ли на них растительность. У настоящих людей, считают онге, на лице и на теле — ни волоска. Когда они убедились, что Мед — единоплеменник, они постарались показать ему, что их раздражает его одежда: настоящие люди ходят нагими. Одежда цепляется в лесу за колючки и сучки; в ней не пройдешь бесшумно, спугнешь дикую свинью или птицу.

В стойбище — два заслона от ветра и костер — его матери не оказалось. Где она, никто не знал: не в обычае онге спрашивать человека, куда и зачем он уходит.

Мед провел с онге неделю. Ходил с мужчинами на охоту. Раз убили дикую свинью. Два раза поймали на морском берегу черепах. Он пытался научиться собирать мед диких пчел так, чтобы они его не покусали. Онге всему учили пришельца — если он хотел. Если не хотел, оставляли в покое. Объяснялся Мед с людьми жестами и мимикой. Вспомнил несколько слов.

Мед многое понял за эту неделю. Узнал, что перед охотой мужчины вымазывают тело глиной. Что свои луки и стрелы всегда держат отдельно от женской утвари — сетей и раковин. Что в духов они не верят. Правда, считают, что на верхушке дерева над стойбищем живет Палуга — бессмертное существо, никак не вмешивающееся в жизнь людей. Но если его попросить, может помочь на охоте.

У онге нет ни вождей, ни шаманов. Нет частной собственности. Каждый может взять у другого все, что ему нужно: лук, стрелы, лодку. Человек принес с охоты добычу, любой может воспользоваться ею.

Мед оставил на пеньке часы, и их взяла какая-то женщина. Потом они ей надоели, и она положила их на землю, когда набирала воду. Там и оставила. Мед, который с трудом их нашел, попытался всем объяснить, что это его вещь, брать ее нельзя. Онге равнодушно выслушали. Потом часы кто-то снова взял.

Мед зажарил себе кусок свинины. Люди с интересом попробовали необычное кушанье, не оставив ему ничего. Правда, он и сам мог взять сырого мяса. Все это было для Меда необычно и мучительно. Он понял, что никогда не сможет стать одним из тех, кого хотел бы считать своими сородичами. Его никто не задерживал: хочешь уйти — иди. Есть ты в племени или нет тебя — племени все равно.

Идти, однако, по лесу до дороги стало чуть-чуть легче.

На пути к Хат-Бэй он встретил старую женщину. На голове она несла дюжину соломенных шляп и пестрое пластмассовое ведро, в руке сжимала зонтик.

Мед посмотрел женщине в лицо и окаменел: то была Онгураи, его мать. Она возвращалась из деревни поселенцев. Ведь она единственная умеет говорить по-английски и может обменивать лесную добычу на странные и забавные вещи, не очень нужные в быту онге, но приятные.

Безучастно посмотрела она на европейскую одежду Меда, отвернулась и равнодушно пошла дальше.

Мед вдруг ощутил острую ненависть к отцу, который выбросил Онгураи как ненужную вещь. Отцу, для которого темнокожий сын — чужой, напоминание о чем-то неудобном и неприличном...

Но неужели мать не признала его? Или не захотела?

Мед ясно понял, что и для онге, племени матери, он остается отверженным, чужим. Таким же чужим, как был всю жизнь в далеком от Малого Андамана мире, неведомом для племени онге.

Л. Мартынов

Часы Джеймса Кука

Впервые о часах Джеймса Кука я узнал из «Исторического очерка главнейших событий на Камчатке», принадлежащего перу дореволюционного историка А. Сгибнева. Известно, что весной 1779 года в Петропавловскую гавань вошли два корабля Третьей кругосветной экспедиции Джеймса Кука «Резольюшен» и «Дисковери». Самого Кука уже не было в живых: незадолго перед тем он был убит на Сандвичевых (Гавайских) островах. Его замещал совсем больной Чарльз Клерк. Корабли завернули сюда в надежде пополнить трюмы свежими продуктами, прежде всего мясом и мукой. Впрочем, англичане имели рекомендательное письмо от морехода Герасима Измайлова, с которым повстречались еще при жизни Кука на острове Уналашка (Алеутская гряда (На этот остров русского морехода забросила неутолимая страсть к плаваниям в неисследованных водах. Г. Измайлов причастен к ряду географических открытий. О жизни его, перенасыщенной событиями, рассказывается в книге Л. Пасенюка «В одиночку на острове Беринга, или Робинзоны и мореходы». М., «Мысль», 1981. (Прим. ред.))) . Измайлов, в частности, сообщал в Большерецкую канцелярию, что на всякий случай предупредил чужеземцев «с острову Лондону» о соблюдении мер предосторожности при входе в Петропавловскую гавань: «...я им представлял чтоб по прибытии в гавань отправили ялбот с поручением им сим репортом, а потом и кораблем. А естли кораблем пойдут без всякого знания, то будут по ним стрелять ис пушек».

«Ис пушек» не стреляли, но неожиданных гостей приняли все же с опаской. И лишь удостоверившись в мирных целях экспедиции, показали всю широту русского радушия и гостеприимства. Англичане встретились с начальником Камчатки премьер-майором Магнусом Бемом и его преемником капитаном Василием Шмелевым.

Корабли простояли полтора месяца, затем ушли на разведку в Берингов пролив, но, уткнувшись во льды, вынуждены были лечь на обратный курс. Тем более что экспедиции был обещан скот, в том числе две дойные коровы /«по слабости здоровья главнокомандующего... для пропитания молоком». Скот предстояло пригнать в Петропавловскую гавань из Нижнекамчатска. Не близкий край, гнали долго... Однако капитану Клерку не суждено было отведать камчатского молока — на подходе кораблей к гавани он умер. Похоронили его на берегу Авачинской бухты.

Премьер-майор Бем к тому времени уехал, и англичане имели теперь дело с капитаном Шмелевым. Впоследствии он доносил губернатору в Иркутск: «Оные гости нами, с Бемом, с надлежащим по званию их почтением, с оказыванием благопристойности, приняты и на собственном нашем кочте содержаны и по здешнему месту, сколько возможно, были довольствованы, т. е. чаем и сахаром снабжены из нашего кочта безнедостаточно, в чем они весьма довольными отзывались». Что подтверждается и в дневнике участника экспедиции помощника хирурга

Д. Самвелла: «Мы получили здесь немало припасов. Нам дали 20 голов скота и 230 пудов муки. За все это майор Бемцен не назначил и не допустил, чтобы капитан Клерк вручил ему обязательство, по которому выплата должна была производиться правительством...»

С англичан не взяли ни копейки, при том, что и скот, и мука на Камчатке стоили баснословно дорого и позарез нужны были самим камчадалам. Для англичан не жалели ни табака, ни чая, ни сахара, хотя все эти продукты шли здесь и вовсе на вес золота.

А. Сгибнев пишет: «За содействие экспедиции Бем впоследствии получил от английского правительства большую серебряную вазу, а Шмалев столовые часы, принадлежащие Куку». О которых, возможно, здесь и речи не возникло бы, не дай Сгибнев сноску, что подробности о них можно найти в статье господина Громова, опубликованной в 1853 году в газете «Северная пчела».

Эту статью я разыскал. Написана она протоиереем Прокопием Громовым — человеком в Сибири и на Камчатке когда-то известным,— может, и потому еще, что не чуждался он и сотрудничества в мирских изданиях. В статье сказано, что интересующие нас часы принадлежали не собственно Куку, а «морской экспедиции знаменитого Кука», и были подарены капитану Шмалеву во время второго посещения англичанами Петропавловской гавани «на память и в признательность за гостеприимство». После смерти Шмалева в 1799 году они перешли к камчатскому старожилу протоиерею Никифорову.

Когда Громов, в 1835 году переведенный из Иркутска на Камчатку, навестил Никифорова, тот был уже глубоким старцем. Любознательному гостю бросились в глаза большие часы, «прикрепленные к стене на безыскусственном из лиственничного дерева пьедестале». Их покрывал такой слой копоти, что трудно было разобрать, из чего они сделаны. Часы не ходили, и, вероятно, давным-давно. Громов пожелал их купить. Старец воспротивился, тоже понимая, что не в деньгах выражается цена этого испорченного часового механизма. «Нет,— сказал он,— пусть стоят над моей койкою, пока я жив, хотя и не ходят. По смерти моей старайтесь получить их от наследника». Едва старец умер, Громов за 300 рублей выкупил-таки часы у его племянника.

Вот тут-то начинается их следующая одиссея. Из Нижнекамчатска они были доставлены морем в Петропавловск. В те годы здесь проживало достаточно иностранцев, как торговцев, так и мастеровых, искавших легкой поживы. Они содрали с Громова немалую денежку за очистку часов от более чем полувековой грязи. Часы пошли!

И какие это были часы! Завод ключом на восемь суток. «Бой часов с репетициею». Футляр в виде башни — из красного дерева, на четырех бронзовых с позолотою лапах. По углам бронзовые украшения, сверху — бронзовая человеческая голова. Да еще наверху футляра по углам пять башенок из красного дерева, отделанных бронзой. Сквозь квадратную прорезь в циферблате «выказывается число месяца». Два кружка с указанием стрелками на слова: «Музыкальный перезвон. Нет перезвона». «Бой. Нет боя». (Разумеется, по-английски.) Выше кружков полукруг, «по дуге которого особая стрелочка показывает дни луны, а под дугою изображена среди звезд и сама луна, изменяющаяся согласно счисления дней». Наконец, еще полукруг, на котором «исчислены» музыкальные пьесы: марши, менуэты, колокольный звон — всего шесть пьес... Которая больше полюбится, можно повернуть нужную стрелку — и через каждые три часа пьеса будет повторяться. А хочешь, чтобы музыка играла непрерывно, тронь за «снурок» с правой стороны футляра. («Снурок с левой стороны служит для спроса: который час?»)

Остается добавить, что были часы довольно громоздки: более полуметра в высоту и четверть метра в ширину. Вот такое изделие фирмы Эрдели Нортона (Эрдели Нортон — весьма известный по тем временам часовой мастер. И мне подумалось, что часы его работы, подобные вышеописанным, могут экспонироваться в каком-нибудь из наших музеев. Скорее всего в Москве, в Политехническом. Решил проверить. Но коллекция часов в этом музее, против ожидания, оказалась немногочисленной, и Нортон представлен в ней единственными часами, да и то карманными. Правда, тоже достаточно сложными для конца XVIII века.— Л. П. ), что в Лондоне, оказалось в руках Прокопия Громова.

Но хотя часы и пошли, в музыкальном отделе не все оказалось в порядке и навести этот порядок в пределах Камчатки было некому. Выручил коллекционера американский купец Сноу, который в 1843 году отвез часы на Сандвичевы острова и возвратил два года спустя со счетом от мастера Бордмана из Гонолулу. В счете значилось: 8 пиастров собственно за починку да за то, что в починке часы были 15 дней, особая поденная оплата,— всего 68 пиастров. («При этом Сноу уверял, что часы в техническом и особенно историческом отношении обратили на себя внимание англичан, находившихся на Сандвичевых островах».)

Лишь в 1846 году оставил Громов Камчатку. «В течение 35-ти дней переезда до Охотска носились они (часы.— Л. П.) с хозяином на... судне «Иртыше» по морю, при свирепом осеннем разгуле ветров,— вспоминает сам Громов.— От Охотска до Якутска 30 дней везены были зимним путем, 200 верст на собаках, 500 верст на оленях и 300 верст на лошадях». На каком-то перегоне часы отстали от Громова и еще полгода-год путешествовали с неким купцом «2500 верст по Лене и 250 верст на колесах лошадьми».

Громов опубликовал свою статью семь лет спустя после описанных событий — часы продолжали исправно идти у него дома в Иркутске.

Что меня особенно привлекает в исторических свидетельствах и изысканиях, так это несоответствия. Когда не хватает фактика, подробности, того самого вскользь сказанного кем-то там в старину слова, которое и прояснило бы суть, схватило бы крепким узелком разрозненное, несогласующееся. Нет такого узелка — значит, есть поле для раздумий, домыслов, предположений, наконец, для дополнительного поиска.

Не обошлось без несоответствий и в нашей истории.

Сгибнев, например, утверждает, что часы, принадлежавшие Куку, подарены капитану Шмалеву английским правительством, так же как и серебряная ваза — премьер-майору Бему. Но у Громова сказано, что столовые часы эти были подарены Шмалеву во время второй стоянки английских кораблей еще в Петропавловской гавани! И этому больше веришь — едва ли английское правительство стало бы пересылать в Россию в качестве подарка столь неудобный предмет.

Советский ученый Я. М. Свет, знаток истории мореплавании и, в частности, жизнедеятельности Кука в комментариях к «Третьему плаванию Джеймса Кука» пишет только о вазе: «Британское адмиралтейство в 1781 году подарило М. Бему серебряную вазу с благодарственной надписью на латинском языке...» Да и то вазу ему Потемкин якобы не отдал, сказав, что она отныне собственность русской нации и место ей в музее.

О столовых же часах Кука в комментариях ни слова!

Похоже, часы Шмалеву подарены все-таки на Камчатке. Если, конечно, вообще подарены. Бем, например, решительно отказывался брать что-либо у англичан (в 1799 году не принял даже предложенную ему английским правительством пенсию, хотя жил у себя в Прибалтике в бедности). Он взял у Клерка лишь этнографические коллекции, собранные на океанических островах, которые за свой счет вез до самого Петербурга, где и сдал в целости и сохранности для передачи императрице. Вот уже два столетия они являются украшением экспозиции сначала Кунсткамеры Академии наук России, а затем Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого. И попросил (но не безвозмездно) пороха и свинца, в чем охотники-камчадалы испытывали нужду.

Другое дело — подарки личного характера, что-нибудь такое на память. Быть может, в их числе обнаружатся и столовые часы?

Самвелл, например, сообщает, что еще в первое посещение гавани капитан Клерк передал для сына Бема серебряные часы (надо полагать, карманные) .

Несколькими неделями позже «в награду за службу» капитан Клерк вручил часы слуге Бема Иоганну Порту (Поту), в эти дни неутомимо выполнявшему обязанности переводчика. Опять часы. Но какие именно? Не исключено, что и столовые. Быть может, те, о которых идет речь...

Что же касается капитана Василия Шмалева, то новый руководитель экспедиции капитан Гор подарил впоследствии кое-что и ему, а именно: золотые часы, винтовку, набор ножей в футляре и «некоторое количество рома».

Значит, золотые часы, а не столовые? Что, видимо, более соответствует и положению Шмалева в качестве начальника Камчатки, и его заслугам перед чужеземной экспедицией. О столовых же часах, подробно здесь описанных, в дневниках англичан тоже ни слова.

И все-таки можно предположить, что англичане просто не придали значения этому подарку, а потому и не упоминали о нем. Если только это не те самые часы, которые были вручены Порту. Порт же, сопровождая Бема в качестве слуги, был просто не в состоянии взять их с собой и оставил либо продал Шмалеву. А уж слава пошла такая, что чудные часы в доме Шмалева подарены англичанами именно ему.

Предположение достаточно убедительное, но и оно кое в чем не согласуется с дальнейшим развитием событий. Дело в том, что Шмалев не очень ладил со служителями культа на полуострове. Так, когда в 1791 году священник Верещагин вознамерился пуститься в очередной вояж на Курильские острова «для проповеди слова Божьего», Шмалев, тогда начальник гавани, не пустил его, а в Охотск управляющему краем донес: «Это большое отягощение камчадалам, а потому самому Богу, яко милосердному человеколюбцу, приятно быть не может, таким образом доставление проповеди слова Божьего. Все духовные лица отправляются на острова только для своих выгод». Когда же камчатский протоиерей Никифоров попытался урезонить Шмалева, начальник гавани в пылу ссоры вырвал у него клок бороды.

Но постойте, постойте! Ведь это же тот самый «старец» Никифоров, у которого лет сорок спустя пытался купить «часы Кука» Прокопий Громов! Тогда каким же образом, будучи собственностью Шмалева, они очутились у священника? Вряд ли их преподнес ему сам Шмалев...

Опять несоответствие. Да были ли часы вообще у Шмалева, хотя, по словам Громова, молва утверждала, что капитан якобы отблагодарил англичан за них семьюстами шкурками? Возможно, и отблагодарил, только за другие часы — за золотые. И за винтовку — нарезное оружие в те времена весьма ценилось. Было, как говорится, за что!

И все же мы располагаем фактом: в 1835 году на Камчатке фигурировали столовые часы виртуозной английской работы — и появились они здесь именно после визита кораблей «Резольюшен» и «Дисковери».

Конечно, подобные часы — историческая реликвия, даже если они не принадлежали Джеймсу Куку лично. Жаль, что всякий след их ныне потерян. Они были бы ценны для нас и как знак благодарности за гостеприимство, за бескорыстную поддержку чужеземных мореплавателей в трудную для них минуту.

Однако сохранился рассказ о них — и то уже хорошо.

Леонид Пасенюк

Открытые дважды

В 1865 году морской офицер и действительный член Русского географического общества Николай Шиллинг опубликовал в «Морском сборнике» большую статью под названием «Соображения о новом пути для открытий в Северном Полярном океане». В ней, основываясь на анализе морских течений, дрейфа льдов и маршрутов мореплавателей, «увлекаемых на сотни миль, часто против ветра, при тщетных усилиях экипажа», Шиллинг сделал смелое предположение о существовании неоткрытых земель в северной части Баренцева моря между Шпицбергеном и Новой Землей. «Вряд ли,— писал он, — одна группа островов Шпицбергена в состоянии удержать огромные массы льда, занимающие пространство в несколько тысяч квадратных миль, в одинаковом положении между Шпицбергеном и Новой Землей. Не представляет ли нам это обстоятельство... право думать, что между этим островом и Новой Землей находится еще не открытая земля, которая... и удерживает льды за собой?»

Однако, как бы смело и уверенно ни прозвучало такое предположение, оно все равно требовало доказательств. Необходима была экспедиция. К счастью, Николай Шиллинг нашел единомышленников.

В 1870 году Н. Шиллинг избирается в Географическом обществе председателем Комиссии по снаряжению экспедиции в северные моря, куда вошли видные русские географы и путешественники, среди которых были Александр Воейков,

Петр Кропоткин, Михаил Рыкачев, Петр Семенов. Через год комиссия представила доклад с подробным обоснованием экспедиции.

Российские географы мыслили широко и ставили перед собой крупные комплексные проблемы, стремясь «искоренить ложные представления о жизни на Севере и о ничтожности его промышленных сил». Предполагалось изучить географию и земной магнетизм, северные сияния, приливы и отливы, морские течения, давление атмосферы, ветры, температуры, точки наибольшего холода, бури в северных морях, оптические явления и образование льдов, геологию, палеогеографию, ботанику, зоологию и многое другое.

В те времена полярная акватория была изучена до обидного мало. Кропоткин писал, что пространства северного океана «остаются нам так же неизвестны, как и скрытая от нас часть поверхности Луны... Мы не можем сказать даже, что ожидает мореплавателя уже в незначительном расстоянии от сибирских берегов: необъятная ли масса грязно-зеленых вод, переполненных микроскопическими водорослями... постоянно скованная толстыми ледяными покровами... или же, наконец, там расстилаются молчаливые материки с их тяжелыми скалами, которые изрыты могучими ледниками и оторочены снегами...».

Для осуществления задуманной экспедиции, по расчетам, требовалось около 40 тысяч рублей. Но министерство финансов в предоставлении этих средств отказало.

Экспедиция не состоялась. А спустя два года австрийские лейтенанты Юлиус Пайер и Карл Вайпрехт, дрейфуя на деревянном пароходе «Тегетхоф», затертом во льдах Баренцева моря, случайно открыли новый архипелаг. Пайер назвал его Землей Франца-Иосифа.

Вот так и получилось, что неведомая земля была открыта дважды. На современные морские карты нанесены около 190 островов этого обширного полярного архипелага, их общая площадь более 16 тысяч квадратных километров.

Но в докладе о снаряжении экспедиции в северные моря было предсказано еще одно открытие. «Рассматривая карту Северного океана,— писал Шиллинг,— невольно приходишь к убеждению, что между Беринговым проливом и полюсом или около тех мест должна находиться до сих пор не открытая земля, берег которой имеет такое направление, что отражает от себя общее течение полярного моря и направляет его к востоку...» Так было подмечено существование в Северном Ледовитом океане двух главных систем течений и примерно определено положение линии их раздела. Н. Шиллинг, а вслед за ним П. Кропоткин предполагали существование «непрерывного ряда островов, удерживающих льды в постоянном положении к северу от Берингова пролива». Ученые были весьма близки к предсказанию подводного хребта Ломоносова и островов Северной Земли.

Спустя почти 30 лет П. Кропоткин вспоминал в «Записках революционера»: «Земля, которую мы провидели сквозь полярную мглу, была открыта Пайером и Вайпрехтом, а архипелаг, который должен находиться на северо-восток от Новой Земли (я в этом убежден теперь еще больше, чем тогда), так еще не найден».

Второе научное предвидение Н. Шиллинга и П. Кропоткина подтвердилось в 1913 году, когда экспедиция на судах «Таймыр» и «Вайгач» под командованием Б. Вилькицкого прошла вдоль восточных берегов неизвестного архипелага, именуемого теперь Северной Землей.

Конечно, не все было безупречно в гипотезах Н. Шиллинга и П. Кропоткина. Это ясно теперь, когда детально изучены законы, управляющие арктическими течениями и переносом льдов. Но факт предсказания новых земель на основе анализа карт бесспорен. Интересно, что эта методика получила развитие и в трудах других полярных исследователей.

В 1924 году советский океанограф В. Визе, изучая судовой журнал паровой шхуны «Св. Анна», на которой в 1912 году дрейфовала во льдах Карского моря экспедиция под начальством Г. Брусилова, неожиданно столкнулся со странным явлением. Когда на карту были наложены маршрут дрейфа и направление ветров, выяснилось их резкое расхождение, не находившее объяснения в распределении морских течений. «В качестве объяснения отклонения движения льдов,— писал В. Визе,— прежде всего, естественно, напрашивается мысль о присутствии на норд-ост-ост от «Св. Анны»... земли». Ученый не только рассчитал, но и нанес на карту положение предполагаемого острова, а уже в 1930 году экспедиция под начальством О. Шмидта на ледоколе «Седов», пройдя от северной оконечности Новой Земли на северо-восток, обнаружила предсказанный остров.

Вот как описывает его открытие сам Владимир Визе: «13 августа «Седов», пройдя 79-ю параллель, шел разреженным льдом на восток и вскоре вышел на чистую воду. Вечером капитан «Седова» В. И. Воронин спустился с мостика в кают-компанию и объявил: «Земля впереди». Когда участники экспедиции высыпали на палубу, они могли убедиться в том, что земля, теоретически открытая шесть лет тому назад за письменным столом, теперь открыта фактически». Остров был назван именем В. Ю. Визе.

По мере накопления океанографических наблюдений в Северном Ледовитом океане стали появляться все более подробные карты, а они, в свою очередь, дали основания для новых предвидений. Постепенно стали вырисовываться контуры вполне определенной научной методики, связанной с анализом по картам морских течений.

В 1932 году профессор Вс. Березкин обработал наблюдения, собранные участниками гидрографической экспедиции, плававшими на судне «Таймыр». Проведя математические расчеты, он получил картину распределения давлений в водной толще и построил «Динамическую карту постоянных течений северо-восточной части Карского моря». И вот на ней Березкин обнаружил раздвоение потока Енисейского течения в районе широты 78 градусов и долготы 82 градуса. Он был вполне уверен, что это свидетельствует о «поднятии дна в этом районе или о еще не открытом острове». В двух местах на карте, где стрелки течений круто разворачивались, словно огибая препятствие, Березкин обозначил: «Предполагаемая земля». И он опирался не на догадки, а владел надежным методом предсказания. Прогноз оказался поразительно точным. В сентябре 1933 года ледокол «Челюскин» в одном из отмеченных районов открыл остров Уединения, который прежде был неверно положен на карты. А еще через два года высокоширотная экспедиция на ледоколе «Садко», выполняя промерные работы в другом указанном Вс. Березкиным районе, обнаружила небольшой участок суши, названный в честь начальника экспедиции, известного полярного исследователя, островом Ушакова. Как и было предсказано, остров находился на «поднятии дна» — обширном мелководье Садко, в северной части возвышенности, носящей теперь название Центрально-Карской.

Советский географ, океанограф и картограф Ю. Шокальский писал: «Карта есть главнейшее орудие для географа. При ее помощи он подготавливает свои исследования, на нее наносит полученные результаты, которые, в свою очередь, будут служить ему ступенью для дальнейшего движения вперед. Карта есть то удивительное орудие изучения земного шара, которое одно только и сможет дать человеку дар провидения».

Что же делает карту инструментом для прогнозов и открытий? Как сообщает она исследователю «дар провидения»?

Можно сказать, что карты — это «географический микроскоп», который дает подробное крупномасштабное представление об объекте, позволяя детально исследовать скрытую его структуру и связи. Но она и «телескоп», который способен охватить обширные пространства, вплоть до планеты в целом.

То, что было прежде лишь счастливыми догадками ученых, выросло в научный картографический метод исследования. Суть его, как считает видный советский картограф К. Салищев, «состоит во включении в процесс познания действительности промежуточного звена — географической карты, модели изучаемых явлений. При этом карта выступает в двоякой роли — в качестве средства исследования и как его предмет, заменяющий «реальные объекты, изучение которых невозможно или затруднительно».

Конечно, на земном шаре не осталось уже неоткрытых островов, но и теперь по картам делают замечательные открытия. Полученные в наши дни космические снимки представили взору ученых сетку планетарной трещиноватости, систему вытянутых на многие сотни километров трещин и разломов, пересекающих поверхность Земли. Они определяют положение горных хребтов и крупных речных долин, очертания материков и океанических впадин. Более того, замечено, что такие же системы рассекают поверхности Марса, Венеры, Луны. Они хорошо видны на новейших картах этих планет, составленных по съемкам с космических межпланетных станций.

Вспомним гипотезу о существовании на Марсе вечной мерзлоты, развитую советским планетологом Р. Кузьминым. С помощью картографического метода и математических расчетов он определил глубины залегания мерзлых пород, их мощность, структуру. Гипотеза воплотилась в новые карты, на которых уже подробно представлена картина глобального распределения марсианской мерзлоты.

Анализ карт позволил ученым сформулировать теорию дрейфа континентов. Толчком для нее послужило подмеченное еще Альфредом Вегенером поразительное сходство очертаний окраин Африканского и Южноамериканского материков, разделенных Атлантическим океаном. Сейчас геологи собрали много достоверных свидетельств в пользу теории больших горизонтальных перемещений литосферных плит — движения материков. И многие доказательства и факты добыты в ходе тщательного изучения и сопоставления геологических, палеогеографических и палеоклиматических карт.

Картографический метод обеспечивает многие практические изыскания. Установлено, например, что строение земных недр отражается в деталях рельефа местности, в распределении возвышенностей и понижений, сильно расчлененных участков, в конфигурации речной сети. Значит, с помощью картографического метода можно решить обратную задачу: по точным топографическим картам прогнозировать геологические структуры и — что особенно ценно — приуроченные к ним полезные ископаемые: нефть, газ, уголь, рудные зоны, ареалы россыпей.

Известно, что растительность и почвы — чуткие индикаторы водного режима. Следовательно, по геоботаническим и почвенным картам можно предсказать распределение подземных вод, их циркуляцию, степень минерализации и другие детали гидрогеологической обстановки. А это очень важно в районах, плохо обеспеченных водными ресурсами.

По сериям зоогеографических, климатических, геохимических карт удается выявить причины, вызывающие некоторые природные очаговые заболевания, предугадать пути возможного распространения эпидемий и ареалов болезней.

Всем известны карты метеорологических прогнозов, сейсмической активности и лавинной опасности, нефтегазоносности и алмазоносности территорий, миграции населения, урожайности окружающей среды и последствий воздействия человека на природу.

Очень важно, что карты позволяют отразить целый набор вариантов будущей ситуации. Можно, например, составить карты разных систем мелиорации или обводнения территории, показать на них границы осушаемых или затопляемых земель, новые пастбища и сельскохозяйственные угодья. С другой стороны — отразить неблагоприятные последствия: ареалы засоления почв, области подъема грунтовых вод, заболоченные леса...

Открытия и прогнозы по картам в тиши научных лабораторий продолжаются. Но теперь исследователи полагаются не только на творческую интуицию, в их распоряжении быстрый и эффективный картографический метод исследования.

А. Берлянт, доктор географических наук

Кир Булычев. Город Наверху

Продолжение. Начало в № 7.

— Вот и мы,— сказал ласково человек в черном.— Трубарь Крони? Рад. Очень рад. Меня зовут Мекилем, а прозвище у меня Мокрица. Непохоже, правда? И обидное прозвище, и непохоже.

— Не мне судить,— пожал плечами Крони.

— А ты, я вижу, наивен и оттого нагл,— отметил Мекиль.— Ты знаешь, кто я такой?

— Господин Мекиль, по прозвищу Мокрица,— сказал Крони.

Спел ткнул ему в шею кулаком.

— Они меня всегда бьют,— пожаловался Крони.

— Кто они? — Голос стал совсем ласковым.

— Господин стражник Спел.

— А зачем ты на него жалуешься? Тебе разве никогда не говорили, что господин Мокрица не знает жалости?

— Я с вами не встречался раньше, господин Мекиль.

— Ты сообразителен. Если бы назвал меня сейчас Мокрицей, я бы приказал Спелу вышибить из тебя дух.

— Так точно, господин Мокрица.— Какой-то черт потянул Крони за язык.

Спел колотил его палкой и рукой одновременно. Будто взбесился. Крони скорчился, закрывая голову.

— Хватит,— сказал Мекиль.— Иди к столу. Крони с трудом выпрямился, в глазах круги.

— Не надо было тебе, Спел, так стараться. Я верю, что ты хороший мальчик и далеко пойдешь. А этот Крони мне нравится.

— Мне тоже, господин Мекиль,— сказал Спел.— Его учить надо.

— Ох как ты прав, как ты прав! Он ведь по незнанию попался в лапы нечестивцев, которые не верят во всемогущего бога Реда и которым он носил оружие.

— Какое оружие? — удивился Крони.

— Которое ты нашел сегодня утром и о котором забыл сообщить мастеру. Подвел его. Он, наивный, полагал, что делает хорошо, скрывая от нас, что ты не вернулся со смены. Сам послал трубарей тебя искать, а нам не сообщил. И его пришлось наказать. Он теперь сидит в темнице, а его дети голодают.

Мокрица был искренне расстроен. Ну, прямо до слез.

— Отпустите его,— попросил Крони.

— Каждый, кто владеет секретом, виноват. Каждый, кто не проявляет послушания, виноват. Откуда это?

— Из книги Закона,— сказал Крони.

— Значит, мастер виноват. И мы с тобой ничего не можем поделать. Ясно?

Крони молчал. Как тут мастеру поможешь?

— А теперь расскажи нам, дорогой, кто послал тебя искать библиотеку и что ты там нашел?

Значит, на Чтении был человек Мекиля. Но об инженере Рази они пока не спрашивают. Может, его и не поймали.

— Я был в подземелье,— сказал Крони. Что скрывать. Об этом он говорил при всех.— Я заблудился, и на меня напала стая крыс. Блуждал целый день и выбрался наружу только вечером. И вот когда я шел домой...

— Хватит,— сказал Мокрица устало.— Какой ты все-таки скучный человек. Безо всякого воображения. Я бы на твоем месте придумал историю, которую нам пришлось бы долго распутывать.

Он перегнулся через стол и нажал кнопку на сером пульте.

Получилась короткая пауза. Крони огляделся.

Кабинет был почти пуст. Стены были гладкие светло-коричневые, но трубарь заметил в углах потеки. Стена за столом была затянута шторой, и Крони решил, что там еще одна дверь.

Мокрица резким движением отодвинул штору. Крони ошибся. Там была не дверь. Там было большое окно, за ним пещера с низким потолком. В пещере горел открытый огонь. К железному стулу был привязан Сухорукий. Вернее, то, что осталось от Сухорукого. Огонь горел под стулом, и Крони показалось, что он чувствует запах горелого мяса. Мокрица опустил штору.

— Там будешь и ты,— сказал он.— А пока мне хочется поговорить с тобой мирно.

Вторая дверь оказалась совсем не там, где Крони ожидал ее увидеть. Мокрица нажал на кнопку, и часть стены отодвинулась.

— Не бойся,— сказал Мокрица.— Идем. А ты, Спел... Впрочем, иди и ты, а то кто знает, что взбредет в голову этому трубарю.

Следующая комната была невелика, но так же ярко освещена. Посреди низкий стол, на нем — сундучок Крони, отдельно — вещи, найденные в нем, наконец, то, что было у трубаря в карманах.

Крони даже удивился такому богатству. Он о многом просто забыл.

Мокрица ткнул пальцем в Картину.

— Откуда это? — спросил он.— И что это такое?

— Случайно нашел, когда от крыс убегал.

— Опять ложь, опять обман. Ну а что здесь нарисовано?

— Раньше люди наверху жили,— сказал Крони.— Где светло и потолок выше, чем здесь.

— А потом? — Мекиль вроде бы заинтересовался.

— А потом чистые, такие, как ваша милость, увели людей внутрь, сюда, чтобы заставить их на себя работать.

— Да ну? — удивился Мокрица.— Первый раз о таком слышу. Теперь расскажи мне, трубарь, вот об этом.

Мокрица поддел пальцем обойму от пистолета. Запасную обойму, которая осталась в кармане у Крони.

— Ума не приложу,— сказал Крони.— Никогда не видел.

Мекиль рассуждал вслух, будто Крони не было рядом:

— Это обойма от армейского пистолета. Трубарь — дурак, но не последний. Почему там не быть оружию? Когда эвакуировали сектора, была спешка, кое-что и позабыли. Но даже дурак трубарь сначала берет пистолет, а потом уж запасную обойму. А куда он дел пистолет?

Мокрица поглядел Крони в глаза, и тот на всякий случай зажмурился. Мокрица засмеялся.

Крони открыл глаза. Его никто не бил. Мокрица задумался. И тут Крони удивился. Стражник Спел протянул за спиной Мекиля руку и снял что-то со стола. Что это могло быть?

Стражник ударил Крони палкой по плечу, и удар был слабым. Слабым, будто Спел и не хотел бить трубаря.

— Не жалей,— сказал Мокрица.

И тогда Крони понял, что взял со стола стражник. Это был опознавательный знак того человека, что умер в подземелье.

Крони взвыл.

— Не убей,— сказал Мокрица.— Что-то тут еще должно было лежать. Забыл...— Мокрица разглядывал барахло, набранное Крони в подземелье.

Крони Мокрице не поверил. Забыть о таком! Трубарь почувствовал, как напрягся, замер Спел.

— Ну, ладно,— сказал Мокрица,— если ты обещаешь вести себя хорошо, мы не будем тебя сегодня мучить. Пора спать. Правда?

— Правда,— облегченно выдохнул Крони.

— Ты, оказывается, шутник,— удивился Мокрица.— И в самом деле думаешь, что мы отпустим тебя отдыхать, не спросив, кто тебя затянул на Чтение, кто послал искать оружие?

— Честное слово, я не искал оружия.

— Верю, что не искал. Тем хуже — нам придется узнать, что же ты искал. И кстати, когда будешь рассказывать, не забудь вспомнить, кому отдал пистолет. Я отвечаю за безопасность города и не могу допустить, чтобы пистолетами владели плохие люди. Отведи его, Спел. Все, как обычно. Только не до смерти. Потом он пойдет вниз, покажет, где оружие. Да, вот еще что. Ты не подскажешь мне, Спел, чего не хватает из предметов, изъятых у государственного преступника трубаря Крони?

— Не знаю, директор Мекиль,— ответил Спел беззаботно.— Я же не чистил его карманов.

— Ну конечно, конечно, прости меня, мальчик.

Для того чтобы попасть в камеру пыток, им пришлось пройти длинным коридором. Крони старался ни о чем не думать и не вызывать в воображении комнату и тело Сухорукого.

Спел шел совсем близко.

— Не оборачивайся,— заговорил стражник быстро.— Делай, как я тебе скажу, но ни слова Мокрице. Меня погубишь и себя не спасешь. Как войдешь в комнату, падай на колени, кричи, что все расскажешь.

— Но я не расскажу.

— И не нужно. Это уж моя забота. Только разыграй ужас. Он будет следить за тобой. Испугаться тебе нетрудно...

Спел распахнул дверь, и из камеры пахнуло горелым. Стражник ткнул Крони в спину чем-то острым. Крони ввалился в камеру. Сухорукого не было. Вместо стекла между камерой и кабинетом Мокрицы было темное глубокое зеркало.

Крони и не надо было разыгрывать ужаса.

Палачи надвигались с двух сторон, и длинные мокрые веревки волочились за ними по пятнистому полу.

— Не надо! — закричал Крони.

Палачи приближались не спеша, куда им спешить? Крони рухнул на колени. Все равно не держали ноги.

— Я все скажу! — бормотал он, хотя ему казалось, что кричал.

Стало темно, он полетел куда-то в пропасть, к Огненной Бездне...

— Мне нужно к нему,— сказал знакомый голос.— Я по поручению его милости. Ты меня знаешь.

— Как же не знать,— ответил другой голос, но такой же далекий.

Что-то прохладное дотронулось до носа Крони. И взорвалось едким и отвратительным запахом. Его хотят задушить! Трубарь рванулся, но его держали.

— Спокойно,— сказал Спел, и Крони узнал его голос.— Сейчас ты придешь в себя.

Крони открыл глаза. Спел убрал влажную тряпку.

— Что случи...— попытался спросить трубарь, но закашлялся.

— Молчи,— прошептал Спел. И тут же вслух: — Бредишь, голубчик. Ну мы тебя быстро в норму приведем.

Стражник протянул к глазам Крони опознавательный знак.

— Где ты это нашел? — прошептал он.— Ты убил его?

Крони отрицательно покачал головой.

— Я ухожу,— прошептал Спел.— Не открывай глаз. Никто не должен знать, что ты пришел в себя. Как Мекиль уйдет, я вернусь.

...Крони заснул незаметно и так крепко, что Спелу пришлось долго пинать и расталкивать его.

— Вставай и шагай за мной,— сказал стражник.

— А ты отпустишь?

— Не знаю еще.

— Так я здесь останусь.

— Ну и оставайся. Я пошел.

— А Мокрице скажу, что ты знак взял.

Крони не успел мигнуть, как Спел завернул ему руку за спину, так что трубарю пришлось согнуться вдвое, и толкнул к двери.

— Думаешь, буду с тобой церемониться? В любой момент могут войти. Мне будет плохо. Тебе наверняка конец.

— Я сам пойду,— сказал Крони.— Ладно, отпусти.

— Нет, номер не выйдет. Ты мне не веришь — я тебе и подавно. Если кто встретится: я тебя веду на допрос.

У двери валялся мертвый охранник. Он был задушен — лицо синее, голова свернута набок.

— Это ты? — спросил Крони, содрогнувшись.

— Нет,— сказал Спел.— Это ты его задушил и удрал.

— А потом ты меня так же, как этого, да?

— Все может быть. А ну шевелись!

Они оказались на большой улице. Навстречу, опустив голову, чтобы не увидеть лишнего, шел уборщик.

Спел затолкнул Крони в узкий проход между двумя домами, где была лестница в скале. Такая узкая, что двоим не разминуться. Наверху — дверь. Они прошли в нее, и Спел задвинул засов.

— Считай, что ты спасся,— сказал он.

— Я у тебя дома? — спросил Крони.

— Нет. Ко мне он может заглянуть.

— Может,— согласился Крони.— Он знает, что ты взял опознавательный знак.

— Я дурак,— сказал Спел.— Как увидел имя, не удержался.

Он зажег свет. Комната была невелика, но такой Крони еще не приходилось видеть. Стены были обтянуты материей с узорами. Если ее разрезать на платья, то хватило бы всему кварталу. Толстая материя с торчащим ворсом устилала пол.

— Присаживайся,— сказал Спел.

Крони не решился. Сиденья были тоже покрыты материей.

Спел ушел. Было очень тихо. Портьера, за которой скрылся молодой офицер, чуть покачивалась. Потом оттуда донеслись приглушенные голоса.

«Если когда-нибудь выберусь и расскажу об этом,— подумал Крони,— никто не поверит».

Портьера отодвинулась, и в комнату в сопровождении Спела вошла высокая девушка.

Девушка была красива, и не с кем было ее сравнить. Женщины внизу не бывают молодыми и красивыми. Грань, отделяющая детство, крикливое, голодное, от старости, узловатых от работы рук, обтянутых дряблой кожей,— эта грань внизу незаметна.

Крони мельком видел дочерей и жен торговцев и мастеров. Не было среди них такой, кого Крони захотел бы увидеть еще раз.

На вошедшей девушке было платье ниже колен. Внизу же женщины носили короткие платья — так меньше материи уйдет. У девушки были длинные волосы. Внизу все стриглись коротко — длинных волос не промоешь и не выгонишь из них насекомых.

Девушка была в сандалиях белого цвета — женщины внизу ходили босиком, и ноги их опухали от сырости.

Крони стоял в оцепенении. Удивительно, но сначала он увидел одежду, а лишь потом лицо. Это было лицо необыкновенное, доброе и прекрасное.

Девушка была печальна и не сразу заметила трубаря, она смотрела сквозь него, глаза ее, полные слез, блестели.

— Я так и знала,— сказала она, словно сама себе.— Я так и знала, что он умер. Это странно, что я живу и ты живешь...

— Гера,— громко сказал Спел,— это тот трубарь.

— Как тебе удалось провести его сюда? — Девушка словно проснулась.

— Он упал в обморок при виде орудий пыток. Даже Мокрица поверил.

— Поверил? Мокрица никому не верит.

— Я все ловко сделал.

Гера уселась в кресло. Крони остался стоять.

— Расскажи о Лемени, О том, у кого ты взял знак. И тогда Крони вспомнил.

— Вы Гера Спел? — спросил он.

Гера закашлялась, вынула из широкого рукава белый платок, приложила к губам.

— Он говорил тебе о моей сестре? — спросил Спел.

— Говорил.

— Если говорил, был жив,— сказал Спел.

— Он потом умер,— сказал Крони.— Он умирал, а я принес ему воды. Он мне рассказывал. Потом умер.

— Где?

Гера поднялась с кресла и подошла совсем близко к трубарю. От нее приятно пахло. Глаза у нее были синие, а на платке, который она все еще держала у рта, пятно крови.

— Рядом с Огненной Бездной. У города Предков.

— Ты там был? — удивился Спел.— Врешь.

— А Мокрица мне поверил.

— Он был жив вчера? — спросила Гера, словно не могла поверить.— Почему он умер?

— Он был худой и больной. В нижних ярусах нельзя прожить и одного дня.

— А ты знаешь, что он ушел отсюда три десятка дней назад? — сказала Гера.

— Что же вы его не выручили?

— Директора решили, что он должен умереть, потому что нарушил закон,— сказал Спел, кривя маленький красивый рот.

— Он был инженером,— сказала Гера.— Его бы не тронули, если бы не Мокрица. Мокрица боялся Леменя. Тебе этого не понять.

— Не понять, ваша милость? — удивился Крони.— А меня здесь считают чуть ли не за главного заговорщика.

— Не хвались, трубарь,— сказал Спел.— Ты скот.

— Мы скоты,— разозлился Крони,— потому что нас держат взаперти. Мы грязные, вшивые, и если нас пустить в вашу комнату, госпожа, мы бы сорвали со стен всю эту материю и разорвали ее на платья нашим женщинам, которых мы бьем. Но виноваты в этом ваши отцы и ваши деды. Это они отняли у нас Город Наверху, где светло и можно мыться каждый день. Там мы ничем бы не отличались от вас.

— Чепуха,— сказала прекрасная Гера Спел.— Мы родились от разных предков. Ваши предки, как черви, копались в грязи.

— Постой-ка,— произнес вдруг Спел.— Погоди, как зовут инженера, который вбил тебе в голову эти мысли?

— Инженер... Зачем тебе знать, стражник? Ты его не поймал.

— Рази,— подсказала Гера.— Конечно, этот чудак Рази. Ты помнишь его? Он приходил с Леменем. Ты знаком с Рази, трубарь?

Крони не ответил.

— Вот кому он отдал пистолет! — воскликнул Спел.— Мокрица дорого бы дал за эту весть.

— Забудь о своем Мокрице,— прервала его Гера.— Ты как маятник часов. Ты всегда был такой.

— А кто вытащил Леменя и помог ему убежать?

— Помог, потому что Лемень кое-что знал о тебе.

— И этого трубаря я спас.— Маленький рот Спела дергался как от боли.

— Ваша милость,— вмешался в спор Крони.— Если случится, как мы хотим, то не будет грязных и уродливых людей. Как только мы найдем путь наверх, все изменится.

— Какой еще путь наверх?

— Туда, где всегда светло. Где потолок высоко и растут деревья,— сказал Крони.

— Где ты наслышался такой чепухи? — спросила Гера тихо.

— Он нашел какую-то картину, когда искал оружие,— вмешался Спел.

— Я искал не оружие,— перебил его Крони.— Мне была нужна библиотека, чтобы найти там книги о Городе Наверху. Я верю в Город Наверху.

— Ты наивен как ребенок, трубарь,— усмехнулась Гера.

Крони стало грустно. Он вдруг понял, что Гера не знает его имени: он для нее безликий трубарь.

— Что говорить? — сказал Крони.— Если даже меня убьют и инженера Рази убьют, как вашего Леменя, госпожа, все равно будут другие люди. Главное — успеть выйти туда, пока мы не перемерли здесь. Вам, госпожа, тоже плохо под землей.

— Что ты сказал? — вздрогнула Гера, словно Крони задел ее грязной рукой.

— Вы кашляете, госпожа, как кашляют женщины внизу. Вы сделаны из такой же плоти, что и они. Хоть вы очень красивая, красивее всех женщин в городе, если вы не уйдете наверх, то умрете.

— И к лучшему,— сказала Гера и улыбнулась, глядя в глаза трубарю, будто увидела его впервые.— Как тебя зовут, трубарь?

— Крони,— сказал он.— Мой отец тоже был трубарь.

— Крони,— сказала Гера тихо.— Ты узнал такое, о чем твои соседи и другие трубари не знают. И не узнают никогда, потому что нельзя давать знания всем. От знаний рождается беспокойство, а от беспокойства — вражда и неутоленность. Ты вообразил себя всезнающим. Инженер Рази не останавливал, а, наоборот, подогревал твое беспокойство, в чем его великое преступление перед Порядком.

— Рази говорил, что есть Город Наверху. И он есть. Мы с инженером...

Крони заметил, как переглянулись брат с сестрой.

— Мы с инженером,— повторил он упрямо,— не верим, что Порядок правильный, потому что он сделан только для вас.

Подождав, пока выговорится трубарь, Спел сказал:

— Крони уже ищут. Надо от него избавиться.

— Нет,— сказала Гера.— Он не рассказал всего о Лемене.

— А вы не рассказали мне о Городе Наверху,— сказал Крони.— Вы знаете о нем. Все чистые знают о нем и скрывают.

— Расскажи о Лемене. Мне это очень важно. А я расскажу тебе все о Городе Наверху.

Крони постарался вспомнить разговор с Леменем, каждое слово.

— И это все? — спросила Гера чуть разочарованно.— Он ничего не просил передать мне?

— Только сказал: «Если увидишь Геру Спел...» И умер.

— Но ты можешь поклясться Бездной, что дал ему воды?

— Я клянусь Огненной Бездной и богом Редом. Я напоил его. Хотел накормить, но он не принял пищи.

В комнате было тихо. Спел посмотрел на часы.

— Слушай о Городе Наверху,— сказала Гера.— То, что я тебе скажу,— страшная тайна. Ее могут знать лишь директора, главные жрецы и дети директоров. Даже инженеры не знают об этом.

Спел вытянул ноги в блестящих башмаках и уставился в потолок.

— Этот город был, Крони,— сказала Гера.— Когда-то наверху было два города. И они враждовали. В нашем городе люди имели вдоволь пищи и знали Порядок. А жители второго города не знали Порядка, и у них было мало пищи. И они напали на наш город. Это была долгая и страшная война, от дыма и ядов воздух в городе стал плохой. И директора решили спасти людей. Они перешли Вниз. А жители второго города умерли.

— Города Наверху нет? — тупо спросил Крони.

— Нет. И это не ложь. Я скажу тебе больше. Спел болтал ногой и рассматривал кончик башмака.

Ему было скучно, он слушал это как надоевший урок.

— Были смельчаки, которые поднимались наверх. Об этом тоже известно. Сначала директора посылали гонцов проверить, как там. Но гонцы не возвращались или умирали от болезни, которой нет имени. А потом путь наверх был забыт. Теперь тебе понятно, почему Порядок устроен так? Если бы директора не заботились о людях, не кормили бы, не давали бы работу и тепло, все бы давно умерли. Наш мир не всем кажется хорошим. Но он лучше, чем мир наверху. И у каждого есть комната, работа и еда.

— И от Города Наверху ничего не осталось? — повторил Крони, и вопрос его не был обращен к девушке.

— Города нет,— сказала девушка.— И чем меньше людей знают о нем, тем лучше. Пока ты не знал о городе, ты был спокоен. Когда же узнал, потерял счастье и обречен на смерть.

— Лемень пытался выбраться,— вмешался Спел.— Почему, думаешь, Мокрица им заинтересовался? Он говорил, что надо искать город.

— Он знал, где искать? — спросил Крони. Ответа не было.

— Почему вы не хотите ответить?

— Потому что не твоего ума дело,— сказал Спел. Было тихо. Где-то за стеной журчала вода.

— Ну, что будем делать? — спросил Спел у Геры.

— Ты лучше знаешь,— сказала девушка.— Ты стражник.

— Я выведу его и пристрелю. Скажу, что он прятался на улице.

— А нельзя его не убивать? — спросила девушка. Крони слушал это, словно к нему слова не относились.

Да и они разговаривали, будто его не было в комнате.

— Я знаю, что делать,— сказал наконец Крони.— Раз мне все равно погибать, покажи, как выйти наверх.

— Нет,— возразил Спел.— Лемень не смог. А ты глупее.

— Может, я глупее,— сказал Крони.— Но я трубарь и могу пройти там, где не пройдет никто из вас. Я всю жизнь провел в туннелях. Если я уйду наверх, то обещаю не возвращаться назад. Вы же знаете путь наверх.

— Мы знаем,— сказала Гера.— Но этого пути нет.

— Вы мне дадите нож,— сказал Крони.— И если меня поймают, я себя убью.

— Мы рискуем,— сказал Спел.

— Не больше, чем убив его.

Палатки на холме

— Ты слышал, как ночью кто-то скребся? — спросила Наташа.

В палатке было тепло, сухо и пахло озоном. Стенд с прикрепленной к нему бронзовой фигуркой медленно поворачивался, и фигурка будто шевелилась под меняющимся светом ламп.

— Вот,— сказал Такаси, нажал кнопку и остановил медленное движение стенда. Снимки с прерывистым шорохом выползали из автомата и со звуком, подобным тому, что издает, лопаясь, мыльный пузырь, падали в стопку уже готовых отпечатков.

— Вот и хорошо,— сказал Такаси, поднимая верхний отпечаток и протягивая Наташе.— Правда, даже лучше, чем в натуре?

Наташа рассеянно взглянула на снимок.

— Это был не кто-то,— продолжал Такаси, начиная новую серию сложных манипуляций с подсветкой.— Это был тигр.

— Ты с ума сошел,— сказала Наташа.— Опять розыгрыш?

— Я видел следы,— сказал Такаси.— И Круминьш их видел.

— Я не пойду на раскоп,— сказала Наташа.— Ничего себе мужчины, которые не могут одолеть паршивого тигра.

— Если он паршивый, тебе нечего бояться,— сказал Такаси.

Наташа любовалась точностью и кажущейся неторопливостью движений Такаси.

— Когда он меня съест,— сказала она,— мне будет все равно. А Кирочка. Ткаченко видела привидение.

— А почему здесь не быть привидениям? — рассмеялся Такаси.— Очень подходящая для них обстановка.

— Привидение голубое,— сказала Наташа,— и быстро ходит.

— Я думаю,— сказал Такаси, снимая со стенда фигурку и укрепляя на ее место стеклянный сосудик на пяти коротких ножках,— что здесь когда-то скопилось столько боли и смерти, что всякая нечисть купается в поле страдания, как в теплом бассейне.

— Не пойму,— сказала Наташа,— когда ты говоришь серьезно?

— Я всегда говорю серьезно с глубокоуважаемой аспиранткой.

— Я в тебе разочаруюсь, Така,— сказала Наташа.

— Лучше сейчас, чем потом, когда мы проживем вместе сто лет и у нас будет десять детишек.

— Для тебя нет ничего святого,— возмутилась Наташа.— Ну, я пошла на раскоп.

Кончив работу, Такаси взглянул на пленку, которой была затянута дверь. Пленка была матовой, но цвет ее говорил о том, что с гор опять налетел осенний ветер и принес сизые грозовые тучи.

Такаси накинул куртку, прорвал пленку и вышел наружу. Пленка затянулась снова.

От палаток тянулась разбитая вездеходами дорога, исчезала в кустарнике, снова появлялась узкой светлой полосой на пустыре и окончательно пропадала среди холмов, из которых, как иглы морского ежа, высовывались ржавые фермы и балки — остатки домов.

— Ты на раскоп, Така? — спросил Станчо Киров, который сидел на песке перед вездеходом, обложившись запасными частями, инструментами и опутавшись проводами, будто попал в паутину. Киров привез сюда новые модели вездеходов и испытывал их. Машины были очень красивыми, но часто ломались.

— На раскоп,— сказал Такаси.

— Подожди полчаса. Я тебя подброшу.

— Спасибо. Я хочу пройти пешком.

Киров удивился, потому что был уверен, что машины создаются, чтобы никто не ходил пешком.

С холма Такаси сбежал, высоко поднимая колени, чтобы работали мышцы. Внизу он взглянул вдоль цепочки генераторов защиты, которые пирамидками высовывались из земли. Когда Такаси пересекал линию защиты, он почувствовал, как по лицу скользнуло что-то легкое, как прикосновение шелка. Где-то на пульте защиты мигнул зеленый огонек, регистрируя выход из зоны.

Дорога привела к центру города. Такаси шел медленно и рассматривал развалины, будто видел их впервые. Он никак не мог привыкнуть к ним. В покореженных фермах и грудах бетона, поросших травой и сглаженных за двести лет пылью, таился первобытный ужас безжалостной и всеобщей смерти. За двести лет обвалились торчавшие когда-то из развалин острые стены домов с дырами окон, сровнялись с землей воронки, рассеялась смертельная радиация, и планета вроде бы залечила самые глубокие из ран. Выжили кое-какие рыбы в океанах, спрятались, приспособились или изменились некоторые насекомые, животные. Мир планеты был куда беднее, чем полагалось бы ему быть, но он существовал, и постепенно заполнялись экологические ниши. Жизнь, разгромленная атомной войной, и в осколках своих подстегнутая вспышкой радиации, пошла дальше. Не было на планете лишь приматов.

Люди здесь погибли в длительной войне, которая погубила и тех, кто в войне не участвовал, потому что нельзя было дышать воздухом, пить воду и собирать плоды с деревьев.

Археологи — оптимисты. Они копаются в древних могилах и исследуют следы пожарищ. Они присутствуют при конце жизни — племени, города, человека. Но они всегда могут найти ниточку, которая, не оборвавшись, тянется в будущее. Здесь же не было продолжения.

Такаси миновал заборчик, предохраняющий раскоп от пыли и набегов мелкой живности, и уселся на пустой контейнер рядом с транспортером. Взглядом он разыскал Наташу. Ее раскоп был глубже соседних — она искала истоки города, но культурный слой был сильно перемешан и нарушен линией подземки, в которой прятались и погибли тысячи жителей города. Наташа повязала голову белой косынкой и стояла рядом с автоматом, вынимавшим породу, не доверяя ему и в любой момент готовая отогнать его в сторону. Ведь работа здесь полна неожиданностей. На Земле открытия всегда остаются в рамках вероятного. А здесь — что может быть вероятно в инопланетной цивилизации?

Такаси пошел по узким перегородкам, оставленным между котлованами.

Над ним повис маленький везделетик. Кирочка Ткаченко выглянула из него, и везделетик накренился.

— Така,— сказала Кирочка.— Станчо дал мне эту машинку, потому что ты еще вчера обещал Круминьшу слетать к следопытам за искателем.

Везделетик опустился на перемычку, и Кирочка протянула руку, чтобы помочь Такаси забраться внутрь.

Везделет пошел над большим озером, к тому берегу, где следопыты собирались осматривать бомбоубежище.

Громоздкий рыжий бородатый человек Гюнтер Янц стоял на берегу и смотрел, как везделет спускается к палатке.

— Гюнтер,— сказал Такаси.— Я видел косяк рыбы. Если они пошли нереститься, то мы устроим большую охоту.

— Устроим,— согласился Гюнтер.— Если разрешит эколог...

— Никакого массового убийства я не допущу,— отозвался из палатки Макс Белый.— Здесь надо питомники устраивать, а не охоту.

— В умеренных дозах,— сказал Такаси.— Мы выступим в роли естественного отбора, потому что Макс соскучился по свежей рыбе.

— Ты за искателем? — спросил Макс.— Он нам нужен.

— Поэтому Круминьш меня и послал,— скромно ответил Такаси.

— Нет,— сказал Макс.— Не выйдет.

— Хорошо.— Такаси вздохнул, как человек, вынужденный обращаться к крайним мерам.— Кто на той неделе сидел всю ночь, не думая об усталости, потому что следопытам надо было срочно размножить какие-то скучные снимки? Кто консервировал, задыхаясь от химикалиев, ветхие бумажки? К сожалению, с сегодняшнего дня вы будете заниматься этой скучной работой сами.

— Хватит,— сказал Макс.— Мы ненавидим шантажистов, но поделать с ними ничего не можем, потому что шантажисты хитры и безжалостны. Пошли в пещеру.

— Следопыты не любят признаваться в слабостях, свойственных обыкновенным людям,— позволил себе съязвить Такаси.

Когда Такаси вернулся к Круминьшу и отдал ему искатель, приближалось уже время обеда.

В лагерь Такаси возвращался другим путем — мимо пустыря, посреди которого была громадная воронка. В дожди ее заливало водой, и она превращалась в круглое озеро. За лето озеро высыхало, лишь сохранялся слой грязи, в которую зарывались рыбы и моллюски. Проходя мимо, Такаси кинул взгляд в воронку и удивился: корка грязи была покрыта следами, которые шли от края, потом прерывались в темном пятне жидкой трясины. Грязь была разбрызгана по корке и уже засохла комками. Какой-то глупец наверняка провалился по пояс. Через несколько десятков шагов Такаси обнаружил следы человека, ведущие из воронки. Такаси перебрался через вал, окружавший воронку, продрался сквозь кустарник и, весь вымазанный глиной, выбрался на пустырь.

И тут сильно удивился. Следы поворачивали к городу.

— Чепуха какая-то,— сказал вслух Такаси и пошел дальше.

Следы были маленькими, меньше, чем след Такаси, и, возможно, принадлежали кому-то из девушек. Шли они не ровно, а зигзагами, будто их владелец смертельно устал.

Такаси ощутил тревожный укол в груди. Что-то неладно. Он передвигался медленно, осторожно, беззвучно ставя подошву и прислушиваясь после каждого шага. В поведении человека, который купался в грязи, была явная ненормальность.

Вскоре Такаси потерял след. Видно, за то время, пока человек бесцельно блуждал в развалинах, грязь обсохла.

И вдруг Такаси увидел впереди рыжее пятно.

Он замер. Пятно было неподвижно. Такаси сосчитал до десяти. Оружия он с собой не взял, а пятно по цвету было похоже на тигра.

Такаси снял с плеча фотокамеру и сжал ее в кулаке.

Он оказался прав. На площадке, ограниченной грудами битого кирпича, лежал тигр, дохлый тигр — неприятного вида зверь размером побольше волка с длинными клыками и рыжей, в неровных полосах шерстью. Макс полагал, что эти тигры были мутантами каких-то одичавших домашних животных.

Тигр лежал в луже запекшейся крови, и над ним жужжали мухи. Рядом валялся нож.

Такаси огляделся.

У огрызка каменной стены скорчился маленький, исхудавший человек с иссиня-белым исцарапанным и грязным лицом, увенчанным копной жестких, темных с проседью волос, в разодранной серой куртке и бурых, заляпанных высохшей глиной штанах.

Такаси подошел, нагнулся, отвел с лица незнакомца спутанные волосы. Человек дышал.

Продолжение следует

Р. Долгов. Альтернатива

Чрезвычайное совещание в кабинете директора автоматизированного производственного комплекса закончилось. Вокруг овального стола сидели сам директор, главный программист и машинный психолог. Лица их был» мрачны. Через несколько минут им предстояло войти в помещение головного компьютера и сообщить ему, что диспетчер — Мария Петровна — с завтрашнего дня уходит на пенсию. «А вдруг Федя взбунтуется и, страшно подумать, в знак протеста что-нибудь сотворит?» Эта мысль мучила всех и каждого.

Перед дверью в диспетчерскую они выдавили из себя радостные улыбки и нерешительно переступили порог. Но самое страшное оказалось позади... Мария Петровна уже сообщила Федору новость и теперь, сидя перед пультом, горько плакала. Федя оказался на высоте. Он утешал своего многолетнего бессменного диспетчера самыми ласковыми словами, одновременно рисуя на экране дисплея всевозможные цветы самых немыслимых форм, которые сам же выдумывал.

Увидев вошедших, Мария Петровна выбежала из комнаты.

— Так-то вот, Федор...— начал внушительно директор.— Сам понимаешь... Завтра к тебе придет человек, который, надеюсь, станет твоим другом.

Федор молчал.

— Понимаешь, Федя,— мягко вступил машинный психолог,— Мария Петровна — женщина, а на смену ей придет мужчина. Так что нам придется несколько видоизменить тебя.

— Не понял. Прошу объяснить,— сухо заметил Федор.

Психолог потер вспотевшие ладони:

— Видишь ли, Федор, максимальная психологическая совместимость возможна лишь при условии... как бы тебе сказать... разнополости партнеров. Следовательно, раз диспетчером будет мужчина, то тебе... придется стать женщиной.

— Я не хочу быть женщиной. Я хочу остаться мужчиной, джентльменом. Я протестую...

— Федор!— Директор схватился за галстук.— Федор! Послушай, Федор...

Компьютер не отвечал. Телеглаз замерцал яростным синим огнем.

— Сколько у нас времени до остановки главного конвейера? — прошипел директор, не сводя глаз с посеревшего лица машинного психолога.

— Примерно девять минут.

— Если через девять минут эта... ситуация не будет устранена, я... я... не знаю, что сделаю! — Директор с силой хлопнул дверью.

Машинный психолог уныло уселся в кресло диспетчера и задумался. На дисплее угасал немыслимый Федин цветок.

Неожиданно психолог пулей сорвался с места и кинулся в приемную директора. Там он выхватил из вазы букет чайных роз. Влетев обратно, он положил цветы на пульт управления.

Телеглаз Федора уставился на букет, потом послышался легкий свист — заработал анализатор запахов.

— Да-а... Прекрасно,— тихо вымолвил Федор.— А что, это принято дарить живые цветы женщинам?

— А как же! — Машинный психолог вздохнул.

— Я... согласен.

Как только в приемник «Программа личности» была вставлена новая плата, раздался шорох, словно кто-то переводил дыхание, и капризный женский голос произнес:

— Что ты сидишь? Поставь цветы в воду...

На координационном совете было решено срочно заложить во дворе комплекса оранжерею.

Сергей Туаев г. Минск

Перевоплощение

— Ну что, готов? — спросил Овидий Бериллович.

— Готов,— обреченно вздохнул Петя.

— Сосредоточился?

— Сосредоточился...

— Трансформируйся!

Петя напрягся, слегка оплыл по краям и стал медленно видоизменяться.

— С чем тебя и поздравляю! Посмотри-ка на свои ноги. Нет, ты посмотри, посмотри! Что ты там видишь? Ах ничего такого? Тогда я тебе скажу, что там такое — это туфли на трифрениловой подошве — ваша последняя дурацкая мода. Что же, по-твоему, тогда их тоже носили? Сначала! Немедленно все сначала!

Петя принял первоначальный облик, собрался и начал видоизменяться снова.

— Готово? — спросил Овидий Бериллович.

— Готово...

— Ну, молодец! Ну, талант! Ну, гений! Так ты и собираешься застегиваться рубиниловыми пуговицами?

Петя снова стал прежним, с той только разницей, что теперь он был красным, как его большие застежки.

— Ну ладно,— сказал, подумав, Овидий Бериллович.— Попробуем через полное разложение. Растворяйся!

Петя сжал зубы и стал медленно таять. Вскоре от него осталось лишь слабое сияние, сквозь которое отчетливо просматривалось сердце и все такое прочее.

— Час от часу не легче,— всплеснул руками Овидий Бериллович.— Разложиться как следует не могут! Ладно уж, помогу на этот раз.

От Пети не осталось совсем ничего.

— Вот это другое дело. А теперь конденсируйся. Учти, каркас держу я, а ты заполняйся. Только потихонечку, не спеши.

Через некоторое время в месте, где раньше стоял Петя, образовался — словно сгустился из воздуха — совсем другой человек.

— Ну это еще куда ни шло,— ворчливо пробормотал Овидий Бериллович, придирчиво осматривая его со всех сторон. — Это хоть на что-то похоже. Ну-ка пройдись... Неплохо, неплохо... А теперь шпагу... Шпагу из ножен рывком — и к бою! Молодец, совсем хорошо! А теперь текст — прямо со слов: «Быть или не быть — вот в чем вопрос».

— Быть или не быть...— начал Петя.

— Сто-о-о-оп! Не верю! Ни единому слову не верю!

Овидий Бериллович, главный режиссер театра «Новоселы Марса», обхватив голову руками, забегал по краю сцены.

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №08 за 1986 год

Атакуют кальмары

По дорогам новой Англии в поисках «Мостов к миру»

Живет на Пинеге мастер

Крестьяне и бедуины

«Испанский банк» на дне моря

На воздушном шаре через Килиманджаро

Слоны-робинзоны

Полночное солнце Уэринга

След игуаны

Длинные дома даяков

Чохор для нарт, лодок и посуды

Русский календарный стиль

И земля вдруг стала прозрачной...

Отверженный племени Онге

Часы Джеймса Кука

Открытые дважды

Кир Булычев. Город Наверху

Р. Долгов. Альтернатива