Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №11 за 1986 год

Даниил Клугер. Компьютер по кличке «Кровавый пес»

До начала вахты оставалось еще около получаса. Штурман Кошкин скучающе вздохнул, потянулся и обвел взглядом свою каюту, маленькую и тесную, как все помещения на поисковых кораблях.

— Почитать, что ли? — вслух подумал штурман. Он протянул руку и набрал шифр библиотечного сектора. Вскоре на ладонь ему упала видеокассета.

— «Пираты южных морей»,— прочитал Кошкин и удовлетворенно улыбнулся. Морская романтика прошлого была его слабостью, и перед рейсом Кошкин забил весь библиотечный сектор Большого Компьютера записями романов и повестей о мореплавателях, корсарах и прочем. Были здесь и хрестоматийный «Остров сокровищ», и «Одиссея капитана Блада», и «Королевские пираты», и многое, многое другое.

Однако на этот раз ему не пришлось насладиться чтением. Внезапно погас свет и через мгновение вновь включился, но уже вполнакала. Вслед за этим в переговорном устройстве раздался голос капитана Альвареца:

— Кошкин, немедленно в рубку!

— Что стряслось, капитан? — спросил Кошкин, пытаясь разглядеть Альвареца в тусклом полусвете единственного горящего светильника.

— Ничего особенного...— как-то неуверенно ответил Альварец.— Просто, пока ты спал, наш «Поиск» сильно отклонился от курса. Как это случилось, не могу понять. Я ввел в Большой Компьютер новые данные для коррекции курса. Вот смотри, что он ответил.— Капитан передал штурману пластиковую ленту.

Брови Кошкина поползли вверх.

— Что за чушь?..— пробормотал он.

Коррекция курса выглядела следующим образом: «01001 крутой бейдевинд — 11011 фока-рей двенадцать (12) акул в глотку. Норд-норд-вест 1010 четыре (4) залпа на сундук мертвеца. Шесть (6) галлонов ямайского рома. БК-216 — Кровавый Пес».

— Вот это да...— протянул Кошкин.— Вот дает БК-216...— и вдруг запнулся.

Альварец с подозрением посмотрел на него:

— Кошкин! Терминология откуда? Галс, бейдевинд? Акулы в глотку?! Я тебя спрашиваю!

— Не знаю я ничего,— глядя в сторону, пробормотал Кошкин.

— Ой ли? Зато я знаю! — взорвался капитан.— Я тут ломаю голову, откуда это, а выходит... Не ты ли забил все блоки библиотечного сектора всякими островами сокровищ и прочими робинзонами крузо? А когда нас тряхнуло при резкой перемене курса, ячейки памяти, наверное, позамыкало черт знает как! И наш БК изъясняется сейчас исключительно языком капитана Флинта!

— Ну кто же знал? — развел руками Кошкин, виновато поднимая глаза.

— Надо было знать! — отрезал Альварец и нервно заходил по рубке.— Н-да, положение — нечего сказать... Сколько до базы?

— Двенадцать парсеков.

— Очень хорошо. Оч-чень хорошо! Отлично! — капитан подошел к боковому экрану и уставился в него, словно пытаясь среди тысяч разноцветных огоньков найти тот, к которому должен был выйти «Поиск». Кошкин торопливо защелкал клавишами.

— Что ты делаешь? — не оборачиваясь, спросил Альварец.

— Пытаюсь привести БК в чувство. Даю пробную задачу... Вот хулиган! — выругался штурман.

Альварец обернулся. На световом табло горел ответ компьютера: «Подай рому!»

— Н-да... Можно было бы, конечно, попробовать,— саркастически заметил капитан.— Жаль только, что на борту «Поиска» нет ничего крепче тритиевой воды. А тритиевую воду пираты, насколько я знаю, не потребляли. А?

Кошкин, не отвечая, снова пробежал пальцами по клавишам.

На этот раз ответ БК был пространнее, но зато безапелляционнее: «10001110 сто чертей в печень. Поворот оверштаг. 1101 повешу на рее. БК-216—Кровавый Пес».

— Очень хорошо,— резюмировал Альварец и замолчал. Кошкин сделал то же самое и не пытался больше общаться с мятежным компьютером.

Неожиданно капитан сказал:

— Ну-ка...— он побарабанил пальцами по спинке штурманского кресла.— Ну-ка, пусти...

— Зачем? — недоуменно спросил Кошкин, но встал.

— Значит, надо! — глаза капитана загорелись лихорадочным огнем.— Пират, говоришь? Ладно...— Усевшись перед пультом компьютера, он решительно нажал на клавиши.

БК-216 отозвался немедленно: «На абордаж. Курс...» Далее на табло возникли два ряда чисел.

— Ага! Чего же ты ждешь? — в восторге крикнул Альварец своему штурману.— Считывай! Это же коррекция курса!

— Н-ну...— Кошкин повернулся к Альварецу.— Как тебе это удалось? Н-не понимаю...

Капитан устало закрыл глаза.

— Я ему передал: «Торговая шхуна с грузом золота»,— меланхоличным голосом ответил он.— И координаты базы... Да, еще подпись: «Билли Бонс».

В тайниках Соловецкого монастыря

Вероятно, сабля князя Пожарского, а также палаш князя Скопина-Шуйского, что экспонируются в Государственном Историческом музее в Москве, знакомы многим еще с детских лет, с первых посещений музея. Но вряд ли кто-нибудь задумывался, как оказалось здесь легендарное оружие: кажется, оно было в этих стенах всегда, «вечно». А между тем судьба этих экспонатов необычна, подчас непонятна и загадочна. И загадочен прежде всего их путь в музей.

До революции сабля и палаш «с серебряной с золочением оправою, украшенной жемчугом, бирюзою и другими драгоценными каменьями», как описывают их в старых книгах, хранились в ризнице далекого Соловецкого монастыря. Они упоминаются как наиболее почитаемые реликвии в перечне монастырских сокровищ, в старинных путеводителях. Ни один из паломников не возвращался с Соловков, не осмотрев эти памятники истории Отечества нашего, сопричастные с именами выдающихся деятелей России и со знаменательными ее событиями.

Как сабля и палаш попали в Соловецкий монастырь? Их передал туда в 1647 году князь С. В. Прозоровский. Сабля досталась ему, сподвижнику народного героя, после смерти Пожарского. Вероятно, по желанию прославленного военачальника предполагалась этому монастырю. Похоже, что князь Дмитрий Михайлович с почтением к нему относился. Не об этом ли свидетельствует такой прелюбопытный факт. В 1613 году, заметьте, во время борьбы с польскими интервентами, Пожарский дарит Соловецкому монастырю редкий памятник отечественной письменности — рукописное Евангелие

XVI века, оправленное в серебряный с позолотой оклад, с чернью, драгоценными камнями, хрусталем и жемчугом. Этот подарок значится в описаниях монастырской ризницы в числе наиболее значительных подношений. Где теперь Евангелие пребывает? Неизвестно...

О палаше М. В. Скопина-Шуйского известно, что после загадочной смерти князя в 1610 году этим оружием двадцать восемь лет владел И. И. Шуйский, брат царя. К кому палаш перешел потом и как он оказался у Прозоровского — ведь именно он передал его вместе с саблей Пожарского в Соловецкий монастырь,— ответа нет.

Эти сведения о сабле и палаше собрала и опубликовала в научном, ныне малоизвестном сборнике специалист по старому русскому оружию М. М. Денисова. Указав также, что в музей они «поступили 14 января 1923 году из б. Соловецкого монастыря, в ризнице которого находились». При этом сославшись на музейную инвентарную запись. И опять загадка! Дело в том, что в 1923 году оружие не могло прийти в музей непосредственно из ризницы Соловецкого монастыря, так как его закрыли еще в мае 1920 года, а в августе того же года основные его ценности были вывезены с Соловков. Куда и кем? Об этом позже...

А не заглянуть ли мне самому в инвентарную книгу Исторического музея? Вдруг отыщу в ней такое, что не упоминается в описании сабли и палаша, данного Денисовой? Договариваюсь с директором музея Константином Григорьевичем Левыкиным. Меня допускают в отдел учета, выкладывают огромный, тяжелый, с золотым тиснением том, еще оставшийся от Императорского Исторического музея. С волнением перелистываю хрусткие страницы. Вот и год 1923-й. Нахожу январь, 14-е число. Есть, есть запись о поступлении сабли Пожарского и палаша Скопина-Шуйского. Она вполне соответствует уже знакомому комментарию. Однако постойте! Вижу несколько слов, которые Денисовой не приводятся. Как раз они-то и важны для меня, ибо открывают нечто новое... Убеждаюсь в простейшей истине — самому по возможности знакомиться с оригиналами документов, даже хрестоматийных.

Что это за слова? Вот они — «поступили из ГПУ» (Государственного политического управления, до 1922 года — ВЧК). Как видите, не прямо из ризницы Соловецкого монастыря. Запись интригующая, будоражащая воображение. Сразу видятся похищения, погони, перестрелки, поиски тайников, находки...

Очевидно, дело обстояло куда проще. И все же не покидало меня ощущение, что в период с 1920 по 1923 год с достопамятным оружием что-то приключилось. Ведь не случайно же оно попало к чекистам?!

Долго я оставался во власти предположений и догадок. Мои многочисленные запросы, письма, телефонные звонки, расспросы и разговоры «вывели» на Татьяну Михайловну Кольцову, сотрудницу Соловецкого историко-архитектурного музея-заповедника. Написал ей письмо, не рассчитывая, впрочем, на положительный результат. Но получил толковый и доброжелательный ответ. Вскоре Татьяна Михайловна прислала мне копии интереснейших документов, отысканных ею в различных архивах. Таких документов, которые я и не думал встретить.

В наиважнейшем из них говорится о том, что 11 августа 1920 года в Соловецкий монастырь прибыли уполномоченный секретным оперативным отделом Архангельской ЧК Тетерин и комиссар Павлов. Они обыскали монастырские помещения и обнаружили несколько тайников, в которых находились вещи, подчас весьма далекие от повседневного монастырского быта его обитателей. Зачем, к примеру, монахам понадобилось 6 трехдюймовых орудий? Или — 2 пулемета, свыше 600 винтовок и берданок, тысячи патронов и снарядов?.. Зачем? Припрятано было и немало продовольствия. Только под пекарней — 1500 пудов муки. А в железном ящике, зарытом подле монастырской башни, обнаружили 200 тысяч рублей золотом. Сто пудов отличной обувной кожи оказались замурованными в крепостной стене...

Но где же знаменитые сокровища ризницы Соловецкого монастыря? Монахи и сам настоятель Вениамин огорченно разводили руками, клялись, что, мол, их забрали белые и англичане, что ничего больше не сокрыто от представителей Советской власти...

Чекисты не поверили. Видимо, были у них на то основания... Тем не менее Тетерину и Павлову пришлось искать долго. Лишь в конце дня 12 августа они наконец-то обнаружили строго засекреченные тайники, о которых ведали только Вениамин да два-три его доверенных лица. Тайники были оборудованы в проходе Спасо-Преображенского собора и под алтарем Никольской церкви. Ценности замуровали в каменных мешках. Когда их вскрыли и при дрожащем мерцании свечей засверкали, заискрились горы золота и серебра, все присутствующие — чекисты, понятые, красноармейцы, монахи — несколько минут стояли молча, пораженные увиденным.

Затем осторожно вынули из тайников оклады и кресты, усыпанные жемчугом и бриллиантами, кубки, потиры, тарели, золотые плитки. Разложили их здесь же, на каменном полу, составили акты, как их поименовали, «скрытых вещей». Отвезли в Архангельск. Эти акты много лет спустя послужили не только важнейшими доказательствами, восстанавливающими, казалось бы, навсегда забытое событие, но и сами стали памятниками истории.

...Давным-давно побывал я на Соловках. Долго бродил по территории бывшего монастыря, среди башен его, стен, соборов и церквей, других стародавних построек. Музея здесь еще не существовало, и все памятники, весьма почитаемые сегодня, пребывали в запустении и заброшенности. Тогда впервые я и услышал о тайниках. От старожилов и архангельских краеведов. Нет, ничего конкретного. Просто о тайниках и несметных богатствах, в них схороненных, и о том, что их якобы обнаружили в годы гражданской войны. Но все это походило на легенды. Ведь с любым монастырем непременно связаны подобные сказания. А уж с Соловецким, с его столь богатой и седой историей — тем более.

Но не выходили эти тайники у меня из головы. Верил я, верил, что они существовали. Сомневался лишь в том, что их могли отыскать. Ведь что ни метр крепостной стены, что ни башня, что ни собор — то вполне возможный тайник. Притом такой, что век не сыщешь. Ну, хотя бы Спасо-Преображенский собор. Или Никольская церковь... Как я был близок к истине, мною еще не ведомой, но которую я буду отыскивать много позже. А тогда я был рядом с ней.

Какая игра судьбы! Много лет спустя мне пришлось заниматься соловецкими тайниками. Уже не как туманными поверьями, а совершенно реальными событиями. Вспомнил я давнее свое посещение Соловков и лишний раз убедился, что легенды и предания чаще всего основаны на реальных фактах. И соловецкие тайники не выдумка краеведов, это бесспорно подтверждают документы, отысканные в архивах Татьяной Михайловной Кольцовой.

В них перечисляется множество золотых и серебряных предметов, но я ищу в описях совсем иное — саблю Пожарского и палаш Скопина-Шуйского. Что-то не нахожу их. Наконец-то... Как же я их пропустил? Да потому пропустил, что записаны они были распространенным в те годы военным термином: «шашки с камнями — 2». Поначалу не поймешь, что это и есть сабля Пожарского и палаш Скопина-Шуйского. «Шашки» — и все!

В архивах нашлись и свидетельские показания людей, которые присутствовали при обыске и составлении актов. Так, Касьян Матвеевич Амосов, бывший монастырский ризничий, показывает, что «в числе собранных ценностей были сабля и палаш, которые являлись вкладами Пожарского и Минина». Он, видимо, по инерции приводит фамилию Минина и не совсем точно называет, от кого вещи были переданы в монастырь. Ну да ладно... Другой очевидец — Иван Александрович Долгарев сообщил, что среди вывозимых в Архангельск вещей «видел он и шашки».

Эти показания сохранились благодаря... ведомственной неувязке, вполне простительной в то сложное время. Дело в том, что в августе 1922 года на Соловки прибыли из Петрограда представители Главмузея Наркомпроса Ф. Каликин и Н. Мошков и узнали о вывозе наиболее значительных ценностей монастырской ризницы. Кто вывез, куда? — они не знали. Из Главмузея в Архангельский губисполком последовало, естественно, распоряжение: разобраться. На Соловки направляется специальная следственная комиссия. Тогда-то и опрашиваются названные мною свидетели. И, обратите внимание, Главмузей прежде всего интересовался саблей Пожарского и палашом Скопина-Шуйского.

В конце концов все выяснилось. Нашелся в архиве документ: «Об отправлении в Москву церковных ценностей, изъятых из бывшего Соловецкого монастыря.

Начальнику станции Архангельск-пристань.

Президиум Архангельского губисполкома просит не отказать в Вашем распоряжении к беспрепятственной погрузке в служебный вагон № 1 отходящего из Архангельска 10 февраля с. г. пассажирского поезда трех ящиков, содержащих в себе церковные ценности, отправляемые в Москву. Кроме того, просьба оказать содействие к посадке в вагон лиц, конвоируемых указанные ценности». Документ от 9 февраля 1923 года, подписан председателем и секретарем губисполкома.

В этих ящиках не было сабли Пожарского и палаша Скопина-Шуйского, но я привожу этот редкий, никогда не публиковавшийся документ, так как он показывает, что, помимо интересующих нас исторических реликвий, в Москву привезли много иных соловецких художественных достопримечательностей.

Но как, вместе с чем поступили в Москву сабля и палаш? Долго я пытался это установить. Наконец мне повезло, и в Центральном государственном архиве РСФСР обнаружил документ, который как будто бы отвечал на мой вопрос. В бумаге, относящейся, вероятно, к концу 1920 — началу 1921 года, говорилось, что из ризницы Соловецкого монастыря конфискованы и отправлены в Москву 93 золотых и 84 серебряных предмета, 384 бриллианта. Вероятнее всего, это было то, что отыскали Тетерин и Павлов.

Но ведь здесь не указаны сабля и палаш? Верно. Напомню, что сабля и палаш находились «в серебряной с золочением оправою, украшенной жемчугом, бирюзою и другими драгоценными каменьями». Список, похоже, составляли архангельские банковские работники, которые указали лишь их материальную ценность. О какой-то исторической их значимости они, наверное, не подумали.

Уверен, что в этом списке находились сабля и палаш. Но где они находились в Москве, пока не поступили в Исторический музей, увы, неизвестно.

А ведь эти две «шашки с камнями» могли бы до нас не дойти... Если бы в августе 1920 года чекисты не обнаружили монастырские тайники, то саблю и палаш наверняка тайком вывезли бы с острова, и они сгинули бы навсегда. А не случись этого, вряд ли уцелели бы они в трагический день 26 мая 1923 года, когда в монастыре случился страшный пожар, в огне которого погибло много художественных и иных вещей.

Такова эта история — пока еще схематичная, со многими неясностями.

Евграф Кончин

Кир Булычев. Город наверху

Окончание. Начало в № 7—10.

Тебе надо уходить,— посоветовал Круминьш. Я должен остаться,— Крони висел под потолком машинного зала теплостанции и вместе с двумя рабочими задраивал вентиляционные люки.

— Ты нужен наверху,— повторил Круминьш.

— Рази обещал обеспечить работу лифтов.

— К нему спускается Станчо. Он подсоединит к подъемникам автономное питание от нашей станции. Воды там нет?

— Пока все сухо,— сказал Крони.— О Мокрице не слышали?

— Нет.

— Надеюсь, он сгинул,— выдохнул Крони, спускаясь по веревочной лестнице вслед за рабочим. Последние люки были задраены; воде потребуется немало времени, прежде чем она затопит машинный зал.

— Выключаем свет на жилых уровнях? — Дежурный инженер посмотрел на Крони. Его решения ждали десятки людей, мечтавших о том, чтобы поспешить к лифтам и вырваться из этой ловушки — машинного отделения тонущего корабля. Но пока Крони не скажет, они останутся на своих местах. Работники теплостанции привыкли к постоянной опасности — они жили на вулкане, и их объединяло чувство товарищества, редкое в других местах разобщенного подземного мира.

— Попроси его подождать,— поняв, о чем идет речь, предостерег Круминьш.— Если жители начнут уходить из кварталов в темноте, страшно подумать, что случится.

— Сейчас наши люди переносят к лифтам прожектора,— сказал Крони инженеру.— Продержимся минут пятнадцать?

Над их головами зашуршал репродуктор оповещения.

— Это Спел,— вздохнул Крони с облегчением.— Они все-таки решились обратиться к людям.

Крони ощущал всем телом бегущие мгновения и представил себе, как в городе, не ведающем о событиях последних часов, люди бросают дела и оборачиваются к репродукторам.

И тут шуршание было прервано выстрелами... Крики, стоны и снова выстрелы.

Несколько секунд все стояли неподвижно. Замер весь город, и даже самые неосведомленные связывали выстрелы с далеким гулом взрыва, который только что услышали. Память о землетрясении, погубившем несколько лет назад часть города, просыпалась в подсознании первобытным страхом, стремлением вырваться наружу, но слово «наружу» означало лишь другой уровень.

— Что там произошло? — спросил Крони у Круминьша, но и тот ничего не мог понять.

Шуршание в репродукторах было прервано тихим срывающимся голосом инженера Рази.

— Сограждане,— начал он.

Не было времени объяснять, что произошло. Как стражники продолжали исполнять приказы исчезнувшего Мокрицы, так и Рази именем мертвых директоров обращался к людям и старался назвать самые короткие пути к спасению.

— Кварталы каждого жилого уровня поднимаются вверх по лестницам и служебным лифтам левой стороны. Остальные сектора подходят к главным лифтам. В первую очередь садятся в лифты те, кто живет на самых нижних уровнях. Наблюдение за порядком поручается квартальным. Вещи брать с собой запрещено. Каждый, кто попытается бежать, отталкивать других, будет наказан. Квартальные уходят последними, когда уровень будет освобожден от людей. Каждый берет с собой зажженный светильник и ставит на улице у своего дома. Сообщение будет повторено.

Рази бросил микрофон. В дверях переговорной стоял пожилой инженер со свитком в руке.

— Планы на стол...

Инженер начал раскатывать листы на столе, сметая на пол колокольчики и карандаши членов Совета.

— Мне некогда повторять оповещение,— растерянно обронил Рази.— И как назло, никого нет.

— Я буду говорить,— решительно сказала бледная девушка. Рази не видел, как она вошла в переговорную. Девушка как-то странно посмотрела на тело Спела.

Рази протянул ей микрофон. Он не знал, кто она, а потому при первых словах ее вздрогнул.

— Говорит Гера Спел. Я говорю по поручению моего отца. Совет Директоров приказывает...

Мокрица очень хотел жить. Он метнулся к стене. Стена была сложена из неровных каменных глыб. Ее, видно, соорудил сам Лемень. Мокрица бился о ту же стену, о которую, но с другой стороны, бился совсем недавно трубарь Крони.

Он вытащил одну глыбу, она была тяжелой, и Мокрица с натугой покатил ее в сторону надвигавшихся привидений. Они расступились и снова замерли.

Вода может заполнять бесконечные коридоры долго, день, второй, и он успеет наверх и снова обманет всех. Он будет жить, потому что он не может умереть. Умирают слабые — умирают Лемени и Спелы.

Он прополз на животе сквозь дыру в камнях и вывалился на пол следующего помещения, ушиб локти, но фонарь чудом уцелел. Мокрица с облегчением ощутил движение воздуха и понял, что он в Городе Предков.

И в луче фонаря он внезапно увидел крысиные морды. Десятки хищниц располагались полукругом, словно собрались со всех концов подземелья, чтобы приветствовать его выход. И если бы Крони мог видеть эту сцену, последнюю в жизни Мокрицы, он бы подумал, что за неделю крысы, проводившие его до той стены, так и не сдвинулись с места. Но крысы пришли сюда недавно, потому что знали: человек закончит бег по туннелям здесь...

Такаси искал Мокрицу, чтобы задержать его.

Он пришел в опустевший дом Стражи, заглянул в кабинет Мокрицы, увидел камеры пыток, зашел в архив, где хранились карточки на каждого жителя города, и даже заглянул в спальню. Мокрицы нигде не было.

— Мы расширили выход из подземелья,— сообщил ему Круминьш.— Теперь здесь дыра метров в десять. Скоро будем готовы к приему людей.

— Как обстановка? — спросил Такаси, направляясь к выходу из логова Мокрицы.

— Обстановка? — Наташа старалась говорить весело и беззаботно, чтобы скрыть страх за Такаси.— Анита разбивает лазарет.

— А почему ты не там?

— Мы с Кирочкой остались здесь. Будем принимать беженцев и отводить их в безопасное место.

— Понимаю,— сказал Такаси. И он не посмел сказать ей, что хочет, чтобы она держалась подальше от подземелья.

— Гюнтер ушел вниз на шестой уровень, к прорыву,— продолжала Наташа.— И Станчо ушел. Знаешь, все просто проваливаются под землю, а мне страшно за вас.

— Я спускаюсь к ним,— сказал Такаси.

— Ты ничем не поможешь. Спроси у Круминьша.

— Крони,— перебил ее голос Круминьша.— У вас нет воды?

— По стенам лифтовой шахты текут ручейки. Но это бывает, если прорвет трубу,— услышал Такаси ответ.

В эти минуты Крони поднимался в лифте с энергетиками.

— Мы остановились,— неожиданно сказал Крони,— тут много детей и женщин. Их не успевают вывозить. Придется выйти.

— Эх, Крони,— бросил в сердцах Круминьш.— Ты так нужен наверху!

Перед ним на экране была сцена, запечатленная телепередатчиком Крони: лифтовая площадка и женские руки, царапающие решетку, чтобы остановить лифт — единственное звено между жизнью и смертью. Решетка отодвинулась, и обнаружились сумятица тел и лес поднятых рук — колеблющаяся картина ада, освещенная слишком ярким лучом прожектора. Прожектор покачивался под напором толпы, и два дюжих электрика с трудом отталкивали людей от единственного источника света. Затем Крони повернулся, глазок на его груди взглянул назад — на медленно уползающее вверх изрезанное вертикальными полосами решетки светлое пятно лифта.

Круминьш понимал, что Крони оказался в западне нижнего, самого бедного, самого переполненного народом уровня подземного города.

Крони послал двух рабочих посмотреть, можно ли подняться по служебной лестнице. Неизвестно, удастся ли еще раз лифту прорваться так низко — ведь на пути его другие уровни, и на каждом толпы перепуганных людей ждут спасения. Он знал, что до шестого яруса далеко и лестницы, которыми редко пользовались, пришли во многих местах в негодность. Но пока не вернулись посланные на разведку, он не пускал людей к лестнице — на улицах стояла кромешная тьма, кое-где разрываемая лишь светильниками, вынесенными из домов.

Гюнтер Янц шел по шестому ярусу, толкая перед собой тележку с ремонтным пластом в баке и распылителем. Пласт затвердевал почти мгновенно и заполнял пеной любое отверстие. За спиной был ранец со взрывчаткой. Минут через пять Гюнтер остановился на развилке туннелей.

Наверху Макс склонился над локатором, пытаясь разобраться в тусклой сетке зеленых линий-туннелей.

— Идешь правильно,— сказал он.

— Вижу человека,— ответил Гюнтер.

Человек выбежал из широкого туннеля. Он налетел на тележку, зажмурил от боли единственный глаз, метнулся к стене и, перебирая по ней руками, побежал дальше.

Через сто шагов Гюнтер увидел, как по углублению в центре пола журчит растущий на глазах ручеек воды.

Следопыт уже понял, что взрыв еще не до конца разрушил перемычку, но вернее всего, это случится через несколько минут. Значит, у него был шанс хотя бы отсрочить катастрофу.

Воды прибавилось, и подошвы башмаков заскользили по мокрому камню.

Туннель неожиданно расширился и превратился в зал старого водозаборника. Дальнюю стену пересекала трещина, и струи воды из нее били с такой силой, что пролетали через весь зал, разбивались о противоположную стену. Вода под ногами бурлила и закручивалась водоворотами. Гюнтер мрачно поглядел на трещину и пробормотал:

— Боюсь не справиться.

Тележка качнулась, и гигант ее с трудом удержал. Вода доставала теперь до колен.

Гюнтер включил распылитель. Пена встречалась со струями воды и разлеталась, застывая на лету.

Наконец первые клочья пены приклеились к стене, превращаясь в светлые комья и вздуваясь, как пузыри под напором струй.

Лифт застрял у верхних ярусов. Станчо висел над ним на проводах, рискуя получить смертельный удар током, и пытался надежнее переключить его управление на свою, верхнюю станцию. В лифте плакали дети, и стражник, который управлял клетью, ругал снизу Станчо, которого считал одним из электриков. Макс Белый помогал роботам растаскивать камни, оставшиеся после взрыва верхнего прохода, и мостить пологий выход. Круминьш дежурил у экранов, поддерживая связь с теми, кто был внизу, и проклинал судьбу, не дающую ему права броситься к темному провалу.

Вернулся один из людей, посланных Крони по лестнице.

— Лестницу можно расчистить,— доложил он.— Только не знаю, на сколько уровней.

Гюнтер упорно держал распылитель, и пена постепенно заваливала зал. Вдруг распылитель пискнул и дернулся в его руке. Пена кончилась.

— Все,— произнес Гюнтер.

Половина зала была набита застывшей пеной, и вода словно потеряла часть своей злости. Пена плотнела и вздрагивала, как будто кто-то с той стороны размеренно бил по ней тяжелым молотом.

— Маленькая передышка. Пластырь на тонущем фрегате,— невесело пошутил Гюнтер.— Надо взрывать туннель.

Следопыт оставил тележку и побежал назад. Через несколько десятков шагов, в том месте, где потолок навис особенно низко, он вытащил заряды, потом начал аккуратно и методично приклеивать их по периметру туннеля, словно впереди у него была вечность.

Круминьш с тоской смотрел на часы, но ничего не сказал вслух: вмешиваться было нельзя. Он только подумал — какое счастье, что Макс Белый крошит вездеходом дорогу к госпиталю и ничего не слышит. Они с Гюнтером проработали рядом двадцать лет.

И тут раздался грохот: пластырь, лопнув, разорвался на множество клочков.

Гюнтер бросился на землю и в то же мгновение привел все заряды в действие.

Он успел в полной темноте увидеть стену рычащей воды, несущую впереди себя клочья разорванного пластыря. Успел увидеть, как, преграждая путь воде, рушится потолок туннеля, смыкаются стены...

— Пошли первые люди,— передал Круминьш Крони, а затем переключился на госпиталь и спросил Аниту: — У тебя готово к приему?

— Ты с ума сошел! — воскликнула Анита.— Погоди немного.

— Я не могу остановить людей и попросить их остаться под землей, потому что у тебя не все готово.

— Ты меня неправильно понял,— смутилась Анита.— Просто я растерялась. Как там дела у других?

— Все нормально,— ответил сухо Круминьш, потому что она спрашивала о Гюнтере, а он не мог сказать ей о нем.

Наташа смотрела в широкую яму. Дождь мерно сыпался сверху, и девушка подумала о том, что нет солнца, а значит, оно не будет слепить людей, которые никогда его не видели.

В глубине появились человеческие лица.

Это было странное и жуткое зрелище.

Наташа и Кира стояли на верху наклонного хода, который уходил метров на десять вниз, к площадке, куда Станчо провел первую партию беженцев. Люди эти — в основном женщины и дети — остановились, сбились в кучку, испугавшись этого незнакомого, холодного и слишком белого света.

Эта сцена тянулась бесконечно долго. Может быть, минуту или больше. Никто не двигался. И люди снизу смотрели на две фигурки в обтягивающих гладких комбинезонах, что силуэтами вырисовывались на фоне светлого пятна.

Тогда, чтобы нарушить это оцепенение, Кирочка сбежала вниз, приблизилась к кучке людей и протянула руку к растрепанной и страшно грязной девочке в громадных, прикрученных проволокой башмаках и в обрывках серой тряпки на бедрах.

Девочка смотрела внимательно и серьезно. Вдруг ее паучья ручка потянулась к Кирочке и уютно утонула в теплой ладони.

— Пошли,— сказала Кирочка и чуть потянула за руку.

Девочка нерешительно оглянулась. Все остальные смотрели на нее, как будто от ее следующего шага зависела их жизнь.

Девочка пошла за Кирочкой. Остальные сделали один шаг, как будто общий — движение прошло по всей группе.

Они не смели обогнать Киру с девочкой. И боялись отстать от них. С каждым шагом становилось все светлее, люди стали оглядываться друг на друга и удивляться тому, что видят, потому что они никогда еще не видели своих соседей при свете дня.

Наташа стояла в растерянности и наконец, когда мимо прошла последняя женщина, таща за руку мальчишку, Наташа рванулась к ней, чтобы помочь, но женщина отпрянула. Наташа замерла и тут же услышала снизу знакомый голос:

— Это ты, Наташа? Не убегай от меня, не оставляй на произвол судьбы в этом подземном царстве.

— Ой,— вскрикнула Наташа с облегчением.— Ты опять фиглярничаешь, Така.

Такаси вел следующую группу. Люди шли, держась за руки, длинной цепочкой, словно слепцы, и первым в цепочке был Такаси. Им пришлось пройти несколько верхних, пустых и темных уровней, лишь фонарь Такаси служил им ориентиром.

— Наташа, а как Гюнтер? — спросил Такаси.

— Что Гюнтер? — удивилась та, не в силах оторвать глаз от страшной картины человеческой немощи.

— Гюнтер должен был взорвать туннель,— напомнил Такаси.

— Ой! — испугалась Наташа.— А я не знала.

Такаси, в два прыжка обогнав группу, выскочил наверх и побежал к тенту, где у пульта связи сидел Круминьш.

— Как Гюнтер? — выкрикнул Такаси. Круминьш положил ладонь на выключатель связи.

— Ты пришел, Такаси, это хорошо.

— Я вывел человек тридцать. Это немного, но пришлось расчищать завал. Как Гюнтер?

— Гюнтер погиб. Но перемычка пока держит воду. Сколько это будет продолжаться, я не знаю. Наверно, недолго.

Такаси не мог представить Гюнтера мертвым.

— Слушай, Така,— сказал Круминьш.— Во-первых, об этом еще не знают ни Анита, ни Макс. Во-вторых, времени осталось мало и тебе придется вернуться к выходу. Пускай девушки отводят беженцев к госпиталю, а потом останутся в помощь Аните.

Такаси побежал обратно к выходу. Люди из подземелья уже стояли наверху, жмурили глаза и закрывались руками от света, хотя день был пасмурный и клонился к вечеру.

— Девушки! — выкрикнул на бегу Такаси.— Я остаюсь здесь за вас. Ведите их к Аните.

— А как Гюнтер? — спросила Наташа.

— Скорей,— ответил Такаси.— Там уже идут новые. И девушки послушно пошли к дороге, пробитой в кустах, как наседки, ведущие за собой выводки малышей.

Такаси включил связь. И сразу множество звуков зазвенело в наушниках. Голос Геры:

— Уважаемые сограждане! Не забывайте, что зажженный светильник на улице поможет и вам, и вашим соседям быстрее найти дорогу к лифту и лестнице...

Голос Крони:

— Вилис, я знаю, что Станчо пошел вниз. Но боюсь, что его лифт к нам не прорвется. Ты не представляешь, что творится выше. Мы поднимаемся по лестнице.

Голос Круминьша:

— А как вода? Голос Крони:

— Опять ее стало больше. Хорошо, что изолирована станция, а то бы взорвались котлы.

Такаси:

— Круминьш, я пойду на шестой ярус.

— Нет,— возразил Круминьш.— Ходьбы туда полчаса. И если Гюнтер был бы жив, он дал бы о себе знать.

— А если он ранен?

— Мы потеряем и тебя.

— Здесь останется Макс.

К Круминьшу пришел Макс.

— С Гюнтером плохо? — спросил он.

— Да,— сказал Круминьш.

— Никакой надежды?

— Никакой. Но я не смог удержать Такаси. Он побежал туда.

— А что с водой?

Макс говорил очень спокойно, но голос его был каким-то потухшим.

— Снова пробивается. И сколько выдержит завал, неизвестно.

— Жаль, что я не успел,— сказал Макс.— Я бы пошел вместо Такаси. У меня больше шансов.

— Никому не надо было идти...

— Знаю,— перебил Макс.— Знаю, что никому, но кто-то должен был пойти. Теперь мне придется остаться здесь.

— Да,— согласился Круминьш.— Тебе придется остаться.

Когда Такаси добрался до завала, из-под которого, как из-под кромки ледника, вырывался поток, он понял, что все напрасно. Но если бы он не пришел сюда, на всю жизнь осталась бы боль от сознания, что они не сделали того, что сделал бы ради любого из них следопыт Гюнтер.

— Завал держит,— произнес Такаси.

— Гюнтера нет? — сказал утвердительно Круминьш.

— Нет. Много народу поднялось?

— Много. Но никто не знает, сколько осталось.

— А как дела у Крони?

— Он поднялся только на один уровень. А там и своих беженцев полно.

Такаси в последний раз оглянулся на завал. Поток увеличивался на глазах.

— Времени осталось немного,— сказал Такаси. Он думал, что сказал это про себя, но Круминьш слышал.

— Уходи же оттуда! — крикнул он.

Такаси отыскал лестницу на уровень выше и выбрался в город. Этот ярус был почти пуст. На улицах у домиков, лишь фасады которых выдавались из скал, стояли светильники. Какие-то темные фигуры метнулись в тень при виде Такаси, волоча мешки — оказалось, что даже в такие моменты находится место и время для грабителей.

Такаси представлял себе расположение улиц и знал, где находится та лестница, которую он недавно расчищал. Туда он и шел.

Неожиданно перед Такаси упала стена воды. Как занавес. Стена была тонкой — сквозь нее мерцали огоньки светильников дальше по улице.

Такаси поспешил к лестнице. Возле нее он догнал испуганную группу беженцев, которая, если бы Такаси не увидел их, вскоре оказалась в тупике. И Такаси представил, как сотни людей в ужасе мечутся по улицам и туннелям.

В этот момент земля вновь дрогнула: прорвало завал Гюнтера.

Такаси успел привести группу беженцев к лестнице и шел сзади. Они успевали. Вначале вода по лифтовым шахтам и вентиляционным люкам рухнула вниз, к теплостанции, а заполнив уровень теплостанции и шахт, начала подниматься. Скоро она достигнет туннеля, ведущего к Огненной Бездне.

По другой лестнице, на несколько уровней ниже, поднимался Крони. Толпа, окружавшая его, была в несколько раз больше и двигалась куда медленнее, чем группа Такаси. И у нее почти не было шансов выбраться наверх, хотя понимал это лишь сам Крони и те, кто следил за продвижением людей сверху. И помочь им было нельзя. Станчо вынужден был трижды возвращаться, потому что на каждой площадке еще были люди, и эти люди не менее других желали спасения.

Такаси вывел очередную партию беженцев на верхний ярус, откуда уже обжитой туннель вел к выходу.

Он остановился, прислушиваясь к звукам умирающего города.

Голос Аниты:

— Вилис, я вынуждена укладывать людей на землю.

Голос Макса:

— Где Станчо?

Голос Круминьша:

— Станчо пошел вниз. И я ничего не слышал от него уже минут пять.

Молчание. Все ждут, не возникнет ли голос Станчо. Но вот он отозвался:

— Я подымаюсь.

Голос Геры:

— Пожалуйста, спешите. Времени осталось мало...

Голос Круминьша:

— Ты почему задерживаешься, Крони?

Голос Крони:

— Тут больные. И старухи. Я их тороплю, но мы отстали.

Внимание Такаси было отвлечено странным зрелищем. В отверстии туннеля показались два полуобнаженных человека с факелами в руках. За ними, подождав, пока факелоносцы замрут по обе стороны выхода, выплыл мелкими шажками бритый старец в длинном одеянии, расшитом языками пламени. Он нес, прижав к груди, массивную шкатулку. За ним шествовали еще три или четыре старика. Один сгибался под тяжестью позолоченной статуи в метр высотой, другой волочил мешок с какими-то угловатыми предметами — мешок подпрыгивал по полу, в нем что-то звякало. В глубине туннеля видны были лица следующей партии людей, но никто не двигался — они ждали, пока старики пройдут вперед. «Жрецы»,— понял Такаси.

— Я иду вниз,— сказал Такаси.— Надо спасать Геру Спел.

— Такаси...— это был голос Круминьша.

Такаси понял, что Круминьш хотел остановить его. Но не посмел.

Земля чуть дрогнула под ногами. Жрецы вдруг побежали дальше от входа. Такаси проводил их взглядом и бросился вниз. Туда, где возникал, все слабее и реже, голос Геры Спел.

Дорога была знакома, лестница почти пуста. Лишь изредка встречались отставшие люди, они прижимались к стене, услышав топот башмаков Такаси. Он представил себе, сколько ярусов подземелья отделяет его от Крони, подгоняющего стариков и больных в самом хвосте процессии, муравьев, заблудившихся в горе...

Такаси выбежал на главный ярус. Здесь не должно было быть воды, но она уже была, не успевала пролиться вниз. Вода медленно текла, неся сор. Она казалась черной и густой под лучом фонаря, и видно было, как лениво закручивались струи водоворотами над люками и с занудным звуком всасывалась в щели.

Никто не встретился Такаси на этом ярусе.

В Совете Директоров горел свет. Еще работал автономный блок.

Зал Заседаний был очень длинным, и стол казался низким — его ножки наполовину ушли в воду.

— Гера! — позвал Такаси.

Из дальней комнаты, дверь в которую была приоткрыта, донесся кашель. Такаси добрался до двери. Гера сжимала в руке круглый микрофон, но говорить не могла.

— Крони,— сказал Такаси.— Крони. И показал пальцем вверх.

Гера смотрела на него, не понимая.

— Крони, ты меня слышишь? — спросил Такаси. Ответ пришел не сразу.

— Слышу,— ответил Крони.

— Я сейчас дам Гере наушники. Скажи ей, чтобы шла со мной.

Такаси протянул наушники девушке. Та отшатнулась.

Наушники тихо верещали. Такаси понял, что церемониться некогда. Он резко отвел тонкую руку Геры и приложил наушники к ее уху. Она замерла как испуганный зверек. Потом поняла. Узнала. Кивнула головой. Медленно, с трудом поднялась, сделала шаг к Такаси. Тот взял у нее из руки микрофон.

— Внимание,— сказал он.— Говорит Накаяма Такаси. Станция заканчивает передачи. Она возобновит работу завтра, в Городе Наверху.

Гера еле шла, тогда Такаси поднял ее на руки: она была легкой.

Голос Круминьша:

— Такаси, почему не отвечаешь?

— Я иду наверх. Не беспокойтесь. Что нового? Голос Круминьша:

— Напор воды ослаб, но радоваться рано...

Крони ненавидел этих стариков — как только они выжили в городе? Почему Крони должен помирать из-за этих уродов? Он подгонял их, ругал, те огрызались, словно только ему нужно было, чтобы они оказались наверху. Дважды камни начинали дрожать, и тогда вместо того, чтобы спешить наверх, слабосильная команда Крони замирала. Потом к ним присоединился худой горбатый жрец-отшельник. Он был в рваной хламиде, на шее ожерелье из тяжелых камней. Это ожерелье тянуло его голову вниз, он шел, согнувшись в дугу, и все время кричал о конце света.

Крони знал, что Такаси ведет Геру наверх. И это было хорошо. У следующего пролета старики как по команде сели на каменный пол. Крони хотел побить их, чтобы заставить встать, но не побил. Может, месяц назад и побил бы. А сейчас не мог.

От лестницы шел широкий жилой туннель — к лифтовой шахте. По лестнице лилась вода и растекалась по полу. Старики сидели в воде. Вода пошла сильнее. Один бы он еще пробился, но со стариками ему не пройти. Старики молились.

Крони включил связь.

— Круминьш,— сказал он.— Наверное, нам не выбраться. Вода.

— Напор ослаб,— произнес Круминьш.— Подождите немного. Макс Белый поехал в лагерь за скафандром высокой защиты. Он пойдет к тебе.

— Поздно,— сказал Крони.— Не надо.

Он пошел по коридору к лифтовой шахте, чтобы поглядеть, как там. Кружась в воде, перед ним плыла горящая плошка. Это было красиво.

Крони заглянул в шахту. Вода хлестала по ее стенам. Он наклонился. Луч фонаря уперся в воду, бурлившую метрах в десяти. Значит, нижние ярусы уже затоплены и вода пошла к Огненной Бездне.

Он поднял голову и увидел, что на него надвигается грязный, в путанице кабелей, низ лифта. Вода пробивалась в щели и била сильными струями. Мокрый, измученный Станчо крутил ржавую рукоять колеса — лифты в Нижнем городе были снабжены такими рукоятями, чтобы можно было добраться до следующего яруса, если нет электричества или что-то сломалось. Но никто еще не гнал вручную лифт на несколько ярусов вверх.

Когда лифт поравнялся с ярусом, Станчо увидел свет фонаря.

— Крони? — спросил он.— Черт тебя побери! Хорошо, что ты здесь.

— Хорошо,— сказал Крони.

— Без тебя бы мне не вытащить эту штуку наверх,— сказал Станчо.

Они втащили в лифт стариков, инвалида и жреца. Станчо буквально валился с ног. Но Крони смог подменить его лишь минут на пять — на один ярус. Потом Станчо снова взял рукоять. Затем им немного помог хромой ткач.

Они выбрались на верхний уровень последними. Далеко не все жители пришли наверх. Кое-кто не захотел. Думал, что в городе безопасней. Или думал, что ничего, кроме города, в мире нет.

Они вышли из туннеля, и здесь старики окончательно выдохлись.

Прибежали Кирочка с Такаси. Общими усилиями начали поднимать обессилевших беженцев, и это было нелегким делом. Помогла неожиданность. Вдруг беременная баба вскрикнула, подхватила ребенка и побежала прочь от входа, за ней стали подниматься, отползать, бежать старики...

Город взорвался через пятьдесят шесть минут.

Земля на том месте, где был выход из туннеля, начала со скрипом и нутряным гулом вспучиваться, будто наружу рвался громадный зверь. И потом ринулась к небу грозным столбом камней, пыли и пара. И еще не успели долететь до низких облаков мелкие камешки и брызги, как она стала проваливаться внутрь, сминая в ничто упорядоченный и нерушимый мир города... На следующее утро на том месте образовалось глубокое, почти круглое озеро. Порой на его поверхности вспучивался пузырь газа или начинал крутиться водоворот.

Макс смотрел туда, где навсегда остался Гюнтер Янц. Крони не сразу нашел Геру, которая лежала в лазарете у Аниты. Он бестолково, растерянно искал ее в шевелящемся, крикливом, перепуганном скопище людей.

Такаси хотелось побыть одному. Чтобы ничего не слышать, ни о чем не думать. Он спустился с холма и лег на траву. Гул лагеря доносился как далекое жужжание пчел. Там были тысячи людей, которых надо было накормить, успокоить, разместить, а ведь никто из них не подозревал о существовании Гюнтера Янца, задержавшего наводнение на полчаса. И очень мало кто знал, что инженер Рази тоже не успел подняться.

Такаси лежал на траве и глядел на вечернее небо, которое не может обрушиться.

Тут его и отыскала Наташа. Она села рядом и положила ладонь на его исцарапанный, горящий лоб.

Васи — белая и бесшумная

Началом моих разысканий послужила попавшаяся на глаза заметка в очень старой подшивке «Вокруг света» —за 1868 год. Она называлась «Выделка бумаги в Японии». Текст придется привести почти целиком.

«Для выделки бумаги в Японии употребляют бумажный дафны (мицу мата), небольшое дерево, которое не растет в Японии дико, но разводится. Другой полукустарник, называемый гампи, также служит для выделки бумаги. Он растет дико, но его разводят подобным же образом, как мату. Гампи доставляет более тонкую бумагу, нежели мицу, а последний лучший сорт, нежели камикасока, третье бумажное растение, употребляемое преимущественно для выделки сортов, от которых требуется крепость.

При выделке бумаги из прутьев делают пучки, которые уравнивают вверху и внизу и обвивают соломой. Прежде нежели прутья высохнут, их подвергают действию горячих водяных паров... снимают с них всю кору. Ее сильно высушивают на солнце... Для приготовления бумаги кору кладут в воду и стирают с нее кожицу. Затем ее вымачивают в течение нескольких часов в текучей воде и, наконец, разбивают на куски, которые растирают в ступке. Полученная мука составляет основную массу бумаги. К ней прибавляют клей, отделяющийся из мешка, в котором увязаны корни просвирняка, амарила или гидрангии. Весьма тонкие полуветки бамбука, тесно сложенные, наподобие циновки, составляют сито и форму для бумаги. Движением взад и вперед все волокна располагают по одному направлению, вследствие чего бумага приобретает весьма значительную поперечную плотность. Обработанная таким образом бумажная масса кладется на гладкую пластинку и высушивается».

Даже непосвященному ясно, что бумага, полученная таким способом, весьма прочна: крепость придают древесные волокна, ориентированные в одном направлении. Но зачем так уж нацеливаться на прочность? Разве не в том практичная прелесть бумаги, что лист можно сложить, если не надобно написанное — смять, в случае необходимости — снова расправить и, наконец, при полной потере интереса — разорвать и выбросить вон?

Какое-то время эти вопросы оставались без ответа, пока я не натолкнулся на текст, осветивший применение бумаги совсем с неожиданной стороны. В эссе «Похвала тени» замечательного японского прозаика Дзюнъитиро Танидзаки есть такое место:

«Особенно заслуживает быть отмеченным «кабинетное» окно — сёин, с его бумажными рамами, пропускающими слабый белесый свет... Окно это служит не столько источником света, сколько фильтром, процеживающим сквозь бумагу боковые лучи внешнего света, заглядывающие в комнату, и в нужной мере ослабляющим их. Какой холодный и молчаливый оттенок имеет этот свет, отражающийся на внутренней стороне бумажных рам!»

До чего же необычно! Бумага в роли стены и светового фильтра — одновременно. С тех пор я старался не пропускать упоминаний о японской бумаге, и это увлечение заставило пристально взглянуть на бумагу, которой мы пользуемся в повседневной жизни.

Нас окружает великое множество бумаг — точнее, сортов бумаги. Бумага писчая и почтовая, книжная и газетная, обложечная и оберточная, белая и серая, плотная и папиросная, ватман и калька, копировальная и ксерокопировальная. И так далее и тому подобное. Советский энциклопедический словарь сообщает, что «известно свыше 600 видов бумаги», но часто ли мы об этом вспоминаем?

В Японии отношение к бумаге издавна было особое. Делать ее там начали тысячу четыреста лет назад — на пять веков раньше, чем в Европе. Русское слово «бумага» заимствовано из итальянского языка, где «бамбаджия» означает «хлопок». Однако наш разговор — о бумаге, которая изготовляется из древесины, причем вручную. В Японии она именуется «васи» (что дословно и значит «японская бумага») и с давних времен противопоставляется «йоси» — европейской бумаге, производимой с помощью машин. Васи соединяет в себе несоединимое — необычайную прочность и удивительную гибкость. Какой же спрос диктовал такие требования?

Здесь нам придется рассмотреть целый ряд предметов и явлений, имеющих отношение к бумаге. Без знакомства», с ними понять, какое место занимает бумага в жизни японцев,— невозможно.

Во-первых, сёдзи. Это неотъемлемая часть японского дома. Сёдзи — рамы с натянутой на них прочной бумагой — представляют собой внешние раздвижные стены. Они легки, удобны, гигиеничны, хорошо держат тепло, пропускают свет.

Образ сёдзи возникает в одном из самых пронзительных трехстиший в японской поэзии — в хокку поэтессы XVIII века Тиё, названном «Вспоминаю умершего ребенка»:

Больше некому стало

Делать дырки в бумаге окон.

Но как холодно в доме!

Сорта бумаги различались по месту изготовления. Например, на севере Японии, в Митиноку, делали очень ценную плотную белую бумагу со слегка морщинистой фактурой. Она так и называлась — «бумага митиноку».

Освещение в комнатах и на улице также не обходилось без бумаги — вернее, без бумажных фонарей. В разных местах они делались по-разному, из различных сортов бумаги, и порой именовались по названию префектуры. Большой популярностью пользовались фонари, изготовлявшиеся в префектуре Гифу. У Рюноскэ Акутагавы читаем: «...яркий свет разрисованного осенними травами фонаря-гифу».

Более дешевые сорта мягкой бумаги использовались как заменитель ткани. В классической японской литературе можно встретить упоминание о листах ханагами — они употреблялись как носовые платки и салфетки для обтирания.

Да что платки — предметы одежды целиком делались из бумаги. Образ скромного опрятного платья — непременный атрибут классической поэзии.

Если требовалось послать торжественное письмо или важное донесение, в старой Японии использовала сразу несколько сортов бумаги, образуя пакет татэбуми — так называемое «стоячее письмо»: послание заворачивали в атласную бумагу поперек, затем в простую белую бумагу вдоль, далее все это обвязывалось нитью и складывалось пополам.

Еще делали сидэ — ритуальные украшения из причудливо связанных полосок бумаги. Читая знаменитый средневековый роман «Сказание о Ёсицунэ», наталкиваешься на такие строки: «...мирянам он (Тосабо) нацепил сидэ на шапки эбоси, монахам он нацепил сидэ на черные колпаки токины, и даже коням он нацепил сидэ на гривы и хвосты...»

И в парфюмерных целях тоже использовали бумагу. Она служила источником благовоний, заменяя средневековым японским дамам духи. В «Записках у изголовья» японской писательницы Сэй Сенагон, творившей тысячу лет назад, встречаются образы, переплетающие цвет, запах и собственно объект самым неожиданным для современного глаза манером: «Бумага цвета амбры пропитана ароматом и сладко благоухает».

Все это — что касается нетрадиционных для нас применений бумаги. А вспомним ее главную функцию — служить носителем текста, шедевров каллиграфии, рисунков тушью и красками, для чего тоже существует множество разновидностей бумаги. Каире баней — бумага, изготовлявшаяся в массовом производстве,— это нечто отличное от тиёгами — бумаги с цветными узорами, а последнюю никак не спутаешь с тандзаку — длинными, узкими полосками бумаги, на которых пишут памятные стихи — танка...

Впрочем, перечислить все сорта и назначения японских бумаг — неблагодарный труд. Так же, как перечислить все способы их изготовления.

Остановимся на одном — самом типичном и традиционном. На том, который практикуется в деревне Куродани. С введением в XIX веке машинного бумагоделания изготовление васи пришло в упадок. Интерес к ручной бумажной мануфактуре возродился лишь десять-пятнадцать лет назад. Как это часто бывает, любители старины и энтузиасты древних ремесел одержали верх над всепоглощающим временем. А спрос на отличную бумагу не заставил себя ждать...

Куродани переводится как «Черная долина». Деревня расположена приблизительно в 80 километрах от Киото в префектуре Кансай. Она лежит среди крутых гор, с которых стекают полноводные прозрачные реки. Для производства бумаги это очень важно.

Основное сырье — древесина бруссонетии бумажной, или бумажной шелковицы. Это дерево семейства тутовых, именуемое в Японии «кодзо», широко используется в бумажном деле по всей Восточной Азии. Существует несколько разновидностей кодзо, и бумага из них получается тоже разная. Главное в бруссонетии — луб, причем не всякий: используется луб только тех побегов, которые растут от комля. Их срезают раз в году — осенью.

Пускать кору в дело рекомендуется зимой. Считается, что холодный сезон лучше всего подходит для производства бумаги. Очевидно, это имеет биологическую основу: зимой в речной воде меньше болезнетворных бактерий. Кору (на этом этапе она носит название «курокава» — «черная кора») вымачивают, долго мнут и полощут в воде, после чего «сирокаву» — собственно луб белого цвета — отделяют тупым ножом. Затем сирокава должна повисеть на открытом воздухе несколько дней: ветер довершит работу по отбеливанию древесного волокна.

Пучки луба кипятят в слабом щелочном растворе (для этой цели чаще всего используется обыкновенная зола), а потом долго моют вручную.

Далее следует не менее ответственная процедура — отбивка. Лубяные волокна кодзо очень длинные — от 5 до 25 миллиметров. Как раз это свойство и определяет прочность бумаги. При машинном производстве волокно неизбежно рвется, а японские бумагоделы умудряются сохранить луб в целости и даже разделяют на тончайшие длинные полоски.

Примерно час мастер отбивает волокно, а затем помещает его в большой деревянный чан, наполненный водой. Теперь пора добавить важный ингредиент — «тороро-аои», растительный клей, добываемый из корневищ одной из разновидностей гибискуса. Тороро-аои применяется только при производстве васи. Можно сказать, в этом веществе — главный секрет японских бумагоделов. Растительный клей замедляет процесс высыхания бумажного листа на сите и позволяет мастеру (правильнее сказать: мастерице — производство бумаги в Японии в основном женское дело) лучше ориентировать волокна вдоль. Раму с ситом можно окунуть в чан несколько раз — получится слоистая бумага требуемой толщины. (Бывают такие сорта бумаги, что слои при необходимости легко отделяются друг от друга.)

Дальнейший процесс не отличается новизной: бамбуковая рама с ситом, на котором образуется бумажный лист, декель — прижимная покрышка... Отформованный лист отбрасывается на стопу уже готовых листов. Здесь проявляется еще одно уникальное свойство тороро-аои: сотни листов ложатся друг на друга без всяких войлочных прокладок — как вообще-то принято в бумажном деле — и не слипаются, их легко разъять по штуке.

В течение нескольких часов стопа бумаги отдает лишнюю воду под действием собственного веса, а затем ее какое-то время держат под гнетом. Далее отдельные листы расстилают на деревянных щитах и выставляют на солнце, чтобы бумага окончательно высохла.

К концу дня листы снимают со щитов и, готовя к отправке, пакуют в кипы: эту бумагу ждут и в Японии, и за ее пределами. Васи особенно ценят музейные работники: она незаменима, когда требуется отреставрировать и сохранить на века старинные гравюры, рисунки, офорты, сепии и прочие произведения изобразительного искусства.

Впрочем, сама эта бумага — тоже произведение искусства. Иначе упоминавшийся выше Дзюнъитиро Танидзаки не написал бы следующие строки:

«Говорят, что бумага — изобретение китайское. В то время как в европейской бумаге мы видим только предмет практической необходимости, и ничего больше, при взгляде на бумагу китайскую или японскую мы воспринимаем от нее какую-то теплоту, доставляющую нам внутреннее успокоение. Одна и та же белизна носит совершенно иной характер в бумаге европейской, с одной стороны, и в бумаге японской хосё либо белой китайской тоси — с другой. Поверхность европейской бумаги имеет склонность отбрасывать от себя лучи, в то время как поверхность хосё и тоси мягко поглощает в себе лучи света, подобно пушистой поверхности первого снега. Вместе с тем эти сорта бумаги очень эластичны на ощупь и не производят никакого шума, когда их перегибаешь или складываешь. Прикосновение к ним дает то же ощущение, что и прикосновение к листьям дерева: бесшумности и некоторой влажности».

Кто знает, может быть, как раз эти тонко отмеченные писателем качества — «бесшумность и некоторая влажность» — и соблазняли крупных художников, отдававших предпочтение японской бумаге. По крайней мере, доподлинно известно (хотя этот факт нельзя назвать хрестоматийным), что именно на васи оттискивал многие свои офорты великий Рембрандт.

Виталий Бабенко

Секрет бугров Майма

Есть в американском фольклоре такой сюжет. Трое нанимаются к фермеру, а тот задает им вопрос: «Долго ли вы, парни, можете проходить с камнем в башмаке?» Один чешет в затылке: ну, полдня. Второй усмехается: хоть сутки. Третий пожимает плечами: а нисколько, сниму башмак — и камень вон. Ясное дело, фермер нанимает третьего.

Загадку бугров Майма в шутку можно сравнить с камнем в башмаке. Полтораста лет шли споры. Рассуждений, домыслов накопилось предостаточно, а вот чтобы нагнуться... руки не доходили. И то сказать: ведь ни шумной славы, ни практической пользы результат не сулил.

Уже первые путешественники и поселенцы недоумевали при виде всхолмленных лугов во многих районах Северной Америки. Поросшие травой бугры, достигавшие двухметровой высоты, отличались правильной формой. В Калифорнии и Техасе, например, такие луга встречаются на уровне моря, и их зовут пузырчатыми. Холмы там округлые, до пятидесяти метров в диаметре. А в горах Колорадо они овальные и помельче. В равнинной Оклахоме фермеры, в досаде на эти мешающие вспашке образования, непочтительно называют их прыщами. Шутливо-вульгарный термин «оклахомские прыщавые степи» проник и в солидные труды американских географов. Мексиканские крестьяне окрестили их поросячьими лужами. Но в литературе победило индейское «майма» — по названию всхолмленной равнины в штате Вашингтон.

Такая же ландшафтная загадка встречается на востоке и юге Африканского континента.

Четыре года потребовалось калифорнийскому экологу Джорджу Коксу, чтобы разгадать ее. Начал он с анализа версий: их набралось свыше трех десятков. Этнографы предлагали этнографическое объяснение, биологи — биологическое, геологи — геологическое. Бугры Майма принимали за индейские могильные курганы, за насыпи для хижин. Их считали рыбьими норами на дне древнего моря. Кротовыми кучами. Скотомогильниками. Наконец, уснувшими грязевыми вулканами.

Проведя раскопки в разных районах США, Кокс отбросил все экзотические объяснения и выделил четыре достаточно правдоподобные гипотезы: эрозионную, наносную, климатическую и еще одну. Не будем спешить ее называть.

По эрозионной гипотезе, виновники причудливой формы ландшафта — вода и ветер. Если предположить, что эрозия шла под верхним слоем почвы, исподволь, то легко прийти к выводу: у корней деревьев почвенные воды вымывали меньше минералов, поэтому деревья со временем оказывались как бы на островках — земля вокруг них проседала.

Следующая версия тоже связывает бугры с растительностью. Только в качестве «ответчика» рассматривается ветер, который наносит вокруг комлей кучи пыли и песка. Деревья и кусты исчезли, а луговая растительность закрепила эти необычные дюны.

Третья гипотеза — климатическая. Известно, что мороз и оттепель по-разному действуют на соседние участки почвы. Тут земля оттаивает, а в двух шагах она еще скована холодом, там уже ручей течет, а здесь по-прежнему лежит снег. И все это из-за разницы в микроструктуре почвы, в составе растительности. По этой причине и сейчас наблюдается образование легкой всхолмленности. А в давние времена процесс мог протекать куда интенсивнее.

У всех этих версий есть одно слабое место. Почему только Америка и Африка? Почему подобных бугров нет в Европе, Азии, Австралии? Ведь эрозионные, наносные, климатические процессы везде должны протекать одинаково.

Четвертая гипотеза... Назовем ее зоологической. Сколько же насмешек вынес один ученый, который в конце прошлого века попытался объяснить происхождение бугров Майма деятельностью роющих млекопитающих! Даже тот, кто принял бугры за обиталища доисторических рыб, не был так зло осмеян! И что же? Пока педанты спорили, энциклопедии и справочники облюбовали именно эту версию, хотя подавали ее с оговорками: «возможно», «может быть». Джорджа Кокса это необоснованное предпочтение раздражало, и он решил начать с опровержения четвертой гипотезы.

Эколог начал с того, что перекопал сотни бугров у себя на родине, потом — в Кении. Опровергнуть идею не удалось, но и подтвердить тоже.

К полевым работам в Мексике эколог приступил, когда за плечами был уже год бесплодных трудов. Как-то помощник из местных рассказал притчу про камешек в башмаке. Кокс воспринял ее по-своему. Камешек! Сколько же камешков перевидал он при раскопках бугров! Почему его раньше не осенило? Вот она, зацепка. Три гипотезы-соперницы по-разному трактуют вопрос о камнях. Из эрозионной вытекает, что бугры — это просто возвысившиеся участки почвы, значит, в них должен быть набор камней всех размеров. Если придерживаться версии о наносах, образовавших холмики из песка и мусора, то вывод следующий: камней в них должно быть ничтожно мало. Климатическая гипотеза предполагает, что и в холмиках и в низинках должно быть в среднем равное количество камней.

Начались утомительные подсчеты камешков в разных районах Мексики, США и Кении. На помощь Коксу пришли студенты. Скрупулезная статистика показала: мелких камней — до пяти сантиметров в диаметре — в буграх почти вдвое больше, чем в пространстве между ними. Раз камни есть, значит, наносная гипотеза исключается. Отсутствие крупных камней — это сокрушительный удар по эрозионной гипотезе. Неравномерное распределение камней в буграх и окружающей почве хоронит предположение о морозах и оттепелях. Таким образом три гипотезы отпали разом. Осталась четвертая.

Исследователи издавна задавали вопрос: что сотворило бугры? А следовало бы спросить: кто сотворил?

В прошлом веке один натуралист заикнулся было о кротах. Это вызвало дружный смех: никто не верил, что жалкие кучки земли, выбрасываемые кротами, могут сложиться в луговые Монбланы.

Впрочем, как выяснил Кокс, кроты здесь действительно ни при чем. Бугры создают другие зверьки — американские мешетчатые крысы (не путать с африканскими, которые живут на деревьях). Предположение о крысах родилось в начале нашего века, и тоже было поднято на смех, но... именно оно-то и вошло в энциклопедии. Каждые десять-пятнадцать лет вспыхивал малодоказательный спор в журналах. Один защитник крысиной теории даже написал в запале следующее: «Что ж, некоторые сомневались и в рукотворности египетских пирамид!»

Желая опровергнуть зоологическую гипотезу, Кокс упрямо искал бугры, в которых нет мешетчатых крыс. Без кротов нашлось сколько угодно бугров, а вот без крыс не оказалось. Может, случайность? Камешки доказали — нет, не случайность. Прокладывая ходы, крысы вместе с землей перемещают массу мелких камней, а крупные не трогают. Естественно, бугры заполнены камешками.

Кокс поставил эксперимент: забил проходы в норах зверьков гайками. Подождал несколько дней, а затем с помощью миноискателя определил, куда грызуны растащили металлические завалы. Оказалось — к центру бугров. Точно так же они поступают и с землей. Некоторые гайки были унесены более чем за десять метров.

Американцы знают мешетчатую крысу под именем «гофер». Этим старофранцузским словом первые поселенцы окрестили всех роющих зверьков: нашу героиню, земляных белок, сусликов, даже черепах, обитающих в норах. Мешетчатой эту крысу зовут за вместительные защечные карманы. Эти емкости удобны для переноса разной вкуснятины и... для перетаскивания земли во время рытья. Как мы после работы моем руки, так крыса, опорожнив мешки, выворачивает и аккуратно чистит щеки.

При рытье она помогает себе внушительными клыками. Рот при этом землей не забивается: ведь клыки растут перед верхней губой! Уши и глаза у крысы крохотные, когтистые мощные лапы — непомерно велики. Чтобы крыса не перегревалась в закупоренной норе, природа наделила ее скудным шерстным покровом. Проблема духоты решена просто: зверек привычен к избытку углекислоты, дышит «через раз» (обмен веществ замедлен), выдыхает экономно, чтобы не тратить драгоценную влагу: ведь воду надо добывать на поверхности, а там—хищники!

Подземный образ жизни надежно защищает от врагов, поэтому у мешетчатых крыс неслыханно низкая плодовитость. Но как же, не вылезая на свет, создать семью? Тут у самца простая тактика: рыть прямой туннель, пока не наткнется на ход самки. Сто, двести метров — расстояние зависит не столько от темперамента, сколько от случая. Норы самца и самки соединяются, но ненадолго: проломы вскоре наглухо замуровываются. Столь же демонстративно ведут себя окрепшие крысята: покидая родительскую норку, роют туннель в сторону и замуровывают за собой вход.

Типичный бугор Майма — это, так сказать, нора улучшенной планировки. В местах, где верхний рыхлый слой почвы тонок, крысам жить неуютно. Хороший дом, с разветвленной сетью ходов, не построишь. Каждое сообщество крыс из поколения в поколение тащит землю к центру своего участка обитания. Кучки сливаются в бугорок, тот растет, округляется. А поблизости другие зверьки строят свой холмик.

Строительные площадки — они же территории питания каждой «бригады» — примерно одной величины, поэтому возникает феномен одинаковой «застройки»: крысы создают особый, неповторимый ландшафт.

Крысиный бугор — многоэтажный приют для множества обитателей. Во Флориде энтомологи насчитали в крысиных обиталищах шестьдесят видов насекомых — пятнадцать встречается только в буграх. Например, слепой лжекузнечик чудесно приспособлен к подземелью. Он работает ассенизатором — подчищает все органические отбросы — и при этом в полной безопасности: обычно крысы насекомых не едят. Многие жители бугров — насекомые, а также два десятка видов пресмыкающихся и земноводных — просто не могут жить на приволье: они привыкли к повышенной влажности. Где же еще переждать засуху, как не в спасительно душных норах!

Среди жильцов есть дружелюбные, вроде земляных белок или кротов, и опасные, после вселения которых большая часть соседей спешно съезжает: лисы, скунсы и гремучие змеи. Последние любят весной выбираться на вершину холма и греться на солнышке. Есть временные жильцы — например, жабы, которые зимуют в теплых «подвалах» бугров: когда морозы крепчают, они просыпаются и зарываются поглубже. Исследования показали, что жабы верны холмам, как водоплавающие перелетные птицы — родному озеру.

Посещение же таких незваных гостей, как барсук или койот, для луговой многоэтажки равно стихийному бедствию. Эти разбойники с прямолинейностью экскаватора вырывают глубокие ямищи в погоне за мелкой живностью.

Кто только не отсиживается на буграх во время паводков! Впрочем, холмики служат не только спасательными станциями, но и противопожарными убежищами: все, кто в силах втиснуться в крысиные туннели, отсиживаются там, покуда наверху бушует пламя. Лесное пожарище — выжженную целину — первыми осваивают тоже мешетчатые крысы. На юго-востоке США за это их ошибочно окрестили саламандрами.

Как долго крысы строят свой «небоскреб»? Кокс затрудняется назвать точные сроки «сдачи объектов». Судя по всему, бугор создается сто — сто десять лет. Неясно пока, насколько сильно мешает этому процессу эрозия. А производительность зверьков известна: за год крыса перемещает до десяти тонн почвы.

Ныне для крыс наступили тяжелые времена. Их сгоняют с насиженных мест фермеры, которые раньше ученых узнали, что перелопаченная гоферами почва очень плодородна. Мешетчатым крысам пришлось приспособиться к обочинам дорог, к железнодорожным насыпям, устраиваются они и под линиями высоковольтной электропередачи. Рост лесопосадок гоферам тоже не нравится: прожив несколько лет в лесной полосе, крысы покидают ее.

Кокс тем временем изучает сородичей мешетчатых — азиатских пластинчатозубчатых крыс, которые строят холмы вопреки своему названию в Африке. Очень удивился эколог, когда узнал, что в Аргентине тоже нашли бугры типа Майма. Он кинулся к энциклопедии млекопитающих... и облегченно вздохнул: в тех местах водятся грызуны наподобие наших знакомцев.

Поэтому ученый отправился в Южную Америку со спокойным сердцем — его открытию вряд ли грозит опровержение.

По материалам зарубежной печати

В. Задорожный

Заповедный Наурзум

Ветер тронул серебристое море ковыля, и волны его покатились к раскидистым соснам заповедного Наурзумского бора. Не найти в этом реликтовом, самом южном бору Казахстана ни одной стройной сосны. Едва поднялось деревце над землей, как на него обрушивается ветер. Он прилетает из степи, которая обступила бор со всех сторон. На этом-то просторе и набирает ветер свою силу.

В Наурзумском заповеднике на каждом шагу встречаются юг с севером. Здесь, кроме нешироких сосновых грив, есть березовые колки и тростниковые заросли, можжевельники и целинные степи, соленые и пресные озера. В один день можно увидеть папоротник и типчак, сайгака и лося, желтого суслика и тетерева.

И еще здесь много хищных птиц. Их-то мне очень и хотелось посмотреть. В последние годы в заповеднике начали развешивать для них искусственные гнездовья — дощатые ящики, напоминающие скворечни. И некоторые пернатые хищники стали в них селиться.

Все началось с находки орнитолога Евгения Александровича Брагина. Однажды в стволе сломанного дерева он увидел жилое гнездо пустельги. В этом ничего необычного не было, Брагин знал, что пустельга может строить гнезда в дуплах деревьев. Но неожиданно подумалось: «А что, если подыскать в бору хорошие гнездовые участки, чтоб рядом была степь, где птицы охотятся за грызунами, и повесить на стволах деревьев деревянные ящики? Чем-то они должны напомнить пернатым расщелину сломанного дерева. Может, и загнездится в них пустельга...» Эта мысль увлекла Брагина.

Учитывая размеры птиц, Евгений Александрович сколотил несколько ящиков, развесил их на деревьях и стал ждать весны.

— Пустельга не поселилась в ящиках. Вероятно, чем-то не угодил ей при строительстве,— рассказывал Брагин.— Зато другие соколы — кобчики отложили в них яйца и вывели потомство. Теперь я точно знал, что хищники могут жить в искусственных гнездовьях.

Всю зиму я строгал, пилил, сверлил, сколачивал новые ящики. Делал их разных размеров, да и формы менял — одни были вертикальные, другие горизонтальные. К весне развез по заповеднику и укрепил на деревьях. В них снова загнездились кобчики. Лишь через год, когда в лесу еще прибавилось ящиков, в них стали селиться и другие птицы — чеглоки, пустельги, а чуть позже и ушастые совы.

С Евгением Александровичем Брагиным мы шли по Наурзумскому бору. Пахло смолой, под ногами трещали ветки. Вдруг негромкое пение дрозда заглушил тревожный крик пустельги. Птица, застыв в синеве неба, быстро махала крыльями и пыталась пикировать на нас.

— Здесь у нее начинается гнездовой участок,— заметил Брагин.— А на той сосне,— Брагин показал на кряжистое дерево,— ее дом. Недавно я в него заглядывал, птенцов кольцевал.

Метрах в трех от земли, на сучке, висел ящик без крышки и летка. Это и было жилище пустельги, громко покрикивающей на нас сверху. Из ящика то и дело высовывались серовато-коричневые птенцы.

— Через неделю-другую на крыло встанут и разлетятся,— пояснил Брагин.— Здесь недалеко чеглок обосновался, но его не стоит тревожить — птенцы совсем маленькие, недавно вылупились, еще опериться не успели. Но вот по соседству живут новоселы, на них поглядеть можно.

Из домика ушастой совы на стволе березы за нами наблюдал большой птенец. Брагин открыл полевую сумку, порылся в ней, достал гирлянду колец-меток.

— Ну-ка, давай окольцуем тебя и твоих братьев. Это совсем не страшно...

Когда на когтистых лапах птенцов были закреплены кольца, орнитолог опустил малышей в ящик, а номера меток занес в дневник.

— Тут поблизости построил гнездо орел-могильник. Посмотрим? — предложил Брагин.

Я знал, что эта редчайшая птица занесена в Красную книгу, и потому спросил:

— Сколько же их в заповеднике?

— Двадцать пять — тридцать гнезд. Наша популяция, пожалуй, крупнейшая в стране. Да и балобанов у нас больше, чем где-либо,— добавил Брагин.— Каждый год более двух десятков гнезд они обживают на территории заповедника. А она у нас невелика—около 90 тысяч гектаров.

Гнездо орла-могильника мы увидели издали. На вершине сосны из груды сучьев торчала бурая голова самки.

— Птенцов кормит. Иди сюда, присаду посмотри,— позвал меня Брагин и показал на толстую ветку соседней сосны.— Здесь ночует самец. Здесь его столовая, отсюда он несет добычу в гнездо. Такое место называется присадой.

Присада для орнитолога — ценный источник информации. Под ней он находит остатки трапез хищника. Это семейство могильника недавно съело тушканчика, и осталась от него лишь лапка с коготками...

Сокол-балобан тоже давно внесен в Красную книгу. Орнитологи полагают, что у нас в стране живет их около тысячи пар. Не случайно балобан стал одним из обитателей питомника по разведению редких хищных птиц, что находится под Рязанью в Окском заповеднике.

Жилище балобана устроено было на сломанной сосне. Мы его рассмотрели с наблюдательной вышки, которую специально соорудил Брагин в нескольких метрах от гнезда. Небрежно сваленные сухие ветки — вот и все гнездо. По ним ходили, перепархивали молодые соколята.

— Балобан — строитель никудышный. Чаще занимает старые гнезда ворон и грачей. Бывает, что и хозяев из жилья прогоняет. Даже могильника может выселить,— объяснил Брагин.

— Орел крупнее сокола, да и сильнее его,— усомнился я.

— Балобан проворнее. Сидящий на яйцах орел-могильник панически боится пролетающего мимо сокола, сжимается, старается не шелохнуться.

Откровенно говоря, в лесу за один день мне никогда не приходилось встречать столько хищных птиц. Это и заслуга сотрудников заповедника, охраняющих тишину и покой здешних мест, и, конечно, результат успешных экспериментов орнитолога. Евгений Александрович пришел к выводу, проверив это на пробных площадях, что хищники заселяют искусственные гнездовья лучше, чем естественные, выше и плодовитость кладки. А главное, ящики можно приближать к местам охоты соколов, к скоплениям их основной добычи — грызунам. Правда, в степях нет естественных лесов, но есть лесополосы, и Брагин мечтает проверить: загнездятся ли в них хищные птицы?

А на озерах Наурзума — своя бурная жизнь. Здесь водится свыше 90 видов водно-болотных птиц. Лебеди, серые гуси, чайки, утки, пеликаны, кулики, лысухи... И даже встречаются стерхи, или, как их называют, белые журавли — пожалуй, одни из редчайших птиц на планете. Всего несколько сотен осталось их на всей земле. Гнездятся они в двух местах — в Якутии и в низовьях Оби. В Наурзумском заповеднике стерхи останавливаются на отдых во время перелетов в Индию.

...Плывут облака над степью, озерами и борами. Летят птицы.

Наурзумский заповедник, Кустанайская область

И. Константинов

Астраханская Волга

Подпрыгивая на волнах, катер шел вдоль берегов Волги. Мы спускались от Астрахани вниз по течению. Редкие островки леса исчезли, лишь одинокие ветлы, как бы привстав на оголенных корнях, торчали над пустынными берегами. С отмели равнодушно смотрела белая цапля.

Русло реки ветвилось на множество проток, ниток, образуя сложнейшую водную сеть, покрывшую сотни километров. Дельта Волги... Берега то сходились, нависая над нами стеной тростника, то расширялись, мы выскакивали на простор, и снова катер нырял в узкую щель нитки, сокращая путь к тоне Чкаловская. И когда в очередной раз оказались на широкой глади банки — более мелкого места, по тому, как изменился рокот мотора, я понял, что мы у цели. Катер, делая круг, нацеливался в сторону приткнувшегося к берегу темного куба брандвахты.

На шум мотора из дверей брандвахты показались люди. Фигуры в высоких рыбацких сапогах вырастали перед нами, и я уже различал среди встречающих девушку, а минутой позже мог рассмотреть ее обветренное загорелое лицо; глаза щурились от солнца, губы дрожали от сдерживаемой улыбки. Девушка эта, как я догадался, и была Олей Журавлевой. Всю предыдущую неделю я провел среди ученых, съехавшихся в Астрахань на выездную сессию нескольких отделений АН СССР. Острая, и, увы, более чем обоснованная тревога за судьбу Волги сквозила в их внешне сухих и бесстрастных сообщениях. С каждым годом возрастает то, что экологи называют «антропогенным воздействием». Около трети населения страны, заметил в своем выступлении академик Л. М. Бреховских, проживает в бассейне Волги. Ее водой пользуются бесчисленные города, поселки, села, фабрики и заводы, фермы и гигантские площади орошаемых полей. Естественно, что это не может не сказаться на здоровье реки. И как одну из первоочередных задач ученые назвали задачу — обеспечить на Волге приоритет интересов именно рыбного хозяйства.

Ихтиофауна Волги во многом уникальна. Здесь живут осетры, белуги, стерлядь и севрюга. А ведь природа жестко ограничила на земном шаре и количество мест, где может водиться эта рыба, и возможные размеры их стада. Численность осетров и, скажем, трески или сельди попросту несопоставима, как несопоставимо хранящееся в земле количество, допустим, угля и алмазов, хотя они и имеют явное химическое родство. Желание разобраться на месте в том, как чувствует себя волжская рыба сегодня, и привело меня в Центральный научно-исследовательский институт осетрового хозяйства к заведующей лабораторией запасов и регулирования лова осетровых Раисе Павловне Ходоревской, а она повезла меня на тоню, к ихтиологу Ольге Журавлевой.

И вот, последний раз кашлянув, глохнет мотор, катер наш сразу оседает, и его мягко подхватывает волна. Внезапная, как будто ее включили, тишина наполнена плеском воды, свистом ветра в кустарнике и травах близкого берега.

— Ну что, принимаете гостей? — спрашивает Раиса Павловна, сидящая рядом с мотористом, и уже по голосу ее чувствуется, что вопрос чисто риторический, что знает, видит — ее приезду рады.— Оля, я не одна. Знакомьтесь.

Я ловлю на себе короткий внимательный взгляд, в нем ни настороженности, ни смущения. Похоже, здесь действительно рады свежему человеку.

В просторной комнате, служившей, видимо, столовой: длинный стол, в стене — окно на кухню, собрались все постоянные жители брандвахты. Их, кроме Оли Журавлевой, оказалось трое.

Шкипер Александр Колпаков, или просто Саша. Его гулкий несмолкающий голос, которым он, видимо, привык перекрывать и грохот мотора, и шум волны, наполнял комнату. Жена Саши, повар Надя, смешливая молодая женщина, то возникающая в комнате, то исчезающая в кухне, даже оттуда, в квадратное окошко, успевает вставлять реплики в гудение Сашиного голоса.

Четвертый член коллектива — Ваня Кудрявцев, студент рыбного института,— сидит молча и, снисходительно улыбаясь, ждет своей очереди вступить в разговор. Мимо села, в котором вырос Ваня, мы проплывали часа полтора назад; рыба, речные промыслы его стихия, и здесь, на тоне, Ваня чувствует себя отнюдь не практикантом.

Меня потянуло глянуть на реку, и я вышел из комнаты. В дальнем конце коридора ярко светился прямоугольник открытой двери. Там оказалась еще одна площадка, более просторная, чем та, к которой мы приставали. Стоит стол, скамья, ведра. На стене вязка рыбьих косточек, вывешенных так, как вывешивают нанизанные для просушки грибы. По желтым каплям жира на косточках ползали осы.

Передо мной лежала широкая гладь воды. Над ней — мутно-голубое небо с расплывшимся желтком солнца. Ровно и постоянно дул ветер, гнал по воде невысокие, отливающие солнцем волны. Сонно шелестел длинными узкими листьями тростник, чуть ли не трехметровой стеной поднимающийся рядом с брандвахтой. Чуть выше по течению темнела на отмели лебедка, установленная на понтонах. И нигде ни души. Пустынно, безлюдно. Даже стук мотора небольшой посудины, что протащилась мимо, не оживил, а скорее подчеркнул сосредоточенную тишину, в которой совершается безостановочная работа ветра, реки, солнца...

Раиса Павловна просматривала тетради Оли, три пухлые амбарные книги с листами, аккуратно разлинованными и густо заполненными цифрами.

— Вот ради этих записей и проб,— Раиса Павловна кивнула на белый лоток с какими-то маленькими марлевыми узелками,— и находится здесь с апреля по ноябрь Ольга Леонтьевна. Для нас этот банк — самый важный. Здесь основной ход осетра. А место, как видите, глухое. В институте даже хотели отказаться от этой точки. К тому ж работа здесь не только научная, много сил уходит на производственные дела — мы ведь находимся в постоянном контакте с рыбаками и с икорным заводом. И вот Оля, несмотря на свою молодость, оказалась как раз на своем месте. Очень надежный работник...

— Ив чем же заключается здесь работа ихтиолога?

— А вот завтра увидите сами.

Рано утром, еще затемно, мне стукнули в дверь: «Пора. Рыбаки уже начинают».

В столовой горел электрический свет. Окна по-ночному черные. На столе — кружки с горячим чаем, сгущенка... Ваня допивал свой чай.

— Что, уже начали?

Ваня мотнул головой: «Сейчас выметывать будут».

Я вышел на площадку. Темнота здесь казалась не такой плотной. Теплый ветер сеял моросящим дождиком. Метрах в двухстах на берегу ярко и бессонно светилась на столбе лампа. Стучал движок.

— Вон туда смотрите,— сказал появившийся у меня за спиной Саша.— Видите, пошел катер? Это метчик, он тащит неводник.

В темно-серой мгле я различил два силуэта, оторвавшихся от берега и двинувшихся к середине реки. За метчиком шла длинная лодка с шестом-мачтой посередине.

— А лодка зачем?

— Это фонарка. Она показывает судам, что под водой невод.

Метчик делал полукруг, охватывая неводом чуть ли не две трети ширины банка. Затем, оставив на середине лодку-фонарку, пошел к нашему берегу.

— Ну что, идем? — сказала вышедшая Оля.— Сейчас будут выбирать.

И вот мы стоим по колено в воде на отмели. Несколько рыбаков мерно, в определенном ритме откидываясь назад всем телом, подтягивают на себя невод. Грохочет лебедка, наматывающая на вал освобожденную от рыбы сеть. На мокрый песок отмели шлепаются некрупные рыбинки, которых рыбаки выпутывают из ячеек сети. А когда под ногами вдруг оживает вода, рыбаки нагибаются и, пошарив в воде, вытаскивают увесистого осетра; подхватив его под плавники, как ребенка под мышки, тащат к длинной полузатопленной лодке-прорези. Осетр шлепается в лодку и, оказавшись в воде, оживает; вяло шевельнув телом, стыдливо забивается в носовую часть прорези. Севрюг же носят на весу, перехватив одной рукой за длинный острый нос, другой — за хвост.

Прибывающий свет утра открывает широкое пустынное пространство банка, голые берега на той стороне. Время от времени раздается крик рыбаков, и лебедка на несколько минут замолкает. Рыбаки вдвоем-втроем распутывают сцепившийся невод. И снова стук лебедки, снова поочередно отрываются от своих мест рыбаки и с тяжелыми осетрами в руках направляются к прорези.

Оля сосредоточенно наблюдает за их работой, делая какие-то пометки в своем блокноте. Поймав мой взгляд, она пояснила:

— Регистрирую количество пойманных осетров.

— Значит, и ваша работа уже началась?

— Моя работа началась в тот момент, когда метчик отошел от берега. Я должна засекать время активного лова. А сейчас я считаю, сколько поймано за это время рыбы.

— А какие еще данные вам необходимы?

— О, много. Их мы получим на рыбозаводе при обработке рыбы. Вес каждой особи, размеры, количество икры. У каждого осетра срезается передний луч грудного плавника — вы их, наверно, видели вывешенными для просушки. По его срезу в лаборатории определяют возраст рыбы, примерно так, как по спилу возраст дерева. Потом, после обработки всех этих данных в институте, мы получим возможность судить о состоянии запасов своего стада осетровых. Конечным результатом нашей работы будет составление прогноза для планов лова на следующий год.

— Ну и какая сейчас идет на нерест рыба по вашим наблюдениям?

— Разная. Конечно, самыми сильными и плодовитыми являются осетры еще, так сказать, «доплотиновой» эпохи: примерно десять процентов от всех осетровых. Они и крупнее, и икры у них больше. Это потомки тех осетров, что нерестились прежде высоко по течению. А теперь выше волгоградской плотины осетр не поднимается.

— А какая ему разница, где метать икру?

— Существенная.

И Оля объяснила, что появившийся из икринок малек рос, набирал силу и вес постепенно, по мере того, как спускался к морю. И чем длиннее был этот путь, тем взрослее, сильнее оказывался осетр перед встречей с морем, тем больше было у него шансов выжить и дать полноценное потомство. Сейчас же осетр нерестится на Нижней Волге. К тому же бывают годы, когда многие нерестилища вообще обнажаются...

Вижу — у рыбаков небольшая заминка. Несколько человек сгрудились, нагнулись к воде, и вдруг за их спинами вскипает волна, из пены поднимается хвост какой-то огромной рыбы, замирает на секунду и без брызг уходит в воду. Я оглядываюсь на Олю. «Да-да,— говорит она,— кажется, вам повезло, белуга». И я торопливо лезу к рыбакам. Вода плотно охватывает сапоги выше колен, сдерживает шаг, и когда я подхожу к рыбакам, то вижу, как один из них уже тащит к прорези на веревке белугу.

Огромная, тяжелая, потерявшая на мелководье свою устрашающую силу и стремительность, покорная, как теленок, скользит она за человеком. Рыбак привязывает веревку к прорези, оставляя белугу снаружи — в лодке ей не поместиться,— и белуга зарывается головой под борт прорези, оставив на поверхности спину и бока. Впервые я вижу речную рыбу подобных размеров. Ростом она не меньше меня. От рыбы в ее облике только хвост да зубчатый гребень спины. Во всем же остальном — в ее огромности, округлости, мягкой ворсистости ее темно-серых боков, в покорности, с которой уткнула она морду в лодку и позволяет трогать себя,— больше от домашней скотины, коровы или лошади, настороженно косящей глазом, но подставляющей бока под руку человека.

В сущности, рыбачий промысел, его содержание, распорядок, ритм движений, пластика, мало, наверно, изменились за прошедшие десятилетия, а может, и столетия. Только лебедка появилась, да желтые комбинезоны, да синтетические нити в неводе, а все остальное было всегда — и невод, и деревянные лодки, и пальцы, вцепившиеся в сеть, напряжение мускулов, преодолевающих сопротивление ожившего в воде — под толчками рыбы — невода. Так же мерно, откидываясь назад, тянули на себя невод рыбаки и сто лет назад, и так же был пустынен берег, широка гладь воды, малолюден промысел...

Можно было бы, наверное, восхититься этой прочностью рыбацких традиций, если бы не знание того, как горит кожа ладоней у рыбака от каната, как ломит плечи и затылок после двух-трех притонений. И честно говоря, хотелось бы нарушить эту веками освященную картину видом какой-нибудь современной удобной и практичной неводосборочной машины.

...Постепенно прорезь заполняется. В прозрачной воде под солнцем светятся нежно-розовые брюшки рыб, пунктиры квадратиков и звездочек на их боках.

Застучал мотор Сашиного катера, такого же метчика, как и у рыбаков. Прорезь цепляют к метчику, мы с Олей забираемся на борт к Саше, и уже все вместе движемся вниз по течению мимо брандвахты к большому светло-серому речному судну — плавучему икорному заводу. Как только прорезь оказывается на глубине, белуга, шевельнув длинным телом, исчезает и о ее присутствии говорит только туго натянувшаяся веревка, круто уходящая вниз.

Саша подтащил прорезь к борту завода. С палубы свесились головы. «Всего-то! — донеслось оттуда.— Это с одного притонения?»— «Нет, с трех».— «А белуга есть?» — «Есть».— «Ну, наломаемся с ней!»

— А что, действительно совсем мало привезли? — спросил я у Оли, когда мы перебрались на узкую палубу плавзавода.

— Мало, конечно. Сейчас не сезон. Идут только отдельные особи озимого осетра. Вот месяца два назад тут работали от темна до темна. Не успевали все перерабатывать.

— Раз есть озимые, значит, есть и яровые осетры? — спрашиваю я.

— Да. Озимые — это те, что идут в реку осенью и выметывают икру на следующий год. Ну а яровой осетр идет весной и сразу нерестится.

К брандвахте мы возвращаемся с Олей берегом.

— А как вообще получилось, что вы здесь, Оля? Все-таки для девушки это, похоже, не самая удобная работа. Полгода жить в глухом пустынном месте, когда, наверное, хочется окунуться в круговорот людей, хочется новых впечатлений, развлечений, наконец. Да и вообще... вот уже полдня прошло, а вы еще из этих огромных сапог не вылезали.

— Да,— засмеялась Оля,— я когда приезжаю в город, так кажется, что не иду по асфальту, а лечу... Не знаю, как кому, а мне нравится эта работа. Считаю, что мне повезло. Я ведь выросла на тоне. Родители в колхозе работали. Потом училась в рыбном институте. Работала на рыбозаводе под Киевом, в Белой Церкви, а тянуло домой. Карп, конечно, рыба хорошая, но не сравнить же с нашей. Вернулась сюда и попала в институт осетрового хозяйства да еще в лабораторию Ходоревской. Работаю с Александром Васильевичем Павловым над научной темой. К нам приезжают молодые ученые из Ленинграда, Сибири, с Дальнего Востока. Нет, работать у нас очень интересно.

— Ну а на сегодня ваша работа уже закончена?

— Что вы, сейчас начинается самая трудоемкая ее часть — считать икринки.

Я решил, что это шутка. На икорном заводе Оля, присутствуя при всех операциях, записала в журнал все, как мне казалось, данные выловленных рыб, в том числе и вес икры. Но, заглянув после обеда в рабочую комнату, я увидел Олю склоненной над столом. Перед ней стоял лоток с горкой икры, пинцетом она отделяла несколько икринок и скальпелем придвигала их к другой кучке, поменьше. Взгляд сосредоточенный, губы безостановочно шевелятся. На мое появление она не прореагировала, только качнула головой, показывая, что не может сейчас прерваться. В том же положении я застал Олю и через час — склоненная голова, равномерное позвякивание скальпеля и пинцета о лоток.

— Ну и работка у вас! Какое ж надо иметь терпение для нее? — вырвалось у меня, когда Оля наконец кончила считать, взвешивать и упаковывать горки икры в марлю, разбирать косточки плавников, заполнять журнал.

— Да. Это только женщина может. Мужчины не выдерживают,— усмехнулась Оля.— Если и считают, то лишь в приказном порядке.

— Зачем все-таки считают их? — спросил я.

— Чтобы знать, сколько потомства может дать рыба.

День кончался. Все сидели в столовой. Электричество оказалось отключенным, и на столе горела свеча. Искрилась алая мякоть огромного арбуза. За столом главенствовал Саша. Уже второй час с неистощимым азартом и редкой артистичностью он пересказывал разные истории из жизни брандвахты, и слушатели его, сами бывшие участниками этих историй, завороженно смотрели на рассказчика.

«...Это когда белуг кольцевали и Надя была с нами. Обработали одну, оттащили ее в сторону, белугу то есть, а она ни туда, ни сюда. На меляке ей не развернуться — вес-то какой! Мы ее в реку толкаем, а она носом в берег тычется. Надя, та ходит вокруг, уговаривает, по бокам шлепает — белуга как бревно, ни с места. Наконец догадалась Надя, села верхом. Белуга зашевелилась, заворочалась и тут глубину почувствовала. Эх, да как рванет она! Надя вцепилась в нее, заверещала — брызги веером в разные стороны...» Сашина огромная тень мечется по стенам. Ослабевшая от смеха Надя привалилась к Оле, которая сидела за столом тихо и незаметно, словно студентка-практикантка. «...А вот при разделке. Разрезали одну белугу, а у нее в брюхе снастей метров пятнадцать, представляете? Она, наверное, рыбу, что в ячее запуталась, схватила, а за рыбой снасть потянулась».

— И кирпич,— добавляет Ваня.

— Да, и кирпич нашли у нее в желудке.

В дно брандвахты гулко ударила волна, и немного погодя за стеной застучал мотор. Головы повернулись к дверям, и в их проеме из темноты коридора возникли двое мужчин. Один шагнул вперед, это был бригадир рыбаков, я уже его видел. Второй — пожилой, плотный, загорелый, какими бывают сельские механизаторы,— остался в дверях.

— Василий Михайлович, да вы проходите! — встала Оля.— Проходите, поешьте с нами арбуз.

— Да ну его, арбуз этот.

— Да что вам стоять, садитесь, давайте хоть чайку с нами,— уговаривала Оля, и сейчас она уже была похожа не на студентку-практикантку, а на деревенскую хозяйку, в дом которой на огонек завернули соседи.

Да, в сущности, так оно и было: Василий Михайлович еще немного потоптался в дверях и сел за стол. В зашедшем разговоре о том, что случилось в их деревне и в деревнях соседей, с одинаковой заинтересованностью участвовали и гости и хозяева. Просто здесь вместо дорог и тропинок, соединяющих дома,— протоки и нитки, и, соответственно,— лодки и моторки, а основа жизни та же — деревенская. А уж жизнь округи, как выяснилось, и Оля, и Ваня, и Колпаковы знали прекрасно. По сути, они и сами были людьми этой округи — здесь работали, здесь проводили большую часть года. Жизнь этих людей, среди которых я сидел, была скреплена одним из древнейших скрепов человека с природой — рыболовством. Вынь его, и жизнь Оли Журавлевой с ее научными интересами, жизнь Саши с его вечными хлопотами вокруг метчика и брандвахты, жизнь вот этого старика Василия Михайловича лишится всякого смысла, исчезнет то, что соединяет сейчас этих людей...

Неожиданно вспыхнула под потолком лампочка, и в ее свете стали заметны на лицах усталость и уже наплывающая сонная одурь — все-таки встали сегодня рано, весь день на ногах, а завтра такой же день.

Дельта Волги

Сергей Костырко, наш. спец. корр.

«ЛУАЗВА!» — пароль свободы

С этим намибийцем по имени Мбепа я познакомился в дни XII Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. О себе он рассказывал так скупо, что каждое слово приходилось чуть ли не клещами вытягивать. И дело вовсе не в замкнутости. Просто Мбепа искренне считал, что история пастушка-овамбо (Африканский народ негроидной расы.), ставшего солдатом ПЛАН (Народно-освободительная армия Намибии.), не так уж интересна. Сколько я ни убеждал его в обратном, он лишь смущенно улыбался и отводил взгляд в сторону, словно невеста на смотринах. Кстати, внешность у него броская: правильный овал светло-шоколадного лица, прямой нос, сочные, может, чуть толстоватые, с европейской точки зрения, губы в обрамлении аккуратной бородки и маленьких усиков. Над высоким лбом шапка иссиня-черных мелкокурчавых волос. С кем бы он ни разговаривал, его большие карие глаза смотрели на собеседника с такой подкупающей заинтересованностью, что казалось, перед вами внимательный учитель. Между прочим, Мбепа как-то признался, что мечтает в будущем стать именно учителем, причем обязательно в сельской школе. И хотя он не объяснил, откуда возникло это желание, думаю, сыграло роль то, что Мбепа провел раннее детство в крохотной деревне где-то в Овамболенде (Область на севере Намибии на границе с Анголой.).

Его колыбелью была травяная циновка на земляном полу, а «отчим домом» круглая хижина с островерхой соломенной крышей. После сильных ливней, выпадавших в разгар лета — в январе, ее приходилось менять. Этим занимались мать и сестры. У мальчишек были свои мужские обязанности — натаскать глину и смешать ее с навозом. А потом, помогая друг другу на шатких лесах из жердей, засыпать утеплительной смесью промежуток между вкопанных двумя рядами по кругу столбов, служивших стенами жилища. Иначе в июле, когда случаются заморозки, в хижине будет стоять невыносимый холод.

— Но это еще что. Ночь подрожишь, днем согреешься. Куда хуже — постоянный голод. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что можно не хотеть есть, я бы не поверил. Порой матери приходилось растягивать испеченную на углях просяную лепешку чуть ли не на неделю. Лишь утром да вечером она давала нам по маленькому кусочку, и мы старались подольше сосать твердые черные комочки, чтобы заглушись тянущую боль в животе, от которой слезы выступали на глазах. Сестры плакали, а я нет. Мужчине нельзя...

Слушая Мбепу, я понял, почему согласно статистике больше половины всех африканских детей в Намибии не доживают до десяти лет, а коренные жители бушмены говорят про свою родину: «Богом во гневе сотворена эта земля».

Отца Мбепа видел мало. В те годы в стране действовала система «принудительной контрактации». Старшине деревни приходил приказ отобрать определенное число мужчин для работы за пределами резервации. Выделенных делили на три категории: самых сильных — на шахты и рудники; кто послабее — на стройки; остальных — на фермы белых. Затем их сажали в фургоны для перевозки скота и отправляли за десятки и сотни километров от дома. На шее у каждого завербованного была бирка, где, как на багаже, значилось место назначения и фамилия хозяина. Им предстояло отработать полтора-два года, не имея права навещать семью, менять место работы или хозяина. По истечении срока контракта людей отправляли обратно в резервацию, а на смену привозили новых невольников.

— Когда мне исполнилось восемь лет, нам повезло: отца направили работать кочегаром на электростанцию в Виндхук (Административный центр Намибии.). Поселился он в пригородном гетто Катутуре и выписал нас к себе,— рассказывает Мбепа.— Потом, через много лет, я понял, что отца убил Россинг (Крупнейшее в мире месторождение урана в пустыне недалеко от города Свакопмунда.) и его просто отослали умирать в Катутуре, чтобы не тратиться на похороны. Но тогда я был по-настоящему счастлив: из затерянной на краю света глуши, где в самой большой деревне не набралось бы и сотни хижин, я вдруг очутился в прекрасном, как мне казалось, городе. Кругом дома, дома, дома, а не кусты с колючками, которые норовят исцарапать всего тебя до крови. И у нас тоже был настоящий дом: стены из досок, крыша железная — никакой ливень не страшен. Ну а то, что спали мы все семеро — отец с матерью, четверо сестер и я — вповалку на полу единственной комнаты-каморки, мне представлялось вполне нормальным. В Катутуре я пошел в школу. Жаль только, проучился недолго. На третий год умер отец. Пришлось сменить школу не гараж — взяли мойщиком машин. Потом удалось устроиться разносчиком в магазин. Вот тогда-то у меня и раскрылись глаза. Оказалось, Катутуре просто пыльная трущоба за колючей проволокой, что-то вроде концлагеря для черных. А белые хозяева в Виндхуке живут совсем в другом мире, ничуть не похожем на наш...

Мбепа да и другие намибийские мальчишки, как говорится, с молоком матери впитывают чувство ответственности. Конечно, ребята сумели бы обмануть охранников и тайком удрать из Катутуре. Только они знали: если их задержат за пределами гетто, не миновать беды. Всю семью могут выслать обратно в резервацию. Да и что им было делать в Виндхуке, чужом и непонятном мире белых?

Административный центр Намибии, где начал постигать несправедливый и жестокий мир Мбепа, не похож ни на один из африканских городов. Большинство домов выстроено в старогерманском стиле. Административные здания украшены башенками, напоминающими прусские каски. В многочисленных пивных на главной улице Кайзерштрассе завсегдатаи распевают немецкие песни, отбивая такт по столу высокими кружками. Вторая центральная улица, Герингштрассе, названа в честь бывшего имперского комиссара Юго-Западной Африки, отца фашистского преступника, осужденного в Нюрнберге. А 20 апреля, в день рождения «фюрера», на многих домах вывешиваются флаги со свастикой. Да это и не удивительно, поскольку каждая вторая фамилия в телефонной книге немецкая. В свое время комиссар ООН по Намибии Шон Макбрайд с горечью заметил: «Немцы здесь — самые отъявленные расисты во всей Африке. Они все еще ведут себя как колонизаторы и орут: «Германия превыше всего!»

Первый урок, не побоюсь громких слов, политической сознательности Мбепа получил 13 декабря 1971 года, когда в Намибии разразилась всеобщая забастовка. Начали ее жившие в Катутуре овамбо, потребовавшие отменить систему принудительных «трудовых контрактов». К рабочим Виндхука присоединились горняки, строители, рыбаки из других городов и поселков. Вскоре вся страна оказалась парализованной. Из ЮАР в Намибию были срочно посланы воинские и полицейские подкрепления. Над Виндхуком и Катутуре висели вертолеты, улицы круглосуточно патрулировались армейскими джипами. Для работы на транспорте и в учреждениях мобилизовали белых студентов. Из Лесото и Свазиленда привезли тысячи штрейкбрехеров. Но бастующие не сдавались. Чтобы сломить их, власти выслали более десяти тысяч африканцев в резервации. Так семья Мбепы вновь оказалась в Овамболенде.

В родной деревне время, казалось, остановилось. Возле хижин копошились малыши с раздутыми животами и тоненькими ножками. Молоденькие девушки с выбритыми над лбом волосами и спадавшими бахромой на плечи тоненькими косичками щеголяли замысловатой татуировкой, которой знахари изгоняли злых духов, насылающих болезни. Тяжелыми обрезками древесных стволов женщины толкли зерно в ступах. В центре крааля вождя Шиконго все так же горел «омулило гвошилонго» — «священный огонь», символизирующий его мудрую опеку над соплеменниками. Только эта опека не шла им на пользу. Люди по-прежнему бедствовали.

— У себя на родине я за каких-то три года, можно сказать, окончил школу второй ступени,— говорит Мбепа.— Только в ней не было ни классов, ни учебников. Просто я вступил в Молодежную лигу СВАПО, стал читать умные книги, которые тайно доставляли из-за границы, бывать на собраниях, где выступали старшие товарищи. И постепенно многое понял. Пока ты маленький, все вокруг кажется в порядке вещей. И голод, и болезни, и то, что отца угнали куда-то на работу. Белые далеко, и тебе до них нет дела. С годами узнаешь, что они господа, которым ты должен повиноваться. У них все, у африканцев — ничего.

В СВАПО мне объяснили, что выход есть: нужно бороться. В это время в Овамболенде уже вовсю действовали партизаны. Нападали на полицейские посты, ставили мины на дорогах, по которым в «мятежные» деревни направлялись каратели. Просился в партизанский отряд и я, но не взяли: слишком мал. Сказали, что работа, которую ведут наши молодежные ячейки, тоже очень важна...

Молодежной лиге СВАПО было поручено ответственное задание. Правительство ЮАР провозгласило независимость Свамболенда, крупнейшего бантустана, где проживает половина населения страны. Чтобы придать видимость законности этой уловке, Претория объявила о проведении выборов в марионеточное «законодательное собрание». Руководство СВАПО решило бойкотировать их. Сотни активистов лиги, среди них и Мбепа, отправились в самые отдаленные селения. Их внимательно слушали, а главное — верили. Фарс с выборами провалился: голосовать пришло всего два с половиной процента избирателей, да и те почти поголовно оказались государственными служащими. После этого полиция арестовала многих молодых активистов. А поскольку в тюрьмах для всех не хватало места, их быстренько передали в «племенные суды», которые выносили стандартные приговоры — публичная порка.

Это означало утонченную пытку. Приговоренного раздевают, кладут на стол, крепко привязывают. Затем за дело принимается палач с бичом из сыромятной кожи. Уже после десятого удара жертва теряет сознание. По окончании позорной процедуры, за которой наблюдают сотни специально согнанных людей, родственники уносят окровавленное тело. Даже если человек будет умирать, в больницу обращаться бесполезно: осужденному запрещено оказывать медицинскую помощь.

Оказался за решеткой и Мбепа. К месту экзекуции арестованных доставляли из тюрьмы в Рехоботе на грузовиках с высокими бортами, на которых обычно перевозят скот. На крыше кабины и у заднего борта по два охранника с автоматами. Однако Мбепа твердо решил: «Лучше смерть, чем позор».

Вот грузовик свернул с шоссе и затрясся по грунтовой дороге между бурых холмов с обугленными зноем скелетами кустов. В лицо бил горячий ветер, с белесого неба нещадно палило солнце. Чтобы не обжечь руки, разморенные жарой охранники зажали автоматы между колен. «Пора»,— подумал Мбепа, когда грузовик покатился по склону к высохшему руслу. Он ухватился за край борта, рванулся вверх, и его тело, подброшенное руками товарищей, вылетело из кузова.

От удара о землю потемнело в глазах. Показалось, будто внутри что-то оборвалось и он не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой. Но Мбепа заставил себя встать на четвереньки и, срывая ногти, в кровь обдирая ладони и колени, стал карабкаться по каменистому склону в чащу колючих кустов. Сзади неслись крики, трещали автоматные очереди. Мбепа сжался в комок — пули свистели над головой. Преследовать беглеца охранники не решились, опасаясь, как бы не разбежались остальные.

К вечеру он добрался до одинокого крааля, где скрывался целую неделю. Затем верные люди показали дорогу к партизанам.

— В отряде все оказалось совсем не так, как я представлял. Неожиданности начались в первый же день. Помню, только вечером уснул, кто-то трясет за плечо: «Вставай! Вставай! Луна вот-вот взойдет!» Что случилось? Спросонья ничего не понимаю. «Надо идти дальше. Ночь — партизанский день...»

Через полчаса выступили. Задерживаться на одном месте нельзя. Иначе днем налетят вертолеты, а то и реактивные «миражи», и начнут на манер американцев «ковровую бомбежку». Конечно, с прицельной ее сравнить нельзя, но когда всю округу — и заросли, и поля, и деревни — засыпают сотнями осколочных бомб, потерь не миновать.

Переходы обычно делали небольшие, километров по пятнадцать-двадцать. Но идти нужно было аккуратно, след в след, чтобы не натаптывать заметных тропинок. А так пружинистая трава потом поднимется и все скроет. С рассветом останавливались на дневку и тщательно маскировались. Тут партизаны мастера. Например, высокую траву, не срывая, связывают посредине маленькими шалашиками. Верхушки с метелками стоят прямо. Пройдешь в пяти шагах и никого не обнаружишь.

Не подумайте, что мы постоянно находились в движении, потому что убегали от карателей,— продолжает Мбепа.— Это делалось для того, чтобы контролировать возможно большую территорию. Хотя юаровцы в несколько раз превосходили по численности наш отряд, фактически они все время были в окружении, предпочитая отсиживаться в укрепленных постах под защитой колючей проволоки. А партизаны минировали дороги, перехватывали небольшие конвои, обстреливали их базы.

В отряде я пробыл больше года. Однажды мы пришли на центральную базу, где можно было подлечить раненых, пополнить боеприпасы, просто немного отдохнуть. И вот как-то утром всех ребят — человек сорок — собрали у землянки политкомиссара. Расселись под деревьями, гадаем, зачем вызвали. Кто-то пустил слух, что из нас сформируют особый молодежный отряд. Обрадовались, но не очень-то верилось: кто же даст автоматы мальчишкам, если взрослым оружия не хватает.

Так и получилось. Комиссар сказал, что нас отправят через границу, в Анголу, в лагеря беженцев. Что тут поднялось! Все кричат, просят, протестуют. Комиссар подождал, пока мы угомонимся, и начал говорить о том, что сейчас мы должны не воевать, а учиться, что мы — будущее страны...

Вот и получилось, что Мбепа, считавший себя уже обстрелянным бойцом, вновь сел за парту. Конечно, в лагере для намибийских беженцев ребята не только учились, но и много работали в поле, мастерских. И все-таки за четыре года он сумел пройти полный курс средней школы. Его хотели даже оставить учителем. Кто знает, как дальше сложилась бы судьба юноши, если бы не трагедия Касинги.

— О том, что произошло там, у нас в лагере стало известно на второй день,— хмуря брови, вспоминает Мбепа.— Незадолго до этого я получил письмо от старшей сестры. Каратели начали сжигать деревни в нашей округе, расстреливать жителей за связь с партизанами. Поэтому многие, как и мои родные, бежали в Анголу и пока находились в Касинге. Я еще собирался навестить их. И вдруг это ужасное известие. Побежал к коменданту лагеря, и он, ни слова не говоря, разрешил поехать туда...

Ранним утром 4 мая 1978 года три тысячи намибийцев — мужчин, женщин, детей, находившихся в транзитном лагере беженцев неподалеку от ангольской деревни Касинги,— собрались на центральной площадке в тени эвкалиптов на ежедневную церемонию подъема сине-красно-зеленого знамени СВАПО. Впереди был обычный трудовой день. Одним предстояло идти на плантации, другие должны были заняться уборкой территории лагеря, детей ждали школьные классы.

Внезапно в чистой голубизне утреннего неба появились две четверки «миражей». Посыпались осколочные бомбы. Около ста человек было убито на месте. Люди в ужасе бросились к щелям, вырытым вокруг деревни еще два года назад. Их крики заглушил рев гигантских американских транспортных самолетов «геркулес». В воздухе стало тесно от парашютов (позднее ангольские солдаты собрали их около восьмисот). Десантировали не только южноафриканских коммандос, но и пушки, мины, ящики с боеприпасами. Десантники сразу же перекрыли все выходы из деревни. Чтобы воспрепятствовать подходу частей ангольской армии, они в нескольких местах заминировали ведущую к Касинге дорогу.

Небольшая группа партизан, охранявшая лагерь, вступила в ожесточенную схватку с десантом. Но силы были слишком неравны. Вскоре погиб последний защитник. И тогда началась безжалостная охота на людей. Юаровские парашютисты, не задумываясь, косили автоматными очередями всех, кто двигался,— мужчин, женщин, детей. Часть беженцев, заметив просвет в огненном кольце, устремилась к небольшой речке, надеясь укрыться в зарослях на другом берегу. Перебраться туда удалось немногим. Однако тех, кто спрятался в чаще кустов, тут же засыпали градом снарядов и бомб.

Тем временем в деревне солдаты устроили облаву на молодых женщин. Большинство было заколото штыками прямо на месте. Забившихся в щели расстреливали в упор. И среди всего этого ада группа южноафриканских кинооператоров хладнокровно снимала сцены убийств, которые впоследствии вошли в документальный фильм «для служебного пользования».

К полудню Касинга представляла собой громадный костер. Горели палатки беженцев, школа, лазарет, крестьянские дома. В небо вздымались густые клубы черного дыма, а из объятого огнем лагеря неслись крики и стоны погибавших людей.

И снова послышался нарастающий гул. Чуть не задевая верхушки деревьев, шли вертолеты «пума». Как только они сели, каратели заставили уцелевших намибийцев грузить в них носилки с ранеными солдатами, оружие и снаряжение. Едва вертолеты с последними коммандос оторвались от земли, опять появились «миражи» и на пожарище посыпались бомбы.

Мбепа надолго замолкает. Лицо его сразу как-то постарело, у рта залегли скорбные морщины.

— Когда мы приехали в Касингу, в воздухе еще стлался едкий дым от тлеющих пожарищ. Листья деревьев были покрыты хлопьями сажи. На опаленной земле наспех начерчены круги: саперы не успели снять все мины и пока просто обозначили их. От школы, где заживо сгорели дети, остались лишь три обугленных стены, словно ограда на кладбище.— Глаза у Мбепу предательски заблестели. — Ни матери, ни сестер среди оставшихся в живых я не нашел. Значит, лежали в братских могилах. В самой большой было 460 трупов: изуродованные пулями детские тела, заколотые штыками женщины. В другом рву— 122. А всего там погибло почти восемьсот человек. И это были не солдаты, а мирные беженцы.

После Касинги со мной началось что-то неладное. Смотрю на классную доску, а перед глазами окровавленные цветастые платьица и пестрые мальчишечьи рубашки. В общем, добился, чтобы меня отправили в партизанский отряд. С тех пор воюю,— просто закончил он.

Постепенно из его скупых рассказов я получил представление о том, как сражаются бойцы ПЛАН. Действовать им приходится в труднейших условиях. Пустыня и полупустыня, где все просматривается на многие километры. В ней не найдешь ни воды, ни еды. Все нужно нести с собой. Намибийским патриотам противостоит стотысячная армия ЮАР с реактивной авиацией, вертолетами, бронечастями, артиллерией. Каждый день войны обходится режиму Претории в четыре миллиона долларов.

И все же за двадцать лет расисты так и не смогли хотя бы нейтрализовать ПЛАН. Больше того, если раньше отряды патриотов действовали в основном на севере близ ангольской границы, то сейчас они ведут операции в промышленном районе между Цумебом и Гротфонтейном, где расположены важнейшие шахты, заводы, рудники, продвигаясь все ближе к Виндхуку.

Каждая операция тщательно готовится штабом, отрабатывается на местности. Первой идет группа обеспечения: закладывает по маршруту тайники с продовольствием и ликвидирует выявленных осведомителей врага. Она же позднее прикрывает отход главных сил, устраивает минные ловушки, отвлекает на ложные направления «миражи» и «пумы», которые противник обычно бросает для преследования. Наибольшее число операций приходится на сезон дождей, когда саванна покрывается зеленью: под лиственным покровом проще укрыться от воздушного наблюдения, мокрая трава сбивает со следа собак, да и в долгих переходах легче найти «подножный корм».

О том, как воюет сам Мбепа, я узнал совершенно случайно.

В то утро мы отправились в Центральный музей Вооруженных Сил. В зале, рассказывающем о разгроме немецко-фашистских войск под Москвой, только остановились возле огромного обломка фюзеляжа бомбардировщика «Хейнкель-111», как вдруг Мбепа чуть ли не бегом бросился куда-то в угол. Недоумевая, что он мог там углядеть, подошел и я. Смотрю — обычный 82-миллиметровый батальонный миномет. Вес — 56 килограммов, дальность стрельбы — 3040 метров. А Мбепа сияет от радости, будто дорогого друга встретил. Зову дальше, не уходит. Еле оторвал. Чувствую, тут какая-то загадка. Едва мы вышли из музея, я усадил Мбепу на стоявшую в тени деревьев скамейку и потребовал: «Рассказывай».

— У меня был друг по имени Калеба. Такой храбрый, что порой казалось, он нарочно ищет встречи со смертью, чтобы потягаться с ней. Другого такого минометчика я никогда не встречал. Первую же мину без пристрелки сразу клал в цель,— отрешенно глядя на серебрившийся на фоне голубых елей остроносый конус ракеты у входа в музей, начал свой рассказ Мбепа.— Однажды вызывает к себе командир. Разведка установила, что юаровцам каким-то образом стало известно расположение нашего госпиталя. На аэродром Катима-Мулило, где базировались вертолеты врага, завтра должны прибыть каратели «коевоет», творившие неслыханные зверства. Послезавтра они совершат налет на госпиталь. Внезапным ударом по аэродрому нужно вывести из строя вертолеты и хотя бы на сутки задержать карателей. За это время госпиталь успеют эвакуировать. В лагере почти никого не осталось, все на заданиях. Он может выделить пятнадцать человек. Для нападения на Катима-Мулило этого, конечно, слишком мало. Есть, правда, четыре миномета, да только минометчики — лишь мы двое. «Решайте»,— командир испытующе посмотрел на нас.

А что тут решать? Действовать надо. Колеба так и сказал, хотя было ясно, что идем на верную смерть. Его беспокоило другое. За ночь добраться до объекта не успеем. Значит, придется двигаться днем. Могут обнаружить патрульные вертолеты. И тогда...

Но, оказывается, командир уже нашел выход. Со всего лагеря собрали подстилки, чехлы от соломенных матрасов, даже пологи у палаток обрезали. Умеющих держать иглу засадили шить длинные накидки с капюшонами. «Готовую продукцию» тут же окунали в красную глинистую жижу и расстилали сушиться. Если идти врассыпную и при появлении «пумы» успеть вовремя распластаться на земле, с воздуха диверсионная группа сольется с каменистой местностью. А чтобы не оставлять следы на песчаных участках, припасли метелки из страусиных перьев. Их привязывают к поясу и тащат за собой.

В общем, через три часа мы выступили из лагеря...

Этого они не ожидали. Впереди лежала ровная, как стол, совершенно голая полоса шириной никак не меньше трех километров. Юаровцы прекрасно знали дальность стрельбы партизанских минометов и, наученные горьким опытом, бульдозерами срезали все кусты на подступах к аэродрому. Вести огонь придется с открытых позиций. И как можно ближе, чтобы уменьшить рассеивание. В таком случае шансы остаться в живых практически равнялись нулю.

Калеба долго разглядывал в бинокль сторожевые вышки по краям летного поля и выстроенные в два ряда вертолеты.

Когда они вернулись обратно в заросли, где лежали измученные сорокакилометровым марш-броском с двойным боекомплектом остальные партизаны, он собрал их в кружок.

— Через час начнет темнеть. Тогда выдвинемся вперед еще на семьсот метров. Следовать за мной по одному. В сторону ни на метр. Возможно, подступы минированы. На позиции оставляете боекомплект и отползаете назад. Минометами придется пожертвовать. Поэтому немедленно уходите в лагерь. Нас с Мбепой не ждать.

— А как же...— попытался возразить кто-то.

— Я сказал: немедленно.— В голосе Калебы прозвучал металл.

Багровый диск солнца нырнул за горизонт. В белесых сумерках растаяли тонкие нити колючей проволоки, перечеркивавшие грузные тела винтокрылых машин, на глазах терявших свои четкие очертания. Лишь сторожевые вышки угрожающе чернели на фоне быстро блекнущего неба. Когда сумрак у земли загустел, Калеба с Мбепой занялись сборкой минометов. Один вставлял казенник в гнездо на опорной плите, второй тут же закреплял трубу на лафете — двуноге. Работали предельно осторожно, опасаясь звякнуть металлом о металл. В вечерней тишине звуки разносились особенно громко.

Минометы поставили на расстоянии полутора метров друг от друга, чтобы один человек мог вести огонь сразу из обоих стволов. Между ними аккуратной пирамидкой уложили мины. Вторую пару отодвинули метров на тридцать в сторону. Сверяясь с компасом, Калеба тщательно установил прицелы.

— Батарея к бою готова,— шутливо отрапортовал он Мбепе.

Присев на корточки, помолчали.

— Прицел менять не будем,— сказал Калеба, хотя и так было ясно, что сделать это они просто не успеют: их засекут после первого же залпа, а у пулеметов на вышках вся местность вокруг пристреляна.

Ночная темь скрыла аэродром. Лишь где-то вдали за ним мерцали огоньки военной базы.

— Пора. Я начинаю первым,— негромко произнес Калеба и стиснул плечо друга. В ответ Мбепа молча пожал его руку. Это была клятва без слов: пока живы, будут стрелять до последней мины.

Мбепа взял из пирамидки верхнюю увесистую «рыбку», поднес к трубе, скосил глаза в сторону Калебы. В то же мгновение красный язык короткой молнией прорезал ночь. Он опустил мину в ствол и нагнулся за следующей.

В воздух взлетели ракеты, залившие все вокруг мертвенным белым светом. На поле, где выстроились вертолеты, один за другим вырастали черные фонтаны. Затем донеслись глухие взрывы, заплясали языки пламени. «Повезло: стояли заправленными»,— мельком подумал Мбепа. Со сторожевых вышек к огневой потянулись светящиеся пунктиры. Но партизаны не обращали на них внимания. Главное — не снижать темпа стрельбы. Юаровцы не решатся тушить разгоравшийся пожар под обстрелом. Значит, будут выведены из строя лишние машины.

Мбепа даже не заметил, когда его зацепило. Лишь почувствовал, как деревенеет нога, и, нащупав рукой мокрый от крови комбинезон на бедре, понял, что ранен. Но заниматься перевязкой не было времени: еще оставался десяток мин. С лязгом подломилась разножка у правого миномета, подсеченная крупнокалиберными пулями. Едва он нагнулся за очередной миной, вторая очередь впилась у его ног, больно хлестнув по лицу мелкими камешками. Инстинктивно Мбепа успел зажмуриться, и это спасло ему глаза. Со лба по щеке поползла теплая струйка. Но партизан, стиснув зубы, продолжал со злым упорством бросать последние «рыбки» в накалившуюся трубу миномета. «За Касингу, за Касингу»,— шептал он.

Когда от пирамидки ничего не осталось, он опустился на землю. Достав из кармана бинт, прямо поверх комбинезона туго обмотал бедро. Потом поднялся и, припадая на раненую ногу, захромал к Калебе. Тот согнулся у прицела, что-то поправляя в наводке. «Стреляй же, стреляй!» — мысленно торопил Мбепа.

Прошла целая вечность, прежде чем его друг опустил мину в трубу да так и остался стоять, глядя в сторону ярко освещенного полыхавшим пожаром аэродрома. «Последняя»,— догадался Мбепа, невольно тоже посмотрев туда, хотя знал, что скорее всего не увидит одиночного разрыва в этом море огня. И вдруг на ближайшей к ним сторожевой вышке, с которой остервенело бил пулемет, сверкнула багровая вспышка. Пулемет захлебнулся. «Молодец, Калеба!» — не удержавшись, закричал Мбепа, впервые подумав, что, может быть, им еще удастся выкрутиться.

Они не стали подрывать минометы, а лишь сняли прицелы. Пусть до утра противник пребывает в уверенности, что здесь все погибли. Бросив прощальный взгляд на затихшую огневую, партизаны поползли туда, где в пляшущих отсветах метавшегося на летном поле пожара впереди чернела полоска кустов.

В ночном мраке по сухой земле глухо застучал ливень. Мбепа и Калеба остановились, запрокинули головы, жадно ловя потрескавшимися губами хлеставшие в лицо прохладные потоки. Светящиеся стрелки на циферблате часов Мбепы застыли по стойке «смирно» на 12. Закончился еще один обычный день в третьей зоне боевых действий ПЛАН.

Позднее, в лагере, когда, перевязанные заскорузлыми бинтами, с пепельно-серыми от потери крови лицами, они попытались вытянуться перед командиром, чтобы доложить о выполнении задания, он остановит солдат и крепко прижмет обоих к своей груди. В их глазах он и без слов увидит отблески рвущихся мин и горящих вертолетов. Неважно, что в сводке новостей, переданной по радио из Виндхука, было лишь короткое упоминание о «нападении террористов СВАПО на военную базу». Эти парни совершили подвиг. Но этого командир тоже не скажет. У бойцов ПЛАН не принято произносить громких слов.

«Да они и не нужны,— подумал я, слушая Мбепу.— Ведь вся изнурительная жизнь партизан, проходящая среди минных полей, в постоянных стычках с карателями, под бомбежками, без отдыха, когда каждый кусок хлеба и глоток воды на счету, сама по себе уже подвиг».

Когда в аэропорту я провожал Мбепу, уже подойдя к стойке таможенного контроля, он вдруг обернулся и поднял вверх сжатый кулак. «Луазва!» — донеслось до меня сквозь многоголосый гул.— «Намибия, ты будешь свободной!»

С. Милин

Маршрут наметил Ломоносов

Перо аккуратно вычертило контуры острова, потом другого, третьего. Стоя рядом с Ильей Авраамовым, студентом и своим помощником, Михаил Васильевич Ломоносов следил за тем, как на листе бумаги понемногу проявляется карта: линия берега, очертания островов.

Это север России. Только точна ли карта? Нет, конечно: многое нанесено приблизительно. Не столь уж известна пока северная окраина огромной страны. И все-таки эта карта точнее, чем предыдущая, которую Михаил Васильевич приложил к своей работе «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию». Не так много времени прошло с тех пор, как тот же Илья Авраамов вычертил первую карту, и вот приходится составлять вторую: с Севера получены новые ценные географические сведения.

Скоро в северные моря уйдут три корабля под командованием опытного мореплавателя Василия Яковлевича Чичагова. Цель их — пройти от Шпицбергена до самой Камчатки. Кто-то должен впервые пройти этим путем: ведь это кратчайший, самый выгодный маршрут к восточным берегам России.

Илья Авраамов наметил еще одну линию, другую. Теперь карта почти завершена. И, глядя на эту карту, становившуюся под пером чертежника все определеннее, яснее, Михаил Васильевич Ломоносов, конечно, не мог и представить, что придет время и с этой картой — сам он называл ее второй полярной картой — окажется связана интереснейшая историко-географическая загадка...

В истории географической науки имя Михаила Васильевича Ломоносова и освоение русской Арктики связаны неразрывно. Сын помора, в детстве и юности он и сам плавал по северным морям, а потом, занимаясь химией, физикой, минералогией, многими другими науками, никогда не оставлял без внимания географию, называя ее дисциплиной, которая «всея вселенныя обширность единому взгляду подвергает». И первым из русских ученых обосновал глобальные идеи научного исследования Северного Ледовитого океана и освоения Северного морского пути.

Далеко вперед смотрел Ломоносов. Многие его идеи на десятилетия опередили время. Первым из ученых он разработал классификацию полярных льдов, причем во многом она схожа с современной. Изучая опыт полярных путешественников, наносил на карту схемы морских течений в Северном Ледовитом океане. Разрабатывал для северных экспедиций научные инструменты, приборы, давая мореплавателям подробные инструкции, лично обучал штурманов...

А самая важная страница географической деятельности Ломоносова — организация полярной экспедиции Чичагова. Правда — вот парадокс! — решающим фактором здесь стала... ошибка Ломоносова. Но ведь у великих людей и ошибки, бывает, приносят немалые результаты.

«После часто повторенных опытов нашел я,— писал Михаил Васильевич,— что вода, в которой растворено было столько соли, сколько ее содержится в одинаковом количестве морской воды, не замерзает даже при самой большой стуже до твердого чистого льда. Вода эта застывает лишь в роде сала, но прозрачного и сохраняющего соленое свойство воды».

Действительно, если налить морскую воду в сосуд, она начинает замерзать при температуре около двух градусов ниже нуля и образует поначалу соленый непрозрачный лед, сало. Чтобы вода в сосуде замерзала окончательно, нужна гораздо более низкая температура. В результате опытов Михаил Васильевич Ломоносов и пришел к выводу: в высоких широтах Северный Ледовитый океан свободен ото льда, там возможно судоходство. А как же льды возле северного побережья России? Ломоносов делает вывод: «Ледяные поля, или стамухи, берут свое начало в устьях больших рек, вытекающих из России в Ледовитое море».

Однако в природе образование льда происходит иначе, чем в лабораторном сосуде. В самом деле, только что образовавшийся из морской воды лед содержит в себе капсулы рассола. Постепенно рассол стекает, и морской лед становится пресным, прозрачным и крепким. Так что морская вода замерзает, льды образуются и в самом океане.

Экспедиция В. Я. Чичагова, которая должна была, по мысли Ломоносова, пройти свободной ото льда водой, не принесла, естественно, тех результатов, на которые рассчитывал Михаил Васильевич. Впрочем, самому ему уже не довелось узнать о плавании: он умер 15 апреля 1765 года, а три корабля организованной им экспедиции — «Чичагов», «Панов», «Бабаев» — вышли из Колы 9 мая 1765 года.

Несколько дней спустя корабли дошли до острова Медвежьего и после остановки двинулись дальше. К 23 июля достигли широты 80°26". Впереди лежали непроходимые льды. «За неизмеримым количеством льда во все время нашего плавания как гренландского берега, так и сквозь льды проходу не усмотрено»,— написал мореплаватель в отчете.

В мае следующего года Василий Яковлевич повторил попытку. Придерживаясь маршрута, намеченного М. В. Ломоносовым — от Шпицбергена к Камчатке,— те же три корабля сумели подняться еще выше — до 80° 30" северной широты. Ни одно из судов до этого не поднималось так высоко в арктические широты, ни одно из судов не было столь близко от Северного полюса!

И снова кораблям путь преградили сплошные льды. Чичагов вновь был вынужден отступить. Не было найдено свободной воды, снова не удалось пройти «от Шпицбергена к Камчатке». И все-таки сколь много удалось сделать Чичагову! Его полярная экспедиция собрала огромный научный материал, подтвердила открытый Ломоносовым закон «большого дрейфа» — движения льдов Северного Ледовитого океана с востока на запад. Проводились метеорологические наблюдения, которые, по сути, принесли первые достоверные сведения о закономерностях погоды в северных широтах. Мореплаватели измеряли глубины, исследовали морские грунты, собирали исторический материал о поморском быте, поморском кораблестроении. Такими были конкретные научные результаты экспедиции, организованной по проекту М. В. Ломоносова. Немалые, весомые...

Кажется, все, что сделал М. В. Ломоносов в географии Арктики, давно уже известно исследователям. Изучены взгляды ученого на закономерности движения льдов и направлений морских течений, на причины, обуславливающие арктический климат; известны взгляды на самые принципы организации полярных экспедиций — ведь он давал конкретные рекомендации о маневрировании судов, о порядке выхода на неизвестный берег, об установке маяков в холодных водах, о наблюдениях полярных морей... И все-таки нет-нет и добавится к тому, что уже известно о работе М. В. Ломоносова по изучению Арктики, какая-то новая крупица. Вот, например, вторая полярная карта, составленная под руководством Ломоносова, с которой начался этот рассказ. Долгое время она считалась безвозвратно утраченной, остались лишь словесные описания ее, а между тем... Не так давно интереснейшую историко-географическую находку сделал известный ленинградский ученый, научный сотрудник Института этнографии АН СССР Борис Петрович Полевой.

Сначала мы долго поднимались по крутым, почти отвесным лестницам. Потом по винтовой. Виток, еще десяток витков. Но вот наконец лестница кончилась, и мы оказались в просторном круглом помещении, которое почти целиком занимал... глобус.

Как оказалось, этот глобус-гигант — диаметр его больше трех метров — можно рассматривать не только снаружи: на его поверхности есть небольшой люк. Внутри глобуса установлен круглый стол, который опоясывают сиденья. Когда-то сюда могли одновременно войти «двенадцать персон», чтобы смотреть на вращающиеся вокруг них картины созвездий, нарисованные на внутренних стенках. Снаружи — очертания материков, моря, острова, внутри же — своеобразный планетарий, первый, как считают ученые, планетарий в России.

Уникальный глобус, помещенный в башне, что венчает здание знаменитой ленинградской Кунсткамеры, верхние этажи которой теперь занимает музей М. В. Ломоносова, долго находился на реставрации. К 275-летию со дня рождения великого помора экспозиция музея открыта заново. Мне выпала редкая удача: пока очень немногим удалось заглянуть внутрь глобуса. А история его такова: гигантский глобус в 1713 году был подарен Петру I шлезвиггольштинским герцогом Фридрихом. Но во время пожара в Кунсткамере в 1747 году глобус сгорел; его отреставрировали на основе сохранившегося каркаса и стали именовать большим академическим глобусом.

— Кунсткамера была одним из важнейших центров Академии наук в середине XVIII века,— рассказывает Борис Петрович Полевой.— На вершине ее башни помещалась астрономическая обсерватория, этажом ниже стоял большой академический глобус. Без сомнения, Михаил Васильевич Ломоносов хорошо знал географические контуры, нанесенные на его поверхность. Быть может, не раз, глядя на его северное полушарие, сравнивал «глобусный вариант» со своими собственными географическими построениями. Многие географические труды Ломоносова сопровождались подробными географическими картами, составленными под его руководством. Но поговорим об одной из них, второй полярной карте...

Предыстория этой карты читателю уже знакома. Вот несколько дополняющих деталей, которые я услышал от Полевого.

...1763 год. До экспедиции В. Я. Чичагова остается два года. В это время ученый закончил свой труд «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию». Красноречивое название! Оно хорошо показывает, какое внимание уделял Михаил Васильевич идее использования кратчайшего пути в Тихий океан. В работе собраны наблюдения многочисленных путешественников о состоянии льдов, о морских течениях и ветрах в Северном Ледовитом океане. К сочинению была приложена составленная под руководством Ломоносова карта всей Арктики, выполненная в виде круга, так называемая циркумполярная карта. На ней были нанесены — в соответствии с географическими представлениями того времени, подчас ошибочными,— все известные арктические земли и острова.

Но вскоре Ломоносову довелось встретиться с несколькими купцами, организаторами промысловых экспедиций в Тихом океане. Им было известно, что русские «промышленники» плавали с Камчатки на Алеутские острова вместе с мореходом Степаном Глотовым и жили на островах четыре года.

В своем кабинете, расположенном в том же здании Кунсткамеры, Борис Петрович продолжает рассказывать:

— Участники экспедиции Глотова составили подробную карту тех мест, где побывали. Им помогали в этом местные жители. Михаил Васильевич записал любопытный рассказ одного из своих собеседников о том, как островитяне «простым, однако весьма понятным образом» смогли показать путешественникам, как выглядит этот район, «начертив на ровном песке острова или назначив их камнями по расстоянию и положению: большие острова крупными, малые мелкими, круглые круглыми, неровные угловатыми...».

Очень интересно и то, как русские мореходы скопировали такой чертеж. Ведь у них, поясняет Полевой, не было с собой ни чернил, ни краски. Зато была под боком цветная глина, а также обугленная лучина — все это вполне годилось вместо карандашей и красок. Выполненную таким образом карту мореходы отправили бывшему сибирскому губернатору Ф. И. Соймонову, человеку образованному, в прошлом мореходу и картографу. Эта карта весьма заинтересовала Соймонова; он велел снять с нее копии и послать в Петербург: одну копию в Академию наук, а другую — императрице Екатерине II.

Карты, полученные в Петербурге, имели большой недостаток: они были без градусной сетки, так что по ним нельзя было определить координаты тех или иных земель. Степан Глотов и его спутники Савин Пономарев и Петр Шишкин, принимавшие участие в составлении карты, не были знакомы с элементарной математической картографией. Когда копия оригинальной карты попала к М. В. Ломоносову, он решил все данные с нее перенести на карту с градусной сеткой.

В 1764 году Михаил Васильевич опубликовал «Прибавление второе, сочиненное по новым известиям...». В этой работе ученый подробно рассказывает о второй полярной карте, которая была выполнена под его руководством, о том, как он наносил на градусную сетку «новые острова».

Известно, что беловой экземпляр выполненной карты М. В. Ломоносов представил правительству. Известно, что императрица Екатерина II была очень довольна работой ученого. Копию этой карты она послала Ф. И. Соймонову; сохранилось письмо Соймонова от 17 июня 1764 года, в котором он благодарит императрицу за то, что она прислала «секретную о найденных Американских островах, сочиненную господином Ломоносовым карту...».

А потом следы второй полярной карты М. В. Ломоносова надолго затерялись. Много позже исследователи ссылались на нее, основываясь на подробном описании в «Прибавлении втором...», как, например, известный советский историк М. И. Белов, автор капитального труда «Арктическое мореплавание с древнейших времен до середины XIX века».

«В «Прибавлении втором...»,— как пишет историк,— Ломоносов особо рассмотрел плавание на острова Унимакк и Алахшах, совершенное Степаном Глотовым... Это плавание Ломоносов поставил в связь с развиваемой им гипотезой свободного, более теплого моря в районе полюса.

Новые открытия, как видно из второй полярной карты Ломоносова, представлялись ему возможными на полпути от Шпицбергена на Камчатку. Внимательно следя за новейшими известиями о русских открытиях, Ломоносов делал все, чтобы немедленно извлечь из них пользу для экспедиции Чичагова...»

Итак, вторая полярная карта М. В. Ломоносова долгое время считалась утерянной. Ее тщетно искали в различных библиотеках и архивных фондах. Как же все-таки удалось напасть на ее след Б. П. Полевому?

Здесь-то, пожалуй, и начинается самое интересное. Ученый сделал открытие, как говорят, «на кончике пера», с помощью теоретических вычислений, подобно тому, как астрономы У. Леверье и Д. Адамс, работая независимо друг от друга, доказали, что в Солнечной системе должна существовать еще одна планета. Действительно, астрономы нашли ее в указанном учеными месте, и она была названа — Нептун.

— Прежде всего на основе тщательного изучения текста «Прибавления второго...», некоторых других источников — писем Ф. И. Соймонова и Екатерины II, я попытался точно представить, как могла выглядеть вторая полярная карта, составленная под руководством М. В. Ломоносова,— рассказывает Борис Петрович.— Ясно было, что на ней изображены «новонайденные» острова на севере Тихого океана. То, что они относились скорее всего только к восточному полушарию, вело к предположению: вторая карта могла быть выполнена не в виде круга, как первая, а полукруга. Известно было количество нанесенных на ней новых островов — согласно описанию Степана Глотова. Я не буду перечислять другие внешние признаки второй полярной карты. Можно лишь сказать, что, когда подробный список примет был составлен, карта, по сути, уже была гипотетически реконструирована, причем достаточно полно. А после этого у меня возникло желание еще раз пересмотреть русские карты северной части Тихого океана, относящиеся ко второй половине XVIII века...

Борис Петрович Полевой заново исследовал богатейшую коллекцию рукописных карт, что хранится ныне в отделе рукописной и редкой книги библиотеки Академии наук СССР. В 1946 году была опубликована опись этих карт. В описи было и такое название: «Северное побережье Северной Америки и Чукотский нос». Но ведь именно этот район, судя по описаниям, и был изображен на второй полярной карте М. В. Ломоносова... И когда исследователь взял эту карту в руки, он был поражен: она точно соответствовала созданной им «гипотетической модели».

Но были, однако, и практические доказательства того, что это действительно искомая карта: она была выполнена в той же самой проекции, что и первая, теми же самыми красками с характерным цветным окаймлением берегов; очертания берегов Лабрадора, Исландии и частично Гренландии были явно скопированы с первой карты...

Так появилась на свет искомая карта... или ее копия?

Если взять лупу, можно увидеть на этой карте маршрут плавания некоего Кулькова: «путь Кулькова с товарищи на новые острова» и «путь Кулькова с товарищи с новых островов». Загадка... Дело в том, что в трудах М. В. Ломоносова нет упоминания о плаваниях Кулькова. Однако не так давно нашелся документ под названием «Известия, собранные из разговоров вологоцкого купца Федора Афанасьева Кулькова о так называемых Олеутских островах, в Санкт-Петербурге 1764». Документ относится к самому началу 1764 года. Видимо, М. В. Ломоносов знал о нем, поэтому счел нужным нанести на свою карту данные о плавании Ф. А. Кулькова.

Довольно странной может показаться и фраза под картой: «На островах оставлены с оригинальной карты все нумеры, а копирована сия карта с копии». Может создаться впечатление, что найденная карта — это копия с копии. Но вспомним, однако, что М. В. Ломоносов «оригинальной картой» называл карту, составленную самими участниками плавания Степана Глотова, а ее копией — копию, которую прислал в Петербург Ф. И. Соймонов. Так что фразу на карте можно понять так, что на ней «новые острова» копировались по соймоновской копии...

— И все-таки, видимо,— говорит Борис Петрович Полевой,— находку надо считать ранним, черновым вариантом второй полярной карты М. В. Ломоносова. Есть на ней некоторые ошибки, они заставляют думать о том, что беловой экземпляр, тот, что послал ученый Екатерине II, был значительно точнее, совершеннее. Значит, перед историками остается задача — найти этот беловой экземпляр или копию с него — ту, что императрица послала, как мы знаем, Ф. И. Соймонову...

Как бы то ни было, интереснейшее открытие сделал ленинградский исследователь! И тем более поразительно, что карта, найденная им, и прежде не раз попадалась на глаза историкам, работавшим в библиотеке Академии наук в Ленинграде, только никак не могли они заподозрить, что имеют дело со второй полярной картой, от которой, как считалось, никаких следов не осталось.

Ну а что дает открытие Б. П. Полевого историкам и географам? Немало. Старая карта позволяет проследить эволюцию географических взглядов великого ученого. Нанеся на карту множество новых островов, он отказался от бытовавших в ту пору неверных, иногда фантастических представлений о географических объектах в районе Северной Америки. Михаил Васильевич попытался наметить новые контуры северо-западных берегов Америки...

Впрочем, не будь даже этого, новая находка все равно оказалась бы бесценной: еще одна крупица громадного научного наследия великого русского ученого, в многообразной деятельности которого достойное место занимала и географическая наука. Сколько еще таких крупиц будет собрано исследователями?

...Идут сегодня Северным морским путем караваны судов, которые ведут мощные ледоколы «Сибирь», «Россия», «Ленин». Когда-то, больше двух веков назад, морские караваны мысленно проводил по своей карте Михаил Васильевич Ломоносов.

Владимир Малов

Доброе утро, господин Андерсен!

Много лет с постоянной радостью я работаю над иллюстрациями к сказкам Андерсена. С годами облик удивительного сказочника стал для меня более отчетливым, приобрел ясность. И постепенно передо мной возникла жизнь Андерсена — жизнь человека, пребывавшего в ежедневном удивлении перед окружающим миром. Читая сказки, я полюбил Данию — страну, в которой нет гор, нет лесов, зато много островов, моря и белокурых датчан, а в столице Копенгагене больше башен, шпилей и колоколен, чем домов.

Я решил поехать в Копенгаген, чтобы посмотреть на эти здания, пройти по старым каменным мостовым, кое-где еще сохранившимся, ступить на плиты тротуаров, по которым ходил Андерсен. И конечно, побывать на острове Фюн в городе Оденсе, где родился великий сказочник.

Наш паром уткнулся в причал Гедзера, раскрыл свой гигантский зев, и мы плавно въехали на датскую землю.

Поезд пролетает над проливом, отделяющим остров Фальстер от острова Зеландия, на котором расположен Копенгаген.

А вот и сама столица.

Огородно-садовые участки с крохотными чистенькими дачками в одно окошечко и с обязательным флагштоком, на который в праздничные дни датчане поднимают национальный флаг.

Заводы, трубы, многолюдные улицы, каналы, площади с тяжеловесными конными статуями, велосипедисты, ухоженные парки, ярко-красные пиджаки спешащих почтальонов, реклама... А вон и знаменитые копенгагенские башни. Батюшки, сколько их!

Въезжаем в крытый вокзал. Приехали.

В Данию нас пригласила Королевская академия искусств, и поэтому мы тут же отправились во дворец Шарлоттенборг. Он смотрит на романтическую старинную гавань Нюхавн. На набережной выстроились, плотно прижавшись друг к другу, разноцветные дома XVIII—XIX веков. Они веселы не только раскраской, но еще и потому, что чуть не в каждом на первом этаже или в подвале нашли место моряцкие пивные, бары, таверны...

У причалов стоят пропахшие морем и рыбой старые шхуны с резными бушпритами, ржавыми якорями, спущенными рыжими парусами и высокими мачтами...

Брожу по старым кварталам столицы. Здесь царство антикварных магазинов. Я никак не предполагал, что в одном городе может уместиться такое множество больших и крохотных, процветающих и прогорающих магазинов, торгующих настоящими старинными и ловко подделанными под старину вещами.

При большом желании здесь можно приобрести сверкающий медью водолазный скафандр, дамские остроносые туфли XIX века, мебель всех стилей, канотье, мореходные карты времен Христофора Колумба, рыцарские доспехи, оловянных солдатиков, гобелены, ботфорты со шпорами, детекторный приемник начала века, мамонтовую кость, цилиндры, седла... Откуда все это в таких количествах?

Антикварные магазины в большинстве случаев размещаются в подвальчиках. У входа в один из них я увидел каменного слона для цветов — точно такого, какой описан Андерсеном в сказке «Старый уличный фонарь».

Дворец Розенборг. Теперь это музей. Тут можно увидеть корону Христиана IV, сплошь усыпанную драгоценными камнями, а также прочие дорогостоящие вещички, без которых почему-то не могли жить короли и королевы.

В 1820 году пятнадцатилетний Ханс Андерсен, голодный, в рваных башмаках, частенько сиживал в этом парке на скамейке и обедал грошовой булкой.

В пригороде Копенгагена Клампенборге стоит старый дуб. Он знает всю историю Копенгагена, так как родился в XII веке и, следовательно, ровесник столицы. Окружность его ствола 9 метров 70 сантиметров, внутри дуб почти пустой, но крона еще внушительна.

Глядя на этот памятник природы, я вспомнил чудесную сказку «Огниво» и подумал, что только в таком дубе и могли происходить невероятные события, описанные в ней.

Едем в Северную Зеландию в гости к Херлуфу Бидструпу. Шоссе бежит вдоль берега моря. Вдали силуэт города Хельсингёр и очертания очень знакомого понаслышке замка Кронборг, который у нас — вслед за Шекспиром — зовется Эльсинором.

Пролив Зунд так узок, что на другой его стороне отчетливо видны освещенные солнцем дома города — уже не датского, а шведского.

В сказке «Хольгер-датчанин» Андерсен как раз описал этот замок и то место на берегу, где я сейчас нахожусь:

«Есть в Дании замок Кронборг; лежит он на самом берегу Ересунда, и мимо него ежедневно проходят сотни кораблей: и английские, и русские, и прусские. Все они приветствуют старый замок пушечными выстрелами: «Бум!» Из замка тоже отвечают: «Бум!» Это пушки говорят: «Здравия желаем!» — «Спасибо!»

Зимой корабли не ходят, море замерзает вплоть до шведского берега, и устанавливается настоящая дорога. На ней развеваются датские и шведские флаги, и шведы и датчане говорят друг другу: «Здравия желаем!», «Спасибо!», но уже не пушечными выстрелами, а просто дружески пожимая друг другу руки, и одни посылают на берег к другим за булками и кренделями — чужая еда всегда ведь слаще!»

Какими простыми и сердечными словами Андерсен сумел сказать о великом стремлении людей к миру и дружбе.

По обе стороны шоссе — ухоженные поля, рощи, огороды, хутора... Дорога приводит нас в деревню Лиллерёд.

Длинный старый деревенский дом, крытый соломой. Низкие потолки придают тихий уют. Посредине двора великолепный многолетний каштан в золотых листьях. Здесь живут Бидструпы, здесь работает Херлуф.

В сказке Андерсена «Обрывок жемчужной нити» бабушка рассказывает, каким долгим и сложным путешествием была поездка от Оденсе до Копенгагена. Долгие сборы, потом ночевки в городах и только через несколько утомительных дней прибытие в столицу. «Паровых машин тогда и в помине не было»,— говорила бабушка.

Ханс Кристиан Андерсен часто ездил этим же маршрутом из столицы в свой родной город — сперва дилижансами, потом поездом: Копенгаген, Роскилле, Соре, Слагельсе, Корсёр. Дальше баркасом через Большой Бельт до Нюборга, потом лошадьми до Оденсе.

А сейчас три часа отделяют Копенгаген от Оденсе. Поезд несется так стремительно, что не успеваешь оглядеться по сторонам, как ты уже в брюхе огромного белого парома, и, только переплывая пролив, приходишь в себя. Потом поезд опять несется — и вылезай, приехали, Оденсе!

Тихая заросшая речка Оденсе скромно течет среди современных коттеджей и многоэтажных красивых зданий. Около мостика на меня вдруг взглянул старый фахверковый домик, и все вокруг сразу преобразилось. Я почувствовал дыхание давно прошедших дней, увидел несуразную фигуру двенадцатилетнего мечтательного Ханса Андерсена, сидящего на берегу. Зашел в собор св. Кнуда, где Андерсен проходил конфирмацию, и послушал орган... Остановился около покосившегося здания бывшей «Школы для бедных» — здесь маленький Ханс учился...

Когда Андерсен родился, в городе было шесть тысяч жителей; сегодня здесь живет более ста тысяч. Это третий по величине город страны, город кораблестроения, промышленности, музеев, университета...

На улице Хансйенсенстрэдэ стоит крохотный домик с высокой черепичной крышей, где в 1805 году родился Андерсен.

Вся эта кривая улочка сохранена такой, какой она была более полутораста лет назад. Булыжная мостовая, узенькие каменные тротуары заставляют поверить, что ты попал в Оденсе прошлого века.

Я стоял и ждал: вот-вот из-за угла появится сам Андерсен в изящно сшитом сюртуке, цилиндре и с розой в петлице.

Войдя в мемориальный музей, попадаешь в просторный вестибюль, из него в большие светлые комнаты. Стены купольного зала расписаны фресками на темы биографии Андерсена. В большом хранилище стоят длинными рядами стеклянные шкафы, вмещающие все, что было издано из андерсеновского наследия,— на многих языках: сказки, романы, стихи, путевые очерки, драмы, дневники, эпистолярное наследие...

И лишь несколько комнат музея — крохотные, с низкими потолками и маленькими окнами — это и есть сам старенький домик, в котором родился Андерсен. Все остальное было построено в 1970 I оду с таким тактом, что, когда идешь по Хансйенсенстрэдэ, тебе невдомек, что за низкими домами скрывается большой современный музей.

Здесь собраны уникальные документы, рукописи, старые издания книг, гравюры современников, трогательные рисунки самого Андерсена и силуэты, виртуозно вырезанные им из цветной бумаги.

В темной комнатке на маленьком экране показывают дагерротипы и фотографии Андерсена в разные годы. Он очень любил сниматься, и коллекция снимков внушительна.

Несмотря на свою обостренную мнительность, слабое здоровье и вечные зубные боли, иногда доводившие его до отчаяния, Андерсен почти каждый год уезжал далеко и надолго, совершая часто рискованные путешествия.

В музее выставлен его дорожный набор: два солидных кожаных чемодана, сумка, кожаный футляр для цилиндра, зонт, трость и толстая длинная веревка.

Андерсен безумно боялся пожаров и считал, что, случись несчастье, веревка поможет ему спастись через окно. И куда бы писатель ни ехал, она всегда была при нем.

В одной из комнат можно сесть, приложить к уху трубку, нажать соответствующую кнопку — и услышишь выбранную тобой сказку Андерсена на доступном тебе языке.

На набережной Нюхавн, на доме № 67 висит мемориальная доска: «Здесь несколько лет, вплоть до 1867 года, жил X. К. Андерсен».

Светлый опрятный дом, в окнах цветочные вазы, фарфоровые фигурки, висят уютные занавески... Тут живут теперь обыкновенные люди, привыкшие к этому дому и переставшие думать о том, что сто двадцать лет назад в этих комнатах жил и работал великий сказочник.

На противоположном берегу гавани стоят рядом два дома: № 18 и № 20. В доме № 20 Андерсен написал в 1835 году свои первые сказки, а в доме № 18 он прожил последние годы жизни.

Из своих окон он видел прибывающие с уловом шхуны, слышал песни моряков... Наверное, и это помогало ему создавать свои сказки.

Я вижу, как он выходит из дома № 18, идет вдоль набережной. Рыбаки почтительно приветствуют писателя. Его многие знают и уважают.

Из окон высовываются детские мордашки, и слышится: «Доброе утро, господин Андерсен!»

Прохаживаясь по старым улицам Оденсе, я пытался представить, как выглядел город в тот радостный день, когда Андерсена провозгласили почетным гражданином Оденсе.

Все дома были украшены национальными флагами, детей освободили от занятий в школе, оркестры играли мелодии к стихам Андерсена «Дания — страна моя родная» и «Замок Вальдемара», на улицах толпились нарядно одетые горожане. Все до единого кричали «ура!», и Ханс Кристиан Андерсен плакал от переполнявших его сердце благодарности и счастья.

Анатолий Кокорин, народный художник РСФСР, член-корреспондент Академии художеств СССР

Источник царевича Адониса

В 1975 году в Ливане началась гражданская война, спровоцированная сионистами и империалистами. Бейрут рассекла «зеленая линия» — линия раздела столицы на западный сектор, контролируемый национально-патриотическими силами, и восточный, где господствуют правые. Одна из центральных площадей города — вечная «горячая точка» страны: здесь проходит магистраль, соединяющая две части ливанской столицы. На площади то и дело раздаются выстрелы, гибнут мирные жители, а в периоды обострения обстановки рвутся мины и снаряды. Фасад здания, стоящего у самой «зеленой линии», испещрен осколками, окна заложены мешками с песком. Это Национальный музей. В задней комнате, выходящей на ипподром, живет очень старый человек. Его зовут Морис Шехаб. Он стережет сокровища музея...

— Венера и Адонис. Конечно, помните? Эта история издавна известна всему Ливану...

Наш гид месье Мишель — немолодой мужчина ниже среднего роста. На нем темный помятый костюм, в руках — черный зонтик. Облик месье Мишеля вызывает недоумение и улыбку. На дворе конец мая, уже два месяца в небе ни единого облачка. Раскаленный воздух недвижим и тягуч, что для побережья, где обычно свежий морской ветерок штурмует подступающие к самой воде горы, большая редкость. Душно. Мы стоим в центре Библоса.

— Послушайте,— обращается к нам месье Мишель так, словно жара ему вовсе не помеха, и цитирует по памяти стихи.

Я киваю головой, будто они мне знакомы, но, по правде говоря, строчки — да еще на чужом языке — рождают лишь смутные воспоминания.

— Это поэма Шекспира «Венера и Адонис»,— приходит на помощь месье Мишель.— В основе ее сюжета — легенда о любви Венеры к простому смертному, которую римский поэт Овидий привел в своих «Метаморфозах».

Сюжет романтической сказки использовали многие знаменитые поэты, писатели, живописцы.

Долгое время считалось, что Овидий почерпнул легенду из древнегреческого эпоса. Но, как показали исследования, греки заимствовали ее у жителей восточного Средиземноморья — финикийцев. Кстати, и само имя царевича «Адонис» в переводе с финикийского означает «господин».

— А родилась легенда в городе Библосе,— месье Мишель торжествует.— Это было здесь!

Старинный каменный мост перекинут через глубокий ров, окружающий внушительного вида крепость. Квадратная, с четырьмя башнями по углам и пятой, самой высокой, в центре внутреннего двора, она, пожалуй, наиболее монументальное сооружение в городе.

— Пойдемте в крепость, там прохладнее,— сжалившись, говорит месье Мишель и, мучимый одышкой, медленно поднимается по крутым ступеням. На ходу он напоминает нам знаменитую легенду, рассказанную Овидием.

Богиню любви Афродиту (Венеру у древних римлян) пленил прекрасный юноша, царевич Адонис. Ради возлюбленного Афродита забыла даже светлый Олимп. Все время проводила богиня с юным царевичем, охотилась с ним в горах на зайцев, пугливых оленей и серн. И все же иногда дела небесные отвлекали Афродиту. Тогда она просила Адониса не охотиться на злых кабанов, дабы не подвергать себя опасности.

Однажды, когда Афродиты не было рядом, собаки царевича подняли громадного кабана. Забыв о предостережении богини, Адонис уже вскинул копье, готовый поразить им разъяренного зверя, как вдруг вепрь бросился на охотника. И — о горе! — огромные клыки вонзились в тело юноши...

Афродита нашла в горах павшего юношу и со слезами склонилась над ним.

Из капель крови, на землю пролитой,

Возник цветок, лилейно бел и ал.

Зевс-громовержец, видя, как безутешна богиня любви, сжалился над Афродитой и повелел брату своему Аиду отпускать царевича на землю из печального царства теней. С тех пор Адонис полгода остается в плену у Аида, а полгода живет на земле с богиней Афродитой. И когда прекрасный юноша вновь появляется под лучами солнца, вся природа ликует...

— Так вот,— говорит наш гид, когда мы наконец оказываемся под мрачными сводами крепости,— Адонис охотился неподалеку от Библоса, у источника Афка, откуда берет начало небольшая река. Вы бывали в марте в горах? Значит, видели, как устилают их пурпурные анемоны. А через речку в это время года не проезжали? Жаль! Весной ее воды окрашиваются в красный цвет.

И месье Мишель доверительно добавляет:

— Это кровь смертельно раненного Адониса!

Позднее, уже в Бейруте, просматривая книги из истории Ливана, я натолкнулся на любопытный рассказ древнего ученого Люциана, жившего в Сирии во II веке н. э.

Однажды весной он побывал в Библосе и действительно наблюдал покраснение воды в реке. Местные жители при этом молились, приговаривая: «Адонис ранен, это кровь Адониса!»

Люциан принял объяснение на веру, но в пути ему попался скептик — тоже из местных. «Все проще,— сказал он.— Река течет с гор, а земля в горах красноватая. По весне там дуют сильные ветры, они несут тучи пыли. Так что вода окрашивается не кровью, а землей». «Даже если этот человек сказал правду, мне кажется, что такие ветры вызваны все-таки сверхъестественными силами»,— замечает Люциан. Видно, очень ему хотелось поверить в легенду.

А ведь скептик был прав — точнее, почти прав. Воду реки и впрямь окрашивает земля. Только не благодаря ветру, а потому, что под лучами весеннего солнца высоко в горах начинают таять снега и потоки воды размывают красную почву.

Как бы то ни было, а источник Афка, то место, где вода низвергается с гор живописным каскадом, с незапамятных времен почитается местными жителями. Ученые обнаружили там остатки древнего храма, построенного, как утверждают, на могиле Адониса.

— Ну а теперь давайте поднимемся на центральную башню,— говорит месье Мишель. Туда ведет лестница с высоченными ступенями. Такое впечатление, будто крестоносцы, построившие крепость в XII веке, были более длинноногими, чем мы. А ведь они еще, наверное, носили доспехи. Каково же было рыцарям подниматься по этим ступеням, если мы налегке все время спотыкаемся!

Яркий свет бьет в лицо. Последние ступени — и мы на вершине башни. Лучше смотровой площадки не придумаешь: под нами, у стен крепости,— древний город. Он лежит на невысоком каменном плато, нависшем над морем.

— Теперь понятно, почему арабы называют город Джубейль,— говорю я. В переводе это слово означает «горка».— Только где древние жители брали воду? Ведь река неблизко, оттуда не натаскаешься.

— Конечно,— кивает месье Мишель.— Но в том-то и фокус, что пресная вода есть прямо на плато. Вон там,— показывает он,— родник. Видимо, именно он и привлек сюда людей.

— И когда это было?

— Почти семь тысяч лет назад.

Семь тысяч лет назад! Даже трудно представить себе столь стародавние времена! Какие только катаклизмы не пережила за семьдесят веков наша планета — и природные, и социальные. А город выжил. Как показали раскопки, начавшиеся здесь еще в 1860 году, все семь тысячелетий Библос существовал! Сменялись завоеватели — амориты, египтяне, вавилоняне, персы, греки, римляне, арабы, крестоносцы, снова арабы, турки и, наконец, уже в нашем веке, французы. А город стоял и лишь по воле пришельцев постепенно менял свое лицо.

Чтобы добраться до самых ранних следов человека, археологам пришлось местами снимать слой земли толщиной в 12 метров. Но их труд был щедро вознагражден. Ученые обнаружили остатки жилищ, каменных орудий труда, захоронений, которые они датировали пятым тысячелетием до нашей эры.

В более поздних слоях оказался хорошо сохранившийся финикийский город. Храм третьего тысячелетия до нашей эры, жилые здания, купальни, бани, крепостная стена с воротами и даже вымощенная камнем дорога к гавани — все это дошло до наших дней почти в изначальном виде. «Почти» — потому что древние строения не щадили ни время, ни люди. Завоеватели обычно не утруждали себя сложным делом вырубания камня в горах, а использовали для строительства материал зданий, разрушенных ими же при штурме. Результаты этой нехитрой методики хорошо видны и сейчас. В стены крепости крестоносцев то тут, то там заложены вместо балок мраморные римские колонны. Но колоннада, как и небольшой римский амфитеатр, все же частично сохранилась.

Вглядываюсь в остатки древних строений. Которое из них служило дворцом финикийским царям? Может быть, это? Или вон то? А может, настоящий дворец еще скрывает земля? В ответ на мои вопросы месье Мишель пожимает плечами.

В наши дни самому Библосу, в общем-то, повезло — гражданская война и израильская агрессия обошли его стороной. Вскоре после начала военных действий город оказался в глубоком тылу правых сил. Летом 1982 года к нему не раз подходили передовые израильские дозоры, но воевать им здесь было не с кем: правые сохраняли по отношению к интервентам дружественный нейтралитет.

Однако эхо войны долетело и сюда: город опустел, его исторические достопримечательности были преданы забвению. Толпы туристов со всего света исчезли, будто смытые невидимой волной.

— Трудно стало жить,— говорит Мишель, когда мы спускаемся по лестнице с башни.— Экскурсоводы сидят без работы, гостиницы сегодня пустуют, торговцы сувенирами едва сводят концы с концами. Сегодня воскресенье, а, кроме вас, приезжала лишь одна пара из Бейрута. Впрочем,— гид вдруг оживляется и достает бумажник,— наш город все же иногда посещают даже знаменитости.

В доказательство месье Мишель демонстрирует визитную карточку Тура Хейердала.

Выйдя из крепости, сворачиваем направо и через тесные ворота попадаем на узкую улочку, сплошь застроенную магазинчиками. Владельцы соседних лавок, откровенно скучая, играют в тени в шиш-беш — так называют здесь нарды. Товары в витринах вполне обычные, такие же, как и в сувенирных лавках любого другого ливанского города,— глиняные кувшины и барабаны-табля, латунные кофейники и подносы, пластмассовые пепельницы с видами страны. Только цены выше. А вот путеводитель по Библосу. Издан в 1973 году, стало быть, еще до войны...

— Месье, купите старинные монеты!

Мальчишка лет четырнадцати трогает меня за руку.

— Ну покажи.

— Вот! Это греческие, а вот это римские.

Мальчишка вынимает из кармана горсть разнокалиберных потемневших от времени бронзовых монет. На них — императорские профили и мчащиеся колесницы, древний храм Бахуса в Баальбеке и бравые воины. Надписи полустерты, неразборчивы.

— Откуда взял? — спрашиваю продавца.

— Да в старом городе их полно, только копни! Мы после школы ходим туда с ребятами. Купите, месье,— вновь начинает уговаривать он.— Поверьте, монеты стоят больших денег, но кому они сейчас нужны? Вы человек приезжий, будет сувенир на память. Купите! Дешево отдам!

Меня берет сомнение. В Бейруте я слышал, что существует целый полулегальный синдикат, занимающийся изготовлением «старинных» монет для туристов, причем делают их так ловко, что подчас и знатоки заходят в тупик, пытаясь отличить поддельные от настоящих. Но, с другой стороны, рассуждаю я, мальчишка прав — сувенир что надо.

Расплатившись с продавцом, я сгребаю монеты и ссыпаю их в карман. Мальчишка ухмыляется и исчезает в глубине одной из лавок. На ней красуется надпись: «Финисиа трэйдинг компани» — «Финикийская торговая компания». И чуть пониже: «У нашей фирмы — пятитысячелетний опыт торговли». Дело ясное: монеты фальшивые, они наверняка не стоят и половины того, что я за них заплатил. Но разве дело в этом?

Мы прощаемся с месье Мишелем и по булыжной дороге спускаемся к гавани. Она тоже достопримечательность Библоса. Ведь на протяжении десятков веков город кормило в основном море. Его жители занимались рыболовством, вели обширную торговлю. В старину главной статьей финикийского экспорта служил знаменитый ливанский кедр.

В XII—VI веках до нашей эры финикийцы, господствовавшие в Средиземном море, основали на его берегах многочисленные поселения. Именно им обязан, к примеру, появлением на свет легендарный Карфаген, расположенный довольно далеко от Ливана, на территории современного Туниса. Финикийцы выходили на своих судах, построенных из кедра, и за пределы Средиземноморья — в Атлантику, по просьбе египетских фараонов плавали даже в Восточную Африку.

Времена изменились. Библос, завоевавший в древности громкую славу благодаря своим мореходам, давно уже перестал быть портовым городом, не выдержав конкуренции соседних Бейрута и Триполи. Да и чем торговать нынешнему Джубейлю, маленькому городку, каких в Ливане не один десяток? Кедры в близлежащих горах давно вырубили, промышленных предприятий так и не построили, и даже овощи и фрукты выращивать практически негде — кругом одни камни.

Мы устраиваемся отдохнуть на выходе из бухты, в тени башни. Когда-то башен было две, в случае опасности между ними натягивали массивную цепь, чтобы преградить неприятелю путь в гавань. От второй башни осталась лишь груда камней. Цепь не натянешь. Да и что может сделать цепь против израильских ракетных катеров, против американского флота, нацеливающего свои орудия на Ливан?

Систематические раскопки в древних ливанских городах — Библосе, Тире, Сайде, Баальбеке — начались в 20-х годах. В руки ученых попали удивительные находки. И возник вопрос: как распорядиться ими наилучшим образом? Мнения разделились. Одни считали, что целесообразнее всего создать в каждом городе свой музей — так будет полезнее для зарождавшейся индустрии туризма. Другие полагали, что все находки надо собрать в одном месте — это облегчит их научную обработку.

В числе наиболее горячих сторонников второго варианта был молодой археолог Морис Шехаб — к тому времени он был уже известен благодаря раскопкам в Тире. И когда его концепция победила, никто не удивился, что директором созданного в Бейруте единого Национального музея был назначен эмир Шехаб. Произошло это почти полвека назад, в 1937 году.

В музей поступали экспонаты и из Библоса — богатые украшения, домашняя утварь, скульптуры. Подлинной же сенсацией стал саркофаг царя Ахирама, жившего в XIII веке до нашей эры. На саркофаге обнаружили надпись, сделанную буквами первого дошедшего до нас алфавита — финикийского. Поскольку он напоминает более поздние алфавиты, надпись без особого труда удалось расшифровать. Содержание ее нехитро: Итобааль, царь Библоса, сделал этот саркофаг для своего отца, царя Ахирама, и предупреждает, что всякий, кто попытается нарушить место вечного упокоения царя, будет наказан.

Как выяснили ученые, в том алфавите было двадцать две буквы, и именно от него берут начало такие дошедшие до нас алфавиты, как арабский, латинский и греческий. Причем отталкивались финикийцы от египетской клинописи. Почти четыре тысячи лет назад они создали на ее основе свое собственное, псевдоиероглифическое письмо, о чем свидетельствуют найденные в Библосе бронзовые таблички XVIII века до нашей эры. Это письмо, которое, кстати сказать, до сих пор не расшифровано, и было впоследствии использовано в финикийском алфавите. Видимо, финикийцы — искусные мореходы и ловкие купцы — нуждались в упрощении письменности, чтобы облегчить оформление судовых и торговых документов.

Увы, мне так и не довелось увидеть ни гробницу царя Ахирама, ни другие ценнейшие находки ученых, сделанные в Библосе.

— Когда началась война,— говорит эмир Шехаб,— мы с женой с согласия президента постепенно вывезли из здания все самое ценное и спрятали в надежном месте, о котором знает очень узкий круг доверенных лиц. Ну а громоздкие экспонаты, которые нельзя было эвакуировать тайно, постарались как-то защитить. Многие залы замуровали, саркофаги царей Библоса, в том числе и Ахирама, спустили в подвал. Самое обидное,— помолчав, добавляет ученый,— что мы уже потеряли уйму времени. Сколько удивительных находок можно было бы сделать за последние годы, если бы не война!..

Казалось бы, непосильное бремя взвалил на себя ученый, которому идет девятый десяток лет. Ну кто испугается старика и его столь же преклонных лет жену, когда в Ливане полно оружия, но не на что подчас купить хлеб, а богатые западные «коллекционеры» готовы заплатить миллионы, лишь бы стать обладателями уникальных древностей! Да и могут ли стены музея надежно защитить от снарядов?

Но Шехаб не сдается.

Он свято хранит свою тайну. Ведь шедевры древних цивилизаций — это достояние всего человечества, и люди должны иметь возможность созерцать их. Но прежде следует покончить с войной...

Джубейль — Бейрут — Москва

Владимир Беляков

Как это было

Теряясь в сухой прошлогодней траве, песчаная лента тропы виляет меж глыбами известняка и скрывается в обширной низине. Семь человек в рабочих одеждах и касках, с лопатами и ломами спускаются по тропке и исчезают в черноте провала. Сверху кажется, что это небольшая щель в скале, но стоит сделать два шага вглубь, как открываются подземные улицы, переулки, галереи и тупики. Луч фонаря прыгает по стенам, высвечивая выбоины от пуль и осколков, и тает в плотной темноте дальних отсеков...

В феврале 1985 года семь человек из нашей группы «Поиск» провели здесь, в подземелье, десять суток, не выходя на поверхность. Десять суток в глубине каменоломен, где солнечный свет заменяли керосиновые лампы, факелы и шахтерские фонари, а свежий воздух долетал только со сквозняком. Это была первая зимняя экспедиция за все время исследования Аджимушкая и первая экспедиция, работавшая на полном автономном режиме.

Наш лагерь располагался в одной из тупиковых «комнат», примерно там, где в сорок втором находился третий батальон подземного гарнизона, которым командовал капитан В. М. Левицкий.

Температура в самые теплые дни здесь не поднималась выше семи градусов. Из-за большой влажности батарейки радиоприемника и аккумуляторы шахтерских фонарей садились буквально в считанные часы. Пришлось поставить все источники питания на жесткий учет и использовать только для прослушивания последних известий и освещения во время поисков. Лишь на каменном столе постоянно горела «летучая мышь», освещая желтоватым светом подвешенные к потолку продукты и расстеленные на траве спальные мешки.

Участники этой экспедиции подбирались в основном из числа тех, кто уже не раз вел поиски в Аджимушкайских каменоломнях, кто был знаком со спецификой подземных работ. Но даже они — студент юридического факультета Павел Семиноженко, будущий преподаватель литературы Аграфена Абрамова и машинист тепловоза из города Новошахтинска Дмитрий Щербанов — акклиматизацию переносили болезненно. Мы еще раз убедились, что человек в подземелье быстро устает, становится неуравновешенным, возбужденным, его организм слабо сопротивляется простуде. Кроме холода, сырости и постоянных сквозняков, угнетающе действуют замкнутость «каменных мешков», давящие потолки, надорванная кровля, темнота и тишина. А в каменоломнях Аджимушкая — тишина звенящая, мертвая. Она давит, преследует, внушает непонятный страх. Сколько раз мы ловили себя на ощущении, что за нами смотрят из темноты чьи-то глаза. И это при том, что знали: рядом — мирная жизнь и ни одна бомба не упадет сюда, ни один выстрел не раздастся...

Каждое утро, оставив в лагере дежурных, группа уходила на поиски. Мы разыскивали место, где был завален взрывом второй подземный колодец; там же, под завалом, погибли и рывшие его бойцы. Степан Иванович Ремейко, бывший рядовой взвода охраны штаба Аджимушкайского гарнизона, вспоминал, что этот колодец находился в шестидесяти метрах от второго месторасположения штаба. Солдаты, по его словам, пробили в толще скалы шурф глубиной в несколько метров, уже появилась влага, когда прозвучал взрыв...

Под одним из двух крупных завалов, на которые предположительно указал Ремейко, мы обнаружили следы сорок второго года: обрывки донесений штаба Крымского фронта за апрель, письменные принадлежности, взрыватели от гранат, перемешанные с морской травой, которую применяли защитники подземелий вместо подстилок. А в небольшой металлической коробке лежала гербовая печать артиллерийского управления Закавказского фронта, войска которого в декабре сорок первого года первый раз освободили Керчь. Но — никаких следов колодца.

Вечером в лагере комиссар экспедиции Алик Абдулгамидов, низко склоняясь над радиоприемником, принимал «сводки с Земли» и заодно проверял прохождение радиоволн по лабиринту каменоломен. Оказалось, что электромагнитные волны в любом районе выработок проходят с поверхности под землю практически без помех. Значит, подумал я, прием сводок Совинформбюро гарнизон мог вести не только вблизи выходов, но и в глубине каменоломен...

После поиска колодца перешли работать в район обширных обвалов. Это в пятидесяти метрах на северо-запад от западного выхода из музея. Обнаружили стволы двух винтовок и — что особенно ценно — станину ротного миномета. Давно не было такой находки! Там же, под камнями, лежала корочка с золотыми тиснеными буквами ВКП(б). Я осторожно раскрыл ее — партбилета не было. За три года поисков нам не впервые встретилась такая находка. Может быть, сдавая бумаги в штаб обороны, солдаты снимали обложки, чтобы документы занимали как можно меньше места, ведь одних красноармейских книжек были тысячи.

А вот еще находка — серый от времени, полуистлевший треугольник солдатского письма. Пока разбирали размытые временем карандашные строчки, никто из ребят не проронил ни слова. Все с напряжением ждали, что же нам расскажет это послание. Мягкой кисточкой очищаем крошки камня и пыль, и я разбираю слова:

«Пол. почта. 1759... (последняя цифра неразборчива) Ефимову И.».

А ниже — адрес отправителя: «г. Кисловодск п/я № 7, корпус № 3, клуб, палата № 4. От Андреева М. С».

На развороте текст письма:

«Пишу письмо 18/XI.43 года.

Здравствуйте, товарищ лейтенант... хочу вам всем передать чистый, сердечный, пламенный привет... Я нахожусь в госпитале город Кисловодск. Мое здоровье стало лучше... вынули легко... Скоро опять...» (Несколько слов прочитать невозможно.) И дальше красноармеец просит своего командира, лейтенанта Ефимова, узнать, действительно ли он представлен к правительственной награде за последние бои.

Обычное солдатское письмо, и год уже сорок третий, то есть отношения к обороне оно не имеет, но тем не менее и эта находка интересна. Еще один маленький штрих в неоконченном портрете войны...

Вместе с треугольником письма нашли обрывки фронтовой газеты «Вперед, за Родину». Алик Абдулгамидов прочитал информацию о Тегеранской конференции руководителей СССР, США и Англии, сводку Советского Информбюро от 8 декабря 1943 года об освобождении города Кременчуга, сел и деревень.

На серых лицах ребят — помыться не можем, а с водой плохо — замечаю такое внимание, словно сейчас прозвучала самая важная, самая оперативная информация сегодняшнего дня...

За десять подземных суток лишь два человека несколько раз выходили на поверхность, чтобы принести воды,— и то ночью. Температура в тупике плюс семь, а в галерее шесть, но ноги мерзнут и в сапогах, и в ботинках, стоит лишь посидеть без движения. На поверхности, я видел в провал, выпал первый снег... Так же как и бойцы подземного гарнизона, мы жжем артиллерийский порох и куски резины, чтобы освещать выработки, собираем воду по каплям в банки и бутылки там, где она просачивается сквозь известняк, применяем для подстилки сухую прошлогоднюю траву. Во время этой экспедиции удалось хоть немного, хоть малой долей испытать то, что выпало нашим бойцам и командирам в сорок втором...

Спустя полгода наш отряд, теперь более многочисленный, снова в Аджимушкае. Разбили палатки, подняли над лагерем флаг — и за работу. Ежедневно уходим в лабиринты каменоломен.

...Одиннадцатый час ночи. Тихий августовский вечер. Ребята уже лежат в спальниках в одной из огромных воронок у края старых каменоломен. Все сегодня сильно устали и спят. В печи, сложенной нами из бутового камня, еще тлеют огоньки. Эта печь здорово выручает дежурных по кухне: и дрова экономит, и вода закипает быстрее, а когда срываются холодные дожди рано пришедшей в этом году в Крым осени, она просто незаменима.

Поднявшись по вырубленным в земле ступенькам на тропу, иду к музейным домикам. Сотрудники дали мне ключи, чтобы я мог поработать в музее — записать в дневник находок обнаруженные за день реликвии подземного гарнизона, просмотреть полевые дневники прошлых поисков в районе, где нам предстоит работать завтра, ознакомиться с воспоминаниями участников обороны.

Сегодня был очень удачный день, и в полевом дневнике появляется такая запись:

«Работали на трех участках. У завала «Обрез», где летом восемьдесят третьего года наша экспедиция извлекла из-под двухметрового слоя грунта винтовочный обрез, который, по всей видимости, относится еще к партизанским действиям девятнадцатого года; вторым местом поиска была соседняя восточная выработка и третьим — завал Главного выхода.

Весь день находок было мало: позеленевшие гильзы, проржавленный четырехгранный штык и подсумок с винтовочными патронами. Решили проверить еще один обвал, мимо которого ходили много раз, считая его неперспективным. Копнули — вдруг лопата наткнулась на останки...»

Мы приоткрыли еще одну страницу аджимушкайской обороны.

Два лейтенанта были раздавлены неожиданным поверхностным взрывом, пробившим пятиметровую толщу камня. Рядом с останками лежали винтовки, гильзы от нагана, два котелка, алюминиевая фляга и граната Ф-1. Осторожно обследовав первые останки, нашли корочки от документа, в них — две справки. Зная, что бумаги легче раскрыть, не повредив, в привычных для них условиях, нежели после того, как они подсохнут и станут хрупкими, решили попробовать.

Нам повезло. Время сохранило эти тонкие, серые, почти невесомые листки. Это были Арматурная карточка (слова «Арматурная карточка» перечеркнуты чернилами и сверху написано: «Вместо аттестата») и Денежный аттестат. Оба документа выданы Буйнакским военным пехотным училищем курсанту Янгуразову Ибрагиму Гусейновичу. Стояла дата: 1 мая 1942 года.

У второго офицера документов не оказалось, но хорошо сохранились петлички от шинели и гимнастерки с тремя «кубарями» и эмблемой танковых войск. Возможно, этот старший лейтенант-танкист был среди тех, кто пришел в каменоломни вместе с подполковником Г. М. Бурминым с завода Войкова в двадцатых числах мая. В кармане шинели лежал небольшой трофейный пистолет системы «браунинг» и часы, застывшие на четырех минутах двенадцатого.

Мы долго стояли в полутьме выработки над этой могилой, и свет, шедший через образовавшуюся щель, падал на останки двух людей, погибших в темных каменоломнях. И всех нас, наверное, мучил один вопрос: «Кто же ты, старший лейтенант?»

И в этот вечер, и после, оставаясь в кабинете научных сотрудников музея один после рабочего дня, я доставал часы и всматривался в проржавленный циферблат в надежде, что он расскажет подробности того, что произошло в одиннадцать часов утра сорок три года назад...

Далеко не всегда нам попадаются документы, которые можно прочесть как было в этот раз. Во время работы нашей летней экспедиции «Аджимушкай-84» в районе, где располагался один из подземных госпиталей, мы открыли захороненные останки красноармейца. В нагрудном кармане оказался спрессованный бумажный прямоугольник — комсомольский билет и красноармейская книжка, однако они были в таком состоянии, что без помощи специалиста в них нельзя было разобрать ни строчки. Документы отправлены в реставрационную лабораторию Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Ответа пока нет. Видно, и специалисты тут бессильны. Но даже если бы мы узнали имя бойца, оставалась бы нерешенной (во всяком случае, пока) загадка, которую задала эта находка: почему красноармеец был похоронен медперсоналом госпиталя с документами? По воспоминаниям начальника сектора обороны подземного гарнизона А. И. Пирогова, «после объединения 21 мая 1942 года всех подразделений, групп и отдельных военнослужащих Красной Армии, находящихся в зоне Аджимушкайских каменоломен, независимо от их прежней принадлежности, в Отдельный полк обороны Аджимушкая партийные, комсомольские и другие документы уходящих на задание и умерших в госпиталях изымались и передавались в штаб подземного гарнизона».

В один из рабочих дней экспедиции в каменоломни спустились двое пожилых мужчин. Пригибаясь, чтобы не зацепиться головой за угловатые выступы надорванной кровли, они уверенно прошли к земляным насыпям, у которых мы «просеивали» грунт. Чувствовалось, что они в каменоломнях не в первый раз. В свете фонарей я узнал Сергея Михайловича Щербака, бывшего директора подземного музея, всегда охотно помогавшего нам, и Сергея Терентьевича Колесникова, одного из активных участников обороны Аджимушкая.

Пользуясь возможностью, я попросил Щербака и Колесникова взглянуть на одну из последних находок. Под завалом «Двух лейтенантов» мы нашли металлический баллон с выводной трубкой вверху. Из пробоины корпуса просыпалось белое порошкообразное вещество. К большому баллону крепился второй, малый, соединенный с первым через пропускной кран.

Мы вынесли ржавый агрегат на поверхность. Колесников долго рассматривал его, крутил, тряс, прощупывал. Потом спросил:

— Надпись или маркировка была?

— Все прогнило, разобрать что-нибудь невозможно.

— Может, это газовые баллоны, которые применяли химические подразделения гитлеровцев против защитников Аджимушкая? О таких баллонах говорили некоторые участники обороны, да и по показаниям фашистов известно о них,— сказал Щербак.— Вещество необходимо сдать на экспертизу. Если окажется, что баллон служил для получения газа, то эта находка еще раз подтвердит, что гитлеровцы применяли отравляющие газы, запрещенные международной конвенцией после первой мировой войны.

Мы последовали совету Сергея Михайловича Щербака и осенью того же года получили заключение Центральной Северо-Кавказской научно-исследовательской лаборатории судебной экспертизы Министерства юстиции РСФСР. Исследования, проведенные методами микроскопического химического анализа, спектроскопии и дифференциального термического анализа, дали следующие результаты:

«1. Исследуемое вещество — гидрокарбонат натрия (питьевая сода);

2. Гидрокарбонат натрия мог быть исходным соединением, помещенным в емкость, обнаруженную в каменоломнях;

3. Гидрокарбонат, как и карбонат натрия, при действии на них кислот (соляной, серной, азотной, уксусной и др.) интенсивно разлагается с выделением углекислого газа и с этой целью мог использоваться в каменоломнях Аджимушкая для удушения советских людей в подземельях».

Позже мы встретились со старшим научным сотрудником отдела физических исследований ЦСК НИЛСЭ, кандидатом химических наук Светланой Ивановной Малыгиной. Вот что она добавила:

— Только один килограмм гидрокарбоната натрия, вещества, которое мы называем в повседневной жизни питьевой содой, при действии на него соляной кислотой выделяет около двухсот шестидесяти семи литров углекислого газа. Только один килограмм! По данным зарубежной литературы, концентрацию в воздухе шести процентов углекислого газа человек выдерживает до 22 минут, а 10,4 процента — всего полсекунды. Видимо, в каменоломнях со слабым притоком свежего воздуха гитлеровцы и применяли такие смертоносные аппараты.

Вот уже четыре года подряд наша группа «Поиск» работает в Аджимушкайских каменоломнях. Но похоже, это только начало...

Аджимушкай — Ростов-на-Дону

«Сегодня ночью переправляемся в Керчь»

В летописи Аджимушкайского подземного гарнизона каждый год появляются все новые и новые страницы. Вот одна из них: мы теперь уже точно знаем, кто был капитан Анатолий Семенович Фоминых, дважды упоминаемый в дневнике А. И. Трофименко, найденном в Больших Аджимушкайских каменоломнях в 1944 году (Об этом дневнике подробно рассказывал Арсений Рябикин в очерках «Голос Аджимушкая» и «Письма к живым». См. «Вокруг света» № 3 за 1969 год и № 7 за 1974 год.), и в очерке «Подземная крепость» из книги С. С. Смирнова «Рассказы о неизвестных героях».

После знакомства с этой книгой жена Фоминых, Загурская Вера Кирилловна, написала автору письмо. Мы обнаружили его среди «аджимушкайских» бумаг Сергея Сергеевича, переданных Керченскому музею после кончины писателя. Долго и безуспешно искали мы В. К. Загурскую. Но в 1984 году Вера Кирилловна сама приехала в Керчь и рассказала подробно нам о своем муже, написала воспоминания.

Анатолий Семенович родился 12 июля 1915 года в селе Ново-Шульба Семипалатинской области Казахской ССР, русский, член ВКП(б). До войны служил на Дальнем Востоке. В начале 1941 года был демобилизован и приехал в Алма-Ату, работал в райкоме партии (мы получили архивную справку, подтверждающую это).

По словам жены, в декабре 1941 года Анатолий Семенович был отозван в Ташкент на штабные курсы «Выстрел» при Военной академии имени Фрунзе. 26 апреля 1942 года капитан Фоминых А. С. отбыл в Москву для получения назначения и в начале мая 1942 года был направлен на Крымский фронт; позже он стал начальником штаба батальона подземного гарнизона.

В своих воспоминаниях Вера Кирилловна писала: «Письмо от 13 мая 1942 года я получила из Тамани, в нем были такие строчки: «Сегодня ночью переправляемся в Керчь. Пролив сильно бомбят. Впечатление жуткое». Так в мае 1942 года капитан Фоминых А. С. попадает в каменоломни Аджимушкая и принимает участие в героической обороне. Больше писем от него не было...

В 1972 году Валерий Лесков, ученик одной из керченских школ, передал в музей найденную в Аджимушкае полуистлевшую записку. На одной ее стороне можно разобрать запись, сделанную простым карандашом:

К-ру 3 р.

капитану т.

Фоминых

Примите выздорав

ливающий взвод

наблюдателя

т. Кирпиля...

вательно сегодня

обед на наблюдате-

лей выдайте на...

... а на т. Кирпи-

ля обед дадите

Вы на месте у себя

К-р 3 б-на

к-н (неразборчиво Ка-

чурин или Кочагурин)

30.8.42.

Дата документа видна отчетливо. Содержание этой записки, хотя местами и поврежденной следами ржавчины, проливает свет на боевые будни подземного гарнизона. Спустя три с половиной месяца после ухода под землю при остром недостатке продовольствия, воды, при ежечасной угрозе обвалов бойцы несут четкую службу. В роту капитана Фоминых, как самую боеспособную, направляется «взвод выздоравливающих наблюдателей» — бойцов особо отбираемых: они охраняют выходы на поверхность, ведут наблюдение. Можно предположить, что этому взводу пришлось находиться в карауле много дольше обычного — люди ослабели, надо их подкрепить обедом.

На оборотной стороне записки рапорт на имя подполковника Г. М. Бурмина о том же — о трудностях, о голоде.

...подполк. Бур...

Рапорт

/Участок оборо/ны 3-го батальона самый большой приходится лично самому /уделять...

/внимания проверки

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

/упад/ок сил, я за последние /дни/стал чувствовать сильную

/устало/сть для поддержания /здоровь/я, прошу лично для /меня если э/то возможно выдать /допо/лнительного питания

Эта записка — последняя весточка о капитане А. С. Фоминых; дальнейшая его судьба пока неизвестна.

Документы, находки экспедиций, воспоминания участников обороны, переписка с родственниками, работа в Архиве Министерства обороны — все это позволило составить список оборонявших каменоломни в мае—октябре 1942 года. Но этот список пока не полный.

В. Боровкова, главный хранитель Керченского историко-археологического музея С. Литвинова, старший научный сотрудник отдела истории обороны Аджимушкайских каменоломен

Владимир Щербанов, руководитель отряда «Поиск» Ростовского государственного университета

Удзиро Тба

— Ну что, путешественники, нашли ящера? — Профессор Буачидзе с улыбкой поднимается нам навстречу.— Присаживайтесь...

Очевидно, несколько дней, проведенных высоко в горах, наложили на нас отпечаток, и Гурам Иосифович сразу это отметил.

— Да вроде бы нашли,— говорю я и добавляю: — Своего...

Буачидзе вскидывает на меня удивленные глаза, потом одобрительно кивает — мол, молодцы, ребята, не теряют чувства юмора. Гурам Иосифович заведует отделом геохимии природных газов и геотермии Сектора гидрогеологии и инженерной геологии АН Грузинской ССР. Его отдел решает важные народнохозяйственные задачи. Взять, к примеру, сооружение Транскавказской железнодорожной магистрали, где довольно тесно сотрудничают изыскатели, проектировщики, строители и научные работники из отдела профессора Буачидзе. В их числе находится и руководитель группы ядерно-физических методов исследования природных газов Игорь Невинский, с которым мы и прошли горными тропами, пробираясь к таинственному озеру Удзиро Тба, что в переводе означает — Бездонное озеро.

— Значит, нашли? — смеется Буачидзе.— Расскажите, расскажите...

Эти его слова сразу возвратили меня к недавним событиям. В редакцию позвонили из Тбилиси, и молодой веселый голос интригующе заявил, что в горах Кавказа, в Хевсуретии, на высоте около 3000 метров находится озеро, где, по рассказам местных жителей, обитает загадочное чудовище.

Как позднее выяснилось, звонил Игорь Невинский. Я сразу подумал, что это шутка. Не принимать же всерьез такое заявление. Еще одно лохнесское чудо? В Якутии, за Полярным кругом, в тундровом озере Хайыр, как утверждается, тоже живет таинственное животное, а в водах чукотского озера Эльгыгытгын — чудовище Калилгу. Но так давно сообщалось, что объявилась сестра Несси и в озере Икеда вблизи японского города Ибусуки, а кузину шотландского монстра обнаружили у себя жители уругвайского побережья Атлантического океана... Список можно продолжать, «родственников» так и не обнаруженной Несси известно немало. А теперь уже и в горах Кавказа.

— Вы что, сомневаетесь? — оборвал мои размышления голос в трубке.— Так ведь одно только название — Бездонное озеро — чего стоит! И какие легенды именно о нем ходят, хотя рядом есть еще несколько озер. Но главное — Удзиро Тба конкретно не занимался еще ни один ученый. Понимаете?..

Это многозначительное «понимаете?» решило все. Значит, дело не в озерном чудовище, а нечто загадочное представляет собой озеро Удзиро Тба. Так что вылететь в Тбилиси заставило меня отнюдь не желание или надежда найти кавказскую Несси.

Третьим членом нашей экспедиции был Сергей Зарифян — любитель-скалолаз, физик по образованию. Его красный «Запорожец» мы загрузили имуществом так, что едва втиснулись в машину сами. Я уж подумал, не собирались ли ребята месяц дежурить на берегу Бездонного озера в ожидании ящера?

— Не волнуйся,— успокоил меня Невинский,— времени у нас немного. И хотя наш поход научной экспедицией назвать нельзя — скорее это разведка,— кое-что с собой взять необходимо.

Вскоре мы выбрались за пределы города, дорога, забираясь все выше в горы, повторяла изгибы шумной Арагви. Тогда-то я и решил выяснить у Невинского, почему он заговорил по телефону о каком-то чудовище.

— Так с него началось мое «открытие» Бездонного озера,— рассмеявшись, ответил он...

Произошло это случайно. Прошлым летом Невинский работал в разведочной штольне для строящегося тоннеля Транскавказской магистрали — занимался анализом газа на метан, повышенное содержание которого в горной выработке не только опасно для здоровья людей, но и может привести к взрыву. Штольня находилась в пяти километрах от хевсурского села, где у одного из домов Игорь разбил свою палатку. Соседом его оказался Тэвдорэ Алудаури. Невинский называл его просто дядя Федор. Однажды речь у них зашла об озерах, которых в округе хватало. К одному жители водят поить скот, в другом купаются. Вот тут-то и выяснилось, что озеро Удзиро Тба у местных хевсуров не в почете — ни взрослые не поднимаются к нему, ни детей не пускают и за скотом постоянно присматривают, чтоб не забрел туда. Дядя Федор признался, что сам он на Бездонном озере был лет тридцать назад, потом лишь рядом проходил, к воде не спускался, а смотрел на него с горной вершины в бинокль. Но легенды об озерном чудовище слышал с детства. Игорь долго уговаривал пойти на озеро старика, и тот наконец согласился. Погода, правда, подвела — дождь как начал с утра моросить, так и не переставал.

Озеро с высоты выглядело довольно мрачным и неприветливым. Но облака вскоре поредели, и в узкий просвет брызнуло солнце. Игорь глянул вниз, а озеро — черное. Как антрацит.

— Потому что глубина большая,— убежденно произнес дядя Федор.— И никто не знает, есть ли у него вообще дно.

— Этого не может быть,— сказал Невинский и бросил в озеро камень. Ровный разлив «антрацита» разбился почти без брызг, и по поверхности его пошли круги. Не прекращались они довольно долго, а это означало одно — глубина действительно должна быть приличной.

Потом облака снова затянули небо, клочья их висели почти над головой. Игорь попросил у старика бинокль, который тот всегда брал с собой в горы, чтобы еще раз посмотреть в черный глаз озера. Водная поверхность была спокойна, но в центре ее Невинский вдруг увидел неяркие светлые блики, будто дно было усыпано белыми камешками. Вот тебе и Бездонное! Но тут блики начали перемещаться к берегу, а через минуту и вообще пропали. Главное — на небе все та же плотная облачность, кругом, можно сказать, сумерки и никакого намека на солнечный луч...

Солнце уже цеплялось за вершины гор, когда перед нами открылась широкая долина, рассеченная бурлящим потоком. По склону лепились редкие домишки из камня с многочисленными пристройками, на берегу реки голубело деревянное строение барачного типа.

Сергей выключает двигатель, и наш «Запорожец» скатывается на травянистый берег реки, шум которой сразу оглушает. Через нее на камни брошены две узких, но толстых доски. Они почти касаются пенистых бурунов. Я с опаской смотрю на этот шаткий мостик, догадываясь, что по нему нам предстоит переправить имущество и себя...

Я проснулся от холода. Оранжево светился край палатки, которого касался мой спальный мешок. И хотя вечером, предупрежденный Игорем, я втиснулся в него в теплом свитере, под утро все же замерз...

Вчера мы долго не засиживались — за дорогу здорово устали. Пока мы с Игорем ставили палатку, Сергей, раскочегарив примус, готовил ужин. На грубо сколоченном столе, вкопанном в землю у дома, мы разложили съестные припасы уже в полной темноте. Знакомство с дядей Федором и деловой разговор о походе в горы, к озеру состоялись за ужином. Когда он согласился провести нас к Удзиро Тба, я спросил дядю Федора: видел ли он сам озерное страшилище?

— Нет,— честно признался он.— Правда, год назад рядом охотился Имеда Ликокели, мой знакомый из села Кобуло. Он вот заметил, как у самого берега из воды поднимались пузырьки. Бросил камень — они пропали. Потом вдруг посреди озера запузырилось...

Наконец-то ребята проснулись, и через час мы уже тронулись в путь. Дядя Федор шел впереди, опираясь на большую толстую палку. Крутые склоны и глубокие расщелины приходилось преодолевать не без труда. Останавливались редко, только перевести дыхание — и снова вверх.

Лесистые склоны сменяются поросшими редким кустарником, а выше только альпийские луга. Выходим на ровное плато в зарослях рододендрона. В гуще сочных листьев мелькают белые соцветия.

Ноги путаются в жестких, как стальная проволока, коротких и толстых стеблях. На последнем дыхании карабкаюсь на обрывистый гребень, потом на другой. И тут дядя Федор, отбросив палку, садится на траву.

— Удзиро Тба,— приглушенно бросает он.

В глубокой, с неровными по высоте краями котловине, похожей на жерло давно потухшего вулкана, застыла синяя гладь озера. Никакой ряби, у берегов — ни единого всплеска, словно дно этого кратера залито жидким стеклом. А на вершине, где мы стоим, порывистый сильный ветер рвет полы наших курток.

По правому, поросшему травой, крутому склону в нескольких местах сбегали в озеро ручейки, разрезая зелень оранжево-красными руслами. Очевидно, горные породы содержали много железистых соединений, которые под действием воды окислялись и окрашивали русла ручейков. Словно цветные ленты пересекали они прибрежную гальку и пропадали в воде. Зато на противоположном от нас склоне по неглубокой ложбине тянулся к озеру широкий язык слежавшегося серого снега, из-под которого с журчанием вытекала талая вода. А под нами узкий участок склона осыпался мелким бледно-желтым песком.

Но достаточно было перевести взгляд влево — и целостность горной чаши нарушалась. Там каменистый ее край имел порядочную брешь почти вровень с берегом озера. Оттуда с шумом выливался целый водный поток и пропадал внизу, терялся в зеленых складках.

Я долго смотрел на неподвижную гладь Бездонного озера, которая неуловимо меняла свой цвет — от темно-синего до зеленого. Однако размерами оно не впечатляло — не более 1500 квадратных метров. И никак не отделаться от ощущения, что вода лишь слегка прикрывает дно котловины.

Загребая ногами сыпучий песок, я почти съехал вниз и медленно пошел по берегу. И пусть не сразу, но догадался, почему вода в Удзиро Тба постоянно меняет свой цвет. Озеро сплошь заросло буро-зелеными водорослями, верхние метелочки почти распластались по поверхности и находились в плавном движении. Поэтому и цвет воды на солнце менялся.

— Что, не очень впечатляет? — негромко спросил подошедший Невинский, не отрывая от озера сосредоточенного и задумчивого взгляда.— Внешность бывает обманчива. Об Удзиро Тба я расспрашивал многих местных жителей. И знаешь, что выяснил? Все они утверждают, что уровень воды в Бездонном не меняется. И зимой оно не замерзает. Странно...

Профессор Буачидзе, слушая наш сбивчивый рассказ, молча ходил по кабинету, но вдруг поднял голову и спросил:

— Значит, озеро все в водорослях? Я был на Удзиро Тба в 1980 году и прекрасно помню, что вода в нем чистая...

— Вот-вот, именно! — восклицает Игорь Невинский.— Об этом говорил и сын дяди Федора Зураб — пять лет назад в Бездонном озере не было и намека на водоросли. А в том, что уровень воды в нем постоянен, мы убедились, изучив рельеф берега,— он весь порос травой и лишь у самой воды усыпан галькой.

— Но так странно ведет себя,— продолжал Невинский,— только Бездонное озеро. Соседние с ним наполнены чистой талой водой, которая иной раз переполняет берега, а порой и совсем высыхает от палящего солнца.

— Хорошо,— останавливает его Буачидзе.— Что же вы предприняли дальше? Вот если бы смогли глубину Удзиро Тба измерить...

Его сомнения мне были понятны. В озеро «со странностями», которые, очевидно, и дали пищу для создания легенд о водяном чудовище, надо было еще решиться войти. Дядя Федор, например, даже не спустился к нему, а издали наблюдал за нашими действиями в бинокль. К тому же ледниковая водичка не для купания. И все же мы измерили глубину Бездонного озера в разных его точках и температуру воды, которой потом наполнили колбы, чтобы отдать в лабораторию на анализ. В основном этим занимался Игорь.

— Зря мы, что ли,— с улыбкой взглянул на меня Невинский,— тащили в горы автомобильные камеры и надувной матрац. Получилось превосходное плавучее средство. Но главное — мы впервые проплыли по озеру, в котором, по-моему, ни один человек до сих пор еще ноги не замочил...

Лежа на надувном упругом матраце, я удалялся от берега. Невинский в это время шагал по снежному языку и тянул за собой привязанное крепкой веревкой плавучее средство. Ему надо было перейти на противоположный берег, чтобы вытащить меня на середину озера. И хотя все мы прекрасно понимали, что в нем никаких чудовищ водиться не могло, все же ожидали чего-то неведомо опасного.

— Если что,— строго предупредил меня перед этим Невинский,— дай знать...

Лучше бы он этого не говорил. Одно дело смотреть в воду с берега, и совсем другое, когда эта темная толща перед глазами. И неизвестно, что там, в глубине,— близкое необитаемое дно или бездонная обитаемая пучина. Что, кстати, мне и предстояло установить при помощи глубиномера — двадцатиметровой веревки с привязанным к ней тяжелым камнем... Каждый метр на ней обозначался узлом, так что измерить глубину я мог точно.

Буро-зеленая растительность в воде показалась мне почти одушевленной — она шевелилась и вздрагивала. Водоросли находились под водой в постоянном и непонятном движении. Стебли то вытягивались в одну сторону, скручиваясь в толстые жгуты, словно схваченные глубинным вихревым течением — хотя поверхность озера даже не морщинилась мелкой рябью,— то снова возвращались в прежнее стоячее положение и несколько секунд, распушившись, плавно покачивались.

Но вот плот замер — Игорь устал тащить его и решил сделать передышку,— я вспомнил о своем «глубиномере» и осторожно стал опускать камень в воду, понемногу стравливая веревку. Лежа делать это было неудобно — надо заботиться о равновесии, да и волновался — а если веревки не хватит?..

Камень опустился на дно, когда меж пальцев проскочил шестой узел — шесть метров. Для Бездонного, пожалуй, маловато. Правда, от берега я удалился всего лишь на десяток метров. И тут вдруг заметил пузыри. Они поднимались со дна и лопались впереди меня ближе к центру озера. Сначала в одном, потом в другом месте. Очевидно, именно их и видел знакомый дядя Федора. Подплыв поближе, я почувствовал неприятный гнилостный запах, который у берега совсем не ощущался. Но разве возможно, чтобы в холодной проточной воде «работали» гнилостные бактерии?

Проплыв еще несколько метров, я снова опустил камень в воду, но он ткнулся в дно уже на пятом узле.

Плот пересекал озеро, противоположный берег все приближался, и вдруг бурые заросли исчезли. Произошло это так неожиданно, словно растительность мгновенно растворилась в воде. Сразу обнаружилось ровное темное дно. И тут я, вздрогнув, непроизвольно отшатнулся и вцепился руками в края матраца. Плот закачало, но я ничего не замечал. Подо мной на дне неподвижно лежало толстое, похожее на бревно темно-серое тупорылое тело. К округленному концу его одной лапкой прикрепилась почти разорванная надвое лягушка. Я уже не в силах был отвести от нее взгляда. Меня поразило то, что она не всплывала, словно лягушку кто-то держал. Эта мысль заставила меня обратить пристальное внимание на «бревно». И чем дольше я вглядывался в него, тем становилось очевиднее, что это была каменная глыба, обточенная водой и по форме чем-то напоминавшая странную громадную рыбину. Но почему не всплывала лягушка, что ее удерживало на глубине и кто так жестоко расправился с ней — было непонятно.

Я махнул рукой Невинскому, и он потащил меня вдоль берега. Взяв свой «глубиномер», я бросил его в заросли водорослей, зазмеилась меж пальцев убегающая веревка. Но на этот раз про узлы я совсем забыл, думая совершенно о другом. И когда конец ее выскользнул у меня из рук и резко ушел под воду, я ошеломленно замер. Ведь до самого последнего момента я чувствовал, как веревку тянул камень. Значит, до дна он так и не достал?..

— Любопытно, очень любопытно,— продолжая ходить по кабинету, повторял Гурам Иосифович.— Смотрите, что получается. Вода стекает в озеро ледниковая, совершенно чистая, а оно зарастает водорослями. И это при такой низкой температуре. Я хорошо знаю высокогорные озера в Абхазии, расположенные на высоте три и четыре тысячи метров, и ни в одном нет водорослей. А здесь густая растительность, которая через какой-то период времени исчезает. К тому же летом — засушливое оно или дождливое — уровень воды в Удзиро Тба практически не меняется.

— Мы об это думали,— сказал Невинский.— Есть предположение...

— Уж не на легенде ли основанное? — улыбнулся Буачидзе.

Профессор почти угадал. В Хахмати хевсуры нам рассказали о давнишнем — никто не помнит точно, когда это произошло,— случае.

Недалеко от селения Рошка, несколько домиков которого рассыпались по зеленому склону горы Чаухи, есть озеро Абуделаури с чистой прозрачной водой. Однажды кто-то из местных жителей решил помыть в озере раму от ткацкого станка. И упустил ее, а в скором времени она оказалась на берегу Удзиро Тба...

— И вы предположили, что Абуделаури и Бездонное озеро связаны между собой? — с сомнением покачал головой Буачидзе.— Возможно, на дне Удзиро Тба существуют глубокие воронки и «ходы». Но куда они выводят?

Как только профессор заговорил о воронках, я сразу вспомнил об утонувшей веревке недалеко от странной каменной глыбы. Но рядом с ней я заприметил на дне нарост в виде гриба, очень напоминавший кораллы. Тогда я как-то не придал этому большого значения, но сейчас все выложил Гураму Иосифовичу.

— Кораллы? — Буачидзе посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.— Вы не ошиблись? Ведь это говорит о том, что в озере длительное время была совершенно чистая вода, а вокруг стоял тропический климат...— он задумчиво опустил голову.— Но оно требует тщательной и компетентной проверки. Побывать бы на Удзиро Тба специалистам — биологу, карстоведу, географу...

— Посмотрим, что даст анализ воды,— сказал Невинский.— Может, он внесет кое-какую ясность. Но на это уйдет дней десять...

Спустя две недели после того, как я прилетел из Тбилиси, в редакцию пришло письмо.

«Интересующее Вас озеро расположено в центральной части Кавказского хребта в области развития гранитных пород на высоте 2800 метров над уровнем моря. Оно имеет ледниковое происхождение, на что указывает химический состав воды и ее минерализация около 0,15 г/л, а также нейтральная среда (РН =7). Лишь в центре озера взятая проба оказалась чисто содовой (конечно, разбавленной), минерализация выше здесь в 6—7 раз, а среда очень щелочная (РН =12). В озере развита бурная растительность, что нехарактерно для таких типов озер, если учесть температуру воды, которая в середине лета составляла + 3 градуса.

Дальнейшее исследование Удзиро Тба представляет научный интерес как с точки зрения выявления благоприятных условий для развития растений, так и для выяснения источников питания Бездонного озера и возможной связи его с озером Абуделаури путем использования изотопных методов.

Доктор геолого-минералогических наук, профессор Г. И. Буачидзе».

Мне вспомнились прощальные слова Игоря Невинского:

— Ну что, первый шаг к Удзиро Тба сделан? — сказал он и, хитро прищурившись, добавил: — Считай, что следы озерного «возмутителя спокойствия» мы нащупали. А я уверен, что Бездонное озеро хранит в себе еще не одну тайну...

Тбилиси — озеро Удзиро Тба — Москва

А. Глазунов, наш спец. корр.

Далекое дно Воклюза

В одном из живописных уголков Прованса, под высокой отвесной скалой, прячется на дне грота темное неподвижное озерцо. Холодом веет от водной глади. Но неподвижность ее обманчива. В семи метрах ниже уровня озера из-под навала глыб вырывается на поверхность речка Сорг.

Подобных источников, питаемых подземными карстовыми водами, в Провансе немало. Но это озеро уникально. Ведь речь идет о Воклюзе. Такое название носит не только сам источник, но и горное плато, где он расположен, и весь департамент. Слово давно стало нарицательным и перешагнуло границы Франции. Во всем мире воклюзами называют напорные выходы карстовых вод. Не случайно источник приобрел столь широкую популярность. Вот уже второй век он привлекает внимание ученых, разгадывающих секреты таинственной подземной реки. В отличие от большинства карстовых источников, резко увеличивающих расход воды после продолжительных или бурных дождей и в период активного снеготаяния, Воклюз проявляет поразительную стабильность. Лишь раз в году, в марте, река Сорг грозным потоком вырывается из каменного плена. В течение пяти недель уровень озера столь высок, что вода переливается через край и низвергается эффектными водопадами с огромных глыб. В это время расход воды в реке увеличивается более чем в 50 раз! Со времен средневековья Воклюз служит источником вдохновения поэтов. В четырнадцатом веке великий Петрарка писал здесь сонеты Лауре. А вот какое поэтичное объяснение секрету Воклюза дал провансальский поэт Фредерик Мистраль: «Однажды фея фонтана приняла образ прекрасной девы. Она взяла за руку бродячего старика менестреля и провела его сквозь воды Воклюза к подземному лугу, на котором было семь отверстий, закрытых семью огромными алмазами. «Видишь ли ты эти алмазы? — спросила фея.— Когда я поднимаю седьмой алмаз, источник поднимается до корней фигового дерева, пьющего воду один раз в году». И в самом деле, корни приютившегося на отвесной скале столетнего инжира лишь в марте смачиваются холодной водой.

Столь простое объяснение феномена Воклюза не вполне устраивает гидрологов и спелеологов. Их гипотезы имеют более прозаичную основу. Многочисленные пещеры и пропасти плато, возвышающегося над источником,— это ветви одной гигантской гидросистемы. Просачиваясь с поверхности, вода подпитывает подземные ручейки, которые сливаются затем в подземную реку. Эта река уходит по промытому ею каналу глубоко вниз и там, оттолкнувшись от водонепроницаемых пород, начинает подниматься, выискивая кратчайший путь на поверхность. Все это напоминает систему сообщающихся сосудов.

Самым простым путем к решению загадки изменения расхода подземной реки виделось погружение подводника в сифонное озеро Воклюза. Там, за перегибом свода, исследователя, казалось, должна была ждать огромная галерея, дно которой наполняют воды таинственной подземной реки. Но первые же погружения показали, что источник не намерен так легко расстаться со своими секретами.

Хроника изучения Воклюза насчитывает тринадцать попыток спуска на дно озера, и каждая из них была для своего времени рекордной.

Погружения в пещерах представляют собой особую опасность. Спелеологические подводные исследования, как и любая работа в экстремальных условиях, требуют надежного снаряжения, исключительного здоровья, долгой подготовки, опыта и немалого мужества. Ведь в сифонах любая ошибка может стать последней.

Начало погружениям в Воклюзе было положено в 1878 году; тогда бесстрашный водолаз Оттонелли в тяжелом скафандре опустился до глубины 23 метра. Для того времени это был подвиг!

Следующая попытка была предпринята лишь 60 лет спустя. 24 сентября 1938 года водолаз Негри в аналогичном скафандре достиг глубины 30 метров, но перегиба свода-сифона и он не обнаружил.

27 августа 1946 года на источнике была испробована новинка — акваланги. В погружении участвовал и сам изобретатель «водных легких» — Жак Ив Кусто. Отважные аквалангисты опустились до отметки 46 метров. Но воздух в баллонах содержал незначительную примесь угарного газа, что на глубине вызвало отравление аквалангистов, и только благодаря мужеству штурмовая двойка все же сумела вернуться на поверхность.

В августе 1955 года французские подводники, вновь возглавляемые Кусто, достигли глубины 74 метра. Но крутонаклонный затопленный ход уходил все ниже, не вселяя надежд на успех.

Выйти к загадочной подземной реке спелеологи рассчитывали не только снизу, через Воклюз. Еще за девять лет до первого погружения ученые начали обследование пещер на плато Воклюз, но наиболее интересные результаты были получены уже в наше время.

Проведенные экспедиции позволили достоверно установить связь исследованных пропастей с источником. Шесть раз в подземных ручьях различных пещер ученые растворяли безвредные органические красители — и вода в реке Сорг неизменно окрашивалась.

Параллельно с исследованиями пещер продолжался и штурм подводных глубин Воклюза. В 1967 году французские исследователи осуществили очередную попытку. Ставка была сделана на управляемый по кабелю робот «Теленот». Дальновидность этого шага тогда еще трудно было оценить. Громоздкий аппарат удалось спустить на 106 метров. До глубины 90 метров его сопровождал подводник Фалько. Камера «Теленота» запечатлела уходящий вниз колодец, в глубине которого тонул яркий свет фар. Достигнутая точка была на 25 метров ниже уровня моря. Шансы увидеть дно Воклюза угасали вместе с энтузиазмом исследователей.

Работа возобновилась лишь через 14 лет. Серию новых погружений подстегнуло неожиданно возникшее соперничество. Незыблемая монополия французов в изучении Воклюза вдруг оказалась под угрозой. Их вековой приоритет в исследованиях решился нарушить знаменитый спелеоподводник из ФРГ Йохан Хазенмайер. Зная, что стиль его работы не понравится французам, он никому не сообщил о своих намерениях. Поздно вечером 20 сентября 1981 года Хазенмайер вместе с женой прибыл к Воклюзу. В час ночи, не привлекая внимания местных властей, Йохан начал спуск. Вот как он сам описывает этот рискованный и вместе с тем тщательно подготовленный эксперимент:

«...Глубина 18 метров. С этого уровня начинаются прозрачные воды подземной реки Сорг; видимость увеличивается до 25—30 метров. Глубина 30 метров. Меняю газовую смесь — перехожу от кислородно-азотной на гелиево-кислородно-азотную. Глубина 85 метров. Я у конца последнего протянутого шнура. Минус 100—105 метров. Наклонный ход, засыпанный упавшими с поверхности глыбами, расширяется. Минус 105—110 метров. Наклонный ход обрывается широким вертикальным разломом. Отверстие, которое было осмотрено с помощью «Теленота», — верх этого разлома. Его сечение — 10 на 30 метров. Не видно ни одной полки. Свет галогенного фонаря теряется в глубине; никаких признаков дна. Продолжаю спуск.

Глубина 125 метров. Продолжаю скользить вдоль коричневато-оливковых стен. Внизу угадывается что-то вроде узкой и светлой полоски. Планирую в этом направлении. Начинаю ощущать наркотическое воздействие вдыхаемой смеси, связанное с огромным давлением.

Минус 145 метров. Достигаю маленькой полочки на отвесной стене. Глубиномеры, отрегулированные в соленой воде, показывают 140—141 метр. Это означает, что я на глубине 145 метров (65 метров ниже уровня моря). Обрываю свой тонкий нейлоновый шнур и привязываю к нему небольшой камень — единственную имеющуюся точку крепления. Узел хороший, но сама точка слабовата. С полочки видно, что отвесный участок продолжается, не меняя направления, формы и размеров, до глубины 170—175 метров. Не видно ни террас, ни полок.

...Через 50 минут после начала погружения я вернулся на осыпь, на глубину 100 метров, и начал декомпрессию. Через два с половиной часа я поднялся до отметки минус 40 метров и здесь связал свой шнур со старым, протянутым до отметки минус 35 метров. Через 5 часов 25 минут после начала погружения я вышел на поверхность, где меня ждала жена Барбара».

Спустя три недели к Воклюзу прибыла представительная экспедиция СОИВ — спелеологического общества источника Воклюз. Известие о рекордном спуске Хазенмайера задело французов. Было решено любой ценой превзойти достигнутую немцем отметку. На поверхности озера был смонтирован большой понтон с декомпрессионной камерой. Трехтонная груда специального оборудования — контрольный пульт, фонари, телефоны, компрессоры и баллоны с дыхательными смесями — должна была обеспечить рекордное и в то же время безопасное погружение самого опытного спелеоподводника экспедиции — Клода Тулумджана. Длительная подготовка и хорошая физическая форма Клода должны были гарантировать успех трудоемкого и дорогостоящего мероприятия.

Тактика погружения строилась на поэтапном переключении подводника от одного шлангового аппарата к другому, а с глубины 90 метров начинался автономный спуск с баллонами на спине. На отметке минус 50 метров была установлена специальная декомпрессионная каска «Комекс» с водолазным звонком.

Однако первая же попытка нарушила все тщательно разработанные планы. На глубине 50 метров Тулумджан попытался надеть каску «Комекс». Эта попытка затянулась на 15 минут и едва не привела к удушению подводника. После подъема Клода было решено отказаться от переключений и весь спуск осуществить с одним шланговым аппаратом «Наргиле». Двухсотпятидесятиметровый запас шланга, через который к подводнику с поверхности поступает дыхательная газовая смесь, давал шанс на рекорд.

Вновь участники экспедиции проводили Клода Тулумджана, нашедшего в себе силы на вторую попытку. С поверхности спуск контролировался по высокоточному табло. Клод быстро достиг глубины 126 метров. Исчезли затруднения в дыхании. С поверхности по телефону сообщают о необходимости четырнадцатиминутной адаптации. Глубина 153 метра. Яркий луч фонаря бессилен высветить не только дно, но и противоположные стены колодца...

На обратном пути подводнику приходится совершать сложные маневры, чтобы не запутаться в паутине шнура, оставленного Хазенмайером. Снова 50-метровая отметка. Тулумджан звонит наверх. Теперь вместо газовой смеси сверху начинают подачу воздуха. Длительное пребывание в холодной воде парализует силы и волю подводника. Прямо в неопреновый костюм по другому шлангу вливается горячая вода. Следуют долгие часы декомпрессии. На последних этапах подъема — один час на отметке минус 12 метров и два часа на отметке минус девять — Клод дышит чистым кислородом.

Годы подготовки, вылившиеся в семь с половиной часов тяжелейшей, на грани, риска, подводной работы,— такова цена спуска на глубину в полтораста метров. Несмотря на огромные усилия, каждая новая попытка, казалось, лишь удаляла конечную цель погружений — дно сифона или хотя бы перегиб его свода.

Через два года заочное соперничество было продолжено. 9 сентября 1983 года Хазенмайер вновь тайно посетил Воклюз. Оснащенный сложными газовыми смесями и работая по специальным таблицам декомпрессии, Йохан совершил новое рекордное погружение, занявшее девять долгих часов. Обернутый обоймой из девяти баллонов и умело меняя дыхательные смеси, он сумел опуститься до глубины 200 метров! (Заметим, что в сифонах других карстовых источников мира и по сей день не удалось опуститься глубже 115 метров.)

17 сентября к Воклюзу прибыла новая экспедиция СОИВ. Результаты погружений 1981 года убедили исследователей Воклюза в том, что современное снаряжение вряд ли позволит человеку опуститься глубже, не подвергаясь чрезмерному риску. Новая информация об источнике могла бы быть получена лишь с применением управляемого аппарата типа «Теленот», но более приспособленного к размерам сифона. По инициативе Жана Пьера Виара спелеологи СОИВ сделали такой аппарат. Названный в честь подземной реки «Соргонот», он представлял собой относительно небольшой модуль с двумя герметичными трубами-контейнерами. В одном из них помещалась телекамера, в другой — измерительные приборы. Изображение передавалось по кабелю на поверхность, где выводилось на монитор и записывалось на видеомагнитофон. Передвижение аппарата обеспечивали три двигателя. Вся связь с поверхностью шла через четыре кабеля, скрученных в тяжелый жгут. Аппарату и четыремстам метрам жгута общим весом в одну тонну была придана нулевая плавучесть. Для этого к ним прикрепили полые металлические поплавки, в которые под давлением был закачан воздух.

Погружение проходило на редкость удачно. Аппарат быстро достиг отметки 200 метров. С этой глубины его мощные фары высвечивали лишь одну из стен гигантского колодца. На глубине 245 метров был включен двигатель горизонтального перемещения. «Соргонот» прошел несколько десятков метров, но увидеть противоположную стену ему так и не удалось. Один из кабелей оказался поврежденным, и это вынудило исследователей прервать эксперимент. Вся процедура спуска-подъема заняла лишь три с половиной часа и сберегла ученым немало нервных клеток.

Окрыленные успехом, спелеологи через год вновь опускают «Соргонот» в Воклюз. Двенадцатая попытка штурма закончилась для их детища трагически: обрыв тяжелого кабеля, недостаточно уравновешенного поплавками, привел к потере аппарата на глубине 235 метров. И тогда был заказан новый подводный аппарат, аналог «Соргонота» — телеробот «Модекса-350», рассчитанный на погружение до глубины 350 метров.

Ночь 2 августа 1985 года. Один час сорок девять минут. Начинается спуск «Модексы-350». До глубины 53 метра аппарат пилотирует подводник Ален Флукс. Длинный, более чем полукилометровый, кабель свободно разматывается вслед за уходящим все глубже прибором. Через час он уже на отметке минус 160 метров. Проходит еще полчаса, и объектив телекамеры находит обломки лежащего на выступе «Соргонота». Спустя три минуты «Модекса» достигает глубины 245 метров. Диаметр колодца здесь 50 метров.

Глубина 300 метров. Диаметр колодца уменьшается, появляются покрытые щебнем выступы. Минус 310 метров. Сильные фары высвечивают уходящие на юго-восток горизонтальные галереи. Удастся ли когда-нибудь человеку проникнуть по этим каналам к источникам Воклюза? «Модекса» ненадолго задерживается на развилке и продолжает спуск. Хватит ли радиуса действия аппарата для спуска на дно? Ведь критический предел уже близок.

3 часа 48 минут. «Модекса» опускается на занесенную песком осыпь. Это и есть долгожданное дно. Аппарат, послушный командам оператора, осматривает стены. Они как оспинами изрыты небольшими характерными выступами. Эти фасетки свидетельствуют о постоянной напорной работе подземных вод. Сильное течение увлекает за собой песчинки. Датчики фиксируют глубину 315 метров от уровня озера — это на 235 метров ниже уровня моря. Переданное наверх и записанное на пленку изображение стало достоянием гидрологов и геоморфологов.

Современная техника, помноженная на самоотверженность и целеустремленность спелеологов, позволила всего за два часа совершить то, к чему исследователи Воклюза шли долгие 116 лет. Глубочайший в мире карстовый источник приоткрыл завесу над одной из своих многочисленных тайн.

Владимир Киселев

Свенская ярмарка

Едва выглянуло солнце, я был уже на ногах и наблюдал, как по центральной улице Брянска проезжала красочная процессия. Впереди на вороном коне гарцевал брянский уроженец Александр Пересвет, легендарный герой Куликовской битвы, за ним ехали дружинники в кольчугах и шлемах. Следом, позвякивая бубенчиками, лошади катили десять телег, убранных рушниками и лентами. В первой восседал удельный князь Роман Брянский с княгиней, во второй — вещий Боян с девушкой Деснянкой, дальше — веселая гурьба краснощеких молодиц с гармонистом и поп с попадьей да с работником Балдой. Был здесь и Емеля, он по обыкновению своему лежал на печке-телеге и ел калачи. Завершал все это люд мастеровой: кузнецы, гончары, плетельщики лаптей и корзин...

Нетрудно было догадаться, что направляются они за город, туда, где на высоком крутом берегу, под которым сливаются реки Свень и Десна, поблескивают купола и кровли монастырских башен.

— Ярмарка будет на Андреевском лугу,— сказал шофер, подвозивший меня.— Вовремя подоспели... Только, извините, дальше нам уже не проехать.

Куда там проехать! Дорога, круто повернувшая за телецентром налево, разбухла от людского потока, который тут же подхватил меня и понес куда-то мимо плетней, заборов и садов. Воздух, казалось, был пропитан крепким запахом спелой антоновки...

Потом вдруг передо мной предстал в своем великолепии и красоте монастырь, основанный в 1288 году. Часть его зданий была возведена по проекту известного архитектора Растрелли. Архивные документы говорят о том, что здесь в 1708 году Петр I получил известие об измене Мазепы. От петровских времен сохранилось и название «Галерные сараи»: на берегу Десны была заложена судоверфь, спускавшая на воду небольшие «брянки» и четырехпушечные бригантины.

От подножия холма, на котором стоит монастырь, разбегались неоглядные задеснянские дали. А на крутых холмах толпились могучие дубы, липы, стройные сосны, раскидистые ветлы. Внизу лежал Андреевский луг, полыхавший многоцветьем шатров, пестревший крышами деревянных теремов, автолавок, вокруг которых кипел народ. Такой издали предстала передо мной Свенская ярмарка, шумевшая некогда у стен монастыря, забытая и вот теперь возрожденная в дни празднования тысячелетия Брянска!

По извилистой тропинке я спустился вниз и вышел к воротам ярмарки с двумя пристроенными к ним смотровыми башнями. Туда в этот момент поднимались одетые в доспехи дружинники князя Романа, а из-за поворота показалась уже знакомая процессия. Народ расступился, образовав коридор.

Когда последняя телега въехала в ворота, следом двинулись было гости, но им вмиг преградили дорогу цветные ленты, а навстречу шагнул князь Брянский. Призывая к тишине, он поднял руку:

— Стойте, гости славные, долгожданные, хоть и рады вам, хоть и поджидаем давно, а без пошлины на ярмарку пускать никого не принято. Кто с товаром — плати денежкой, а коль идешь с пустыми руками, плати шуткою али песнею. А коли песни не припас, то плати хоть за квас. Попробуйте кваску нашего брянского, медку сладкого. Эй, девицы-красавицы, потчуйте дорогих гостей!

Выпорхнули красны девицы в сарафанах. Кого потчевать первым? Вышел скоморох с бурым медведем. И стоило косолапому только лизнуть кваску, как его было уже не оторвать. Он все норовил добраться до многоведерной бочки, и поводырь лишь с трудом отвлек его баранками.

Всех, кого девушки потчуют квасом из расписных кружек, пропускают через ворота. А там встречают их мастеровые в рубахах и кузнец в фартуке с перетянутыми тесьмой волосами. В руках он держит большой ключ Свенской ярмарки.

— Милости просим на Свенскую ярмарку! — не умолкает зазывала.

И в это время у излучины реки показались несколько ладей, потом у берега гребцы разом подняли весла и ловко причалили. Под звон колоколов стали сходить на берег Садко, Афанасий Никитин, запорожцы, византийские и венецианские купцы, индийские и варяжские гости, скоморохи, плясуны, песенники... А вот шагает и Петр Первый.

Я было настроился по порядку обойти все бурлящие улицы праздничного городка. Однако же вскоре убедился в тщетности этого намерения. Взбудораженная, шумливая толпа передвигалась по каким-то своим законам, а точнее — без всяких законов, и мне ничего не оставалось, как подчиниться ее прихотливому движению. Авось куда-нибудь да прибьет!

Повсюду буйствовало безудержное веселье. Девушки в сарафанах и парни в расшитых рубахах то и дело собирались в круг, устраивали состязания: кто кого перепоет, кто кого перепляшет.

Вдруг внимание мое привлекла необычная музыка.

— «Ложкари» играют, ансамбль из нашего ПТУ,— с гордостью сказал стоящий рядом парнишка.

Гармони, балалайки, обычная пила, прялка, чугунки, ухваты...— словом, самые разнообразные предметы стали у этих веселых ребят музыкальными инструментами...

Наконец меня прибило к улице мастеров. Молодой гончар, склонившись над кругом, превращал бесформенные куски глины в изящные кувшины, чашки, кринки. Они выстраивались друг возле друга долгой шеренгой. Тут же расположился резчик, колдовавший над деревянной заготовкой, ткач, выводивший узоры на коврике, художник, трудившийся над инкрустацией...

И снова людской водоворот несет меня дальше, чтобы уже на другом конце ярмарки я повстречался с мастерицами в ярких нарядах. Одни искусно плели корзины, лукошки и лапти, другие вышивали рушники. Тут же их товар по сходной цене брали желающие. Не проходили равнодушно и мимо старушек, которые пряли на расписных прялках. Колесо прялки плавно крутилось, и мерное его гудение сливалось с тихим пением. Когда-то долгими зимними вечерами так певали наши прабабушки, коротая время за рукоделием. Лилась песня, вилась нить...

Оглядываясь на белые стены и башни монастыря, я пытался представить, какой была ярмарка сто, двести, триста лет назад. Известно, что в семнадцатом столетии Свенская ярмарка наряду с Макарьевской под Нижним Новгородом считалась наиболее знаменитой на Руси. Государство поощряло торговлю, давая брянским купцам преимущество перед иногородними. Петр Первый издал указ, по которому в Брянске иногородние купцы должны были складывать все привезенное «в гостином дворе или в амбарах и других пристойных местах» и продавать товары только оптом. Петр же открыл при ярмарке и судебную палату для разбора конфликтов между купцами, предписывая принимать крутые меры против пьяниц, жуликов, против лихоимства городских чиновников.

Торговали на Свенской ярмарке хлебом и скотом, овчиной и шерстью, мясом и салом, медом и воском... Приезжали купцы из далеких губерний за пенькой, которую тут собирали по всей округе. Причем продавали ее за деньги или выменивали на соль. Процветала и торговля иноземными диковинами. В 1693 году, как сообщает «Книга записная товарами малороссийских городов жителей Московской Большой таможни», со Свенской ярмарки было привезено в Москву 500 перлов немецких, 100 искорок яхонтовых, 300 каменьев для серег, изумруды и колье в 11 тысяч каратов...

Но со временем Свенская ярмарка стала хиреть. Тут было много причин. Наверное, не последнюю роль сыграло то, что уже при Екатерине II крупные торговцы везли сюда не сами товары, а лишь бумаги, подтверждающие наличие товаров на складах. Так все это богатство, минуя Брянск, шло прямо в Ригу, и оттуда по Балтике вывозили его в Западную Европу...

Неожиданно меня привлекли громкие голоса. Я оказался возле высокого столба, на верхушке которого покачивалась на легком ветерке корзина с подарками. Уже, похоже, много парней пытались вскарабкаться по столбу, да, видно, никому это еще не удалось. Но они все-таки не теряли надежды, сгрудившись, обсуждали, что делать дальше. И покуда они спорили, от толпы отделилась девчушка лет одиннадцати с короткими косичками, подошла к гладкому, точно воском натертому толстому столбу. Потерев слюной ладошки, она обхватила ногами столб и стала быстро взбираться. Когда вниз полетела корзина с подарками, парни словно очнулись, закричали «ура!», захлопали в ладоши.

И снова меняются картины. Пройдя мимо теремов, пахнувших свежей сосной и живицей, оказываешься возле автолавок, где, откинув задние борта машин, торгуют всякой всячиной. Продавцы разложили ткани и одежды на разостланных брезентовых подстилках или просто развесили на веревках, натянутых между машинами. Я невольно поддался общему покупательскому азарту.

Переходя от машины к машине, от терема к терему, ошалевший от ярмарочного шума и сутолоки, я наконец добрался до дальнего края торговых рядов. Тут все буквально перемешалось, как в деревенской лавке. На прилавках кучками, горками, пирамидами красовались крутобокие яблоки, литые помидоры, отборный картофель. И тут же — мед и рыба; рядом визжат розовые поросята. А у прилавка с сувенирами, свистульками, домоткаными изделиями можно было вспомнить старый обычай и поторговаться всласть, сбивая цену...

— А ну подходи, торопись! — зовет людей коробейник в расшитой узорами рубашке с широким поясом. Заглянешь в большой короб, и рука сама потянется за кошельком.

— Садитесь, гости дорогие, за наши столы, пряничные да блинные,— кричат с другой стороны.— Берите, пробуйте блины, русские пельмени, дранки деревенские из брянской картошки, украинские вареники. А над всем этим царит гигантский кипящий самовар, словно жар горит в лучах солнца.

...Шумит, гудит перед белой громадой монастыря, полыхает разноцветьем красок возрожденная Свенская ярмарка.

Брянск — Москва

Владимир Устинюк, наш спец. корр.

Колодцы в пустыне

В небольшой группе пассажиров я плелся по летному полю последним. Там, где кончался бетон, чернели, будто обугленные, стволы деревьев. Из сухой земли сиротливо торчали жухлые пучки травы. Сахельская зона Африки, почти Сахара... Пот со лба, с кончика носа падал в пыль. Серое двухэтажное здание аэропорта, маячившее в мареве, не манило, а пугало.

— В самое время летите. Январь! — говорил мне еще в самолете один местный житель, летевший из Москвы.— Попадете в прохладу: всего тридцать пять тепла. Можно дышать полной грудью!

Страна достойных людей

История этой глубинной страны Западной Африки стала знакома мне не только из книг и журналов. Жозеф Уэдраого, мой помощник-«плантон», то и дело повторял:

— Буркина Фасо — новая страна. С бывшей Верхней Вольтой покончено.

— Название что значит?

— «Родина достойных людей». «Буркина» на моем родном языке моей значит «достоинство». «Фасо» — с диула, на нем говорят народности сенуфо и бобо на западе страны, переводят как «отцовский очаг» или «родина», а официально — «республика».

Я знал, что бывшее название — Верхняя Вольта — для почти шестидесяти народов и народностей, населяющих страну, вообще ничего не значило. Больше того, носило в себе фамилию гражданина колониальной державы Вольта. Он был французским путешественником, открывшим для европейцев три реки, пересекающих страну с севера на юг — Белую, Красную и Черную Вольты. Эти три цвета были и на бывшем государственном флаге. Теперь принят другой: с двумя горизонтальными полосами — красной и зеленой — и с желтой пятиконечной звездой в центре. Красная полоса символизирует революционные преобразования, начавшиеся два года назад. Зеленый цвет знаменует труд. Выжженную безжалостным африканским солнцем землю новые хозяева хотят превратить в цветущий край. Желтая звезда символизирует надежду на успех во всех начинаниях буркинийцев, испокон веков гордо предпочитавших «юму» — смерть «вобаму» — рабству.

Название сменили после август 1983 года, когда к власти пришел Национальный совет революции. В наследство новому правительству от французских колонизаторов и прозападных режимов досталась разоренная страна. Верхняя Вольта во всех таблицах ООН, характеризующих развитие государств мира, неизменно оказывалась на одном из последних мест. Экономика неразвита, нищета, высокая детская смертность, девяносто шесть процентов населения неграмотно.

Революционное правительстве поставило цель — покончить с вековой отсталостью, построить общество, свободное от пут эксплуатации, повысить благосостояние на рода. Упор был сделан на сельское хозяйство — основу национальной экономики. До сих пор в стране выращивались бананы, ананасы, папайя, манго и фасоль — так было выгодно французским колонизаторам.

Верхняя Вольта не могла прокормить свой народ. Теперь в Буркина Фасо решили перестроить структуру сельского хозяйства: выращивал больше разнообразных продовольственных культур, обеспечить страну продовольствием.

Лет двадцать, если не больше, пылились в министерствах проекты преобразований, но отпускаемые на их реализацию огромные суммы оседали в бездонных карманах продажных министров и ловких предпринимателей. Только теперь за осуществление этих проектов взялись всерьез.

От Уагадугу на север, к богатому месторождению марганца в Тамбао, строится Сахельская железная дорога. Там будет создан металлургический комбинат. Из Тин-Хассана, что на границе с Мали, поезда повезут известняк для цементного завода в Уагадугу. Заработает ГЭС на реке Бели, которая снабдит Тамбао электроэнергией.

Однажды я проехал вдоль почти пятидесятикилометрового участка Сахельской железной дороги. Потом рельсы кончились, и машина поехала дальше по насыпи...

В долинах рек Суру и Компьенге будут построены две плотины.

Начата ликвидация неграмотности. В конце 1985 года была проведена кампания вакцинации детей. Уже построены сотни школ и медицинских пунктов, посажены плантации акаций и манго.

Привычным стало мерить богатство или бедность страны достатком или отсутствием долларов, франков... Но в Буркина Фасо есть понятие, более четко проводящее грань между имущими и неимущими. Буркинийский публицист Бабу Полен Вамуни писал: «Для того, кто живет в Сахеле, и того, кто плавает в бассейне, глоток воды — не одно и то же». И добавил: «Без воды счастье невозможно».

Действительно, настоящая цена воды узнается только в Сахеле. Особенно в сухой сезон, когда здесь пересыхают все реки, кроме Черной Вольты. Они превращаются в уэды — мертвые русла. Испаряются целые озера. Стало убывать даже полноводное озеро Урси, не мелевшее ранее. Цена воды здесь измеряется десятками километров, на которые удлиняется путь к глубоким колодцам, да глотками воды, которые достаются после дневного перехода лишь детям.

С 1984 года министерство водоснабжения начало бурить колодцы. Цель кампании — создать девять тысяч колодцев и колонок, чтобы на каждого сельского жителя приходилось в день по десять литров живительной влаги. Начали работы с деревень, расположенных более чем в десяти километрах от источников. Здесь предпочитают строить колонки. Они более приспособлены к капризам погоды этой суровой климатической зоны, чем традиционные колодцы, лучше защищены от пыли во время песчаных бурь, особенно частых в начале сухого сезона.

Колонка у дороги на дори

Кампанию назвали «6С». «С» — первые буквы лозунга из шести слов, который на русский язык можно перевести так: «Знать, как обеспечить себя в сухой сезон в саванне и Сахеле».

Где кончаются дороги, ведущие в пустыню? Они обрываются, если впереди нет колодцев. Дальше пытай счастье сам: если повезет — выйдешь. «Жизнь человека — дорога, родители его — колодцы»,— говорят туареги-кочевники.

Сколько ни едешь по дорогам на запад в Бобо-Диулассо, на юг в По, на север в Вахигуйю или на восток в Фадан-Гурму, повсюду и всегда плотным кольцом колодцы окружали дети и взрослые. Стоять за водой нужно было часами под палящим солнцем.

Но однажды по дороге на Дори — административный центр провинции Сено,— где колодцы по мере продвижения вперед встречались все реже, мы увидели слева от дороги колонку. От нее удалялась женщина. И больше никого.

— Может, воды нет? — предположил мой спутник.

Спустились к колонке. Сооружение нехитрого устройства: массивная бетонная плита, из нее торчит голубого цвета труба, к которой прикреплен штурвал. Став на плиту, я попробовал раскрутить штурвал. Это удалось сделать только обеими руками. По мере того как колесо набирало обороты, сил требовалось все меньше, а струйка из трубы превращалась в поток. Стоп. Нам нужно только ополоснуться и наполнить пластиковые бутылки. Здесь воду понапрасну не льют...

Оглянулись — за нашими спинами выстроились в шеренгу ребятишки, почти все голышом. Рядом стояла высокая молодая женщина. Из-за левого плеча черными бусинами глаз поглядывал ребенок, привязанный широким цветастым платком за спиной. Подошла девушка лет пятнадцати, закутанная в серую ткань. Все они дружелюбно наблюдали за нами. Как они подошли незамеченными?

Отсюда, с площадки, открывалась саванна. Сезон дождей в разгаре — конец июня. Зеленые островки трав дополнили унылую серо-голубую палитру глины и неба.

— Подходите, мы закончили,— сказал я.

Никто не шелохнулся. Мы отошли. Место у колонки заняла женщина. Привычно навалилась всем телом на штурвал и мощно поддала плечом, только дернулась головка младенца. Наполненный таз ей на голову помогла водрузить спутница. И они пошли по только им ведомой тропе. Куда? Насколько хватал взгляд — ничего похожего на жилье.

Уже в Уагадугу я ломал голову: почему у новой колонки было пусто, пока мы не подъехали? Почему женщины предпочитают ходить на дальние старые колодцы? Например, женщины из деревушки Уайен совершают ежедневно двадцатичетырехкилометровый переход. Удалось выяснить одно.

Колодец в буркинийской деревне — как живое существо. И новая колонка вроде соседа-новосела, к которому нужно привыкнуть, узнать его как следует, понять, что вреда он не причинит. Кто его знает, каков он, этот новичок?

Всемогущего бога моей Венде можно дарами и жертвоприношениями уговорить дать плодородие земле и ниспослать богатые урожаи. Венде, и только ему, решать: пройдут над деревней дожди или он засухой накажет жителей, прогневавших его. Новую колонку построили люди. Значит, они пошли против воли Венде. А если Венде намеревался пролить эту воду дождем в другом месте? Теперь он может покарать отступников и засыпать во время песчаной бури старые источники. Поэтому первое время селяне будто не замечают новых колонок. Лишь когда они убедятся, что Венде не прогневан, меняют свой обычный дальний маршрут.

Подобные представления сейчас неумолимо уходят в прошлое, хотя кое-где они пока и живы. Новое время и новые традиции вторгаются в жизнь буркинийской деревни.

Земля моси

— Ты сейчас говорил с уиди-набой,— сказал Жозеф, когда машина отъезжала от двухэтажного дома, окруженного двойной массивной оградой.— При дворе моро-набы он — первый человек.

Жозеф замолчал, и по почтительному выражению его лица и плотно сжатым губам стало ясно, что разговор на эту тему он вести не собирается.

Уиди-наба, высокий, подтянутый сорокалетний мужчина с суровым лицом, вышел к нам в светло-голубом бубу, расшитом белым шелком. Левой рукой он прижимал к уху портативный радиоприемник. В Уагадугу взрослое население все время слушает передачи местного радио. Не только потому, что здесь оно главный источник информации. Радио выполняет одновременно функции телефона: можно в нерабочее время вызвать нужных сотрудников в министерство или объявить об экстренном совещании. Если не услышит сам вызываемый, ему передадут соседи и многочисленные родственники.

Наш разговор об условиях сдачи виллы уиди-набы под корпункт закончился через несколько минут: стало ясно, что он ни к чему не приведет. Уиди-наба встал и первый подал руку. Медленной походкой отправился к дому.

О моро-набе — верховном правителе моей и его первом министре — я уже был наслышан. В центре города находилась его резиденция. Оттуда он правил могущественной некогда империей.

Сейчас Страна моей занимает центральную часть Буркина Фасо. За девять веков, с момента основания империи, ее границы не изменились. Сами моей составляют примерно половину всего населения республики. Остальные — фульбе и туареги, на востоке — гурманче, на юге — гурунси, биса, кусаси, на западе — бобо, дагара, лоби, марка, сенуфо...

Моей всегда отличались воинственностью. Это племя бесстрашных воинов, «родившихся в седле и с луком в руках». После их набегов горели города соседних империй — Ганы, Мали, Сонгай. Они дольше всех в Западной Африке сопротивлялись и французским колонизаторам. «Если бы мои воины держали в руках оружие, извергающее огонь, французы бы нас не сломили»,— сказал правивший в конце XIX века моро-наба Вогбо.

Воинами-всадниками, ударной силой императорской армии, и командовал в средневековье уиди-наба, первый из пятнадцати императорских министров.

Свою репутацию моей подтвердили и в XX веке. Они принимали участие почти во всех войнах, развязанных Францией, храбро дрались также на полях второй мировой войны в рядах легендарного корпуса «сенегальских стрелков», основу которого и составляли. Этих стрелков, конечно, правильнее называть вольтийскими. Однако историки предпочли окрестить корпус по названию страны, в которой он формировался. Вольтийских стрелков везли на поля сражений из Дакара — сенегальской столицы. Убеленных сединами, в орденах и медалях, их и сейчас встречаешь на различных торжественных церемониях.

Петух, сорго и напиток «зом-ком»

В немноголюдном холле отеля взгляд привлекает висящая на видном месте картина. На желтом фоне изображены широкополая шляпа, цепь, гнедой конь, небольшая хижина, белый петух, метелки сорго. Администратор гостиницы хорошо поставленным голосом объясняет:

— Перед вами герб Уагадугу. Каждый предмет — символ. Судите сами. Наша страна расположена в Сахеле. Желтый цвет означает песок, цепь — согласие. Народ наш мечтает о будущем, в котором не будет голодных. Оттого столь отягощена зерном метелка сорго. Ведь зерно — основа народной пищи. Буркина Фасо славится доблестными всадниками: конница моей сначала завоевала, а потом неоднократно отстаивала нашу независимость. Уагадугу — главный из всех городов, это символизирует широкополая шляпа, отороченная золотом. Такие головные уборы носят в дни мира вожди моей. В Уагадугу всегда рады гостям: тому примета — изображение хижины. Гостям в знак чистой дружбы и уважения преподносят белого петуха и колосья.

У моей существует легенда, что раньше Уагадугу имел другой герб: изображение тотема — питона. От слов «уагкиефо» (питон) и «дохо» (дом) пошло название нынешней столицы. Вторая версия основана на традиционном гостеприимстве и приветливости жителей столицы: «уагдого» значит «придите, окажите честь».

По традиции, своих гостей моей встречают напитком «зом-ком» — жидкостью мутновато-белого цвета, напоминающей разведенный крахмал. Впервые я его отведал в сельскохозяйственном кооперативе в ста километрах от столицы. Едва мы уселись, как появились три девушки. И конечно же, с большими тазами на головах. Достали из складок бубу чаши-калебасы и зачерпнули жидкость.

— Дорогие гости,— сказал глава кооператива,— отведайте «зом-ком», напиток мира и дружбы.

Очень хотелось пить. Трудная дорога-грунтовка, несколько часов осмотра дамбы кооперативного водохранилища и плантаций под палящими лучами солнца порядком измотали всех.

Недоверчиво взял я калебас, сделал два глотка и передал чашу дальше. Отказаться было нельзя. Здесь существует поверье: кто отставит чашу — тот таит зло на окружающих. В газете «Сидвая» как-то появился судебный очерк, посвященный трагической смерти известного в стране музыканта. На похоронах один из приглашенных лишь омочил губы в «зом-коме». Друзья покойного заподозрили неладное, Следствию была дана ниточка, которая и привела к преступнику,

Чаша еще долго ходила по рядам. А жажда сразу прошла. Рецепт «зом-кома» прост: вода, сорго, имбирь, мед.

Два Уагадугу

Чтобы узнать Уагадугу, надо прожить здесь круглый год, пройти испытание всеми сезонами.

В сухой сезон город как бы умирает. Лес на окраине города стоит как выжженный — частокол обгорелых стволов. Сахарский ветер харматтан бросает пригоршни песка в лицо.

Помню март. Ночь перешла в утро. Время идет к полудню, а Уагадугу погружен во мглу. Силуэты людей неясно различаются лишь с двух-трех метров. Машины и мопеды едут по улицам, включив дальний свет, и на минимальных скоростях. Микроскопические песчинки кирпичного цвета покрыли город сантиметровым слоем. Лица людей скрыты марлевыми повязками и респираторами. По радио и телевидению переданы сообщения о мерах предосторожности: пыльная взвесь вызывает болезни дыхательных путей и легких. Полиция останавливает автомобили, скорость которых превышает сорок километров в час.

Середина мая — время первых гроз, первого с лета прошлого года дождя. Жара спадает к утру. В зазеленевших кронах акаций, карите, нере снуют разноцветные колибри. Бурные ручьи подхватил сорванные мощным ураганом ярко-красные цветы фламбуайяна. Это дерево прозвано здесь «смерть европейца»: оно пышно цветет в конце сухого сезона, самого трудного времени года для неафриканцев.

Рано темнеет в Уагадугу. В начале седьмого будто кто-то задергивает черную штору. Полчаса — и столица погружена во мрак. Темны экзотические кварталы — Ниогсин, где живут и работают ювелиры, выплавляющие известные во всей Западной Африке бронзовые статуэтки, мусульманский Моеммин, плотно заселенный Зангуетин, где живут в основном хауса — выходцы из Нигерии, промышляющие коммерцией; Кулуба, Ротонд, Зон дю Буа, где предпочитают селиться европейцы, работающие по контрактам; Камсонгин — в прошлом квартал королевского евнуха.

За три года буркинийской революции здесь произошли изменения, которые позволяют говорить о коренном переломе в жизни города. «Чистый город», «белый город», «зеленый город» — так назывались некоторые кампании, положившие начало преобразованию Уагу — так для краткости называют столицу жители. Заасфальтированы десятки улиц. Снесены старые кварталы Вилибамбили и Симандин, своим видом наводившие тоску и ввергавшие в ужас заезжих. В один из октябрьских дней 1985 года бульдозеры сокрушали старые дома. Сокрушали? Нет, слишком сильно сказано. Ветхие лачуги рассыпались при малейшем толчке. Мусор, скапливавшийся десятилетиями, смешался с прахом от глинобитных стен. На очищенных строительных площадках сейчас кипит работа. К новому году эти районы будут заселяться. От старых кварталов остались кое-где только названия. А новостройка на месте Вилибамбили теперь называется «Городок третьего года буркинийской революции».

Не узнать и центральный рынок. Прежде на квадратной центральной площади ютились тысячи покосившихся лавок. Это было самое оживленное и самое грязное место города. Здесь покупали все, что продается. Отсюда наступали на город эпидемии. Если в разных концах города врачи регистрировали в среду случаи отравлений, то было ясно, что во вторник на рынке продавалось мясо, миновавшее санитарный контроль. Несколько десятилетий ходили слухи: «снесут рынок». Но это осмелилось сделать лишь революционное правительство вопреки давлению торговцев — «ярее» и «мараче». Старый рынок снесли, предоставив для торговли места на окраинах.

А на преобразившейся сейчас центральной — в два футбольных поля — площади началось строительство современного торгового центра.

Город озеленяют. По призыву буркинийской пионерской организации, созданной год назад, дети посадили несколько рощ. Молоденькие пальмы, акации, манго, нере появились теперь на многих перекрестках.

И «белым» называют сейчас Уагу не случайно. Практически все дома, ограды зданий, бордюры тротуаров, стволы деревьев покрашены в белый цвет.

В средневековье город называли «Ганган-онг-норе» — «рот тамтама» — место, где слышен императорский тамтам. Звучал он во дворе моро-набы, верховного повелителя моей. Один из его министров — бен-наба — «вождь барабанов», предводитель гриотов — певцов-сказителей — со своим штатом выполняли функции министерств связи, почты, телеграфа и телефона. Сложному «языку барабана» обучали в специальной школе при министерстве бен-набы. Выпускников, овладевших им, направляли в окрестности Ганган-онг-норе. От селения к селению шла звуковая эстафета. За какой-то час на окраинах империи народ моей узнавал о печальных или радостных событиях. В том заключался и секрет военной мощи моей, быстрой мобилизации армии при приближении врага.

Вести о приближении неприятеля к границам всадники-гонцы доставляли к Ведающему языком тамтама. И ошеломленного врага встречала бесстрашная конница уиди-набы, неустрашимая пехота гунг-набы, меткие лучники тамсобы-набы. Противник ни разу не застал моей врасплох.

Тамтам внес вклад в развитие не только военного искусства моей, но и в буркинийскую историю, литературу. Благодаря ему восстановлена история империи и написаны литературные произведения.

Выпускники школы бен-набы сохранили практически без изменения рассказы давно минувших дней. Ошибки исключены, ведь они карались смертью. Если писатели и журналисты ссылаются на «уомбы» — тамтамы, значит, надо читать: получено из достоверных источников.

Скорпион и черный камень

Однажды электрик, устанавливая кондиционер, назидательно предупредил меня:

— Щели между кондиционером и стеной лучше сразу заделайте.

Мебели в доме почти не было, и на ночь я положил рубаху на кондиционер. А утром, взяв ее, почувствовал укольчик. Уже через минуту началось легкое жжение. Глянул — на тыльной стороне ладони две капельки крови. Я сбросил рубаху, вывернул и обнаружил на рукаве какое-то похожее на рака существо...

Мгновенно вспомнил совет врача: «Что бы вас ни укусило или ужалило, постарайтесь доставить «это» к врачу. Облегчите нам работу».

Я бросился на кухню, нашел пустую банку и накрыл ею насекомое.

В госпитале имени Ялгадо Уэдраого — крупнейшем медицинском учреждении страны — банка с насекомым помогла сразу проникнуть в кабинет к врачу.

Когда я рассказывал о происшествии буркинийцам, в их советах я различал насмешливые слова песенки: «Младенец — это европеец: он слишком хрупок, слишком нежен, ему царапина страшна».

Вскоре на встрече с активистами буркинийского Общества дружбы с советским народом ко мне подошел старый знакомый Закария Уэдраого.

— Слышал,— произнес он, улыбаясь,— о твоем крещении. Наперед советую иметь черный камень. Его можно купить в Пабре.

...Километрах в двадцати от Уагу у дороги я приметил зеленеющую рощу — редкость в сухой сезон. За ней, как и объяснил мне Закария,— дорожный указатель: «Ботанический сад».

Мне советовали найти человека по имени Сезар Фернандес де ла Прадилья. Он испанец, худощавый, лет шестидесяти. Нашел я его в аптеке, отгороженной от рабочего кабинета занавеской.

Вот уже пятнадцать лет Прадилья работает над обобщением опыта народных врачевателей. На полке рядом с его письменным столом — многочисленные тома медицинских энциклопедий и справочников.

— В Советском Союзе,— говорит он,— бережно относятся к народной медицине и развивают ее традиции. По моему убеждению, химические лекарства никогда полностью не заменят природных.

Разговор перешел к предмету, интересующему меня. Дон Сезар достает из стола картонную коробочку, высыпает из нее на стекло несколько целлофановых пакетиков. В каждом из них — черные блинообразные камни:

— Такой камень — универсальное средство против укусов всевозможных ядовитых насекомых. После укуса надо надавить на ранку, чтобы показалась кровь, и приложить к ней камень. Он будто приклеивается к месту укуса и сам отпадает, когда весь яд адсорбируется. В некоторых случаях боль постепенно исчезает, а в других, наоборот, усиливается. Это работает камень, высасывающий яд. После процедуры камень надо положить на полчаса в теплую воду. Когда он перестанет выделять пузырьки, опустите его на два часа в молоко. Потом промойте и высушите. Им можно пользоваться вечно. Впрочем, старайтесь не прибегать к его помощи. Будьте осторожны, особенно в сухой сезон.

С тех пор «черный камень» всегда при мне. Он мне пока помогает, став моим талисманом, хотя я помню слова дона Сезара:

— Знания африканцев нужно собирать, отделять зерно истины от шелухи магии и систематизировать.

Уагадугу — Москва

Сергей Кондаков, корр. ТАСС в Буркина Фасо — специально для «Вокруг света»

Восход над морем гранитов

Близость пустыни первым уловил Владыкин. Не по карте. И даже не по легкому, но уже ощутимому дыханию осенней Гоби, а по искореженному ветрами карагачу, низкорослому кустарнику, каким-то чудом державшемуся за темно-серую щебенку. — Скоро, ребята, скоро! — И бородатое лицо нашего начальника отряда, наверное, впервые за трое суток пути прояснилось.

И вот уже исчезли клочковатые островки позванивающей на ветру сухой травы, пропали даже любопытные зверьки тарбаганы — живые верстовые столбики. Тут уж невольно вспомнишь откровения путешественников прошлого, отзывавшихся о Гоби как о пустынном однообразии, которое производит гнетущее впечатление. Но тем не менее эта безрадостная взору земля с древности притягивала исследователей. И самым пытливым пустыня открывала места, завораживающие своей необычностью.

Здесь встречаются и причудливые скалы, и ущелья, на отвесных стенах которых разместились чуть ли не целые картинные галереи, созданные рукой древнего человека; здесь обитают редчайшие в мире животные, и уж совсем неожиданно возникают оазисы под раскидистыми деревьями — хайлясами, несмотря на иссушающую летнюю жару и жестокие зимние холода.

Но вот Владыкина пустыня поразила гранитами, ради которых он приезжает в Гоби уже не первый год. Однажды — дело было в Иркутске (Николай работает в Институте геохимии Сибирского отделения Академии наук СССР),— когда разговор зашел о Гоби, Владыкин и рассказал, как неподалеку от сомона Хан-Богдо Южногобийского аймака он обнаружил место, где природа словно нарочно вынесла на поверхность целое скопление разнообразных гранитов. Здесь Николай и нашел невзрачный на вид коричневатый тяжелый камень, оказавшийся кальциевым цирконо-силикатом — неизвестным доселе науке химическим соединением в природе.

— Но если его отполировать,— с улыбкой заметил тогда Владыкин,— он очень красив,— и, чуть помолчав, с уверенностью добавил: — Это Море гранитов — настоящий полигон для геохимика-исследователя...

Наша земля, прослушанная приборами, рассмотренная из космоса, исхоженная, казалось бы, вдоль и поперек геологами, стала скуповатой на такие подарки. Новые минералы чаще открывают в лаборатории, да и то, как утверждают геохимики, из куска породы удается выделить мизерную долю новых соединений. Вот почему находка минерала-самородка стала крупной удачей молодого советского ученого Николая Владыкина. Эта его работа была отмечена премией Монгольского ревсомола. Но когда я попросил Владыкина рассказать поподробней о том месте, где он обнаружил свой минерал, Николай с усмешкой заметил:

— Увидеть, прочувствовать настоящую Гоби лучше самому...

Так я оказался участником экспедиции.

В пустыне наш путь проходил по так называемому «висячему» маршруту, то есть не имеющему каких-то определенных промежуточных опорных баз. За рулем машины с эмблемой советско-монгольской экспедиции — Виктор Морозов. Он шофер хотя и опытный, но и пустыня, как говорят монголы, имеет сто дорог! вполне можно сбиться с пути, застрять из-за нехватки бензина. Вскоре мы смогли по достоинству оценить деловую медлительность Владыкина перед отправкой из базового лагеря. Бочки с горючим были надежно закреплены в кузове, а в бидонах плескался неприкосновенный запас питьевой воды. Даже от сознания того, что она есть (пока хватало воды в канистрах), пить хотелось меньше...

К вечеру четвертого дня Владыкин сообщил нам, что две трети пути к Морю гранитов, до Хан-Богдо, пройдены. Лагерь разбили возле Марсианского кратера. Так мы окрестили это место. Справа — красноватая скала, слева — ущелье. Но первый колышек для крепления палатки Владыкин лихо вбил чуть ли не на самом краю уступа. Я живо представил себе, как вываливаюсь темной ночью из спального мешка и лечу в пропасть.

— Послушай,— пробую его уговорить,— всего в нескольких метрах отсюда прекрасная ровная площадка...

— Не возникать,— с напускной серьезностью прерывает меня Николай и с улыбкой добавляет:— Ты бы получше взглянул на свое безопасное место.

Владыкин был прав — мой бивачный вариант оказался куда опаснее: внизу угрожающе торчали острыми краями красноватые глыбы. А я еще раз убедился, что ему не зря доверили руководить экспедицией.

Распорядившись насчет ужина — «Есть будем тушенку с гречкой и запивать кумысом»,— Николай одернул свою мешковатую робу с нарукавным ромбиком «Мингео», вскинул на плечо молоток размером с добрую кувалду и стал спускаться в ущелье. Степенный, даже медлительный в Иркутске, здесь, в пустыне, Владыкин просто преобразился. Никто не мог так быстро, как Николай, разжечь на гобийском ветру паяльную лампу и приспособить ее для походной печки. Или сварить украинский борщ, заправив его, как положено, старым салом. Он словно чувствовал приближение дождя и, нырнув в чрево «динозавра» — так мы назвали наш ГАЗ-66,— заблаговременно вытаскивал мешок с полиэтиленовой пленкой...

В своих «Гобийских заметках» замечательный писатель и ученый Иван Ефремов — он был в этих краях руководителем трех экспедиций — точно определил одно из главных достоинств пустыни: «Земля как бы сама выставляла свои недра напоказ внимательному глазу ученого...»

В последующие дни я часто невольно вспоминал эти слова. Нам встречались и россыпи агатов — нежно-розовых, пурпурных, лиловых; и редчайшей красоты яшма с желтыми, красными, голубыми вкраплениями, иногда складывающимися в причудливый рисунок. Проходили мы и долиной с остатками окаменелых болотных кипарисов — пни торчали в три-четыре обхвата.

Владыкин собирал камни, внешне ничем не примечательные, а называл их необычными. Когда же я начинал допытываться, чем поразил его тот или иной экземпляр, Николай неизменно отвечал: «Так я ж, братцы, смотрю на него другими глазами. Стихи прозой не перескажешь!» И снова склонялся над каким-нибудь невзрачным осколком, потом вытаскивал полотняный, сшитый из лоскутков мешочек — их у него было несметное количество,— прятал туда свою находку и туго завязывал его тесемкой. Но каждый из собранных Владыкиным камней мог впоследствии оказаться и открытием, как уже случалось дважды.

На фестивале дружбы советской и монгольской молодежи Николай Владыкин преподнес делегации ревсомола тонкую агатовую пластину с изображением карты МНР. В нее был вкраплен кусочек коричневатого камня — второй открытый советским ученым в Гоби минерал, который он решил назвать монголитом. Однако прежде чем дать такое имя минералу, нужно получить согласие правительства страны. И вот что написал Владыкину Председатель Великого народного хурала МНР: «Позвольте мне прежде всего отметить большую плодотворную работу совместной советско-монгольской геологической экспедиции АН СССР и АН МНР и поздравить вас и ваших товарищей с открытием нового минерала, который предлагаете назвать монголитом.

От имени правительства Монгольской Народной Республики я официально заявляю о согласии назвать новый минерал монголитом в честь нашей страны, на территории которой он найден.

Желаю вам и всем сотрудникам совместной советско-монгольской геологической экспедиции Академий наук двух стран дальнейших успехов в работе, в укреплении традиционной дружбы и сотрудничества наших народов».

Но до того, как этот кусочек гранита стал монголитом, ему пришлось пройти сложный путь лабораторных испытаний, которые и доказали — в таком невзрачном куске породы есть природные соединения элементов, которые раньше не встречались...

По колдобинам и впадинам, через барханы мы все дальше уходим на своем «динозавре». За день спидометр накручивал до полутораста километров. К ночи едва хватало сил дотянуться до спального мешка, настолько выматывала дорожная тряска. И каждый раз Владыкин, лукаво глядя на нас, громко, нараспев, как тибетский лама, вопрошал:

— Ну что, научились радоваться препятствиям?

От его бодрого веселого голоса куда только девалась усталость. Для него же самого словно и не было такой длинной и нудной дороги, способной обессилить кого угодно, но только не Владыкина. И неудивительно. Как ученый Николай, можно сказать, вырос в Гоби — он провел здесь уже 16 полевых сезонов, хотя с самого начала прекрасно понимал, что «дороги в пустыне не устланы коврами». Это выражение Пржевальского запомнилось Владыкину со студенческой скамьи. Истинность сказанного великим путешественником и исследователем теперь подтвердили и мы...

Сомон Хан-Богдо появился на горизонте неожиданно, как мираж. Протер глаза — юрты, домики под зелеными крышами. Однако до Моря гранитов мы тряслись в машине еще не меньше часа. И вот...

«Вид абсолютно дикий. Валуны и гряды огромных камней необыкновенной формы. Едем навстречу закату, такому сочному и яркому — на четверть неба,— которого никогда раньше не видел. Слева от нас тянется метров на пятнадцать туша аллигатора, словно выточенная из гранита. Прямо под нами скала, похожая на голову старца...» — тут же записал я в блокнот.

— Море гранитов,— негромко проговорил Владыкин, когда машина остановилась.— Вы разбивайте лагерь, готовьте ужин, а я ненадолго отлучусь...

Закипал чай, и мы, сидя посреди пустыни за раскладным столиком, понемногу отходили от дневной суеты и дороги. А я все чаще поглядывал в сторону багровых в лучах закатного солнца каменных идолов, куда ушел час назад Владыкин, уже начиная волноваться за него и понимая несостоятельность своих переживаний.

Николай объявился, когда почти стемнело. Он молча сел к столу, разложил на нем с десяток мешочков, заполненных собранными образцами и, чему-то улыбаясь, стал пить чай. Тут я не удержался, начал допытываться у Владыкина, каким образом в таком разнообразии гранитов он смог отыскать, определить нужные ему камни. Сначала Николай просто отшучивался, мол, дело несложное — нагнулся и поднял. Затем, немного помедлив, задумчиво произнес:

— Главное — знать, что ищешь...

Однако после недолгого молчания отставил кружку с чаем в сторону, достал из мешочка небольшой с острыми краями образец и, проведя кончиком ножа по черной змеевидной линии, пояснил:

— Вот это — вкрапление щелочного амфибола. Его присутствие означает, что камешек рудный и представляет для нас интерес уже как руда редких элементов. Он может указать и на целое месторождение...

Я и раньше знал, что в гранитах содержатся почти все элементы таблицы Менделеева, в том числе и редкие. Однако их количество измеряется ничтожно малыми долями процента. Но так как граниты занимают огромные площади, то в одном его кубическом километре, по подсчетам ученых, тысячи тонн лития, ниобия и других редких элементов. Да только таких богатых пород среди гранитов всего примерно около пяти процентов, которые надо еще найти. Поиском их и занимаются Владыкин и его коллеги...

Утром мы были уже на ногах задолго до рассвета. Дул сильный ветер, ощутимо похолодало. Но, как обычно, Николай Владыкин, нагрузившись своей мешкотарой, взял молоток-кувалду и повел нас туда, где был обнаружен им первый уникальный минерал. И вскоре перед нами открылась картина, заставившая на время забыть все увиденное в Гоби раньше. В лучах восходящего солнца вставали перед нами фосфоресцирующие гранитные изваяния. Целая галерея каменных идолов различной конфигурации и окраски, которых природа-скульптор творила, наверное, миллионы лет. Мы шли по Морю гранитов...

Хан-Богдо — Москва

Борис Пилипенко

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №11 за 1986 год

Даниил Клугер. Компьютер по кличке «Кровавый пес»

В тайниках Соловецкого монастыря

Кир Булычев. Город наверху

Васи — белая и бесшумная

Секрет бугров Майма

Заповедный Наурзум

Астраханская Волга

«ЛУАЗВА!» — пароль свободы

Маршрут наметил Ломоносов

Доброе утро, господин Андерсен!

Источник царевича Адониса

Как это было

Удзиро Тба

Далекое дно Воклюза

Свенская ярмарка

Колодцы в пустыне

Восход над морем гранитов