Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №01 за 1987 год

За кормой — 2000 миль

21 июня 1986 года из Беломорска вышел в плавание «Полярный Одиссей». Началась Беломорская комсомольско-молодежная экспедиция журнала «Вокруг света», приуроченная к его 125-летию и посвященная Международному году мира. На борту судна находились журналисты, рабочие, научные сотрудники, преподаватели из Москвы и Петрозаводска. Начальник экспедиции — Вадим Бурлак, капитан — Виктор Дмитриев.

«Полярный Одиссей» — бывшее рыболовецкое судно, восстановленное и отремонтированное энтузиастами из петрозаводского научно-спортивного клуба «Полярный Одиссей» при Карельском отделении Северного филиала Географического общества СССР,— уже совершил не одно плавание в северных водах. На сей раз экспедиция прошла около двух тысяч морских миль вдоль берегов Белого моря с заходами на многочисленные острова и полуострова, со стоянками в поморских деревнях и поселках.

Какова была цель экспедиции? Если ответить коротко— знакомство с Беломорьем и его жителями. Причем знакомство обоюдное. Участники экспедиции рассказывали о журнале «Вокруг света», о его долгой истории и сегодняшних задачах; читали лекции о развернувшейся после XXVII съезда КПСС перестройке нашей жизни и миролюбивой внешней политике СССР; проводили митинги в защиту мира. Средства от прочитанных лекций перечислены в Советский фонд мира.

Жители Беломорья, в свою очередь, знакомили участников экспедиции с памятниками истории края, его древней культурой и обычаями, с революционными традициями своей земли; с экологией Белого моря и побережий, с проектом «Белое море», направленным на рациональное использование биологических ресурсов этого водоема; с сегодняшним бытом и промыслами поморов.

Во время экспедиции на полуострове Канин были найдены отдельные элементы поморского коча — самого распространенного до XVIII века на Белом море судна, точная конструкция которого неизвестна. Много интересного о мореплавании поморов рассказали старые корабельные мастера, научные сотрудники местных музеев.

1 августа «Полярный Одиссей» закончил плавание, встав у причалов Петрозаводска.

В этом номере мы публикуем первые материалы участников Беломорской экспедиции.

Атлас Чарской долины

Хлопнула дверца, мотор взревел, машина поползла дальше вверх, а я остался на узком карнизе дороги.

Подо мной медленно плыли облака, заполняя все пространство ущелья, как в половодье вода заполняет русло. Напротив вздымались склоны горы, по ним ползли струи тумана, обволакивая редкие лиственницы и каменные гряды.

Ущелье, над которым я стоял, выходило в горный коридор, тоже затопленный облаками до самого горизонта — до Чарской долины. Там, на дне Чарской долины, под мелким сеющим дождиком мокли сейчас бревенчатые стены и заборы райцентра Чара, а в десятке километров от него отливали стальным блеском рельсы БАМа. Но представить это было трудно: необозримая панорама горных вершин склоняла к мысли, что здесь свои масштабы, которые, казалось, никак не соотносятся с масштабами человеческой деятельности. И ощущение это смешивалось с чувством отдаленности и бесконечности.

...Несколько дней назад в поезде, тащившемся малой скоростью по бамовской одноколейке к станции Кунерма, мой сосед по купе, строивший эту дорогу, кивнул на окно: «Смотри, какое село!» Действительно, для глаза, уже привыкшего к новеньким бамовским поселкам, зрелище кряжистых изб, вытянувшихся вдоль реки, было непривычным.

— Это ведь чуть ли не единственное обжитое место, которое мы здесь встретили,— вспоминал попутчик.— Наше появление для жителей деревни было, наверно, как землетрясение. Представляешь, деды вот с такими бородами, как пацаны, по полдня выстаивали — смотрели, как работают наши машины. Спросишь, ну как, отцы, рады небось? А они: чему радоваться, рыбу нам распугаете, зверье разгоните. А жили-то как — не поверишь! Раз в год добиралась до них по реке баржа с товарами и продуктами. И все. В соседние поселки путь только по зимнику. Ни электричества, а тем более телевизоров — ничего этого не знали. Как в прошлом веке жили, честное слово!

Глядя, как вольно, свободно разбросаны по лугу избы, из каких темных могучих бревен сложены их стены, легко было представить вековую тишину над этим селом...

Но от того места до Чарской долины я добирался еще трое суток, от поселка к поселку — на вахтовках по притрассовым дорогам, на местных рабочих поездах и попутных тепловозах, а последние триста километров — на дрезине. Нитка БАМа, пробитая через горы, туманные ущелья и стремительные реки, через угрюмую красоту осенней лиственничной тайги, уводила все дальше и дальше — в заповедные просторы Сибири. И отсюда, с гор Кодарского хребта, даже то старинное село казалось уже очагом цивилизации. Здесь, в одном из самых глухих углов северного Забайкалья, только имена рек, гор и распадков говорили о том, что когда-то все же бывали в этих местах люди. Ведь дал же кто-то эти названия — Чара, Кодар, Удокан, Апсат, Наминга, Быйыки... А на многих названиях лежал явный отпечаток сегодняшнего дня, сегодняшней ситуации. Вот, скажем, ручей Угольный, текущий по дну этого ущелья. Горы, окружающие меня, стоят на угле, и это лишь недавно установили геологи. А по ту сторону Чарской долины высятся горы медные — крупнейшее в мире Удоканское месторождение меди.

Когда в 1949 году геолог Елизавета Бурова открыла здесь медь, а последующая разведка показала масштабы залежей, это стало событием главным образом для геологов. Но не для экономистов-практиков — слишком уж далеко находился тогда Удокан, не подступиться. По сути, второе открытие и удоканской меди, и кодарских углей, и множества других разведанных ранее месторождений в окрестностях Чарской долины началось со строительством БАМа. От общих прогнозов геологи перешли к детальному исследованию, готовя месторождения к близкому теперь освоению.

...Дорога все еще шла вверх, огибая гору. За очередным поворотом я услышал отдаленный стук бурового станка. Он усиливался с каждым моим шагом. Догадываюсь, это приступили к работе мои знакомые — попутчики по машине: бурильщик Петр Давыдов и его помощник Андрей Бобровский.

На буровой меня поразила... электроплита «Лысьва». Точно такая стоит в моей квартире. Но на этом сходство с привычным городским жильем, пожалуй, кончалось. Брусчатые стены вагончика, укрывающего станок и бурильщиков от мороза и непогоды, инструмент, развешанный на стенах, кожухи механизмов, коробка с сахаром на самодельном столике — все исходило мелкой дрожью от работающего станка. Давыдов стоял у станка, не отрывая глаз от круглой шкалы со стрелкой, Андрей же неторопливо возился в углу возле «Лысьвы», обкладывая сползающий от вибрации чайник тяжелыми гаечными ключами.

Чаепитие — обязательный ритуал всех кратких передышек на буровой. В сущности, бурильщики все время находятся на скважине, спускаясь с горы во временный поселок геологов лишь на ночевку.

— У нас вахтовый метод,— объясняет Андрей, расставляя кружки,— неделю работаем на буровой, неделю — дома, в Чаре.

Мы рассаживаемся вокруг шаткого столика, но мысли моих собеседников уже заняты начавшейся работой, и потому ответы их отрывисты, немногословны. «Мы оба местные,— говорит Давыдов,— в этих краях выросли, здесь и работаем... На буровых вообще-то недавно — четыре года после курсов бурильщиков. У меня это шестая скважина...»

Андрей и Петр еще молоды, но в экспедиции у них репутация опытных и надежных работников. И, несомненно, заслуженная, в чем я убедился, наблюдая за их работой. Вот начинается подъем свечей. Петр стоит у рычагов станка, Андрей — у скважины, из которой ползет снаряд. Они работают молча, почти не глядя друг на друга; инструменты мелькают в руках у Андрея, как в руках жонглера,— ни одного лишнего движения, ни одной заминки, и при этом в их позах, в выражении лиц нет и намека на торопливость, напряженность. Привычная, повседневная для обоих работа.

Последние метры снаряда ползут вверх, Петр отворачивает коронку, и из снаряда выскальзывают куски породы цилиндрической формы. Их обмывают водой и укладывают в плоские ящики. Это керны — образцы породы для анализа. Уже добыт керн с глубины более ста метров — значит, на сто метров просматривается срез горы, ее анатомия, так сказать.

Давыдов берет в руки обломок одного из кернов, в отличие от прочих он черного цвета.

— Это что, уголь? — спрашивает Андрей.

Петр ковырнул камень ногтем, провел им по руке: «Мажется»,— и пошел к схеме. Длинная, похожая на свиток схема скважины висела на стене. Угольные пласты были обозначены в диапазоне от 320 до 570 метров.

— Откуда здесь может быть уголь? — вскидывается Андрей.— Рано...

— Разлом. Все может быть.

Я стоял в стороне и наблюдал, как Андрей вертит керн в руках, а Давыдов сосредоточенно рассматривает схему. Почти неправдоподобная будничность картины: стоит вполне обычная, судя по вмятинам на железе и измочаленному брусу вагончика, видавшая виды буровая, и два парня деловито возятся у станка, а происходит все это на полуторакилометровой высоте, в почти недоступных горах Кодара. По ущелью примерно на уровне буровой по-прежнему ползли облака, и пейзажу этому больше бы, наверно, подошли две одинокие фигуры в штормовках, с рюкзаками, с геологическими молотками в руках. Но геология — это не всегда то, что рисует воображение: костры, палатки, вьючные лошади, сплав по бурным рекам. Вот Андрей и Петр целыми днями топчутся на крохотном пятачке буровой, не отрывая глаз от вращающегося снаряда, а рук — от рычагов станка. Геология — это еще и повседневная производственная жизнь. Нужно строить поселки, ставить буровые, налаживать связь, снабжение. Нужно было строить вот эту дорогу, по которой я уходил от буровой...

Туман таял на глазах. Глянуло солнце, и лучи его окончательно просушили воздух. Ущелье внизу и окрестные горы вспыхнули, засветились ярчайшими красками — от черных и фиолетовых теней в каменных провалах до золотистого сияния осенних лиственниц. Вершины гор, светившиеся снежными гранями, струя водопада с полукружьем радуги в водяной пыли заставляли вспомнить Кавказ. Но достаточно было взглянуть чуть ниже, чтобы перед глазами предстала тундра — бледно-зеленый ковер ягельника и мхов, покрытый темными пятнами кедрового стланика, а еще ниже — лиственничное редколесье. На дне ущелья, где шумит в камнях ручей, можно различить густые кроны рябин, березок, осин. И ни ветерка, ни малейшего дуновения воздуха, ни звука. Только стук бурового станка. Я оглянулся перед очередным поворотом, и теперь, когда взгляду открылась почти вся гора над буровой и ущелье над ней, вышка показалась мне неожиданно маленькой...

Все то, что окружает меня сейчас, и есть «промышленная зона БАМа». Вот эти горы, хранящие уголь. И другие горы, на которых мне еще предстоит побывать, сложенные из медной руды. И еще целая россыпь месторождений. Как правило, графические изображения их на картах ясны и отчетливы; здесь же, в горах, глаз путается в нагромождении каменных глыб, каньонов, лесов, распадков, и не так просто привязать к ним увиденные на схеме квадратики и кружочки месторождений.

Каменистая дорога идет под уклон, петляет по склону. Еще один поворот — и на огромной плоской стене вижу черный, как будто обугленный, ствол дерева, выступающий из камня. Толстая ветвь отходит от ствола. Она тоже каменная. Фактура дерева сохранилась полностью. А вся стена вокруг заполнена отпечатками травинок, стеблей, веточек. Я трогаю каменную пластинку, на которой отчетливый рисунок мелких листьев; пластинка легко отслаивается, и под ней оказывается другая, уже с новым рисунком. Передо мной — огромный каменный атлас древней растительности земли; сотни фотографий, сделанных природой с экспозицией в миллионы лет. А неподалеку другое удивительное зрелище: абсолютно черный, отливающий глянцевитым блеском склон — выход многометрового угольного пласта.

Почему-то именно горный пейзаж заставляет вспомнить, что и земля имеет свою биографию, свое детство, отрочество, юность; у нее, как у дерева, свои годовые кольца. Только в отличие от древесных на каждое такое кольцо природа тратила тысячи, а то и миллионы лет. Миллионы лет упорной незаметной работы. И вот результат: девять мощных пластов угля, содержащих около двух с половиной миллиардов тонн. Апсатское угольное месторождение. Миллионы лет — срок несопоставимый с тем, за который люди намерены преобразить эти места...

Солнце снова оказалось перед моими глазами, лиственницы впереди на просвет горят, как свечки, донесся снизу ровный шум воды, и на какое-то время мысли об индустриальном будущем этого ущелья показались мне надуманными, неуместными, а природа здесь — на редкость безмятежной и умиротворенной. Но вдруг к шуму воды добавился невнятный говор. Дорога вывела меня на небольшую площадку, заваленную отрезками металлических штанг, досками, брусом. На ящиках у обочины перекуривали монтажники. На площадке начинался монтаж новой буровой. Для меня освободили место, пододвинули чайник, банку сгущенки. Ощущение безлюдья и полного покоя, испытанного несколько минут назад, исчезло. Я молча прихлебывал крепко заваренный чай, не задавая никаких вопросов, и незаметно прерванный моим появлением разговор возобновился. Разговор сугубо деловой: как лучше и проще поднять вон ту штангу и что надо захватить завтра из поселка, чтобы не мучиться со сборкой вон того узла...

А пройдя еще километра два, уже на самом дне ущелья, я увидел, как на разрытом склоне несколько человек долбили ломами землю. Взлетала ледяная крошка из-под острия ломов и сыпалась на раскисшую землю, из которой люди с трудом выдирали свои сапоги. Это были взрывники. Расчищается место для закладки штольни.

В продолбленные лунки взрывники сыплют взрывчатку — гранулит, утапливают в ней красные патроны — боевики, соединенные детонирующим шнуром, и, оставив одного человека, уводят меня подальше. Через несколько минут раздается предупредительный выстрел, слышатся торопливые шаги взрывника. Потом тишина — и короткий резкий удар. Гром прокатывается по ущелью. Зашуршали в листьях, застучали о землю падающие камни. Бригада выходит из укрытий. Ложбина у дороги увеличилась и как будто подмерзла — грязи нет, поблескивает обнажившийся лед. Взрывники снова берутся за ломы и лопаты, а я спускаюсь дальше.

Пока нетронутая природа начинается всего в полуметре от меня, за обочиной дороги. Узкая ее лента — единственная территория, отошедшая в полное владение человека.

На первый взгляд дорога эта, брошенная для текущих производственных нужд, временная. Вид ее, особенно на горных участках, способен озадачить новичка. Когда сегодняшним утром, нагруженные оборудованием для буровой, мы тащились на машине вверх по горе, я повторял про себя наставление, полученное в поселке: «Главное — не пытайтесь выпрыгнуть на ходу. Прыгать некуда. С одной стороны — пропасть, с другой — каменная стена. Помните, это только с непривычки жутко смотреть. На самом деле дороги наши вполне надежны, а шофера — люди опытные. Положитесь на них». Но я все же не выдержал и спросил у шофера:

— Дима, у вас тут никогда не бывает аварий?

— Да нет,— мотнул головой Дима, но тут же радостно закричал: — Да как же не было?! Было! Как раз вон на том повороте машина сползла за обочину. Вон там, впереди.

Я взглянул на неумолимо надвигающийся поворот и, честное слово, лучше б не смотрел: дорога, как мне показалось, вставала в этом месте на дыбы и исчезала за поворотом; на узкую колею напирала стена из грубо вырубленного взрывами камня, а с другой стороны — пустота, слабо разреженная верхушками лиственниц. Я спросил, с трудом разлепив губы:

— И что, жертв не было?

— Да нет, что ты, откуда? Сползли, и все.

Внизу дорога порой прерывалась — машины сползали в ручей, переваливаясь с камня на камень, проползали по воде десятки метров до места, где дорога возобновлялась, и выруливали на сушу. Короче, дорога эта, казалось бы, во всех отношениях временная. И все же, пусть не идет она в сравнение с автомобильными трассами, Байкало-Амурскую магистраль тянули сюда как раз для того, чтобы соединить ее вот с такими дорогами.

Так, вспоминая утреннюю поездку, и шел я по распадку, пока не долетел до меня шум дизель-электростанции. Значит, поселок уже близко.

...Разбросанный на трех террасках, зависших на каменистом обрыве над горной речкой Быйыки, или, как называют ее в поселке, Буйков, поселок апсатской геологической партии был на удивление компактен. В нем было все. Контора, мастерские, гараж, жилые домики и общежитие, столовая, клуб, магазин, детсад. Все это было расположено вокруг центральной улицы и надежно обеспечивало нормальный быт полутора сотням жителей Апсата. И строился поселок не на скорую руку, достаточно взглянуть на капитальное здание дизель-электростанции. «Работает у нас в основном молодежь,— рассказывал мне главный инженер партии Спиридонов, знакомя с поселком.— Средний возраст не превышает двадцати пяти лет. Есть и комсомольско-молодежная бригада». Да и сам Алексей Александрович, уже успевший и отучиться, и поработать здесь, в Забайкалье, а потом еще и в Монголии, молод, ему около тридцати.

Работы на Апсате только разворачиваются, пока идет разведка восточного фланга месторождения. И партия располагается здесь по-хозяйски основательно, с прицелом на будущее. Стучат с утра до вечера топоры на высоком срубе возле конторы — студенты читинского стройотряда подводят под крышу спортзал. А на третий день моей жизни в поселке было торжественное событие: открытие бани.

В новенькой, остро пахнущей свежеоструганным деревом парной ухали мужики, с остервенением хлестали друг друга вениками, а снизу с ужасом и восхищением наблюдали за этим действом мальчишки. А потом, распаренные, ублаготворенные, все сидели в предбаннике; дверь была раскрыта настежь, и в ее проеме, как в раме, красовался вид на горы, ущелье, озвученный снизу рокотом Буйков...

И снова дорога. Теперь в поселок Наминга, где геологи уже сворачивали свою работу. Разведка месторождения меди в этом месте Удоканских гор заканчивалась. «Работы здесь ведутся с пятидесятых годов,— посвящал меня по пути в штольню главный инженер Удоканской экспедиции Владимир Михайлович Осипов.— Начали осваивать этот район задолго до бамовцев. Потом велась разведка в шестидесятые годы. Нынешняя же партия десантировалась сюда зимой 1975/76 года».

Наминга вытянулась тремя десятками бревенчатых и щитовых домов в узкой ложбине между горами. Ощущение замкнутого пространства вызывали и низкие тучи, как бы насаженные на вершины. Склоны гор голые, покрыты каменистыми осыпями. Серый и малахитово-зеленый мох покрывает каменные валуны. Пейзаж суровый.

Высоко на склоне горы — терраска, заставленная несколькими строениями, это и есть хозяйство штольни. Узкие рельсы выбегают из черной дыры в горе.

— Вы под землю идете впервые? — спрашивает Осипов после того, как я получил ватник, каску и фонарь. И, услышав «да», останавливает меня и тут же во дворе кратко, но энергично проводит инструктаж по технике безопасности. На несколько минут я становлюсь как бы подчиненным Осипова и уже на себе чувствую жесткость и властность интонаций, появляющихся у главного инженера всякий раз, когда речь заходит о деле.

И вот над нашими головами — электрические лампочки, но свет их не рассеивает, а скорее подчеркивает черноту коридора. Поблескивают рельсы. Воздух холодный, жесткий, стены искрятся изморозью. Гора дышит стылым камнем, вечной мерзлотой. Луч моего фонаря скользит по стене, разлинованной зелеными разводами.

— Медь?

— Да. Это окисленные породы.

— Значит, вот эта бурая порода пустая?

— Нет-нет. Она тоже содержит медь. Причем содержание довольно богатое. Здесь почти все — медь.

Впереди возникает шум, нарастает, и Осипов прижимается к стене. То же делаю и я. Из-за поворота, блеснув двумя горящими глазами, выкатывает состав небольших вагонеток, груженных породой.

— А что вы делаете с этой рудой?

— Отсыпаем. Идет проходка штольни. Породу взрываем и вывозим. А штольни нам нужны для того, чтобы поставить в горе в нужном месте буровые станки. Это единственный способ, позволяющий вести разведку того, что лежит глубоко под землей.

Мы уже несколько раз сворачивали в боковые ответвления штольни, и один я, пожалуй, не сразу бы нашел обратный путь. Очередной поворот, но вместо уходящего в черноту коридора вижу совсем короткий отрезок его. Он оканчивается ярко освещенной площадкой. Там деревянный настил пола, стены, обшитые досками, а в центре — буровой станок. Двое рабочих, возившихся у станка, поднимаются с корточек.

Осипов здоровается с ними, затем короткая пауза — главный инженер быстро, но внимательно осматривает хозяйство буровой.

— Когда же мы, друзья, коронки будем хранить как положено? — говорит он и поворачивается к станку.— Ну так что у вас произошло?

Разговор принимает сугубо технический характер.

Я осматриваюсь — над станком уходящий вверх обшитый бревнами колодец. Неспециалисту трудно представить, как удалось протащить все эти, отнюдь не миниатюрные механизмы и смонтировать их в пещере...

Таких буровых в обширнейшем подземном лабиринте две. А ведь эта штольня — одна из пятнадцати, потребовавшихся для разведки Удоканского месторождения.

— Месторождение уникальное,— продолжает уже наверху Осипов.— Но и проблемы оно ставит значительные. Взять хотя бы гигантские объемы предстоящих вскрышных работ. Немалые мощности здесь надо будет развернуть. Конечно, сюда пришла железная дорога. Это облегчает дело. И все же проблем остается много.

Владимир Михайлович замолчал, не расшифровывая своей последней фразы. Глядя на скупой пейзаж горных распадков и вспоминая слышанное мной и в равнинной Чаре, и на Апсате, и здесь, в горной Наминге, я и сам мог дополнить Осипова. Рассказывали, например, о том, что в Чаре зимой дым из труб поднимается строго вертикально и собирается в плоское сизое облако, неделями неподвижно висящее над поселком. А по утрам, когда водители БАМа выводят свои машины, над трассой повисает видный на десятки километров шлейф газа. Все это на языке экологов называется застойными явлениями воздуха. Проще говоря, отсутствуют ветра, которые бы очищали воздух. И потому массированное промышленное освоение этих мест — серьезная угроза чистоте здешнего воздуха.

И еще. По дороге из штольни в Намингу Осипов обсуждал со своими спутниками трудности, связанные с обеспечением поселка и штолен древесиной. Они на память перебирали отнюдь не многочисленные, несмотря на необъятность здешних просторов, леса и лески, дающие деловую древесину, и из разговора я понял, что за последние годы количество таких лесов значительно сократилось. Сказалось соседство со строительством БАМа. Дороге тоже был нужен лес. Но ведь сколько бы ни рубили геологи и бамовцы лес, их потребности не сравнить с теми, что возникнут у будущего горно-обогатительного комплекса. И если эти, почти нетронутые пока просторы уже сегодня страдают от человеческой деятельности, значит, нужно заранее думать, как сохранить природу этих мест в будущем.

Дорогу обступают лиственницы. Сквозь них просвечивает цепь озер, а затем перед нашей машиной разом распахивается вся Чарская долина от Удокана до Кодарского хребта. Вечернее солнце, осенняя хвоя и листья окрашивают ее в горячий багряный цвет. Облака кажутся неподвижными на фоне летящих за окном стволов. Над облаками — сверкающие льдом и снегом вершины. Даже когда солнце скрывается и краски долины гаснут, горные вершины не утрачивают своей холодной отстраненной красоты. И именно там, в складках этих гор, невидимые и неслышные отсюда, гудят моторы машин, стучат буровые станки — готовится площадка для будущего промышленного центра в северном Забайкалье.

Здесь же, в долине, напоминанием об этой работе служат несколько строений и дощатый временный настил железнодорожной станции Новая Чара да две уходящие к дальним горам ниточки рельсов. Именно этим рельсам предстоит в будущем принять на себя груз удоканской меди, апсатского угля, чаротоккинских железных руд и многое-многое другое, что тысячелетия хранили Чарская долина и окружающие ее горы.

Сергей Костырко, наш спец. корр.

Чарская долина

«Ищите золото в земле…»

См. № 4 , 5 за 1986 год.

О том, что такое дороги Эфиопии, я услышал сначала в выгоревших до белизны палатках советского автоотряда на окраине Аддис-Абебы. Рассказывали наши шоферы — много испытаний выпало на их долю. Тяжелые машины, перевозившие медикаменты и продукты для пострадавших от засухи, буксовали в песках раскаленной пустыни, карабкались на каменные кручи высокогорных перевалов, где горела резина, а моторы и люди задыхались от нехватки кислорода. По красным дорогам саванны в Огадене — в клубах красной пыли не было видно кузова впереди идущего грузовика — я ездил на буровую советской нефтепоисковой экспедиции. Там, в городе Дыре-Дауа, познакомился с нашими геологами, которые вдоль и поперек исколесили и прошагали страну, отыскивая залежи полезных ископаемых. Там же я встретился с Василием Николаевичем Сергиенко, прибывшим из Кемеровской области, чтобы помогать эфиопскому Институту геологических исследований в поисках фосфатного сырья.

— Эфиопия еще слабо изучена геологически, а советская геологическая школа — одна из передовых, она имеет большой опыт в проведении съемочных и поисковых работ,— веско говорил Сергиенко.— Наше сотрудничество началось в семидесятые годы. Именно тогда Владимир Казьмин за несколько лет составил мелкомасштабную геологическую карту страны. Очень полезную карту — для нас и для эфиопских друзей. Используя ее, я предложил целую программу поиска фосфоритов, залежи которых имеются и в Огадене. В Эфиопии уже известны месторождения марганца, никеля, меди. Разведаны залежи железной руды. В Данакильской впадине залегают мощные запасы каменной и калийной солей, а в кратере Дафан — месторождение серы. Велики запасы строительных материалов.

Несколько скучноватое перечисление, но для страны это богатство. Хотя, признайтесь, вам хочется сразу услышать что-то необыкновенное, узнать о каком-нибудь эфиопском Клондайке. Что ж, есть и такие месторождения — перспективные запасы платины и золота...

Позднее я услышал о русском горном инженере Н. Н. Курмакове, который в 1903 году при разведке золота обнаружил здесь платину. Это месторождение было практически выработано еще при императоре Хайле Селассие. В годы правления императора хищнически эксплуатировались и золотые прииски Адолы, что на юге страны, в провинции Сидамо.

Много полезного я узнал от Виктора Михайловича Шульги, геолога из Казахстана, обучающего эфиопских коллег методике картирования и поисковым работам.

— Все «сливки» были сняты еще до революции: ведь добыча золота шла на поверхности. В конце семидесятых годов, когда Эфиопия начала сотрудничать с нами, следовало искать новые месторождения, разрабатывать новые способы добычи. Дело осложнялось тем, что представители компаний разных стран вели поиски хаотично, бессистемно. Поэтому группа советских геологов прежде всего занялась среднемасштабным картированием золотоносного района в провинции Сидамо. Составила обстоятельную геологическую карту и... открыла в Эфиопии крупное месторождение коренного золота. Первое такое важное открытие наших геологов здесь,— подчеркивает Шульга.— Теперь проводится разведка, подсчет запасов золота, определяется технология добычи — заниматься ею будет государственное предприятие «Адола-голд».

Я бывал в районе Адолы с эфиопскими геологами — замечательное получилось путешествие,— продолжает Шульга,— Да вот и моему коллеге, эксперту по разведочному бурению Григорию Трифилиевичу Загибайло этот прекрасный край запал в душу.

— Да, я объехал почти все провинции,— подтверждает Григорий Трифилиевич.— Но яркие пейзажи Сидамо — а они там разные, от высокогорных до тропических—до сих пор стоят перед глазами, как образ всей Эфиопии...

На прииски Адолы

Дорога из Аддис-Абебы в провинцию Сидамо идет по высокогорью. На заоблачных плато с трудом вызревает ячмень, а рядом — глубокие тектонические впадины. В низинах зеленеют тропические растения, растут диковинные плоды, а неподалеку — ровная плоскость выжженной солнцем саванны.

Постепенно дорога опускается в рифтовую долину. Великий Африканский рифт, или грабен — гигантский разлом в земной коре, пересекает Эфиопию от Красного моря и дальше уходит в Кению и Мозамбик. К западу от него поднимается Эфиопское нагорье. Рассеченное долинами рек, оно таит в своих недрах под вулканическими покровами залежи рудоносных пород. С востока к рифту примыкает нагорье Сидамо, увенчанное вершинами высоких гор.

Вытянувшиеся вдоль дороги глубокие озера манят проезжих прохладой своих вод. Самое северное в цепи этих рифтовых озер — пресноводное озеро Звай. Здесь можно остановиться на рыбалку. Пока выберешь место, свободное от лоснящихся туш бегемотов, в воздух поднимутся тучи вспугнутых птиц: розовые фламинго, пеликаны, цапли, ибисы, выделяющиеся изогнутыми клювами и черно-белым оперением. А выше всех парит африканский белогрудый орел-рыболов. Рыбалка бывает весьма удачной: попадаются крупные сомы на 40—50 килограммов.

Соседнее озеро Лангано — любимое место отдыха и купания эфиопов. Сюда приезжают даже из Аддис-Абебы. В последние годы озеро привлекло внимание геологов и энергетиков. Зона рифтовой долины, обширный вулканический район — перспективный источник тепла.

Четыре скважины, пробуренные близ Лангано, добрались до глубинных источников с температурой воды 320 градусов по Цельсию. Специалисты в Аддис-Абебе считают, что ресурсы подземного тепла района Лангано со временем позволят удовлетворить потребности южной Эфиопии в энергии и сократить тем самым импорт нефти.

За озерами, насколько хватает взор, раскинулось желтое полотно саванны. Оно утыкано, словно гигантскими грибами на тонких ножках, зонтичными акациями и бурыми пирамидами термитников.

Вскоре появляются покрытые зеленью останцовые базальтовые горы с отвесными склонами, издали похожие то на сторожевые башни, то на средневековые замки. Эти столовые горы называются «амбы». В старые времена они служили естественными крепостями для населения во время войны. На неприступных горах возводились военные укрепления, строились монастыри. Но эти же обрывистые амбы использовались правителями и как места ссылок и тюрем.

После Ауасы — центра провинции Сидамо — начинается настоящее буйство зелени: рощи, засеянные поля, снова чащи деревьев. Очень много рощ зеленого бамбука. Встречаются деревни, более «африканские» по виду, чем в провинции Шоа, где находится Аддис-Абеба. Вытянутая вдоль дороги деревенская улица застроена хижинами-тукулями. Здесь их делают из стволов молодого бамбука, конусовидные крыши похожи на монгольские шапки. Тукули топятся по-черному. Очаг обычно устраивают у входа, но, когда подъезжаешь к деревне вечером, видно, как она курится дымами, идущими изо всех щелей хижин.

Медленно возвращаются после работы крестьяне с мотыгами на плечах. Деревни окружены полями кукурузы и тефа. Этот местный невысокий злак с маленькими зернышками занимает заметное место на эфиопских полях, что на первый взгляд странно: урожайность его невысока — меньше, чем у ячменя и пшеницы. Разгадка проста — зерна тефа содержат много железа, так необходимого человеку при скудном кислородном пайке в условиях высокогорья. Культивируя издавна это полезное растение, крестьяне высевают красный теф и черный (разница в цвете семян), но особенно выделяют белый теф, из которого выпекают ынджеру — эфиопский кисловатый хлеб в виде круглых тонких лепешек.

В одной деревне машина еле пробралась сквозь разношерстное стадо, состоявшее из зебу, овец, коз. На эфиопских дорогах стада сильно мешают в базарные дни, когда чего только не везут и не несут на продажу крестьяне, одетые в нарядные шаммы — белые накидки с вышивкой по краям.

В общей толпе легко распознать горцев: одетые в короткие штаны, они восседают на разукрашенных лошадях.

На повозках груды продолговатых арбузов и зелено-желтой папайи, огромные рыбины и бараньи туши. В больших мешках тащат уголь из древесины акации и связки сахарного тростника. Привлекают взор калебасы самых разных форм, украшенные сыромятными ремешками и ракушками на нитках. В одних калебасах несут молоко, в других свежее деревенское масло, а в сосудах побольше или в глиняных горшках — мед, только что вынутый из сот.

Вдоль дороги встречались крупные одиночные деревья с причудливыми стволами и кронами — «варка», или «шола» по-амхарски. На верхних толстых ветвях можно заметить колоды, похожие на елочные хлопушки. Это пчелиные ульи. Эфиопские пчеловоды выдалбливают их из метровых чурбаков. Мед вынимают прямо с сотами. Опытный пчеловод знает секреты ремесла и потому не боится диких пчел, которых очень много в Эфиопии. О бешеном норове, смертельных укусах африканских пчел, вытесняющих своих собратьев в других частях света, теперь известно многое...

После Ауасы машина въезжает под густые своды тропических деревьев, увитых лианами. Начинается один из нетронутых лесов, которыми славится провинция Сидамо.

Первыми, довольно недружелюбно, встретили машину бабуины. Они обнажают большие клыки, а вздыбившаяся капюшоном на плечах шерсть должна служить грозным предупреждением для всех врагов. Хотя бабуины с опаской пятились от фыркающего чудовища, но в принципе эти обезьяны совсем не робкого десятка. Еще от первых африканских путешественников дошли легенды, что бабуины могут сбрасывать на людей камни со скал. Во всяком случае, крестьяне окрестных деревень жалуются на стаи обезьян, совершающих разбойничьи набеги на поля и поедающих все подряд. Участников одной экспедиции бабуины и вправду обстреляли камнями.

Удалось встретить в лесу и двух эфиопских эндемиков.

Проплыл над головами черный, с белым пятном на затылке ворон, размеренно махая крыльями и с достоинством неся толстый, как у попугая, клюв. В той стороне; где он скрылся за деревьями, мелькнула абиссинская гвереца. Она осторожна, даже пуглива. Такой ее сделали браконьеры.

Человек, прибывший в Эфиопию впервые, встречает гверецу, или поместному «гурезу», в столичных домах, где на стенах красуются распятые пушистые шкуры черно-белых обезьян. Красота горной гверецы с давних пор сделала ее привлекательным объектом для охоты. Сотни лет назад мехом «гурезы» эфиопские воины украшали свои щиты. В конце XIX века возникла мода на обезьяний мех: только в 1892 году торговцы вывезли из Африки сто семьдесят тысяч шкурок черно-белых гверец. Из-за роскошного меха были истреблены и прекратили свое существование несколько видов длинношерстных гверец. Оставшимся видам помогло выжить только то, что и эта, как всякая другая, мода оказалась недолговечной, и после первой мировой войны спрос на обезьяньи шкурки упал...

До сих пор при отлове черно-белых гверец (они более приспособлены к неволе и неприхотливы в еде по сравнению с другими видами) местное население пользуется старым, довольно варварским способом. При облаве ловцы бегут по лесу и криками, ударами палок по стволам загоняют обезьян на высокое дерево. Пока гверецы прячутся в густой кроне, охотники поспешно вырубают вокруг деревья. Теперь путь зверькам к отступлению отрезан. А у подножия ствола, в ветвях которого спасаются обезьяны, складывают огромную кучу ветвей и листьев и окружают ее сетью. Затем высокое дерево подпиливают: оно дрожит, и напуганные гверецы начинают прыгать вниз. Обезьяны одна за другой ныряют в кучу ветвей, исчезают, а потом выпрыгивают прямехонько в сеть, где их прижимают рогатинами и прячут в клетки, прикрытые пальмовыми листьями. Так можно отловить довольно большую стаю черно-белых гверец.

Глядя на легкие прыжки этих обезьян по веткам могучих деревьев, невольно усомнишься в правильности их греческого наименования — «колобусы», что означает «искалеченные». Гверецы обладают уникальной особенностью: в их кисти отсутствует большой палец. Тем не менее колобусы — непревзойденные воздушные акробаты: они, как крючьями, цепляются за ветви четырьмя согнутыми пальцами.

Чтобы не спугнуть обезьян, машину оставили на дороге и тихо двинулись в глубь леса. Внезапно над головой зашелестела листва. Вверху в кроне развесистого дерева, опутанного лианами, спокойненько сидела стая гверец. Одна мамаша прижимала к груди совсем беленького малыша. Держась за толстые сучья хвостами, обезьянки лапами пригибали ветки к уморительно-серьезным мордочкам и чинно щипали листья губами, как овечки на выпасе. Только кормежка эта происходила на высоте примерно пятиэтажного дома. Вот с такой-то верхотуры гверецы, заслышав внизу подозрительные шорохи, и стали нырять вниз, как прыгуны с вышки. В десятке метров над землей они перескакивали с ветки на ветку, совершали гигантские прыжки, «приземляясь» на дальние ветви легко и точно. Их полетам в воздухе, совершенству владения телом могли бы позавидовать лучшие гимнасты.

Гверецы шли по верхним ветвям деревьев, перелетая с кроны на крону, как стремительные черные птицы с развевающейся белоснежной бахромой. Осталось острое чувство вины перед этими безвредными, милыми жителями горного леса, которых безжалостно уничтожают, несмотря на все запреты.

...Тропический лес выпустил из своих цепких объятий машину, и внизу в котловине показалась речка Авата. Впереди, совсем близко, в двух километрах, поселок Шакиссо, где живут советские геологи. Но, даже одолев тяжелую дорогу к Адоле, въехать в золотодобывающий район непросто. Сначала надо пройти досмотр в расположенном перед мостом контрольном пункте. Машина останавливается на берегу неширокой, но полноводной речки. В ожидании осмотра все глазеют на только что сменившегося охранника, который закинул удочку прямо с моста. Еще никто не успел сообразить, что же тут может ловиться, как рыболов молниеносно выдернул леску из воды. Довольно необычная добыча попалась на крючок: вокруг лески свилось в кольца создание, напоминающее змею. Эту похожую на угря рыбу, живущую в здешних речках, называют «менжелик». Еще секунда, и хитрая рыба сорвалась бы: она обматывается вокруг крючка, делает резкий рывок и, обрывая леску, уходит в речную глубину...

Так же неторопливо несла свои воды речка Авата и в старые времена. Все золото в ней тогда принадлежало императору Хайле Селассие, который ссылал сюда провинившихся, неугодных ему людей со всей Эфиопии. Жили они в поселениях-лагерях, в грязных, кое-как слепленных лачугах, конечно, под охраной. Кормили каторжан впроголодь, а трудиться заставляли целый день — пока была видна галька в ручье. Подневольные старатели искали в россыпях на речках и ручьях крупинки золотого песка. Люди и умирали в этих .гиблых местах эфиопского Клондайка — сколько бы ни удавалось им намыть золота, драгоценный металл не спасал от рабства.

Местное население до сих пор моет золото вручную — особенно в западных районах страны. Нилоты— иногда целыми семьями — бродят по руслам речек в поисках золотого песка: женщины — в одних юбочках, мужчины — в белых рубахах и коротких штанах, дети — голышом.

Старатели выбирают подходящее место, располагаются на плесе или мелководье и раскладывают свои «батиасы» — лотки для промывания песка. Они круглые, выдолблены из дерева и похожи на большое неглубокое блюдо.

Вначале золотоискатель достает лопаткой с речного дна гальку и песок и кидает в деревянный лоток. Затем руками мнет породу — размывает глину, выбрасывает камни. Остается песок. Снова набирается вода в батиас, и старатель начинает делать мягкие круговые движения, потряхивая лотком. Одновременно он перемешивает песок и понемногу сливает воду через край. Постепенно на дне остается черный шлих. Старатель осторожно стряхивает его в чашечку, чтобы уже оттуда выбрать золотой песок. На фоне черного шлиха хорошо заметны блестящие крупинки золота. Грубые пальцы золотоискателя аккуратно выбирают их из чашки и складывают в тряпочку. У каждого старателя своя тряпочка, свой драгоценный белый узелок с золотом.

Мыть золото — работа утомительная, требующая сноровки и терпения. Когда один высокий нилот в круглой шапочке предложил гостям свой батиас: мол, попробуйте,— у наших геологов ничего не получилось...

Машина въехала в поселок Шакиссо, где расположились советские геологоразведчики и группа по добыче золота. У домика, в котором производится камеральная обработка материалов, гостей встречал сам хозяин — главный геолог группы Павел Иванович Ролдугин. Коренастый, в тенниске и джинсах, он стоял под тюльпановым деревом, в зелени которого пламенели красные цветы, а у его ног на грядках топорщились перья лука и голубели анютины глазки, как в средней полосе России. Ролдугин из Липецка, добывал золото в Туве, а вот теперь занимается золотом в Адоле, рассказывать о приисках которой может часами. Например, о месторождении коренного золота Лега-Демби, открытом нашими геологами в 1982 году.

— Что же мы тут время теряем? — спохватывается Павел Иванович.— Лучше посмотрите сами — до Лега-Демби рукой подать. Поехали...

До этого месторождения действительно всего десять километров, но по узкой дороге, сжатой с обеих сторон плотными джунглями, не очень-то разгонишься. Наконец впереди послышался шум работающих буровых установок. Слезаем с машины и поднимаемся по крутой дороге, прорубленной в высоком лесу: на десятки метров взметнулись голые стволы огромных деревьев, их местное название — «зыгбы».

За деревьями виднеются на расчищенных площадках ажурные фермы передвижных буровых установок. Издали заметно, как вокруг суетятся люди. Доносится спокойный ровный гул дизеля. Эфиопы работают здесь под руководством советских буровых мастеров.

Тот, что повыше, стройный улыбчивый блондин,— сибиряк Юрий Соломенный, а второй — бородатый, плотный, в надвинутой на лоб кепочке — Анатолий Григорьев из Самарканда. Сказать о Соломенном, что он специалист широкого профиля,— значит, ничего не сказать. Юрий может все.

Наши специалисты в Адоле сами ремонтируют технику, вносят усовершенствования — например, в конструкцию промывочных агрегатов. Благодаря Соломенному были собраны и начали действовать две новые буровые установки.

Григорьев — знаток технологии алмазного бурения. Чтобы определить, насколько далеко простираются золотоносные кварцевые жилы, надо бурить скважины. А при бурении крепких пород без алмазных коронок не обойтись.

Вот и сейчас эфиопские бурильщики меняют коронку.

— Ничего не попишешь, пошли крепкие породы — бур быстро стирается,— объясняет Анатолий Григорьев.

Абрахам Белау старательно навинчивает изящную алмазную коронку на трубу. Смена эфиопских бурильщиков с помощью лебедки опускает собранный снаряд в скважину. Затем наращивают трубы и приступают к бурению, включив насос для подачи воды.

Тоже была проблема. Одно дело— россыпи. Там все ясно: вода под боком в речке. А что делать с такими месторождениями коренного золота, как в Лега-Демби? Ведь золото без воды не добудешь. Нашли выход. Установили насосы и стали перегонять воду по трубопроводам из рек, текущих в Адоле. Тем временем усиливается гул дизеля, бур набирает обороты.

— Мы бурим скважины до глубины трехсот метров, чтобы проследить золотую жилу,— объясняет Юрий Соломенный, подтягивая голенища бывалых «кирзачей».

Спускаемся по склону ниже буровых установок. Там, у подножия горы,— устье разведочной штольни.

В тоннеле темновато, можно споткнуться о рельсы. Здесь будет электровозная откатка — ведь подземные выработки протянутся далеко в глубь горы. Этот тоннель очень нужен для определения запасов золота. Пробы отсюда отправляются на лабораторный анализ.

— Дело идет неплохо. Лега-Демби станет в будущем надежной базой золотодобывающей промышленности Эфиопии,— подводит итог разговору главный геолог Ролдугин.— В непривычных условиях наши ребята оказались людьми высшей пробы. Такие же работают и на соседнем месторождении Келеча. Заедем? Там добывают золото...

Снова машина пробирается по джунглям, затем, покружившись, останавливается в котловине, у бегущего по дну ручейка.

Справа от дороги развернулась панорама механизированной добычи россыпного золота Келечи. Насосы неутомимо качают воду из ближайшей запруды.

Раньше на отмелях этой речушки босоногие старатели с лотками высматривали в песке золотые искорки. Сейчас тот же самый песок переносится лентами транспортера на промывку, а затем в специальные шлюзы, где оседает золото...

На обратном пути машина на несколько минут останавливается у кромки джунглей, и невольно вспоминается рассказ-предупреждение Юрия Соломенного.

Несколько дней назад он так же возвращался домой на «уазике». Дорогу перебегали обезьяны, машина шла медленно. Вдруг впереди, как призрак, возник большой пятнистый зверь. Возможно, он выскочил из зелени кустов или спрыгнул с толстой ветви, распростершейся над дорогой. Но появился внезапно и бесшумно, как тень.

Юрий оторопело нажал на тормоза. Машина качнулась и остановилась. Тихо урчал мотор. А в нескольких метрах дорогу загораживал могучий зверь. Он был высоким и красивым, стоял так близко, что можно было пересчитать на серо-желтой шкуре все пятна. Человек и зверь смотрели друг на друга, и в кошачьих зеленых глазах светилось любопытство.

Но вот прошло мгновение, и леопард исчез, мягко отступив в глубину джунглей. Кто знает, может быть, почувствовал, что в этих местах объявился соперник сильнее его — человек.

В Шакиссо главный геолог вынес на крыльцо «камерального дома» камень и просто, даже как-то буднично протянул его. Кусок камня тяжело ложится в ладонь, и внезапно луч африканского солнца зажигает в острых изломах кварца желтые искры.

Искры эфиопского богатства, золота Адолы.

Окончание следует

В. Лебедев, наш спец. корр.

Поправка к Геродоту

В конце прошлого года Иван Савов, тракторист-ветеран из болгарского села Рогозен, задумал вырыть у себя на огороде оросительную канавку. Только приступил к работе — зацепил лопатой вроде бы консервную банку. Нагнулся и извлек из ямы... кувшин. На вид — жестяной, почерневший от времени. Повесил его на бетонный столбик, взялся за лопату — опять что-то звякнуло. Тут Савов сходил за Недкой, своей женой, и вдвоем они стали извлекать из земли кувшины, чаши, блюда. Дома потом подсчитали: шестьдесят пять штук!

Полюбовались и призадумались: теперь люди сюда понаедут, весь огород перекопают, потопчут. А сколько трудов положено на эти грядки с капустой, перцем, томатами! Савовы увязали находки в старое одеяло и принялись за обыденные дела...

Савовых понять можно: к чему немолодому уже человеку вся эта суета и хлопоты. Понять, но не одобрить. Очевидно, и сам он в глубине души понимал, что поступает не совсем правильно. Огород, конечно, огородом, но сказалось культивируемое в Болгарии уважение к памятникам старины — день за днем одолевала тракториста беспокойная мысль: «А ну как эти кувшины да чаши науке нужны?» Поделился он ею с Бориславом Драмкиным, кметом — старостой села. Кмет стал звонить в окружной центр Врацу, попал на старшего научного сотрудника музея Николова. Дел у того было больше чем по горло. К тому же Рогозен, как он знал, село с археологической точки зрения малоинтересное. А потому поблагодарил кмета за сигнал и попросил: глянь-ка, мол, собственными глазами, что там за открытие сделал ваш тракторист. Если действительно заслуживает внимания, не почти за труд позвонить еще разок...

Балканская Атлантида

Говорят ли вам что-либо слова «Фракия», «фракийский»? Читатель, знакомый с историей, припомнит, что именно Фракия дала миру легендарного Спартака. Кое-кому, быть может, попадались и сведения о фракийском происхождении певца-кудесника Орфея, чей образ по сей день дает сюжеты поэтам и музыкантам всего мира. Но мало кто знает об особенностях фракийской цивилизации и фактах ее истории — ведь и для маститых ученых она загадочна, как Атлантида.

Если вдуматься, странная вещь: всевозможных книг о фантастической стране, опустившейся, по преданию, на дно морское, написано куда больше, чем об иных ныне существующих народах. Между тем есть на Балканах своего рода «материковая Атлантида», реально просуществовавшая более полутора тысячелетий и словно бы в веках растворившаяся. Мы имеем в виду древнефракийскую цивилизацию.

«Мать стад руноносных»,— говорил об этой земле Гомер. «Отец истории» Геродот описал лисьи шапки и меховые накидки фракийцев, некоторые их обычаи, показавшиеся ему особенно странными. Например, что в грозу они пытались отгонять тучу стрелами. При рождении ребенка горевали «о том, сколько бедствий ему предстоит перенести в жизни», на похоронах, напротив, радовались избавлению умершего «от жизненных зол и печалей».

Позднее сообщили кое-что о фракийцах Фукидид (сам, кстати, сын фракийки), Ксенофонт, Плутарх. Но даже, сложив их сведения вместе, мы получим меньше материала, чем один Платон рассказал об Атлантиде. Сами же фракийцы своей истории не поведали по той простой причине, что не имели письменности. По немногочисленным их текстам, записанным греческими буквами, удалось восстановить лишь несколько десятков слов фракийского языка. Это все, что дошло до нас из языка народа, который, по свидетельству того же Геродота, был «после индийцев самый многочисленный на земле». О народе, чьи обряды (например, шествия ряженых-кукеров или нестинарские пляски на раскаленных угольях) поныне живут в Болгарии, чьи названия гор и рек сохранились в топонимике Балкан. Однако время от времени фракийцы подают о себе сигналы из глубины веков.

...В 1948 году неподалеку от Казанлыка, приступив к выемке грунта под водохранилище, землекопы наткнулись на кирпич, черепицу, керамику, остатки скульптур. Так был открыт Севтополь — город, возведенный в конце IV века до нашей эры Севтом III, царем фракийской Одрисской державы, в честь победы над сподвижником Александра Македонского Лисимахом.

Ценные сведения о занятиях, верованиях, увлечениях фракийцев несут с собой даже случайно попадающиеся предметы — такие, например, как солнечные часы на каменной плите с рельефным изображением Орфея в окружении зверей и птиц, найденные в Силистре, или глиняный музыкальный инструмент — предшественник губной гармошки, выкопанный в Дебельте, неподалеку от Бургаса.

Сведения об этом народе накапливаются буквально по крупицам. Но был недавно случай, когда ученым посчастливилось прикоснуться к целому островку «фракийской Атлантиды», и этим наука во многом обязана скромному учителю из городка Исперих, ныне возглавляющему тамошний исторический музей, Йордану Стефанову.

...Мы стоим на высокой площадке, образованной отвесными горными кручами. Солнце заливает душным зноем ущелье, заключенное с трех сторон в полукружье скал, купол небольшого храма, где ведутся раскопки фракийского культового центра. С высоты хорошо видна сливающаяся с небом равнина с островками холмов, поросших вереском и колючими кустарниками, в их числе и знаменитый Свештарский курган. Привела нас сюда выжженная зноем каменистая дорога.

— Позвонил мне как-то один из здешних крестьян-кооператоров,— вспоминает Стефанов.— Хочу, мол, показать любопытные камни. Сел я в «газик» и оказался впервые в этом месте, где сейчас находимся. Вот камни, которые имел в виду мой знакомый,— Йордан указал на серо-желтые глыбы.— Убежден, что это не что иное, как остатки античного тракта, который вел в крепость с цитаделью. Здесь-то, думается мне, и находился Даусдаву — «Волчий город» фракийцев, до сих пор не найденный археологами...

После той, первой поездки в эти места, Стефанов со школьниками — членами исторического кружка — облазил все вокруг, опросил огородников, имеющих здесь участки, рабочих, копавших оросительные каналы, собрал сведения о найденных в разное время предметах старины. Кружковцы сами произвели зондаж в районе цитадели, насобирав в считанные часы полную корзину осколков керамики, две статуэтки фракийского божества Героса в виде скачущего всадника, часть украшений от конской сбруи с изображением коленопреклоненной девушки, бронзовые женские заколки. На каждый могильный холм завели «досье» — карточку с фотографией, описанием и координатами. Результаты этой инвентаризации памятников оказались воистину потрясающими! В радиусе 30 километров самодеятельные археологи зафиксировали древний культовый центр фракийцев, следы семи античных поселений и свыше ста курганов!

Порывшись в планшете, Стефанов достает собственноручно вычерченный план.

— Всмотритесь-ка хорошенько — не напоминает ли расположение могильных холмов карту звездного неба?

В самом деле, россыпь точек, обозначающих курганы, словно бы повторяет знакомые очертания Большой Медведицы, созвездий Ориона, Плеяд...

— Но это еще не все.— Стефанов подбрасывает еще одну загадку. По его расчетам, в планировке некрополей, культового центра и крепости есть странная закономерность — расстояние между ними равняется 1900 метрам.

Это число повторяется пять раз! Что оно означает? Объяснить пока не можем.

А потом, в августе 1982 года, начались раскопки Свештарского кургана, особую перспективность которого подсказали геодезические приборы.

К разрытому боку кургана был пристроен металлический ангар, обеспечивший климатическую защиту. Настал момент размуровывать вход под широкой каменной плитой с рельефным орнаментом из «букраний» — стилизованных волчьих голов. Первые два исследователя вступают во тьму узкого подземного коридора. Медленно и осторожно продвигаются вдоль стен, облицованных прямоугольными каменными блоками. Вот небольшое помещение со сводчатыми потолком — пол застлан плотным слоем веками копившейся пыли, завален грудами иссохших костей. Но это еще только преддверие подземного мавзолея.

Пригнувшись в низком и широком дверном проеме, археологи проникают в главную камеру и отшатываются. Вдоль стен — ряды изваяний в странных позах. Блики фонарей, причудливые тени создают впечатление, будто они движутся. Ни в каких памятниках, открытых до сих пор, не встречались подобные позы и одеяния: узкие хитоны, ниспадающие до пят, и короткие юбочки поверх, с подолом, расходящимся подобно лепесткам экзотического цветка. Косы до плеч, руки обнажены и воздеты вверх — то ли поддерживая свод, то ли в ритуальном жесте. А под потолком — удивительная по мастерству, но явно незавершенная фреска: в центре немолодой, тучный всадник в легкой, едва наброшенной на плечи накидке, на прекрасном скакуне и богиня, величаво протягивающая ему венок. По обе стороны от них — вереница искусно выписанных человеческих фигур. Это, без сомнения, сцена посмертного обожествления героя, в полном соответствии с фракийскими верованиями о том, что души умерших переселяются в загробный мир. Только вот на лицах вопреки утверждению Геродота о склонности фракийцев «радоваться избавлению от жизненных зол и печалей» нет и намека на радость —даже на лошадиной морде словно бы запечатлена тоска...

— После сенсационного открытия профессора Андроникоса, обнаружившего некрополь македонского царя Филиппа II около Вергины в Греции (См. очерк А. Дружининой «Сокровище Большого кургана» в № 1 за 1986 год.), открытие Свештарской гробницы, пожалуй, крупнейшее явление в античной археологии последних лет,— сказала тогда Мария Чичикова, ведущий болгарский специалист по фракийской археологии, руководившая этими раскопками.

— Ритуал погребения, совершенная техника строительства и богатый архитектурный, скульптурный и живописный декор свидетельствуют, что это царское захоронение. По всей вероятности, здесь был погребен владетель фракийского племени гетов, правивший в начале III века до нашей эры. Его столицу, видимо, следует искать неподалеку от некрополя. Наиболее известным из гетов был Дромихет, который в одном из сражений пленил Лисимаха, наместника Александра Македонского на Балканах...

В строительстве гробницы применена характерная для фракийцев «сухая», без каких-либо скрепляющих растворов, кладка, причем известняковые плиты подогнаны столь плотно, что в щель не пролезает лезвие ножа. Найденные здесь же обломки плит, как и незавершенные детали барельефов, верный признак того, что карьер и мастерская каменотесов находились где-то неподалеку. Мне дали буроватый комочек растительной краски, подобранный в земле, на ладони осталось пятнышко теплого розового цвета. Краску, видать, готовили с гарантией на два с половиной тысячелетия!

По костям, разбросанным в мавзолее, восстановлены скелеты молодой женщины и двух мужчин — молодого и пожилого. Третья, боковая комнатка гробницы, предназначенная для хранения даров, оказалась пустой. Это археологи предвидели: еще в разгар раскопок с внешней стороны, когда в земле попалась золотая сережка, Чичикова отметила: «Дурной признак». Ведь эту драгоценность, несомненно, обронили, ретируясь, грабители могил.

Эта подлая «профессия» стара как мир. Один из немногих фракийских текстов, высеченных греческими буквами на могильной плите, что найдена неподалеку от Преслава, болгарские специалисты расшифровали следующим образом: «Эбар (сын) Зеса я 58 лет жил здесь. Не повреждай это (захоронение), не оскверняй этого покойника, дабы тебе не учинили того же».

Надо сказать, что поведение грабителей Свештарской гробницы отмечено рядом странностей. Почему, к примеру, они, учинив внутри при «обыске» почившего царя столь ужасающий разгром, взяли на себя труд аккуратненько замуровать за собою вход? Разгадку этого историко-детективного сюжета найти нелегко, да и не это главное. Куда загадочнее, что сама фреска напоминает по стилю не столь античные образцы, сколь живопись эпохи Возрождения!

Да, наиболее выразительные, информационно емкие сигналы из тьмы веков подают нам именно предметы искусства: сосуды с художественной чеканкой, ювелирные изделия, скульптура, живопись. А ведь фракийское искусство — это, в сущности, одна из больших сенсаций современной археологической науки: в сравнительно недавнем прошлом самый факт существования такого искусства категорически отрицали. Этому в немалой степени способствовал Геродот, утверждавший, что у фракийцев «как и у почти всех варварских народов, меньше почитают ремесленников, чем остальных граждан».

В том же духе Константин Иречек, автор первой фундаментальной истории Болгарии, написал 110 лет назад, что фракийцы в области искусства якобы не смогли создать ничего большего, нежели «грубые и неумелые изображения всадников с поднятыми копьями».

И вот недавно через Москву, Ленинград, Париж, Вену, Мехико, Гавану, Токио и другие города триумфально прошествовала яркая, впечатляющая выставка «Фракийское искусство и культура в болгарских землях», а фракийская гробница близ Казанлыка, обнаруженная в 1944 году солдатами при рытье бомбоубежища, взята под покровительство ЮНЕСКО как памятник общечеловеческого значения! Причем, если до недавнего времени относительно фресок, ее украшающих, доминировала гипотеза чисто эллинского происхождения, то открытие в Свештарах существенно усилило позиции историков, настаивающих на существовании собственной фракийской школы изобразительного и прикладного искусства.

Но лишь в 1986 году миру стало известно, сколь весомые аргументы, способные повлиять на сей спор, веками скрывала земля села Рогозен.

Нашествие археологов

Читателю, конечно же, уже известно, что клад, обнаруженный трактористом Иваном Савовым, сулит науке новые ценные сведения о фракийской культуре. Но сам хозяин огорода поначалу о том и понятия не имел. Как, впрочем, не подозревал этого и ведущий археолог окружного исторического музея Николов.

Николов хорошо знал Рогозен — большое село, лежащее средь Дунайской равнины, чуть в стороне от асфальтированного шоссе между Врацей и Козлодуем. В его окрестностях зафиксировано несколько фракийских курганов, но, как полагали археологи,— не первостепенной важности, до их обследования черед еще не дошел. Потому-то Николов и не торопился в Рогозен: попал туда лишь 2 января.

В тот день Савов и Драмкин принесли находки в кметство и стали их выкладывать из картонных коробок. Гости остолбенели от изумления. И, едва оправившись от шока, поспешили в савовский огород.

О, несчастные грядки! Возможно ли уследить, чтобы их не затоптали, когда на крошечном пятачке разом собралось столько незнакомых горожан — к тому же до крайности возбужденных! Они потребовали лопаты и давай прокладывать по соседству с канавой Савова еще одну — только куда более широкую и глубокую. А ведь хозяева здесь заблаговременно еще в погожие осенние дни и землю взрыхлили, и удобрения внесли...

Будем кратки... Первооткрыватель «рогозенского чуда» стал в Болгарии героем дня. Его фотографию напечатали газеты. В соответствии с законами республики семейству Савовых выдано солидное вознаграждение — двадцать тысяч левов. Еще сто тысяч получило село — на оборудование клуба. Иван, жена его Недка, а также его теща баба Зорка представлены к правительственным наградам — орденам Кирилла и Мефодия различных степеней.

Впрочем, не ведая еще о грядущих почестях и наградах, с начала «нашествия археологов» все трое преисполнились сознанием значимости события, чувством гордости за свою к нему причастность и стали помогать на раскопках чем могли.

А специалисты копали не спеша, разглядывая каждую горсть земли. Копали и перекидывались загадочными репликами: «Нога Филиппа сюда не ступала...», «И протоболгары вроде бы не хаживали», «Никто здесь не жил, никого не хоронили...»

В прошлом январе стояло будто «бабье лето» («цыганское» — говорят болгары). Это было очень кстати, ибо ускорило еще одно открытие. 6 января — этот день золотыми буквами вписан в историю болгарской археологии — Николов и его коллеги Спас Машов и Пламен Иванов принялись расширять траншею, и в срезе, в каких-то пяти метрах от ямки Савова, блеснул металл.

Археологи не торопились извлекать сосуд. Наоборот, еще осторожнее стали их движения. Они принялись окапывать мастерками, обметать кисточками новый сосуд, другие блюда, кувшины. Когда бережно очистили со всех сторон горку словно бы прилепившихся друг к другу сосудов, тщательно ее замерили, составили точнейший план с ориентировкой по странам света. Музейный фотограф Здравка Йолова сделала снимки с разных точек, и лишь после этого горку наконец разобрали — в ней оказалось еще сто предметов из серебра!

Богдан Николов почти без промедления обрисовал подоплеку дела:

— Клад представляет собой частную коллекцию. Ее на протяжении как минимум полустолетия собирал знатный род трибаллов. Закопана в конце IV века до нашей эры...

В основе этого заключения — познания об истории и материальной культуре балканских народов. Прокопав траншею, мы убедились в отсутствии какого-либо культурного слоя времен Филиппа II Македонского или других эпох. А то, что неподалеку есть курганы, означает: здесь простирались владения фракийского племени трибаллов, населявшего территорию нынешней северо-западной Болгарии. Среди ста шестидесяти пяти найденных предметов нет и двух одинаковых. Следовательно, это коллекция, а не большой, скажем, сервиз. Стиль чеканки по аналогии с сосудами, найденными в других местах, характерен для разных периодов IV века до нашей эры. А изображения еще не встречавшихся нам божеств, иллюстрирующие более ранние пласты фракийской мифологии, могли быть отчеканены в конце V века до нашей эры.

Таким образом, мы и пришли к выводу, что члены некоего аристократического рода на протяжении нескольких десятилетий коллекционировали художественные изделия из серебра — скупали их, где могли, заказывали искусным мастерам. Близился закат «золотого века» фракийской цивилизации: именно в этот период стали активизироваться воинственные соседи. В 343 и 339 годах до нашей эры против трибаллов предпринял походы Филипп II Македонский, причем во втором из них потерпел поражение, был ранен, лишился захваченных трофеев. Четыре года спустя его сын Александр взял реванш, а ближе к концу этого века вторглись с огнем и мечом кельты. В пору одного из этих бедствий и задумал припрятать сокровище его последний владелец. Скорее всего дело было так: ночью он упаковал свою дорогую коллекцию — в один мешок сложил шестьдесят пять сосудов покрупнее, в другой — сотню помельче, навьючил их на коня, выбрал глухое место и закопал в две неглубокие ямки. Но — или погиб, или был пленен — попал в рабство. За кладом не вернулся...

Вышеизложенная цепочка рассуждений содержит лишь первые, самые общие выводы археологов о рогозенском кладе. Главные исследования впереди.

Итак, это не просто клад. Это собрание уникальных экспонатов из частного собрания античной эпохи.

Небывалая для Врацы очередь стала, что ни день, выстраиваться на центральной площади перед большим красивым зданием окружного исторического музея, возведенным здесь несколько лет назад. Желающие собственными очами узреть поразительную находку рогозенского тракториста съезжались со всей страны. Затем сокровища временно переместили в столицу.

Болгария кладами богата, но эта находка великая сенсация даже для этой страны.

Надо сказать, что за все времена на территории Болгарии и Румынии удалось насобирать в общей сложности всего два десятка фракийских сосудов-фиалов. А в одном рогозенском кладе их сто восемь! С чеканными фракийскими кувшинами дело обстояло и того хуже — по пальцам пересчитать; а здесь их пятьдесят четыре! Короче говоря, если собрать открытые до сих пор материалы по искусству и ремеслам фракийцев, они все вместе не могут сравниться с одним рогозенским кладом.

Поправка к Геродоту

Главное в находке не материальная ценность серебряных сосудов, а поток информации о «балканской Атлантиде», зашифрованный в чеканных рельефах. Там есть геометрические орнаменты, есть и растительные — с желудями, миндалем, цветками лотоса. На одном из фиалов — возможно, греческом по происхождению — изображены Геракл и афинская жрица Авга. По рогозенским сосудам можно получить представление о многообразии мифологического зверинца: на них и крылатые грифоны с человечьими головами, и сфинксы, и кентавры, и пегасы. Неплохо представлена и реальная земная фауна: быки и кабаны, львы и гиппопотамы... А вот одна из неразгаданных мифологических сценок: две колесницы, запряженные в четверки крылатых коней с женщинами-возницами в длинных развевающихся одеяниях.

Особое внимание сразу же привлекли тринадцать сосудов с надписями греческим алфавитом: «Котис сделал», «Керсеблепт изготовил» и тому подобными. Имена типично фракийские. О смысле надписей, однако, уже разгорелись споры. Так, столичный ученый-фраколог профессор Иван Венедиктов, исходя из того, что в самом крупном из государственных образований фракийцев — Одрисской державе, занимавшей центральную часть современной Болгарии, такие точно имена носил ряд царей, утверждает, что на фиалах указано, не кто их изготовил, а чей это подарок. Врачанские же археологи больше склоняются к мысли, что так обозначали мастеров-изготовителей. Заметим, что если окажутся правы врачанцы, то гипотеза о собственно фракийском происхождении хотя бы части рогозенских сосудов будет доказана. Впрочем, в ее пользу говорят и другие аргументы.

— На одной из чаш есть изображение козла, оленя и хищной птицы с рыбой в клюве,— рассказывает Николов.— Такой же точно сюжет был запечатлен на серебряном фракийском шлеме, найденном неподалеку отсюда, у Железных ворот в Румынии (он хранится в Детройтском музее). Чем можно объяснить совпадение? Думается, только тем, что античная мастерская чеканки по серебру находилась где-то поблизости. Хотя, конечно, некоторые из экспонатов этой богатой коллекции могли быть завезены из Греции, Персии...

Дождавшиеся своего звездного часа врачанские археологи готовы дискутировать не только со столичными светилами, они бросают перчатку самому Геродоту, «Отцу истории»! Ведь тот, напомню, упрекал фракийцев в неуважении к мастерам-ремесленникам.

Впрочем, современные ученые не раз уже уличали античных авторов в неточностях; кстати, частью они могли быть порождены и неаккуратностью переписчиков. Многие считают, к примеру, что у Платона перепутаны координаты Атлантиды. У Плутарха вкралась описка в повествование о Спартаке. «Фракиец из племени номадикон» (то есть «кочевников»),— гласит его текст. Но фракийцы еще за много веков до установления римского владычества перешли к оседлой жизни. Ныне специалисты внесли поправку: Плутарха следует читать: «из племени медикон» (то есть медов, которые, как известно, обитали в долине Струмы)... Там, на окраине города Сандански, установлен монумент вождю восставших рабов. Писатель Тодор Харманджиев откликнулся на это открытие романом «Спартак, фракиец из племени медов», который успешно конкурирует в Болгарии с произведением знаменитого Джованьоли...

Естественно, не был застрахован от ошибок и Геродот. В своем утверждении о непрестижном положении фракийских ремесленников он мог опираться на какие-то конкретные факты. Но ведь в истории любого народа в любую эпоху можно встретить немало эпизодов пренебрежения власть имущих к мастеру-творцу (вспомним хотя бы мытарства великого Леонардо да Винчи!).

Но у фракийцев такое небрежение было скорее исключением, чем правилом. О том свидетельствует их неравнодушие к эстетическим достоинствам своих изделий. Трудно не согласиться с болгарским писателем Богомилом Ноневым, автором книги «Открытие неожиданного» об археологических богатствах страны. Он подметил такую особенность: «Чтобы создать побольше декоративной красоты, фракиец порой даже нарушал функциональное предназначение предметов повседневного употребления; это заметно и в женских заколках, и в конской сбруе, и в самых обычных чашах». Ныне к его словам можно добавить: «Это особенно заметно в экспонатах великолепной рогозенской коллекции».

«Дело о Рогозенском кладе» только начинается: с дотошностью детективов археологи продолжают поиск. В частности, они рассчитывают, что, проникнув в близлежащие курганы, смогут напасть на след фракийских меценатов, собравших коллекцию.

...Давайте-ка представим, что не дошли бы до наших дней следы эллинской цивилизации, что не довелось бы современному человеку любоваться Венерой Милосской, скульптурами Фидия и Праксителя. Насколько беднее были бы мы, насколько ограниченнее наши представления о прекрасном. И мы понятия не имеем, насколько уже обеднены: ведь множество произведений искусства античности, Ренессанса либо безвозвратно утрачены, либо по сей день сокрыты в подземных тайниках.

Что же касается исправлений Геродота, то, будь он жив, он бы не обиделся.

«Отец истории» был настоящим ученым.

София — Москва

Андрей Крушинский

Глядень с видом на Бабье Море

Белое море всегда манило меня. И не только потому, что было первым в моей штурманской биографии. Плавая по морю, избегаешь приземистых, густо поросших лесом мысов и островов. Просто посматриваешь на них в бинокль, когда стоишь на якоре где-нибудь в безвестной губе. Так-то и рассмотрел я однажды одно заветное место на острове Кемлудский. С него открывался вид на море с камнями-баклышами на переднем плане.

Я знал, что место это у поморов называлось «глядень»; представлял себе, как ранней весной промышленные люди наблюдали с него за морем: не упустить бы урочный час для добычи зверя, не упустить бы косяк сайки или сельди, да и непогоду вовремя заметить. Отсюда женщины и малые дети в старину провожали корабли в дальнее море, когда мужчины уходили на промысел. Здесь же по осени ждали их с добычей. Еще на глядене ставили поминальные кресты в память о тех, кто сгинул на Мурмане, Груманте или Матке — Новой Земле. Были тут и другие, «веселые» кресты. Ставили их сами промышленники как зарубку в памяти за избавление от смерти, за спасение где-то там в студеных морях...

Тот глядень я впервые обнаружил с небольшого безлесного островка — луды. И поскольку на карте луда не значилась, пришлось высаживаться на нее с секстантом и планшетом, чтоб потом в извещениях мореплавателям прочел всякий, кому надо, что есть она на свете и чтоб остерегались плавать в этом районе.

Вдвоем с рулевым мы быстро закончили съемку. Поджидая шлюпку с корабля, я принялся рассматривать остров Кемлудский. Рядом с развалинами каких-то строений на северном конце острова хорошо просматривалась открытая, поросшая кипреем поляна. Поляну окружали гладкие валуны, среди которых возвышался деревянный крест.

— Вот он, глядень,— сказал я рулевому и отдал ему бинокль.— Ты помнишь это слово из лоции Белого моря?

И тут же увидел идущий к нам баркас.

— Вот бы высадиться по пути! Но на баркасе был сам старпом.

— Какие еще кресты-глядени? — прогремел он.— Живо на борт, через полчаса снимаемся...

А безлюдный глядень удалялся, и с тех пор не знал я ничего о том памятном месте. Но обещание вернуться к нему не забыл.

Еще занимала и завораживала меня и вовсе не доступная для корабля губа в глубине Кандалакшского залива. Там, за линией Северного полярного круга, за островом Великий, пряталось за переливами и порогами Бабье Море.

«Наверно, есть у этого «моря» своя какая-то тайна, как и во всем женском племени Поморья. Могучем, счастливом племени, давшем потомкам столько умного и крепкого народа»,— так думал я тогда, уверен в этом и теперь, ибо пища, доставшаяся от поморов ученому люду, не иссякает. Она порождает ностальгию у северян, питает новое племя поморов и всех ревнителей этого края...

В такие места попасть можно лишь на лодке. Через много лет случай представился. Лодка появилась как бы сама собой, хотя какой это случай! Нет, совсем не случайно однажды мы с Евгением Смургисом оказались на ленинградском судостроительном заводе «Пелла». После памятного гребного марафона в Охотском и Японском морях (См. «Вокруг света». № 1 за 1984 г.) наша лодка «Мах-4» стала экспонатом краеведческого музея во Владивостоке, а мы оказались «безлошадными». Но мы знали, что на заводе «Пелла», славящемся своими прогулочными лодками из стеклопластика, конструкторы думают о том, чтобы на базе прогулочной лодки «Пелла-фиорд» создать хорошие гребные и гребно-парусные суда для дальних походов и отдыха. При разработке таких лодок пригодился наш опыт плавания на «Мах-4». Долго ли, коротко, но однажды — и как раз в год 125-летия журнала «Вокруг света» — администрация завода на основе заключенного договора о сотрудничестве предоставила редакции две лодки. Одна, оборудованная для сверхдальних плаваний на веслах, передавалась для испытаний Евгению Смургису. И маршрут для этого был выбран подходящий — 4500 километров на веслах от истока до устья Лены. Другую лодку с оригинальной гребной системой, мини-парусом и надежным укрытием от непогоды поручили испытывать мне. После пробного плавания по Неве директор завода Герберт Робертович Цатуров и главный конструктор лодки Валерий Иванович Попов пожелали нам успехов. И чтобы ограничиться Ладогой! Но в юбилейный для журнала год возникла идея организации Беломорской экспедиции. Так почему бы не соединить нужное для завода испытание с давней мечтой о Бабьем Море?! И доплыть туда если не под парусом, то хорошо знакомым мне способом — на веслах.

...Июльские непогоды на Севере всегда кончаются внезапно. Но ждать, когда уляжется зыбь, выглянет солнце и задует ветер нужного мне направления, можно неделями. А в этот год после пика ненастья с небывалой грозой и ливнем наступило внезапное затишье. Густой туман наползал на мыс Картеш, укрывал террасы уютной бухты, где расположились разноцветные дома Беломорской биологической станции Зоологического института Академии наук. На борту попутных судов «Даурия» и «Ладога» и на буксире за ними моя гребно-парусная «Пелла-фиорд» прибыла сюда — к месту намеченного старта. Я проложил курс к недалекой отсюда и памятной мне луде с видом на глядень. Далее путь должен лечь через шхеры губ Красной и Кузокоцкой в пролив Великая Салма. Там, за линией Северного полярного круга, ждало меня Бабье Море...

Все три дня ожидания погоды на Картеше не пропали впустую. Все, что здесь есть, чем здесь живут и о чем думают, я, кажется, знал теперь доподлинно. Еще на борту «Ладоги» — научного суденышка станции — познакомился с организаторами мидиевого хозяйства. Именно хозяйства, а не плантации, как пишут нередко, имея в виду эту отрасль марикультуры.

Эдуард Евгеньевич Кулаковский — поборник идеи искусственного выращивания мидий — рассказывал мне историю всего дела четко, по пунктам, со страстью профессора, не терпящего посредственных слушателей. А у меня, пока внимал его словам, зрела мысль: хорошо бы увидеть все своими глазами.

И вот мы на знаменитых мидиевых полях. Кулаковский балансировал на зыбких плотах, поднимал тяжелые связки с мидиями, пока я искал его в рамке фотокамеры. Я видел и постигал непостижимое. Мидия... Какая-то ракушка из двух створок, с каким-то содержимым... И этому посвятить жизнь? Непостижимо. Я преклоняюсь — нет, не перед связкой ракушек-мидий, а перед мечтой, повязавшей человека на всю жизнь. Даже служебный «корабль» ученых — гребная лодка того же ленинградского завода «Пелла» — носил имя «Велигер». По-латыни — это парусник. Так называется и одна из стадий в развитии мидии, когда она беспечно парит в толще воды. Парит, чтобы затем стать пленницей людей, опустивших в воду с плота трехметровый капроновый трос. Ученые называют его субстратом. Он-то и станет для скитальцев-велигеров мертвым якорем на всю жизнь.

— Минимум триста тонн с гектара — такова урожайность мидиевого поля,— Кулаковский обвел рукой все невеликое пространство подводной нивы,— при этом сто тонн высокосортного, деликатесного мяса.

— А где же расположить эти капризные гектары, даже сотни гектаров, и кто будет пасти это прикованное к тросам стадо?

— Специалисты Севрыбы уже осваивают подводные акватории в губе Чупа и в районе Сонострова. Это самые северные очаги марикультуры в нашей стране. Сколько там миль до Полярного круга?

Теперь Эдуард пытает меня.

— Всего тринадцать,— отвечаю я без запинки.

— Ну, вот,— не отреагировав на мои слова, продолжает ученый,— а теперь о главном. Марикультура здесь не только вклад в решение Продовольственной программы. Мы надеемся на социальные сдвиги в регионе, на возрождение покинутых сел Поморья... Вы знакомы с книгой Максимова «Год на Севере»? — после некоторой паузы спрашивает меня Кулаковский.

— Да, конечно,— поспешил я с ответом. Получилось так, как если бы я сказал: «Обижаете, с собой вожу».

— Так вот, Максимов любил повторять присловие поморов-онежан, «Море — наше поле». Нынче связь с этим полем утрачена, и мидии помогут ее возродить...

Три-четыре гребка — и лодка ушла от причала, провожавшие и мыс Кар-теш скрылись в тумане. Зыбь как-то незаметно навалилась на лодку. Видимость — нулевая. Что-то внутри соскочило, загремело, поехало. Мысли о выживании мидий в этой холодной неуютной стихии сразу исчезли — я занялся собственным выживанием. Собрался, подтянулся, все в лодке закрепил по-походному. Со мной — мой замечательный компас, карта в полиэтиленовом мешке, а за кормой — буруны, отчуждение и враждебность. Уняв волнение от безмолвного обращения к морю: здравствуй, перестань дурить и все такое прочее, я не удержался и добавил уже вслух: «И откуда этот чертов туман взялся?» Перспектива увидеть «свою» луду в тумане меня совсем не устраивала, тем более что случится это около полуночи. А как же фотографии? Но все дальнейшее было так, как обычно: развитию грустных мыслей мешала быстро меняющаяся картина моря. Нужно было прислушиваться, как волна ударяет в нос, и, может быть, принимать решение об уходе под берег. Либо, напротив, на удар этот отвечать равнодушием. Такое упрямство иногда помогает. Вот и теперь чувствую, как удары слабеют, и снова слышно журчание воды за кормой. Все это значит, что лодка вошла под прикрытие невидимой в тумане луды, хотя и далекой — видно по карте.

— А, однако, подействовало,— спешу поделиться этой новостью с окружающим меня безмолвием. Снимаю лишнюю одежду и принимаюсь грести, как на финише гребной гонки...

Остров Кемлудский, тот самый, на котором «мой» глядень, теперь стал заповедной территорией. Невзирая наволны, вытягиваю шею и изо всех сил стараюсь понять, что же там, на месте прежних развалин. Благо теперь видимость улучшилась, и на севере показалось полуночное солнце. Безобидные на глубине валы зыби у берега закрутились, забелели гребнями. Продолжаю приближаться к берегу.

Но что это? На месте прежних развалин стоит вполне добротный дом со всякими пристройками. Да это же кордон! О нем мне говорили на биостанции. И я стал искать глядень и крест. Или ракурс был другой, а скорее буруны над близкими отмелями беспокоили меня, и я было уже совсем решил уйти под берег, к югу, чтобы отстояться до утра, как вдруг за гребнями пляшущих волн у какого-то подобия слипа-подъемника для лодок с поперечинами-бревнами вижу человека. Он просто наблюдал, как «Пелла» гарцует среди волн.

«Ясно,— догадываюсь я,— человек и не помышляет, что я прорвусь к бухте». Я же думаю о том, как преодолеть разгон валов раньше, чем они выбросят лодку на камни. Уловив момент, на гребне очередной волны, перемахнувшей намойну, влетаю к началу слипа. Тут уже вдвоем, поспешая, спасаясь от очередной волны, слегка окатившей нас, подталкиваем лодку к середине слипа.

— Примете на ночлег?

Человек ответил щедрой улыбкой.

Потом мы познакомились, и добрый встречный оказался лесником Юрием Клоковским. А утром, стоя на свежем ветру, я уже любовался крутыми каскадами гляденя и старинным, добротным, к тому же «веселым» крестом. Но было отчего-то грустно. Куда же подевалось «несметное множество крестов» по берегам и коргам? Это все из той же книги Максимова «Год на Севере», кстати, недавно переизданной в Архангельске и уже ставшей редкостью. Хочется сказать здесь доброе слово о поморских крестах: большинство из них были знаками-обозначителями. Крест служил маяком. Его довольно тщательно ориентировали: читающий надпись на кресте стоял лицом к востоку, и, значит, плоскость креста располагалась вдоль меридиана, а поднятый конец нижней косой перекладины всегда показывал на север. Еще кресты были подобны верстовым или заявочным столбам. По ним узнавали расстояние до жилья и кто рубил крест. Кстати, часто они ставились просто так, чтобы удаль да мастерство показать, посостязаться в грамоте да сноровке, отблагодарить провидение за удачный промысел. Времени для этого хватало. В ожидании попутного ветра поморы, не в пример ныне ждущим у моря погоды, картами да пустозвонством не занимались. Пилили, строгали, разными поделками украшали даже случайную стоянку на дальнем острове. Вот почему на безлюдной косе или низменной луде подчас встречались подлинные шедевры поморского рукоделия. «Сплошь почти и без исключения грамотный и толковый край» — так писал С. В. Максимов в 1859 году.

Известный сказитель Борис Шергин — автор поморских былей — точно подметил неутомимость и тягу к делу своих земляков: «Дай телу принужденье, глазам управленье, мыслям средоточие, тогда ум взвеселится, будешь делать пылко и охотно, чтобы родилась неустанная охота к делу, надо неустанно принуждать себя на труд». Прекрасные слова!

«День хорошей погоды и свежего ветра. Испытание паруса» — так я пометил в своем походном дневнике этот день.

Бросил последний взгляд на Кемлудский, на глядень, на Юрия, все еще стоявшего у слипа. Узким проливом между островом и материком я проходил в малую воду.

В Красной губе потянул северозападный ветер, и весь день я отдал парусу, испытывая ходовые свойства лодки. После полудня, когда разыгравшийся бриз поднял волну, лодку на лавировке стало бить и заливать, я снова сел за весла и долго выгребал к мысу Кузокоцкий. К ночи, отстоявшись на якоре в уютной бухточке, заметил, что ветер стих. Передумал ночевать и, словно обманывая неведомого мне ветродуя, вытащил кошку-якорь из зарослей ламинарий и бодро погреб навстречу скользящему вдоль горизонта солнцу... За мысом бросил весла на воду и сразу обнаружил, что встречное течение сменилось на попутное. Лодка скользила прямо в узкий провал между двумя островами. Рядом тянулись по берегу безмолвные, густо подсвеченные закатным светом валуны. Море щедро отражало срез берега и самое небо, нещадно ломая в жидком зеркале золотистые стволы сосен... Шхеры в губе Кузокоцкой! Как я мечтал о встрече с этим дремучим нагромождением камней и леса, красного гранита и заколдованных бухт. А названия островов! Покормежный, Кокоиха, Березовый, Еловый, Кастьян... Увлекшись, я забыл об отдыхе и все приглядывался в поисках мест промысловых строений, гляденей, вплотную скользил у прибрежий, густо усеянных камнями. «Костливые» берега — как называли их поморы — окружают едва ли не каждый островок, которым несть числа. Близился прилив, а вместе с ним и встречное течение. «В конце концов его лучше переждать»,— подумал я и сам себе отдал команду стать на якорь. Швырнув кошку прямо в заросли морской травы зостеры и набросив угол чехла на окна каюты от бьющего в глаза света, тут же провалился в забытье. Часа через три проснулся от резкой качки. Лодка как мячик плясала на мелких волнах от сильного восточного ветра. Неслись над головой темные тучи. Все же я нашел силы удержаться от соблазна тут же поставить парус и помчаться с попутной волной. Вытащил циркуль и карту. Достал из непромокайки дневник. Сделал записи... От места моей случайной ночевки у острова Лушов до линии Северного полярного круга оставалось семь миль! А там и рукой подать до Беломорской биостанции Московского университета. Там и Бабье Море. Там и конец испытаниям...

Под стать моему желанию улучшилась погода. Вот справа открылся небольшой маячок Величаиха и сам остров Великий. Самый большой из всех островов Кандалакшского залива. А может, великий от своего общения с Полярным кругом. Как-никак на него первого после материка «наваливается» круг своей бестелесной значимостью.

Вместе с ветром часто на гребне попутной волны неслась моя лодка под парусом, делая не меньше трех узлов, что не так уж мало для ее размеров. И бурун за кормой никак не меньше того, что «давал» я при образцовой, показной гребле. Вот и вступил я на линию Полярного круга и лег на курс вест. Небо было таким же тяжелым, угрожающе срывались первые крупные капли. В круглом глазе компаса отражалась вся северная часть горизонта, наполовину прикрытая скалами и лесами Великого. Промелькнул в сотне метров кордон Лобаниха. Красный домик лесника светился, невзирая на пасмурность, а из-под домика каскадами вырывалась гранитная река, похожая на застывший лавовый поток...

На биостанции МГУ меня приветливо встретила Нина Леонтьевна Семенова. Как заместитель директора биостанции, она организует практику студентов, научную работу преподавателей, аспирантов, и не только из МГУ, сюда приезжают студенты и ученые из многих стран. Еще она управляется с катерным флотом, заведует библиотекой, ведет научную работу студентов с кафедры зоологии беспозвоночных и... Впрочем, пока я видел в ней директора гостиницы «для посторонних». Короче, крыша над головой и общение со студентами в столовой мне были обеспечены на все время очередной непогоды. А вот об интересующем меня Бабьем Море удалось поговорить только вечером. Нину Леонтьевну искать не надо. Достаточно выйти на «пятачок», немного посидеть перед новым аквариальным корпусом — и она является перед глазами.

— В Бабьем Море очень интересная донная фауна, особенно в глубоких ямах. Это главное из того, что я могу сказать об этих заповедных четырех тысячах гектаров. Помню, как восхищалась им, когда двадцать семь лет назад писала диплом «Донная фауна Бабьего Моря». Звучит, не правда ли?..

Потом я изучал книжный фонд библиотеки, интересовался историей необычного названия «моря» и других географических объектов с названием «бабий». Все прежние сведения подтверждались. Если Бабий остров, то совсем немудрящий, маленький, незаметный. Если Бабий Нос, то нос короткий, расплющенный, что ли. Если речка, то мелководная, как пить дать! Вот в этом-то и дело. Оказывается, что мелководную бухту проще всего назвать бабьей: значит, как поясняют некоторые топонимические справочники, «баба вброд перейдет». К моему удивлению, оказалось, что Бабьих «моря» здесь два. Некоторые говорят, что больше. Одно из них то, к которому я стремился,— обширный и мелководный залив. По преданию, эта губа стала Бабьим Морем неспроста. «Море» это было рыбным, и на промысел сюда ходили женщины и дети. Кормить-то семью надо, пока мужчины промышляют где-то за тридевять земель. Когда явится кормилец и явится ли? Коль возвернется, так не придется ли за долги его расплачиваться рыбой, добытой нелегким трудом в этом Бабьем Море? Вот и ставили рыбные тони да коптильни, сети и невода настораживали сноровистые поморки с малыми детьми. Потому и возвращались бородатые и просоленные морем мужи не к пустым очагам, а к семейной чаше, пусть и неполной...

Другое «море» — совсем малое — есть на острове Лодейном, в вершине Кандалакшского залива. Это всего лишь озерцо, к тому же солоноватое: с моря вода в приливы сочится. Ходи себе, лови рыбу чем хочешь — никуда она не уйдет. А остров мал да приземист. И рядом такие же островки, и до берега, до дома,— рукой подать. Потому озерцо тоже Бабьим Морем прозвали. По мелкости, значит, по недальности. Мужик объявится в таком месте — засмеют бабы. Вот и весь сказ, а поклониться тем поморкам совсем не грех. Родительницами да кормилицами были...

К ночи, когда после долгой непогоды над Великим показалось солнце, я вышел на берег пролива у биостанции. Под стальным стеблем похожего на ромашку ветряка, на самом берегу, был свой, местный глядень со старым деревянным крестом и, конечно же, с видом на пролив, заповедный остров и уходящую к востоку гладь моря. А на западе, за невысоким мысом Великого, начинался пролив, ведущий в Бабье Море.

В урочный час, чтобы поспеть к попутному сливу на Городецком пороге, я прощаюсь с биостанцией. Налегая на весла, рассматривал первозданные берега Великого и с каждым поворотом чувствовал, как отлив увлекает меня в воронку Бабьего Моря. А вот и сам порог. Правильнее его назвать бы переливом: местные жители слегка склонны преувеличивать все в лучшую, большую или страшную сторону. Пронесшись над порогом, лодка очутилась в южном конце обширного бассейна. Это и было Бабье Море. Справа на мыску я увидел крошечный плавпричал. И вот уже меня встречает Петр Григорьевич Губичев — лесник Городецкого кордона.

— Какой тут глядень,— в ответ на мои расспросы Губичев только головой покачал.— Глядень, верно, на матерой земле должен быть. Оттуда и порог, и само море видно лучше. Море обходить будете — острова не тревожьте. Гаги там нынче хорошо загнездились.

Это уже напутствие для нас троих. Дело в том, что здесь по договору с заповедником работала группа подводников-аквалангистов клуба «Океан» при МВТУ имени Баумана. С руководителем группы Александром Роговым и его помощником Александром Аристарховым мы и намеревались совершить «кругосветку» по Бабьему Морю и заодно испытать лодку с полной нагрузкой.

Часа через два, когда все уже ощутили усталость от работы на веслах, мы обнаружили на западном берегу моря высокий лесистый мыс. Здесь в прошлом наверняка могли стоять избы. Остатки строений, если они и были, стерло время и густая поросль сосняка. Не будь этого леса на самом мысу, усеянном крупными валунами, глядень был бы отменным.

Мы долго стояли на новоявленном глядене, вбирая в память безмолвную гладь Бабьего Моря с грибками-островками. Казалось, за этими мысами, островами, за каждым прибрежным кустиком и травинкой все живое нетерпеливо ожидало нашего ухода... На дальнем, северном конце «моря» мы поставили парус и тихо скользили близ странных луд и островков, остро чувствуя запах хвои и медовый настой цветущих трав.

— Скажи-ка мне, Бабье Море,— неслышно спросил я все безмятежное пространство,— давно ли ты видело парус на своем просторе? Где твои карбасы и шитики? Где твои славные рыбачки, давшие тебе это дивное имя?..

Мыс Картеш — пролив Великая Салма — Бабье Море

Василий Галенко, штурман дальнего плавания

Подводными тропами

Лагерь мы разбили у Городецкого кордона. Вокруг — нетронутый сосновый бор, а прямо перед глазами — Бабье Море с зелеными шапками островов и островков. Заповедную тишину нарушают лишь шум близкого порога да переругивание чаек, ссорящихся из-за пойманной рыбешки. Над самой водой в бреющем полете молчаливо и деловито тянутся на кормежку гаги. Их силуэты четко вырисовываются на фоне прозрачного неба, подсвеченного незаходящим солнцем.

Как и зачем мы оказались здесь, в Кандалакшском заповеднике, на берегу Бабьего Моря? Еще осенью 1985 года аквалангисты клуба «Океан» Московского высшего технического училища имени Баумана и отдел науки управления Кандалакшского заповедника заключили договор о творческом содружестве. Дело в том, что работа Кандалакшского заповедника, созданного в начале 30-х годов для охраны гаги обыкновенной (См. очерк Л. Чешковой «Берег, я — остров...».— «Вокруг света» № 6 за 1985 год.), сегодня сильно разрослась и усложнилась. Теперь его сотрудники занимаются охраной и изучением всех биологических сообществ, живущих как на суше, так и в море. И здесь без подводных исследований не обойтись. Летом прошлого года нашу первую группу уже встречали в Кандалакше. Тогда же заместитель директора по науке Всеволод Николаевич Карпович и ихтиолог Андрей Телегин поставили перед нами задачу: провести подводные работы, исследуя поведение и кормовую базу придонных рыб Бабьего Моря.

Андрей Телегин, наш научный руководитель, составляя программу исследований, понял, что без акваланга ему будет трудно познать подводный мир. Поэтому он добился командировки в Москву, в Центральный морской клуб ДОСААФ, и закончил там курсы легководолазов-профессионалов. Встречал нас Телегин полный надежд и желания поработать вместе с бывалыми подводниками.

Бабье Море — это залив с двумя проливами, отгороженный от моря островом Великий. Размеры акватории 13 на 9 километров. Мы прошли в «море» Городецким, южным порогом, который менее коварен, а вот Купчинский, северный,— более крут нравом, с отвесными берегами, стремительным течением, и ходить по нему на «Прогрессах» отваживаются только отдельные смельчаки.

Мы будем работать у берегов острова Великий: идти с юга на север до Купчинского порога. А пока обживаем лагерь и готовим первый разрез — его проведем прямо от берега, от маленького бревенчатого причала Городецкого кордона.

Бабье Море мало изучено. Лишь в 1959 году провели здесь сотрудники МГУ две грунтовые — бентосные съемки, работали они с помощью дночерпателей и драг. Из их отчета мы знаем, что глубины в заливе в основном небольшие — 10—12 метров. Но есть в средней части «моря» загадочная ямка: глубина там доходит до 36 метров, а температура до минус 1°С, что при средней летней температуре водоема плюс 12—14°С значительная аномалия. Да и соленость там иная. В яме этой сплошная темень — от тончайшей взвеси ила. Нет в ней течения, и вода не перемешивается. Вот бы нырнуть туда!

Знаем мы и кто живет в Бабьем Море: беломорская треска и бычок-керчак, речная камбала и сельдь, навага и колюшка, кольчатая нерпа и медузы, многочисленные моллюски; на дне произрастают разнообразные водоросли. Все это нам надо под водой увидеть, разглядеть, запомнить количество животных и растений на изучаемой станции — одной из десяти точек каждого разреза. Мы должны разглядеть и зарисовать под водой, какие обитатели «моря» живут рядом друг с другом, сколько их там, какие мирно сосуществуют, а какие враждуют...

Вместе с Андреем Телегиным уточняем методику работ, проводим разведочные погружения, выясняем возможности проведения подводной кино- и фотосъемки и, наконец, проверяем водолазное снаряжение. Почти все готово, и вся водолазная техника работает нормально, и ребята в форме. Не отстает от бывалых водолазов и Андрей, он нетерпелив и рвется под воду, но не готова еще специальная оснастка: надо разметить шнуры-визиры, обозначающие разрез. Для этого наш лучший аквалангист, студент четвертого курса института Игорь Парфенов, возится со стометровым капроновым шнуром, разбивая его на десятиметровые участки. Это будут станции, на которых аквалангистам, плывущим вдоль шнура, необходимо будет останавливаться и фиксировать все увиденное. Игорь работает легко и весело: чувствуется армейская школа и добрый, покладистый характер. Он растянул шнур среди разлапистых сосен, окруживших палатки, и, напевая, подвязывает бирки из пенопласта, клеит на них номера и отмечает каждую станцию еще и красной лентой, привешивая к ней груз: лучше будет видна на темном дне. Игорь уже побывал в двух подводных экспедициях — на Японском море и на Белом, в Чупинской губе.

Рядом с Игорем работает Василий Конопатов, он у нас на должности старшего инструктора и отвечает за безопасность погружений. Уже три года, как Василий закончил вуз и очень гордится своей специальностью: может рассчитать и спроектировать любой объектив. На мой широкоугольник смотрит снисходительно. «Если откажет механизм прыгающей диафрагмы, мы его мигом починим»,— говорит он. Не каждый инженер еще и умелец, работающий за верстаком, а Василий успел доказать свое умение: починил оптику у кинокамеры, которую возьмем под воду.

Конопатов мастерит и планшет для записей под водой. Пластмассовую пластину он размечает на десять столбцов, каждый для соответствующей точки разреза. В эти графы подводный исследователь будет заносить условными значками всех увиденных обитателей морского дна на каждой станции. У него с Игорем возник спор: как лучше закодировать бычка и камбалу, что легче запомнить здесь, на берегу, и вспомнить там, под водой: кружок или треугольник? Василий бывалый подводный пловец, участник многих экспедиций нашего клуба и знает подводных обитателей и Японского и Белого морей. Мне интересен их разговор, но лучше все же узнать мнение специалиста, и я отыскиваю Андрея; втроем они еще более горячо заспорили, но все же пришли к согласию.

Мы с напарником по подводной съемке — Александром Аристарховым — колдуем над подводными фотобоксами, спроектированными для широкоформатных аппаратов. Система Александра более универсальна, она дает возможность снимать подводные объекты с близких расстояний и на удалении. Две лампы-вспышки он может передвигать и поворачивать в любых направлениях, а у меня одна лампа жестко смонтирована и прикреплена к боксу, зато вторая лампа съемная и может быть перенесена к снимаемому объекту. Я буду снимать с такой осветительной системой впервые.

Наконец настал час первого разреза. От берега на лодке заводим шнур в сторону безымянного островка, отстоящего от причала метров на двести с лишним. Два буя обозначают начало и конец разреза. Теперь все готово, и в воду идут Игорь и Василий. Оба в «мокрых» костюмах, и их блестящие черные шлемы хозяйская лайка принимает за головы тюленей — лай долго не смолкает...

По традиции проводить ребят под воду — первое рабочее погружение! — выходят все члены экспедиции. С нетерпением ждем на берегу их возвращения. Вот наконец показались черные головы над синей водой. Водолазы делятся впечатлениями и рабочей информацией. Оказывается, что мельчайший ил, поднимаемый ластами плывущего по нижнему горизонту аквалангиста, напрочь лишает возможности второго, плывущего над ним, наблюдать за разрезом. Кроме этого, выясняется, что животный и растительный мир обилен лишь у прибрежного склона. На ходу меняем тактику обследования: сосредоточиваем свои усилия на изучении прибрежной зоны; решаем, что оба пловца будут теперь плыть на одинаковом удалении от дна, осторожно, чтобы не поднимать муть. Дальнейшая работа показала, что плыть слишком высоко над проложенным шнуром тоже нерационально: ухудшается видимость, можно пропустить затаившихся в грунте придонных рыб.

За три недели пребывания на Бабьем Море наша группа сделала 46 разрезов, описав на каждом по десять станций, а это совсем немало, если учесть, что некоторые работы по просьбе Андрея повторялись.

О результатах съемки мы узнавали после многочасовых бдений в маленькой баньке, в которой устроили лабораторию. Александр весь извелся, добиваясь необходимых температурных режимов для проявления слайдов. Мы протапливали печь в бане, которая безжалостно дымила, подогревали на примусе растворы, промывали в ведрах обрабатываемые пленки, пытаясь профильтровать воду до нужной чистоты. Окунув в ведра мокрую ленту и держа ее там двумя руками, мы давали возможность полчищам комаров безнаказанно нападать на нас. Приходилось терпеть... Воду цвета кофе черпали из ямки-колодца, в котором плавали кусочки коры и листья, и Александр удивлялся, как при таких условиях мы еще получаем хоть какое-то изображение.

В основном выходили вполне приличные пленки, но на некоторых вместо снимков пустыми глазницами белели загубленные кадры, и, увы, это была не вина обработки. Нередко отказывали затворы наших дорогостоящих аппаратов, выпускаемых киевским заводом «Арсенал». И если бы это случалось только в последней поездке! Досадно и горько говорить о таких вещах, но ведь подготовка к экспедиции идет заранее, первое погружение ждешь иногда по нескольку месяцев, везешь за тридевять земель дорогой и, судя по рекламе, первоклассный фотоаппарат, а в результате — загубленные кадры! Я выговорился здесь разом, за многие годы и, к сожалению, отмечаю, что у меня не было ни одной экспедиции, в которой бы аппараты типа «Салют» не подводили.

После завершения работ на Бабьем Море мы перебазировались на морскую сторону острова Великого, к кордону Лобаниха. Здесь, в проливе Великая Салма, наши новички смогли познакомиться с настоящими морскими глубинами, живым дыханием Беломорья. Погружения в этот раз были разведочными: основные работы здесь Андрей запланировал на будущий год.

Ныряя у скал Кони, отвесно уходящих в прозрачную голубую воду, мы, ветераны, старались уступить молодым очередь при погружении, заряженный воздухом акваланг или разведанное интересное местечко. Дело в том, что с воздухом на Лобанихе у нас было туго: громоздкую компрессорную установку мы вынуждены были оставить на Городецком кордоне, а закачанные баллоны привозил Андрей на моторке.

Новички-аквалангисты не покидали подводный мир добровольно; Конопатов строго следил за временем их пребывания в воде и только удивлялся, вытаскивая каждого почти силком на поверхность: при проверке оставшегося давления в акваланге оказывалось, что у всех оно было на пределе. Мы знали, что дышать на глубине при таких параметрах еще можно, но дело это уже «тугое».

Самый активный из молодых — Юрий Карманов,— вынырнув при последнем погружении, сказал: «Наконец-то настоящее море увидел, уезжать не хочется...» И, упаковывая снаряжение, он уже строил планы следующей поездки.

Наша группа уезжала, многим ребятам надо было проходить практику — их ждали заводы и институты, а на смену нам уже готовилась приехать вторая, а за ней и третья группы аквалангистов. Андрею Телегину предстояло хлопотное и суматошное время встреч, напряженной работы и, наконец, подведение первых итогов обследования Бабьего Моря.

Остров Великий

А. Рогов

Змей с оранжевыми драконами

В уютном холле Дома дружбы с народами зарубежных стран, у камина, расписанного по мотивам русских сказок, группа кампучийцев внимательно слушала стоявшего ко мне спиной коренастого мужчину в голубой рубашке. Я мельком глянул в их сторону, и в этот момент. Он обернулся.

— Боря? Ты?

На лице Уч Борея появилось такое изумленное выражение, что стало понятно: его уже давно никто не называл этим русским именем.

— Володя?

Мы обнялись. Уч Борей почти не изменился с того времени, когда был в Москве на стажировке и с чьей-то легкой руки его прозвали Борей. Только в иссиня-черных волосах появилась седина.

Спутники Уч Борея, чтобы не мешать нашей встрече, деликатно отошли в сторону. Выждав некоторое время, они пошептались, и от группы отделилась худенькая кареглазая девушка. Она робко приблизилась к нам, почтительно поклонилась и затем с извиняющейся улыбкой что-то тихо сказала Уч Борею. Тот так же тихо ответил. Девушка смущенно потупила взор, опять поклонилась и вместе со всеми направилась к выходу.

— Какая славная девчушка, только слишком уж нерешительная,— заметил я.

— Нерешительная? — усмехнулся Уч Борей.— Где ты видел, чтобы «слишком уж нерешительных» награждали орденом Защиты родины.

— Так будет надежнее, так будет надежнее...— словно убеждая себя, шептал старик, и грубая веревка больно врезалась в запястья Тхи.— Теперь ноги...

Он прикрыл лежавшую на полу девушку грязной циновкой. Потом вытащил из-под груды тряпья карабин и выскочил из дома.

Тут же громко хлестнул винтовочный выстрел, раздалась автоматная очередь. Затем донесся шум борьбы, хриплые выкрики.

Девушка кое-как выползла из-под циновки. Сквозь щели в занавеске из бамбука она увидела, как несколько парней в пятнистых костюмах американских десантников привязывали старика к толстому дереву.

— Его надо полечить иглотерапией,— ухмыльнулся мужчина в черном с красной головной повязкой.— Говорят, здорово помогает от глупости.

Окружавшие главаря парни встретили «шутку» подобострастным смехом. Один из них, совсем еще юнец — не старше шестнадцати,— с готовностью вышел вперед. Положив базуку на траву, он привычным движением воткнул в тяжело дышавшую грудь старика острый побег бамбука... От боли тот широко раскрыл разбитый рот, на рассеченных губах вздулись кровавые пузыри.

— Бандиты,— из последних сил прохрипел старик.

Тхи в ужасе отпрянула от занавески, нечаянно опрокинув алтарь предков — ритуальный столик, на который ставят таблички с именами умерших.

— В хижине кто-то есть! — испуганно вскрикнул юнец, истязавший старика. Он подхватил с земли базуку и наставил ее на дверной проем.

— Эх ты, трус! Дрожишь от шороха крысы. Иди посмотри, что там,— презрительно процедил главарь.

Побледнев, тот выхватил у стоявшего рядом автомат и, пригнувшись, подкрался к входу. Длинная очередь срезала бамбуковую занавеску. Только после этого юнец шагнул внутрь. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел забившуюся в угол Тхи. Схватил ее за худенькие плечи и пинком вытолкнул из хижины.

Необычная пленница заинтересовала главаря,

— Кто тебя связал?

Тхи молча повела глазами в сторону старика.

На лице главаря промелькнуло удивление. Он хотел что-то спросить, но тут подошел его помощник и, вытянувшись, доложил:

— Жители собраны на ярмарочной площади. Но их очень мало. Мы обшарили все пайотты (Пайотты — дома на сваях, традиционное жилище кхмеров.) — они пусты.

— И раненых нет?

— Ополченцы унесли их с собой,— опустил голову помощник.

— Если это повторится еще раз...— главарь угрожающе хлопнул по висевшей на поясе кобуре.— А сейчас, Пел, давай всех сюда. Подталкивая дулами автоматов, полпотовцы пригнали человек тридцать, в основном стариков и женщин с детьми. Пленники хмуро, с неприязнью поглядывали на парней в пятнистых костюмах, столпившихся вокруг дерева с безжизненно обвисшим на веревках телом старика.

— Вот полюбуйтесь: этот вьетнамский шпион хотел убить бедную девушку,— главарь показал на все еще лежавшую связанной Тхи.— Но мы подоспели вовремя и освободили ее.

Над толпой повисла тяжелая тишина. Все они хорошо знали и любили старика. Если уж сам «дедушка Туш», который за свою жизнь и мухи не обидел, связал ее, значит, было за что. Да и зачем она появилась именно здесь, рядом с таиландской границей?

— Да развяжите же наконец бедняжку! — последовал запоздалый приказ.— Успокойся, сестра. Мы не дадим тебя в обиду! — главарь угрожающе потряс над головой автоматом.

Он окинул взглядом деревню. Между крытых тростником хижин сновали полпотовцы в поисках поживы, хватали все, что представляло хоть какую-нибудь ценность. В это время послышались выстрелы.

— Быстро уходим. Все найденное продовольствие навьючьте на тех, кто покрепче,— махнул главарь в сторону крестьян.— Стариков оставить — пусть передадут всем, что у нас с врагами революции разговор короткий. Женщин — в голову колонны: пойдем напрямик, через минное поле.

Шли гуськом. Солдаты старательно выдерживали дистанцию, чтобы ненароком не задело осколками. Когда перешли границу, из семи женщин уцелело только трое...

— Что за девушку вы нашли в деревне? — поинтересовался после обычного рапорта у старшего группы Меак Кхеун. Ему подчинялась вся вооруженная охрана лагеря, и поэтому он имел обыкновение выслушивать подчиненных, сидя в древней камбоджийской позе «царского отдыха»: боком к столу, согнув правое колено, а левую ногу опустив на землю.

— Она утверждает, что активно помогала нам, а когда пришли «солдаты Хенг Самрина» (Так полпотовцы называют бойцов Народно-революционной армии Кампучии.), ей пришлось скрываться. Мне кажется, девушке можно верить. Не зря же старик связал ее. Видно, выследил и хотел потом выдать.

— Это еще ничего не значит. Ну да ладно, Сай Мон займется ею...

На следующий день Сай Мон нашел девушку на пустыре в окружении чумазых ребятишек. Она сидела на земле и ловко скрепляла тонкие бамбуковые палочки.

— Что ты тут делаешь? — насупив брови, сердито спросил Сай Мон.

— Воздушного змея.— Тхи даже не подняла головы от своих прутиков.

— Змея?! — изумился Сай Мон.— Зачем?

— А тебе какое дело? — Заметив, что ребятишки разом притихли, Тхи наконец-то посмотрела на подошедшего.— Слушай, ты... Сай Мон!

Парень растерянно захлопал глазами:

— Откуда ты меня знаешь?

— Так ведь ты же из нашей деревни! Твой отец еще был у нас деревенским военкомом, верно? Небось теперь он большой человек?

— Нет,— глухо проговорил Сай Мон.— Отца направили в другую деревню проводить чистку... Больше я его не видел.

Ночью Сай Мон долго ворочался, а когда наконец заснул, его преследовали кошмары. Нескончаемой вереницей тянулись изгнанные из родных мест горожане. Истощенные, с потухшими глазами, они, как муравьи, ползли к краю глубокого рва, вырытого неподалеку от деревни...

Затем Сай Мон увидел себя на вышке, построенной на краю деревни. В быстро сгущавшихся сумерках смутно проступали силуэты хижин. В голове Сай Мона еще звучали жесткие слова приказа Меак Кхеуна: «Смотри внимательно! Если заметишь костер или хотя бы дым, бей тревогу». Подростка распирало от гордости: ему доверили выслеживать врагов революции! Наступила ночь. Тишина. Но вот рядом с шестым пайоттом на миг замерцали искры. Вскоре оттуда потянуло дымком. Сай Мон выполнил приказ. Утром эта хижина опустела.

Юноша проснулся в холодном поту. Проворочавшись с полчаса, оделся и вышел на свежий воздух. Он и сам не заметил, как оказался возле жилища Меак Кхеуна, похожего на большой сарай для рисовых снопов. В лагере мало кто знал, что соломенная крыша и сплетенные из тростника стены скрывали железобетонный бункер. Сквозь неплотно задернутую занавеску из мешковины пробивался свет.

И тут до него донесся голос Меак Кхеуна:

— ...Ты что, не понял? Такую возможность нельзя упускать. Поэтому выдачу пайков прекратить. Если кто и подохнет с голода, неважно. А все продукты немедленно отправьте в Нонг Мак Мун. То, что цены упали, ничего.— Послышался приглушенный смех.— Ради конечной цели иногда следует идти и на убытки. Главное — они должны убедиться, что нам жрать нечего...

Сай Мону показалось, что за домом метнулась чья-то тень. Юношу словно током ударило: если кто-то увидит его у раскрытого окна, подумает еще, специально подслушивает. Крадучись, стараясь не шуметь, он стал пробираться обратно к себе.

Ночной разговор никак не укладывался в голове Сай Мона. Чтобы спокойно поразмыслить над услышанным, он направился к противотанковому рву, где обитателям лагеря запрещалось появляться под страхом смерти.

Узенькая тропинка вывела юношу к небольшой прогалине в зарослях бамбука у края рва. То, что он увидел там, заставило поспешно отступить назад: перед ним оказались Меак Кхеун и Тхи. Краска обиды залила лицо. Значит, начальник не надеется на него, раз решил сам заняться этой девушкой.

— ...Откуда ты знаешь пароль? Говори правду. Помни, мы шутить не любим.— Меак Кхеун крепко держал Тхи за плечи.

— Меня послал Пхан.

— Где он сейчас?

— Ему пришлось здорово поколесить, запутывая следы. Теперь скрывается неподалеку от города Пуок. Людей у него почти не осталось. Пхан просил передать, что груз нести некому.

— Сегодня же отправишься к Пхану и скажешь... Хотя нет.— Меак Кхеун принялся нервно кусать ногти.— Пока останешься здесь. Думаю, он еще потерпит несколько дней... Да, а почему ты сама сразу не пришла ко мне?

— Когда имеешь дело с такими вещами, нужно точно выполнять приказы.

— Какими вещами? — насторожился начальник.— Ты знаешь, о чем идет речь?

После минутного колебания Тхи прошептала:

— Оружие...

Начальник поспешно зажал ей рот ладонью.

— Никому ни слова. Ко мне не подходи. Когда понадобишься, сообщу через Сай Мона, но о Пхане и ему знать ни к чему.

Резко повернувшись, Меак Кхеун заторопился по тропинке, так что юноша едва успел юркнуть в заросли.

Сай Мону удалось поговорить с Тхи только под вечер. Она как раз заканчивала очередного воздушного змея.

— Опять новый рисунок.

— Я не люблю повторяться. Правда, красиво? — Тхи не скрывала удовольствия.

— Да-а,— восхищенно протянул Сай Мои. Затем, устыдившись минутной слабости, насупил брови:

— На вот,— протянул он узелок с рисом.— Начальник велел передать. В лагере кончаются запасы продовольствия, поэтому раздача риса прекращена.

— И правильно,— согласилась

Тхи.— Я смотрю, у вас здесь в лагере собралось слишком много городских бездельников. Им лишь бы только есть да поменьше работать. Вон, в поле, еле-еле ковыряют мотыгами.

— Люди слишком слабы,— попытался объяснить Сай Мон.

— Что значит — слабы? Ты, наверное, не помнишь, как у нас было в деревне. Иногда приходилось есть сверчков, тараканов и земляных червей, но мы стойко переносили временные трудности. А как работали! Были, конечно, слабые духом. По ночам они пытались втайне от других готовить себе еду. Таких просто убивали: малодушные революции не нужны.

Сай Мон вспомнил себя на сторожевой вышке, дым костра около шестого пайотта. Так, значит, вот в чем дело! «Но какие же они враги революции? — вдруг подумал юноша.— Они же умирали с голода!»

— Это был своего рода естественный отбор настоящих революционеров,— продолжала Тхи.— Хватит и одного миллиона людей, чтобы создать новое, доселе невиданное общество. Помнишь, что говорится в «малой красной книжке», которую написал Пол Пот? Все кхмеры должны стать бедными крестьянами, потому что только они являются движущей силой. А слова у нас не расходятся с делом. Сам Пол Пот, когда пришлось срочно покинуть базу Тасань, оставил все свои личные вещи, в том числе и восемьсот часов.

— Зачем ему столько часов? — удивился юноша.

— Потому он и оставил их, что настоящему революционеру не нужны ни часы, ни другие предметы роскоши...

Последние слова Тхи напомнили Сай Мону об одном случае. Как-то он вошел в комнату Меак Кхеуна, когда тот искал в сейфе какой-то документ, и тут на пол выпал перстень. Начальник поспешно поднял его и снова сунул в сейф. Как ни быстро это произошло, перстень показался юноше очень знакомым.

— Что это ты скис? — прервал его мысли голос Тхи.— Приходи завтра. Вместе будем запускать змея.

— Нет,— покачал головой Сай Мон.— Завтра должны приехать американские журналисты. Будет много дел.

Рано утром Меак Кхеун направился осматривать лагерное хозяйство и захватил с собой Сай Мона. Начали со склада, где хранились продукты. У дверей их встретил одутловатый До Хонг, громко именовавшийся «начальником снабжения».

— Все в порядке? — спросил Меак Кхеун.

— Конечно,— тот протянул сверток.— Как вы приказали, только крупные купюры.

Сай Мон не поверил своим глазам — склад был пуст. А ведь всего несколько дней назад он сам помогал таскать тяжелые мешки с рисом. Куда же они подевались? О каких это «крупных купюрах» шла речь? И почему-то вновь вспомнился перстень: «Когда и где я его видел?»

Американских журналистов встречало все лагерное начальство, для такого случая сменившее традиционные черные пижамы на европейские костюмы. Комендант лагеря произнес напыщенную речь, в которой всячески превозносил «великую Америку за ее великодушную заботу об изгнанниках». Журналисты почти не слушали переводчика, скучающе поглядывали на толпу изможденных, оборванных людей, стоявшую перед ними. Вдруг гости оживились, начали громко переговариваться, показывая пальцами в небо. Там, под облаками, парил ярко раскрашенный большой воздушный змей.

Затем журналистов повели осматривать лагерь. Рядом с Меак Кхеуном, державшимся в стороне во время церемонии встречи, оказался один из журналистов, рыжеволосый американец в тропическом шлеме и солнцезащитных очках в пол-лица.

— Я Крейг,— коротко представился он.— Надо поговорить.

Меак Кхеун молча поманил американца за собой.

— Трюк со змеем удался,— снисходительно похвалил гость, когда они расположились в доме Меак Кхеуна.

Тот дипломатично промолчал, поскольку никак не мог понять, чем всех заинтересовал этот проклятый змей, так некстати нарушивший официальную церемонию встречи.

— Он наверняка будет стержневой сценой в репортажах. Если в лагере беженцев запускают воздушных змеев, значит, его обитатели сохраняют бодрость духа, верят в завтрашний день. Под этого змея вы получите от благотворительных организаций куда больше, чем за любого раненого. Впрочем, это так, к слову. А теперь перейдем к делу. Мы уже восьмой год оплачиваем ваше содержание, снабжаем оружием и намерены и впредь поддерживать вашу борьбу за освобождение Кампучии. Но мы хотели бы видеть ваше движение более организованным. Пора прекратить ненужные распри между отдельными группировками.

— И что же вы хотите?

— Для начала вам нужно провести совместную операцию с «серейкой» («Серейка» — группировка кхмерской реакции, находящаяся под контролем Сон Сана.).

— С Сон Саном? Но он же наш идейный враг! — попытался отмежеваться Меак Кхеун.

— Сейчас не время сводить счеты. Еще раз повторяю: нужна совместная операция. Любая, но совместная! Это — приказ.

Когда Сай Мон подошел к Тхи, то не смог скрыть волнения.

— Скажи, Тхи, ты... настоящий «красный кхмер»?

— Выкладывай, не бойся,— подбодрила его Тхи.

— Мы будем проводить операцию совместно с «еврейкой».

— Ну и что?

— Так они же наши враги. Они заодно с американцами,— Сай Мон чуть не плакал.— Кажется, я перестаю верить в революцию. А ведь я поклялся быть настоящим революционером...

— Таким, как твой Меак Кхеун?— презрительно усмехнулась Тхи.— А ты знаешь, что он обрабатывал специально отобранных подростков, внушал им, что они теперь стали «особыми людьми»? И эти «особые люди» потом пытали, зарывали в колодцы, сбрасывали со скал, забивали насмерть бамбуковыми палками и мотыгами сотни тысяч людей...

— Они убивали предателей.

— Ты помнишь своего отца? — тихо спросила Тхи.

— При чем тут мой отец? — вскинул голову юноша.— Он был настоящим революционером! Он хотел, чтобы все кампучийцы были счастливы.

— И поплатился за это.

Сай Мон отшатнулся. Нет, этого не могло быть!

Тхи сделала несколько шагов к зарослям папоротника, разгребла руками землю и вытащила небольшой, размером с ладонь, полиэтиленовый пакет. Стряхнув землю, достала фотографию:

— Узнаешь?

— Отец... Отец! Где ты взяла эту фотографию? — голос его дрожал, по щекам текли слезы.

— В бывшей школе-лицее Туол Свей Прей, которая при Пол Поте была превращена в тюрьму Туолсленг.

— Туолсленг? — не поверил своим ушам Сай Мон.— Он был в Туолсленге?

— Разве ты не видишь по фотографии? Она найдена в архивах Туолсленга. У палачей был завидный «порядок» — они, как видишь, снимали свои жертвы в анфас и в профиль и непременно с опознавательной табличкой на шее.

— Жертву? — все еще не веря, переспросил юноша.

Тхи обняла его за плечи:

— К сожалению, это так. Зарегистрировано даже точное время его смерти.

— А кто мне докажет, что его убили при Пол Поте, а не после?

— Тогда посмотри на это.— Тхи достала новую фотографию.— Только наберись мужества.

— Меак Кхеун! — воскликнул Сай Мон, едва бросил взгляд на фотографию.— А это кто? — хрипло спросил он, ткнув пальцем на мужчину с поднятой мотыгой.

— Это Пхан. Как рассказали свидетели казни, Пхан ударил первым, а добил отца твой любимый начальник.

— Я вспомнил! — вдруг закричал Сай Мон.— Я вспомнил! Перстень. Его показывал мне отец, когда я был совсем маленьким. Он еще говорил, что это память о далеких предках.— Юноша сжал кулаки.— Я убью Меак Кхеуна! Сегодня, сейчас...

— А потом убьют тебя,— спокойно сказала Тхи.

— Я им покажу фотографии, они поймут меня.

— Кто? Они? Пойми же наконец, здесь, в лагере, собрались преступники. Таких, как ты — кто не знает, что в действительности творилось при Пол Поте,— единицы. Вы ничего не сможете сделать. И потом, Меак Кхеуна и ему подобных должен судить народ.

— Кто и где его будет судить? — безнадежно махнул рукой юноша.

— Там.— Тхи показала в сторону кампучийской границы.

— Так он и пошел туда! Он даже в операциях не участвует.

— А теперь он пойдет сам, будь уверен.

— Не ты ли заставишь его? — недоверчиво усмехнулся Сай Мон.

— Я. А ты, если согласен помочь мне, сделаешь то, о чем я тебя попрошу.

— Твоему Пхану здорово повезло. «Серейка» послезавтра совершает крупную операцию в районе Баттамбанга, а мы — отвлекающий рейд на Пуок. Будь готова, будешь проводником. Смотри, если не найдешь дорогу...— Меак Кхеун испытующе посмотрел на девушку.

— Отвлекающий рейд? — засомневалась Тхи.— Слишком много шума. Пхан подумает, что «солдаты Хенг Самрина» проводят операцию по очистке местности, и спрячется так, что его уже никто не найдет.

«Девчонка явно неглупа. Пхан-то — ладно, а груз?» — об этом Меак Кхеун не подумал.

— Разве рейд надо совершать обязательно на Пуок? — подсказала Тхи, догадавшись о его затруднении.

— Ты молодец, Тхи. Пусть «серейка» проводит свою операцию как намечено. Будет и отвлекающий рейд, но не на Пуок, а в районе Тхмобан. Там есть наша группа. А на Пуок мы пойдем с тобой, да еще прихватим несколько верных людей.

Нависавшие низким шатром ветви деревьев больно хлестали по лицу Сай Мона. Карабкаясь на крутой склон, он не удержался на влажной траве и скатился вниз, к ручью. Приник губами к прозрачной воде. Напившись, двинулся дальше, обходя злополучный холм. Теперь главное не прозевать, где свернуть к югу.

Начальник штаба погранотряда, вызванный на заставу, отдал последние указания командиру поисковой группы. Солдаты уже сидели в бронетранспортере. Зарычал двигатель, и машина устремилась к проходу в колючей проволоке, возле которого горбился купол дота.

В соседней комнате, не умолкая, работала рация. То и дело входили озабоченные офицеры и, получив указание, тут же уходили. Вскоре еще два бронетранспортера, один за другим, нырнули в наползающий из низины туман.

— Ты нам здорово помог, Сай Мон,— начштаба положил ладонь на плечо юноши.

— Можно... позвольте мне принять участие в поимке Пхана,— Сай Мон просительно посмотрел на офицера.

— А зачем его ловить,— не сдержал смех пограничник.— Он давно пойман и ждет суда. Но когда взяли Пхана и его банду, родилась идея: Меак Кхеун может клюнуть на Пхана, точнее, на его...

— Оружие,— подсказал Сай Мон.

— Нет. Дело не в оружии. Меак Кхеун прекрасно понимает, что «красным кхмерам» уже не править в Кампучии, и все его мысли теперь только о том, чтобы обеспечить себе безбедное будущее, судя по всему, за океаном. А для этого нужно золото.

— Золото? — юноша не верил своим ушам.

— Да, да, именно золото. Пхан руководил в тюрьме Туолсленг работами по изготовлению статуи Пол Пота из чистого золота весом около ста килограммов. Статую так и не закончили. Когда полпотовцы бежали из Пномпеня, Меак Кхеун был далеко в провинции и потерял Пхана из виду. Потерял, но не забыл. Он все это время пытался найти Пхана, послал на его поиски несколько групп, одну из которых нам удалось захватить. От нее-то мы узнали и о пароле, и о тебе.

— Золото,— продолжал между тем пограничник,— не давало покоя Меак Кхеуну. Он был уверен, что Пхан не бросит такое богатство.

В это время зазвонил телефон. Начштаба схватил трубку и выслушал короткий доклад.

— Отлично. Действуйте по плану. Положив ее, он оценивающе посмотрел на Сай Мона. Затем сказал:

— Считаю — тебе можно доверять. Поедешь со мной.

За считанные минуты джип домчал их до наблюдательного пункта. На вышке пограничник дал Сай Мону бинокль.

— Змей с оранжевыми драконами! Это ее змей! — приникнув к окулярам, закричал Сай Мон.

— Да, этого орнамента мы ждем давно. Меак Кхеун переходит границу завтра утром.

Владимир Манвелов

Аборигены «зеленой ящерицы»

Я стою у подножия высокого скалистого мыса, у самой кромки прибоя. Впереди, скрытый береговым изгибом, глухо шумит порт. А позади, в неглубокой долине, теснятся домики кубинского городка Никаро. Именно мимо этих берегов проплывал Колумб, видел эти места. А я приехал сюда, на северо-восточное побережье Кубы, чтобы ознакомиться с пещерными стоянками доколумбовой эпохи, когда остров только начинали осваивать предки индейцев. Левиса, Себоруко, Майяри — индейские названия тех мест, где ныне ведут исследования наши кубинские коллеги.

Судя по древнейшим находкам, первые группы индейцев добрались до берегов Кубы еще 5—6 тысяч лет назад. Если взглянуть на географическую карту Нового Света, то можно увидеть, как от устья реки Ориноко протянулась на северо-запад широкая дуга Малых и Больших Антильских островов. Расстояния между островами невелики, а ветры и течения благоприятствуют морским плаваниям с юго-востока на северо-запад. Именно этим путем, как считают исследователи, из века в век происходили массовые переселения южноамериканских индейцев аравакской языковой группы на острова Вест-Индии. Так и была заселена большая часть Кубы араваками, которые вытеснили сибонеев, приплывших сюда ранее с Флориды, в глухие леса и болота Пинар дель Рио.

Предполагается, что оседлые земледельческие поселения араваков появились на острове уже в конце первого тысячелетия нашей эры. А спустя еще примерно четыре столетия восточную оконечность Кубы захватили индейцы аравакской языковой группы, называвшие себя «тайно» и пришедшие с острова Гаити.

Но было и второе «открытие» Кубы, сыгравшее значительную роль в истории и имевшее трагическое последствие для коренного населения. 28 октября 1492 года Христофор Колумб в ходе своего первого плавания через Атлантику достиг северовосточного побережья Кубы.

К удивлению испанцев, местные жители говорили на том же (аравакском) языке, что и обитатели Багамских островов. Из объяснений с ними адмирал понял, что Куба так велика, что ее не обойдешь на лодке и за двадцать дней. Здесь протекает десять больших рек, есть и высокие горы. Колумб решил, что находится где-то у берегов Китая.

Маленькая флотилия поспешила на запад вдоль нескончаемого побережья, туда, где, по глубокому убеждению великого мореплавателя, его ждали богатые и процветающие царства восточноазиатских владык. Испанцы видели многочисленные деревушки и селения, окруженные обработанными полями, на которых росли неизвестные растения. Мужчины и женщины держали во рту дымящиеся «трубочки из сухих листьев». Европейцам еще предстояло познакомиться с бобами, бататом, маисом, маниокой, перцем и табаком. Но ни всесильных азиатских владык, ни золота, ни пряностей испанцы не встретили.

Не обнаружив на Кубе искомых сокровищ, Колумб принялся строить проекты освоения и колонизации острова и эксплуатации его коренных обитателей.

В 1509 году на Гаити-Эспаньолу прибыл Диего Колон — сын великого мореплавателя и первооткрывателя Америки. Мадридские власти назначили его «губернатором Восточных Индий» и «вице-королем Эспаньолы», но одновременно настоятельно рекомендовали поискать золотые россыпи на Кубе. Среди приближенных нового губернатора находился и некий Диего Веласкес — капитан испанских наемников, сражавшихся в Италии, и владелец большого поместья на Гаити. Именно ему и поручил Диего Колон завоевание и колонизацию Кубы.

Двумя годами позже, в 1511 году, Веласкес высадился на восточной оконечности острова в Пуэрто де Пальмас, близ современного города Майей, во главе трех сотен солдат. Большинство его отряда составляли безземельные дворяне и освобожденные из испанских тюрем преступники. Сразу же после вторжения начались бесчинства и грабежи индейских селений. Жестокость и алчность пришельцев привели к восстанию местных жителей, которое возглавил храбрый вождь Атуэй — выходец с Гаити. Укрывшись со своими воинами в лесах и горах Ориенте, он совершал внезапные набеги на испанских мародеров. Но существенных успехов добиться восставшим не удалось: пушкам, ружьям, стальному мечу и кавалерии индейцы могли противопоставить лишь копья с костяными и каменными наконечниками да боевые дубинки. Через несколько месяцев конкистадоры схватили Атуэя и сожгли его живьем на костре.

В момент казни к мятежному вождю подошел францисканский монах Бартоломе де Лас Касас и предложил ему принять христианство, чтобы тем самым спасти душу, которая будет пребывать на небесах в вечном блаженстве. Немного подумав, Атуэй спросил — встретит ли он там, на небе, испанцев. «Да,— ответил монах,— но только самых хороших». И индейский вождь без всяких колебаний заявил, что ему не по пути со «столь жестокими людьми».

Основав первое испанское поселение в Баракоа, на востоке Кубы, Веласкес приступил к планомерному захвату острова. Одновременно усиливался приток колонистов из Испании и основывались все новые поселения выходцев из Старого Света. Начался раздел вновь полученных земель на феодальные поместья — «энкомьенды» и прикрепление к ним в качестве крепостных уцелевших индейцев.

Вряд ли есть какие-либо основания сомневаться в том, что уже первые десятилетия хозяйничанья испанцев на острове, начиная с 1513 года, явились подлинной катастрофой для индейских племен, население которых на Кубе составляло, по разным оценкам, от нескольких десятков тысяч до миллиона.

Сразу же вслед за захватом острова Диего Веласкесом число его коренных жителей стало быстро уменьшаться. Причинами этого были потери в боях против конкистадоров, непосильный труд в рудниках и поместьях завоевателей, эпидемии болезней, ранее неизвестных в Америке. В старых хрониках сообщается, что по меньшей мере треть индейского населения Кубы погибла в 1528—1530 годах в результате страшной эпидемии чумы, завезенной из Европы. И по подсчетам кубинского исследователя Переса де ла Ривы, в середине XVI века на острове могло проживать до 4 тысяч аборигенов.

По приказу испанского губернатора Масарьегоса почти всех уцелевших индейцев собрали и поселили тогда в нескольких специальных деревнях: Эль-Каней — вблизи города Сантьяго, Гуанабакоа — недалеко от Гаваны, Хигуани — в долине реки Кауто и селениях близ Камагуэя, Баракоа, Тринидада и Байямо. Началось быстрое «размывание» устоев традиционной индейской культуры, которому способствовали и многочисленные браки испанцев с индеанками.

Когда в 1901 году этнографическая экспедиция Пенсильванского университета посетила бывшие селения аборигенов в Эль-Каней, Ла Гюира, Йара и Лос Брасос, то повсюду индейцы говорили только по-испански и мало чем отличались по материальной культуре от окружающего местного населения.

И все-таки, когда же исчезли с кубинской земли последние индейцы?

Еще в первый свой приезд на Кубу в 1974 году я много ездил по острову и задавал коллегам-археологам, архитекторам, краеведам, музейным работникам один и тот же вопрос: неужели на кубинской земле не осталось материальных следов сосуществования индейцев с испанцами?

Ведь здесь подолгу жили и действовали многие наиболее известные участники открытия и завоевания Америки — Веласкес, Грихальва, Кортес, Нарваэс... Но даже в Сантьяго-де-Куба — центре первоначальной испанской колонизации острова — мне ответили, что ничего не сохранилось. Получалось, что уцелевшие «письмена» упорно молчали об этом, а у археологов до столь «позднего» времени, как XVI—XVII века, пока не доходили руки.

Здесь, как это часто бывает, помог случай. Находясь в 1984 году в Гаване, я разговорился с сотрудницей археологического отдела Лурдес Домингес. Естественно, посетовал на нерешенные для себя проблемы индейского культурного наследия в стране, а она в ответ только рассмеялась. Тут же выяснилось, что Лурдес — главный специалист по «колониальной» археологии — науке, изучающей на Кубе период с XV до XIX века. Я сразу же поинтересовался: действительно ли период взаимных контактов между аборигенами и испанскими колонистами был так короток, что не нашел никакого отражения в материальной культуре?

На севере центральной части Кубы, в районе города Ольгин, еще с прошлого века хорошо известно древнее селение аборигенов Йайаль (Гюирабо). Оно было расположено примерно в 100 метрах от берега реки Пасон, там, где заливаемая паводками равнина сменяется неровной холмистой местностью с очень плодородными почвами, удобными для земледелия. Внешне это индейское поселение представляет собой сегодня ровную площадку в 200 квадратных метров, на которой разбросаны неправильной формы земляные холмы. Некоторые из них достигают трех метров высоты. Кто только здесь не занимался раскопками! Работали в Йайале и университетские профессора Кастаньеда и Робиоу, и частный коллекционер Г. Фериа.

И когда этот памятник посетил известный американский археолог Ирвинг Роуз, он с горечью признал — на поселении не осталось ни одного квадратного метра непотревоженной земли.

Уже после революции, в 1965 году, в Йайале побывал кубинский археолог Хосе Гуарч. Его заключение было таким же неутешительным: «Это — огромный археологический труп. Практически здесь ничего нельзя сделать — все разрушено!»

Что же так привлекало и ученых, и любителей старины к этому древнему индейскому поселению? Во-первых, оно было необычайно богато находками — изделиями из глины, камня, раковин и кости. А во-вторых, Йайаль — один из немногих археологических памятников Кубы, где отчетливо просматриваются следы взаимовлияния индейской и европейской культурных традиций на протяжении почти всего XVI столетия.

После революции многие находки из Йайаля стали экспонатами археологического музея Академии наук в Гаване. Их изучением и занялась Лурдес Домингес. В 1984 году она опубликовала монографию «Колониальная кубинская археология. Два очерка», часть которой посвящена Йайалю. Прежде всего Лурдес доказала, что поселение это принадлежало индейцам культуры «субтаино» и возникло еще до появления на острове европейцев.

Есть весьма правдоподобная гипотеза кубинских историков Ван дер Гухта и Марио Парахона о том, что именно в Йайаль, в ставку местного индейского вождя-касика, пришли в октябре 1492 года посланцы Колумба — Родриго де Херес и Луис де Торрес.

Особую ценность среди находок на месте этого поселения представляют три испанские монеты. Две из них относятся к 1492—1504 годам и к 1515—1519 годам, то есть к самому начальному этапу колонизации Кубы. Третья, найденная инженером Сегетом еще в 30-е годы,— к 1580 году.

Таким образом, если дата последней монеты установлена правильно, то есть все основания считать, что Йайаль существовал по крайней мере до конца XVI века и, следовательно, контакты индейцев и европейских колонистов продолжались здесь почти целое столетие.

Многие предметы европейского происхождения, найденные на поселении, сделаны из металла: железа, латуни, меди, которые особенно ценились аборигенами. Здесь и конские подковы, и ножи, и пряжки, и колокольчики...

«Раскопки на поселениях вроде Эль Пескеро, Йайаль и других позволяют предполагать,— пишет Лурдес Домингес,— сосуществование европейцев и индейцев, поскольку черты материальной культуры обеих групп представлены там в изобилии, и причем в смешанном виде. Есть немало индейских памятников, где можно проследить продолжение жизни вплоть до XVII века включительно».

Судя по документам, в конце XVIII века на Кубе были семьи, считавшиеся индейскими. Аборигены занимались добычей золота в районе города Ольгин и медной руды в Эль-Кобре близ Сантьяго. Известно было

о существовании группы индейцев в горах провинции Ориенте между Йатерас и Гуантанамо. А некий Хосе де ла Торре описывает танцы пятидесяти индейцев в поселке Эль Каней недалеко от Сантьяго, которые он лично наблюдал в 1845 году. Видели аборигенов в Хагуани и в 1883 году.

Однако то, что индейцы жили в ряде мест Кубы бок о бок с испанцами, вступая с ними в контакты в XVII, XVIII и даже в XIX веках, помогли материально доказать... простые стеклянные бутылки из-под вина, изготовленные в Англии, Испании, Ирландии и других европейских странах. Во время раскопок древнего поселения Лагуна де Альгодонес близ Тринидада, Лурдес Домингес обнаружила среди обычных индейских предметов из керамики, каменных и костяных орудий, изделий из раковин скопления битых бутылок с европейскими клеймами конца XVII — начала XIX века. Многие осколки бутылочного стекла были обработаны методом сколов, который аборигены острова применяли прежде для изготовления своих каменных орудий.

Что это — игра воображения или очередная научная сенсация? Лурдес показала найденные предметы археологу, специалисту по технике изготовления древних каменных орудий Хорхе Феблесу. И он подтвердил: да, это именно индейцы из необычного для них «сырья» сделали разнообразные режущие инструменты своими традиционными приемами обработки.

И это значило, что аборигены жили в районе Тринидада по крайней мере вплоть до начала XIX века.

Каково же было мое удивление, когда, приехав в город Сьенфуэгос, находящийся в десятках километров к западу от Тринидада, я вдруг узнал здесь о такой же находке. Сотрудник городского музея Родригес с гордостью сообщил мне, что местные археологи нашли на раскопках индейских поселений в долине реки Каонао (особенно в Лагунилье) обломки старинных европейских бутылок, обработанных техникой сколов. Возраст их, судя по клеймам, конец XVII— начало XIX века. Итак, цепь доказательств сомкнулась. Отдельные группы индейцев жили на Кубе вплоть до XIX века. А значит, и процесс взаимодействия их культуры с испанской продолжался не считанные десятилетия, а целые века...

Я вглядываюсь в Никаро с высоты скалистого мыса. Справа, насколько хватает глаз, синь врезавшегося глубоко в сушу залива. Волны лениво облизывают крупный серый песок пляжа. Их шорох не слышен за криками тропических птиц и шелестом жесткой зелени стройных королевских пальм. Неужели все так же было здесь и сотни лет назад, когда сюда приплыл Колумб? Хочется знать как можно больше о далеком прошлом этой удивительной страны, протянувшейся тысячекилометровой полосой в западной части Атлантики, которую Николас Гильен назвал «зеленой ящерицей».

В. Гуляев, доктор исторических наук

Атакует беркут

Сокольник

Работая над фотоиллюстрациями юбилейной книги «Слово о полку Игореве» — 800 лет», я много ездил по стране в поисках фактуры — пластических выражений нетронутой степи, камней, птиц... Однажды в Красноярске услышал о Юрии Алексеевиче Носкове, приручившем беркута по кличке Алтай. Немедля поехал я к нему, в райцентр Шушенское. Хозяин Алтая оказался, как принято сейчас говорить, на редкость коммуникабельным. Сезон охоты был завершен, однако мне недолго пришлось уговаривать Юрия. «Надо — поможем!» — согласился он.

В тот же день мы оказались в Аскизских степях. Алтай взлетает с руки хозяина и садится на древние камни Хакасии. Какие кадры!.. Но находиться в открытой степи в трех шагах от такой птички жутковато даже при рядом стоящем сокольнике. Размах крыльев Алтая 1 метр 65 сантиметров, вес 5 килограммов. А когда видишь два цепких глаза, мгновенно меняющих ориентацию, порой зрящих тебя насквозь, становится не по себе. Мгновение взлета уловить в видоискателе камеры не успеваю и трачу пленку без огляду. Потом, проявив, обнаруживаю — экспозиция при съемке взлета была 1/125 доля секунды, а крылья Алтая на слайде смазаны. Стало быть, во время такого короткого времени они двигались: какова резвость! Момент взлета птица как бы запутывает, таит. Видимо, не ради красного слова было написано в старинном справочнике для охотника: «Истощимо терпение таящейся птицы».

Надо ждать.

Не всякий смельчак решится войти в клетку к Алтаю. Я видел, как чутко отзывалась птица на свое имя, ласково произносимое хозяином,— чует его силу. Юрий физически развит и ловок. Когда мы проходили мимо стайки голубей, Юрий резко присел и поднялся с голубем в руке. Стоявшие рядом ребята попробовали сделать то же — голуби взлетели. Юра же снова поднял голубя с земли, подержал над головой и отпустил.

С изумлением я узнал, что Юрий Алексеевич работает в Шушенской школе искусств педагогом по классу баяна. Бывал у него дома. Двое славных деток, гостеприимное семейство. Не всякая жена вытерпит — ведь девять лет пестует своего Алтая Юрий Носков. Чтобы дать птице полетать, Юрий накидывает на нее покрывало и едет в автобусе подальше, за пределы райцентра, а после возвращает в вольер на окраине парка. Не просто и прокормить такую птицу, если она способна одолеть косулю, не просто узнать орлиное меню — все изучается методом проб и ошибок. Юрий Алексеевич трудолюбив и, как большинство людей, умеющих и любящих трудиться, немногоречив.

Мир увлечений. Как хорошо беседовать о нем с друзьями, и как сложен он, оказывается, когда узнаешь его с разных сторон... Юрий Алексеевич сам записал свои наблюдения о почти забытом ловчем промысле, а мне хочется пожелать ему азартной охоты с Алтаем и поклониться в его лице всем, чьи чудачества украшают мир.

Анатолий Заболоцкий, кинооператор

Зимние Саяны... Сказочно-красивыми показались они мне при первом свидании. К вздыбленным хребтам, слегка подернутым вуалью облаков, взбиралась постепенно редеющая тайга. У подошвы гор она напоминала голубоватый ковер, у крайнего предела — расставленные при доигрывании шахматные фигурки. Посмотришь вниз — душа замирает от крутизны, и хочется птицей спланировать к могучему Енисею.

Над вершинами парил орел-беркут, то растворяясь в белом облачке, то четко выделяясь на фоне синего неба. Оперение его — снизу мраморное с зеркальными ленточками — при разворотах птицы полыхало пламенем ярко-рыжего загривка; верно, за это в Европе беркута зовут золотым орлом.

Подул «хакас», подкидывая густые охапки снега. Потом прояснилось, а беркут все плавал в вышине, словно наслаждаясь морозными потоками горного воздуха... Редко теперь увидишь в Саянах этого хищника, от которого еще полвека назад «спасали» саянскую фауну. Да и этот беркут не дикий.

Привез я сюда Алтая для отработки «высокова лету», как говаривали старорусские сокольники. Когда-то они и их ловчие птицы были в зените славы. Получали в дар наших птиц правители Англии, Индии, ханы Золотой орды. «Яз ждал Новегороде 2 недели посла татарского Ширваншиха Асанбекова, а ехали с кречеты от великого князя Ивана, а кречетов у него 90»,— повествует, например, Афанасий Никитин в «Хождении за три моря».

Современное же состояние охоты с ловчими птицами оценивается, похоже, стопкой писем в моем шкафу, в большинстве своем неутешительных: плохо работают и сбегают самые покладистые из ловчих птиц — ястребы. Что касается Алтая, то он единственный ловчий беркут на все необъятные угодья Росохотобщества. А вот в ФРГ, где курице негде клюнуть,— 20 тысяч ловчих птиц. Еще лучше обстоит дело в Венгрии. Думается, причина здесь не столько в популярности этого вида охоты за рубежом, сколько в трудностях ее у нас. Разве сравнишь нашего дикошарого тетерева с полудомашним фазаном или зайца-русака с кроликом? На наших просторах надо родиться истым сокольником, надо обрести опыт, чтобы хоть иногда порадоваться трофею. Это сейчас Алтай знаменит, а несколько лет назад он был рядовым неудачником. Помнится, не выдержав как-то шуток приятелей-охотников, настрелявших уже по десятку зайцев, я купил подходящего крола, выпачкал ему сажей ушки и выдал дома за беляка, якобы взятого моим орлом...

Но вскоре после случая с кроликом в разгар крещенских морозов поймал Алтай настоящего зайца. Русак сделал чересчур высокую «свечу» и не успел толком приземлиться, как промчавшийся под ним хищник взмыл и ударил снова. Со звоном разлетелся раскаленный сорокаградусным морозом наст, и тогда я впервые не увидел улепетывающего от орла лопоухого. Второго зайца, взятого спустя месяц, подвела приотставшая при увертке задняя нога, в лапоть которой вцепился промахнувшийся было Алтай. Третьей добычей был роскошный лисовин, прозевавший орла на мышковке. Потом я понял, что днем в полях мышкуют лишь сильные звери. Лисиц же послабее, предпочитающих перелески, беркуту не изловить — нет обзора сверху. А поскольку в низинах парения не получалось, то я рискнул отвезти Алтая в Саяны и запустить там.

Волнуясь, следил за его свободным полетом: вот так же улетел у меня раньше сокол, привезенный птенцом с Камчатки. Позже я увидел его... у родного гнездовья, когда с экспедицией ВНИИ охраны природы искал на Камчатке хищных птиц для питомника.

К счастью, чутошный в выси, Алтай начал расти со скоростью надуваемого шара и вскоре, седой от изморози, с настывшими на ресницах льдинками, был у моих ног.

С того первого полета в Саянах прошли годы, и парение для Алтая давно пройденный этап. Но нынче мы снова карабкаемся в Саяны, пробиваясь сквозь сугробы и пахучие багульники. Цель этой вылазки — испытание беркута по косулям. С ними у Алтая давние счеты.

...Скитаясь как-то по угодьям, я прочел в белой книге природы редкостный эпизод: на снегу отчетливо виднелись борозды от крыльев, с двух сторон сопровождающие следы косули. Затем появились клочья шерсти и рубиновые капельки. Удивленный дерзостью дикого беркута, я дошел до места с отпечатками хищных лап, откуда цепочка копытец тянулась уже без крылатых «тормозов». Иного исхода, как избавление косули от непрошеного седока, я и не ожидал. Помнился прочитанный когда-то в «Охотничьих просторах» рассказ. Там киргизские «беркутчи» наотрез отказывались напускать своих беркутов на косулю: «Вай-бой, элик убьет копытами орла!»

Наши сибирские косули крупнее тех, что водятся в Киргизии, и я считал, что нет на свете птицы, способной их одолеть. А вот Алтай то и дело сверлил косуль взглядом, по-боевому вытягиваясь в струнку. Судя по тем отпечаткам лап, орел мой мощнее орла-дикаря — ведь выбирал я его в высокогорье, в расчете приучить охотиться на наших лисовинов-полупудовиков. Вдобавок в Алтае обнаружилась завидная настырность, так нехарактерная для ловчих беркутов. Уже парочка шкур самонадеянных лисовинов с биркой «добыто орлом» угодила на аукцион. А не попробовать ли?..

Не сразу настиг Алтай свою первую косулю. Схватить же, увы, и вовсе не сумел. Не потому, что габариты ее не для орлиных лап. Просто она,

подобно спасающимся от гепарда газелям, круто меняла направление бега, и атакующий хищник неизменно купался в снегу. Оказывается, удержать косулю — дело второе, ее надо сначала поймать.

Однажды беркут приударил за целым табунком и, пристроившись в тыл замыкающему животному, уже вытянул когтистые лапы, как вдруг косуля на ходу отбрыкнулась, и обескураженный преследователь отступился. Дальнейшую пристрелку к копытным прервала лиса. Преследуя ее,

Алтай скрылся из вида. А объявился лишь спустя два месяца, закогтив рыжую дворняжку в предтаежном селе Ермаковском. После этого случая я долго не решался на выпуск отведавшей воли птицы. Решившись же на это, едва не загубил ее.

В тот день я искал на полынном поле русаков, а увидел мелькающие зеркала косульих «подштанников». При нападении Алтая животные, как по команде, сбились в кучу, создав неприступный бастион. Покачавшись в воздухе, орел благоразумно проплыл дальше, к сосновому бору. Следом направились и косули — неуютно им показалось в степи при появлении всего-то пятикилограммовой птицы. Но лихой беркут уже мчался навстречу, набирая скорость для всесокрушающего удара. Когда он с маху вышиб из табунка крайнюю косулю и припечатал ее к снежному ковру, я от неожиданности выронил бинокль. Пока чистил окуляры от снега, чтобы убедиться в победе орла, на крик раненого зверя вернулась предводительница табунка — важенка — и обрушила на птицу каскад ударов. Отбитая жертва уже догоняла табунок, и я был на подходе, а важенка все продолжала избиение орла. Алтай ничего не мог поделать с длинноногой противницей, и вскоре из царя птиц превратился в обтрепанную курицу. Больно было видеть эту сцену...

Но не навсегда отбила важенка у Алтая страсть к косулям, хотя обычно даже безобидные поражения заставляют охотничьих птиц напрочь отказываться от непривычной добычи. Не вековой ли призыв вновь зовет орла к охоте на косуль? Позже я наблюдал, как один дикий беркут, не обращая внимания на пасущиеся табунки, норовил застать врасплох одиночен Уж ему ли, матерому хищнику, не знать свои возможности? Труден, ой, как труден орлиный хлеб в зимнюю бескормицу! Однажды на Думной горе я видел, как орел-дикарь охотился на русака и промахивался семнадцать раз кряду. Будто всю жизнь посвятивший «противоорлиной обороне», косой прыгал, буквально меняясь с атакующей птицей местами, сбивал ее с толку ложными выпадами. Одним словом, на русаках не разживешься — это я понял еще при охоте с ястребами, проворнейшими из птиц: бить надо наверняка — тут или пан, или пропал, это еще и к тому, что иной промах по зайцу не слаще косульей взбучки... Закон — выживает сильнейший — безотказно действует в животном мире.

Алтай, сразу поставленный мной на вольный стиль охоты, подобен дикарям, и его поведение как бы приоткрывает человеку жизнь хищной птицы в природе. А она настолько интересна, что ко мне в прошлом году приехал дальневосточный охотовед-биолог Владимир Куринный, тоже сокольник по увлечению. Отпуск гостя невелик, и мы не мешкая приступили к делу. Вначале охота не клеилась: то добыча выскакивала несподручно, то Алтай кружил вдалеке от цели, то нарвались на неподступного самца-рогача, то надолго зарядил ветер.

И все-таки не зря Владимир добирался в такую даль. В последний выезд Алтай промчался над косулями, круто взмыл и после красивейшего переворота через голову обрушился на мечущуюся внизу жертву. От мощного удара с соседних березок слетели шапки снега, а косулю будто взрывной волной отбросило от тальников. Но затем она вскочила и устроила орлу ответную встряску, почище, чем необъезженный жеребец укротителю. Убедившись в цепкости когтей врага, косуля поскакала к кустам, и, как ни старался Алтай загребать крыльями снег, оставляя двухметровые автографы, а пришлось-таки пробивать вместе с добычей длинный тоннель в зарослях.

Принимая у питомца огромный трофей, я почему-то вспомнил того кролика, принесенного домой вместо зайца. Конечно, проще было сперва подстрелить косулю, как предлагал наш районный охотовед. Но какая это охота с птицей?..

И снова меня мучает вопрос: что будет дальше с соколиной охотой? Где приобретать ловчих птиц, коли эти, в старину называемые «красными», соколы и беркуты — в Красной книге? Не «тешиться» — спасать надо?! Но, думаю, в потехе и спасение. Ведь охота с птицей не развлечение — труд. Начитавшихся небылиц быстро отметет от этого дела, и они перестанут тайком изымать птиц из природы, списывая их потом как не оправдавших надежды. Охота с ловчими птицами сугубо спортивна. И чем больше будет настоящих сокольников, тем лучше, хотя бы потому, что строже будет охрана этих птиц и больше питомников.

В России теперь тоже хотят возродить охоту, созданную самой природой. А потому важно знать: как и кого способны брать те или иные ловчие птицы в местных условиях? Попутно вижу здесь и научную цель — изучение этологии и экологии животных. Вот и не перестаю лезть в Саяны за косулями.

...Нынче из-за малоснежья косули не прикочевали из тайги, а срок лицензий истекал. В тайге же косуля чувствует себя дома, и создать орлу условия для успеха сложнее.

Мои попутчики недоумевают: почему 15 января беркуту можно охотиться на копытных, а с 16-го уже нельзя? Вопрос не нов. Рассказываю, что охоту на косуль в Красноярском крае закрыли и за лицензиями я обращался в Главохоту РСФСР. Уже сама их выдача свидетельствовала о том, что люди с пониманием относятся к возрождению «птичьей потехи». Помогает и крайохотуправление, да и рядовые ружейники всегда ради интереса уступают право выстрела. Сетовать тут нечего, тем паче, что прочих животных могу гонять с птицей всю зиму. Но волнует другое — та стопка писем от сокольников, чьи питомцы не успевают разлетаться и ощутить хоть одну удачу, как их согласно ныне действующим правилам сажают на прикол. То охота еще не открыта, то уже кончилась. Видимо, для сокольников особые правила нужны, а что касается ущерба живой природе — единицами измеряются птичьи трофеи...

Я несколько огорчил попутчиков проблемами, но вскоре нас развеселил краснющий таежный лисовин. Уложив орла на снег мгновенным отскоком, зверь не поленился потом подняться к нему на сопку, чтобы довыяснить отношения. Контратаки лисовина сочетались с увертками и важным шествием вокруг врага, его хвост стоял вертикально, опускаясь лишь при увертках. От нас лис уходил вальсообразным манером, успевая встретить орла: наскочить и тут же отбежать от него...

А вот другую, накрест перетянутую браконьерским тросиком лису, Алтай накрыл шутя. Мы засекли ее еще на рассвете, решив, что она, играючись, юзит по склону. Когда же к концу бесплодного дня судьба снова свела нас с беднягой, которой было не до игр, настроение испортилось. Сколько таких «пьяных», догнивающих подранков шатается по угодьям... Ловчая птица идеальна и в этом смысле, правда, чересчур азартна до погони и порой уходит за добычей навсегда.

Обычно я до отвала поощряю орла за удачу, но тут поджимало время, и я натощак облачил его в клобучок. Глядя, как обманутая птица нервничает еще похуже нас, один из спутников обронил: орел сейчас бы не козла — слона свалил. Но было ясно, что если и случится чудо за оставшиеся полчаса, то добытую косулю придется отпускать. Не ночевать же с ней в горах в трескучий мороз?

И вдруг на полпути к тропе, ведущей к трассе с лесовозами, улавливаю тихий шепот попутчика: «Косуля!» Откуда она, да еще в идеальной для напуска ложбине? Показавшаяся мелкой в гуще ельничка, косуля неожиданно выросла перед нами. Это был трехпудовый самец. И тут многоопытный зверь увидел беркута и опешил не меньше моего — ведь соседство зоркой хищной птицы с человеком, с точки зрения зверя, недопустимо. Тем более в Сибири, где отродясь не охотились с ловчими птицами. Выгнув шею, козел агрессивно захрапел и заспешил прочь. Он был подобен рогачу, запугавшему Алтая в наш с Куринным выезд. Однако теперь орел был зол и голоден, а ускользающая добыча подстегивала (клобучок я давно снял), и он наддал ходу. Зверь сделал отчаянный прыжок и лишь вскользь получил по толстому заду. От удара козла развернуло, и он помчался по склону. Беркут же винтом скатился по насту вниз. Козел уходил. И вдруг я увидел нависшего над ним беркута. Алтай! Славный мой Алтай опять в воздухе!

Юрий Носков

пос. Шушенское

Секрет жрицы Медеи, или Еще одна версия похода аргонавтов

Занимаясь историей льноводства, я, конечно же, заинтересовался античным временем. У Геродота, Страбона, Плиния Старшего я прочитал, что в Древней Греции лен произрастал плохой, волокно из него получалось низкосортное, а ткани грубые. В то же время потребность в льноволокне была огромна — все свободные женщины Эллады одевались в лен, а знатные пользовались только тонкими дорогими льняными тканями. Вот почему эллины в значительном количестве покупали лен в Египте. Однако известно также, что исключительно высокого качества лен выращивали в Колхиде. Льноволокно, тонкая пряжа и тончайшие ткани шли отсюда во все страны Древнего Востока. Потому и вопрос возник как-то сам собой: если Колхида продавала лен всему Востоку, то почему Эллада не могла покупать его у колхов, когда, допустим, в Египте неурожай? Ведь позднейшая колонизация Причерноморья эллинами говорит о том, что их неудержимо туда тянуло. И если Эллада все же покупала лен у Колхиды, скажем, еще до начала Троянской войны и мы об этом ничего не знаем, то, значит, утрачено очень важное звено в истории древней культуры самой Колхиды. Но в книгах по истории льноводства я не нашел ни слова о торговых связях между Элладой и Колхидой. Эллада и Колхида... На память сразу пришла широко известная легенда о плавании Ясона за золотым руном. Поход аргонавтов в Колхиду до сих пор будоражит воображение путешественников и писателей, является предметом исследования ученых. Взять, к примеру, не так давно завершившуюся экспедицию Тима Северина (См.: Бабенко В. В Колхиду на новом «Арго».— «Вокруг света», 1984, № 1; Бабенко В. Из Греции в Колхиду.— «Вокруг света», 1984, № 11; Северин Т. Золотое руно.— «Вокруг света», 1986, № 7.). Но чем больше я углублялся в изучение истории Древней Греции, тем все более странными казались мне события, изложенные в мифе об аргонавтах.

Симплегады, голубка и сыны Фрикса

Как известно из мифа, в проливе Боспор перед входом в Понт Эвксинский (Черное море) аргонавтов подстерегало первое крупное испытание за весь пройденный путь. Симплегады — движущиеся скалы. С приближением к ним любого корабля они сталкивались, раздавливали его и снова расходились. Но что могли олицетворять собой эти скалы?

Вполне допустимо, что Колхида в XII веке до нашей эры была мощной морской державой. И в Боспоре перед входом в Понт Эвксинский могли патрулировать ее сторожевые корабли. Ведь в старинных источниках упоминается о древнегреческом городе Калхедоне, стоявшем на берегу Боспора в V веке до нашей эры. Не служил ли он еще раньше форпостом колхов? А если это так, то не означают ли Симплегады патрульные корабли, которые производили таможенный досмотр и пропускали только торговые суда? И не потому ли, будучи в гостях у долионов, аргонавты просят царя Кизика провести их на гору Медведь, с которой виден весь Боспор вплоть до входа в Черное море? Ведь рулевой Линкей обладал исключительной зоркостью и, вероятнее всего, издалека смог наблюдать за сторожевыми кораблями колхов, изучая систему патрулирования.

Тогда становится ясно, зачем Ясону нужен был «старец Финей» — местный житель, конечно, хорошо знающий систему прохода кораблей через патрульные пункты и маршрут следования до Колхиды. Через него, возможно, осуществлялась и связь с проводниками, находившимися на Черноморском побережье, например, с «сыновьями Фрикса». Не зря же Финей заверяет аргонавтов, что в «Эю вожей вообще будет вдоволь» — то есть в проводниках недостатка не будет.

И перед тем как проходить Симплегады, тот же Финей советует аргонавтам выпустить голубя. Если голубь пролетит и останется цел, то и «Арго» сможет проплыть.

Затем, по мифу, аргонавты не только незаметно прошли в устье Фазиса, который охранялся кораблями колхов, но и отыскали укромное место, где спрятали в болотных зарослях свой корабль.

И все же не совсем ясно, каким образом большой вооруженный корабль аргонавтов смог спокойно пройти мимо патрульных судов, подняться вверх по Фазису (Современная река Риони в Грузии.) да еще и спрятаться в болотных камышах.

Таинственный «Арго»

В поэме неоднократно подчеркивается, что корабль аргонавтов особенный, ему нет подобных. Ведь руководила строительством «Арго» сама покровительница ремесел богиня Афина. И это — крупное судно, ведь когда оно было готово, аргонавты «силою все навалившись единым напором, столкнули с места корабль и его, упираясь в землю ногами, двинули с силой вперед...». Тяжел был «Арго», и грузный киль его даже вальки стирал под нажимом так, что «заклубился вокруг них черный дым».

Но вот после того, как корабль аргонавтов с вооруженной командой на борту спокойно проходит Боспор, поднимается вверх по реке, герои прячут его... в камышах. А на обратном пути, уже похитив золотое руно, аргонавты... несут «Арго» на руках «12 дней и ночей». Но ведь такое даже героям Эллады было явно не под силу.

А что, если загадка здесь кроется в самом «Арго»? Есть же в легенде такие любопытные строки:

«Вогнано было в него ведь святое бревно, что Афина в самую дна середину вместила из дуба в Додоне».

Да, этому «бревну» отводилась исключительно важная роль. В самый трудный для аргонавтов час оно должно было подсказать выход из любого безвыходного положения. Иначе — спасти аргонавтов.

Мне кажется, что внутри корабля «Арго» находился другой — вроде большой парусной шлюпки или баркаса с убирающейся мачтой, и при необходимости его можно было в считанные минуты вместе с вооруженной командой незаметно спустить на воду. Тогда легко объяснить, почему «Арго» спокойно вошел в Фазис, выдавая себя за купеческое судно, вставшее в гавани с экипажем на борту.

Ведь легкую парусную шлюпку с дружиной не представляло особого труда спрятать на болоте и в дальнейшем пронести на руках необходимый отрезок суши сорока аргонавтам.

Тогда, может быть, и становится яснее роль голубки при переходе через Симплегады. Здесь птица — символ корабля, который отвлекал внимание патрулей и, пытаясь прорваться без досмотра, уводил их за собой. Воспользовавшись этим, лодка с воинами и проскочила в Понт Эвксинский незамеченной.

И здесь уже кажется далеко не случайным, что за весь долгий путь герои Эллады много подвигов совершили только... на одном небольшом отрезке. От Иолка до Боспора Фракийского аргонавты делают по меньшей мере пять остановок, везде прославляя себя победами. Зато от Боспора до устья Фазиса — на расстоянии в два раза большем — делают лишь одну и то — по совету Финея— вынужденную: на пустынном острове Аретиаде, то есть в таком месте, где их никто не мог увидеть. Здесь герои Эллады себя уже ничем не проявляют, словно зная, что впереди их ждет нечто такое, чего при помощи силы оружия не преодолеешь.

Да, «Арго», вероятно, был особенным кораблем, конструкция его представляла собой, очевидно, морской вариант троянского коня, несущего в своем трюме парусную лодку и вооруженных аргонавтов, которых никто от Боспора до Колхиды и от Колхиды до Истра (Истр — древнее название Дуная.) не видел. Может, поэтому и назвали корабль «Арго»?

По мифологическому словарю, «аргонавты» — плывущие на корабле «Арго». Тим Северин объясняет его почти так же: навтис — по-гречески моряк. Но ведь легенда рассказывает о необычном плавании. А может, корабль назван по имени божества Аргоса (Аргуса) — сына богини Геи, многоглазого великана? Даже во время сна часть его глаз бодрствовала. Аргос всегда все видел, сам оставаясь для всех незримым.

Вполне возможно, что и слово «аргонавт» означает — всевидящий моряк (воин) — невидимка.

Выходит, далеко не обычным было это плавание, если эллины шли на столь тонкие ухищрения. Но неужели только для того, чтобы похитить в Колхиде шкуру барана? Сомнительно, даже если в ней находилось намытое золото. В таком случае чем же на самом деле могло быть золотое руно?

Руно без крупинки золота

На протяжении веков исследователи пытались понять смысл образа, скрывавшийся в золотом руне, в самом походе аргонавтов. Одни считали, что поход «служит указанием на далекие торговые сношения древних греков, на те страны, откуда могло получаться золото». Другие толковали золотое руно как «дождевые облака», а некоторые — что «в основе этого сказания лежит солнечный миф: золотое руно — солнечный свет: бегство Фрикса и смерть Геллы означает заход солнца, возвращение руна — его восход». Мифологический словарь утверждает, что в «мифе об аргонавтах объединились подлинные сведения о ранних плаваниях греков и древние сказания о золоте, приносящем несчастья», и что, «по преданиям, золото на Кавказе добывали, погружая шкуру барана в воды золотоносной реки; руно, на котором оседали частицы золота, приобретало большую ценность.,.».

В мифе золотое руно показано как очень легкая и компактная вещь — Ясон спрятал его под рубаху (завернул в плащ).

Но если это все же шкура барана и служила для добычи золота, то и с застрявшим в ее шерсти драгоценным металлом она не могла стоить дороже золота. А ведь согласно тексту легенды шкура барана, погруженная в золотоносную реку, приобретала огромную ценность, превращалась в сокровище, то есть становилась намного дороже драгоценного металла.

А что, если золотое руно — это не шкура барана и вообще не имеет отношения к золоту? По словам Геродота, в Индии «на диких деревьях растет шерсть, красивее и лучшего качества, чем овечья; эти деревья снабжают одеждой индийцев», и далее — «индийцы носили одежду из древесной шерсти». А имел он в виду всего-навсего... кустарниковый хлопок. И выходит, что под руном древние могли подразумевать и шерсть, и хлопок, и чесаное волокно конопли, льна... Однако, по мифу, оно намного дороже золота — настоящее сокровище. И тогда пряжа из овечьей шерсти сразу отпадает. Геродот, говоря о египтянах, писал: «Ничего шерстяного нельзя вносить в храм или хоронить с мертвыми, это запрещено». Шерсть считалась нечистой в ритуальном отношении.

Тогда, может, пряжа из хлопка? По утверждению Марко Поло, посетившего Индию в 1290 году, в этой стране «ткали отличный баракан, самый красивый и самый тонкий в свете, самый дорогой и словно как из овечьей шерсти. Все короли и королевы одеваются в него — так он красив и наряден».

Что ж, если в такую ткань из хлопка одевались короли и королевы, то она действительно могла стоить дороже золота.

Существовала и другая пряжа — из льна. Во все времена она ценилась очень высоко. И чем была тоньше, тем стоила дороже. Как указывают некоторые авторы, «приготовленные из произраставшего в Ахайе превосходного льна платья продавались на вес золота. Высшим качеством выработки являлись ткани, продававшиеся на острове Косе». К тому же лен — первое на земле растение, к которому человек обратился для своих нужд. Он рос повсеместно, и уже первобытные люди сумели оценить по достоинству его маслянистые и вкусные семена, которыми вполне можно утолить голод. Из льна получались длинные, мягкие и прочные волокна. С древнейших времен лен считался священным не только у земледельцев, но и у кочевников. Голубой венчик льна, говорили жрецы Исиды, соответствует голубому цвету неба, и они не носили другой одежды, кроме льняной.

Со временем человечество все больше осваивало материалов, годных для прядения,— коноплю, сизаль, крапиву, хлопок... На каком-то этапе к ним «примкнула» и шерсть. Но все эти годные для прядения материалы назывались одним словом — пряжа. И лен — тоже! Но как могло случиться, что древнее арабское название льна почти одинаково, к примеру, с современным названием хлопка на французском языке «коттон»? Только при одном условии — человек называл так разные растения, учитывая их прядильные свойства.

Так что же, предположительно, могло называться золотым руном — лен или хлопок? Вот что пишет известный русский ученый — льновод Н. А. Веселовский: «Лен широко был известен в Элладе. Во времена Троянской войны разведение льна уже составляло важный предмет богатого хозяйства. Гомер не вводит нас ни в один дом, где бы все женщины — царицы и рабыни не сидели за веретеном или ткацким станком. Елена даже в день свадьбы своей дочери не выпускает из рук веретена. Для Одиссея благородные спутники разостлали льняной ковер. Мягкое ложе, приготовленное Ахиллесом Фениксу, состояло из овчин, покрытых изящными льняными тканями».

Вспомним описание Панафинейских празднеств, во время которых процессия поднималась по священной дороге и вступала в храм, чтобы принести там в дар Афине сотканное руками знатных афинянок из тончайшей дорогой шерсти одеяние с золотым шитьем — пеплос. Пеплос — накидка-вуаль, изготовлявшаяся из самой тончайшей пряжи, и вдруг с золотым шитьем? Квадратный метр такой ткани должен был весить считанные граммы, могла ли быть на пеплосе вышивка? Только не золотом. Даже самая тонкая золотая нить резко утяжелила бы его, и весь замысел пеплоса — воздушный, невесомый — потерялся бы. Однако, если подношение пеплоса как ритуал идет из глубины веков, когда единственным материалом для ткачества был лен, то о шерстяной пряже вообще не может идти речи. Шерсть начали прясть с VI—V веков до нашей эры. Значит, и пеплос был соткан руками знатных афинянок только из золотого руна.

Данный пример показывает, что уже в VIII—VII веках до нашей эры греки не знали и не могли объяснить, что такое золотое руно. Естественно предположить, что слово «руно» завезено из Колхиды. К моменту создания легенды об аргонавтах оно уже стало родным в древнегреческом языке.

Однако я понимал, что все это голые рассуждения, хотя и вполне логичные. Как быть с описанным в легенде способом получения колхами золотого руна?

И я решил проанализировать последовательность всех описанных операций. Во-первых, брали шкуру барана и погружали в реку. Здесь вроде бы все ясно. Затем держат ее в воде двое суток...

Стоп! Осаждение золотинок — чисто механический процесс, и чем дольше находится шкура в реке, тем больше накопится на ней золота. Почему же в таком случае время ограничили двумя сутками?

И вдруг меня осенило. То, что описано в мифе, очень напоминает описание самой древней на земле технологии — мочки льна. Берут сноп льняной соломки — вещь недорогую — и погружают его в реку. Через определенное время, когда соломка вымокнет и превратится в тресту, сноп вынимают и, подвергнув соответствующей обработке, превращают в тончайшее льняное волокно — действительно большую ценность. Во время мочки льна процесс происходит биохимический, здесь продолжительность играет решающее значение: можно «недодержать» — тем самым намного ухудшить качество льноволокна.

Какой же должна была быть пряжа, которая стоила бы дороже золота? Метрический номер пряжи — это количество метров нити в одном грамме. Пуговицу мы пришиваем, как правило, ниткой № 40 — то есть сорок метров ее весят один грамм. А все ткани, окружающие нас в повседневности, в основном сотканы из ниток, имеющих тонину от № 2 (толстый брезент) до № 400 (тончайший шелк).

Однако льняная ткань, возможно, бывает тоньше? И тут я вспомнил, что, собирая когда-то материал для статьи, наткнулся на нечто подобное и даже выписывал кое-какие данные. Перелистал тетрадь с записями и нашел искомое.

«У нас в Архангельском и Холмогорском уездах выделываются тончайшие нитки, известные под названием золотниковых и продаваемые по весьма дорогой цене на золотники для производства кружев. Эти нитки, выпрядаемые в старообрядческих скитах, нисколько не уступают заграничным и, переходя в столичные магазины, продаются по 75 коп. за золотник, то есть втрое дороже серебра».

Серебро — это, конечно, не золото. Хотя и выяснилось, что по тогдашним ценам килограмм такой льняной пряжи стоил столько же, сколько 4—6 коров или 2—3 лошади.

А вот другая запись... На Лондонскую Всемирную выставку в 1851 году некие Вертолет и Бонте из города Куртре представили ручную пряжу № 967. Но, указывалось далее, это был как бы уже предел ручного прядения.

Сколько же могла стоить такая пряжа? Ага, вот сообщение с той же выставки... Вандеркелен-Бриссон из Бельгии представил кружевной платок из льна, весивший около двух унций — то есть 56 граммов. Изделие было оценено в 2500 франков. Простой арифметический расчет показывал, что льняной платок оценивался в 725 граммов золота — за каждый грамм изделия платили 13(!) граммов золота.

А сколько могла стоить такая пряжа во времена Троянской войны? Как удалось выяснить, в Элладе она стоила бы примерно в 5—6, а платок в 30—35 раз дороже драгоценного металла. Выходит, во времена похода аргонавтов тончайшую льняную ткань можно было действительно расценивать как сокровище. Неужели пряжа из льна, близкая к тысячному номеру, и есть то самое золотое руно? Ведь недаром, когда Александру Македонскому в Индии преподнесли обильные дары, на первом месте лежали тончайшие льняные ткани — даже впереди драгоценных камней. Но теперь я этому не удивлялся—великому полководцу, возможно, и подарили золотое руно — льняную ткань примерно 1000-го номера!

Я уже был убежден в этом, да, как вскоре оказалось, напрасно. Как-то по делам службы мне пришлось выехать на Яковлевский льнокомбинат. После решения производственных вопросов меня пригласили в музей комбината. И там мое внимание почему-то привлекла стоявшая на шкафу большая фотография в рамке из красного плюша. На ней были запечатлены юноша и девушка в старинных одеждах на качелях в саду. Я удивился: зачем ее держать в музее? Спросил заведующего, а он как-то таинственно улыбнулся, встал на стул и, бережно сняв фотографию, подал ее мне.

— Это не снимок,— сказал он. А я, пораженный, смотрел и не мог поверить. «Фотографией» оказалась тончайшая льняная ткань, на которой при самом тщательном рассмотрении нельзя было увидеть отдельных нитей. По этой ткани черной пряжей и была вышита картина. Причем вышивка настолько ювелирная и изящная, что создавалось полное впечатление рисунка тушью по бумаге.

Вернувшись в институт, я рассказал об увиденном чуде своим коллегам. Одна из сотрудниц, опытнейший специалист по льняным тканям, пожала плечами и заметила, что в древности изготовлялась ткань «воздух» из пятитысячного номера пряжи, квадратный метр которой весил всего пять граммов. Я понял, что поиски мои еще впереди. Но теперь появилась надежда, что они не будут напрасными.

Вскоре я узнал, что в древности выпускались такие льняные ткани, как «текущая вода», «вечерний туман», «сотканный воздух»... Но особое мое внимание привлекла производившаяся в Египте по меньшей мере за тысячу лет до нашей эры и считавшаяся самой драгоценной и священной ткань— «царский виссон».

«Основным материалом,— пишет исследователь ремесленных производств Древнего Египта А. Лукас,— из которого египтяне делали свои ткани, был лен... Некоторые ткани, как, например, тончайший прозрачный «царский виссон», стали экспортным товаром и получили широкую известность во всем древнем мире».

Значит, «царский виссон»—это тончайшая льняная пряжа. Оставалось выяснить ее метрический номер, хотя бы приблизительно. И вот наконец я прочел: «Однако, пожалуй, нам уже не дано получить льняную ткань, которую могли ткать шестьдесят столетий назад, ибо образцы льняной пелены из египетских саркофагов достигали совершенно фантастического девятитысячного номера (такую нить удается рассмотреть лишь под микроскопом)».

Пряжа в три раза тоньше волоса! Даже трудно представить, сколько могла стоить такая ткань — в сотни (если не в тысячи!) раз дороже золота!

Да, но возможно ли почти невидимые нити прясть вручную? Остается предположить, что в древности были либо такие сорта льна, каких теперь не существует, либо древние знали какой-то технологический секрет получения сверхтонких номеров льняной пряжи.

В Древнем Египте, как я уже упоминал, текстильное производство достигало столь высокого уровня, что льняные ткани являлись предметом экспорта в другие страны Средиземноморского бассейна. Лен трепали, затем чесали, после чего приготовляли льняную ленту; ее слегка скручивали руками, превращая в ровницу, которую перед прядением опускали в сосуд с жидкостью. Самый совершенный на сегодняшний день принцип мокрого прядения для получения более высоких номеров пряжи за счет химической обработки чесаного льна в ленте или в ровнице, как выяснилось, был известен еще в глубокой древности.

Да, теперь уже с некоторой обоснованностью можно предположить, что тончайшая льняная пряжа — это и есть то самое золотое руно, о котором идет речь в мифе об аргонавтах. Но это-то и показалось мне самым странным и невероятным. Ведь теперь я должен был поверить в то, что эллины снарядили корабль и тайно подготовили героев Эллады в трудное и опасное путешествие лишь для того, чтобы похитить в Колхиде тонкую льняную пряжу. Естественно, что это не могло быть целью похода аргонавтов под руководством Ясона. Но тогда ради чего совершили они это плавание?

Любил ли Ясон Медею?

В переводе «Ясон» означает — целитель, исцелитель. А может, спаситель? Всей Эллады! Ведь в приобретении золотого руна были одинаково заинтересованы все мелкие города-государства, представители которых и участвовали в походе. Любопытно, что Ясон сам разыскивает по всей Греции прославленных героев, каждого приглашает в отдельности и разговаривает, вероятнее всего, с глазу на глаз, а не посылает за ними обычных гонцов. Объяснить такое можно только одним — значит, команда для «Арго» набиралась скрытно от всех и представляла собой отряд самых искусных воинов Эллады (Г. Ф. Церетели так прямо и переводит — дружина). В поэме показано их высокое воинское мастерство в битвах с долионами и бебриками — ни один аргонавт даже не был ранен, в то время как они сами убили многих противников. Правда, во всем помогает им Гера. Но почему именно она — хранительница семейного очага — покровительствует аргонавтам? Не логичнее ли было им взять в покровители бога Гермеса, помогающего путешественникам, и хозяина золотого руна: «золотым же барана сделал бог Гермес»? Значит, плавание это было, можно сказать, особой государственной важности. В этом случае покровительство Геры понятно — тогда вся Эллада становится как бы единым семейным очагом, лучшие сыны ее участвуют в очень важном для всей Греции походе.

Но для этого аргонавтам надо было подойти к Колхиде, не обнаружив своих намерений, а там действовать быстро и бесшумно, не вызвав у колхов никаких подозрений. И руководит действиями аргонавтов Ясон, о котором Г. Ф. Церетели отзывается так: «Сам Ясон не заключает в себе ничего героического. Случай ставит его во главе экспедиции, случай — любовь Медеи — дает ему возможность совершить все его подвиги. На предстоящую борьбу он смотрит не как на желанный подвиг, а как на тяжелую необходимость... Что же до прочих участников похода, то и они не представляют собой ярко очерченных характеров, которые врезывались бы в память, как герои Гомера. Все это бледные тени, если не считать Медеи».

Как же так получается? Эллины создают миф о героях Эллады, сыновьях своих же богов, а истинные симпатии творцов легенды лежат... на стороне чужеземки Медеи — варварки, по их понятиям.

Более того. Во все времена самым страшным преступлением считалось детоубийство, и совершивший этот тяжелейший грех обязан был понести жестокое наказание. Даже «герой героев» Геракл, на которого богиня Гера наслала ужасную болезнь и он в припадке безумного неистовства убивает детей, должен очиститься от скверны совершенного им невольного преступления: по велению бога Аполлона Геракл становится слугой слабого и трусливого Эврисфея и находится у него целых двенадцать лет.

Но вот Медея... После измены мужа она призывает Зевса и богиню правосудия Фемиду быть свидетелями, что из-за Ясона она осталась без отца, матери, брата и без родины, где ее считают изменницей. Женитьба Ясона на Главке сразу превратила Медею (как варварку) и ее сыновей в рабов. Гордая дочь царя Ээта не хочет такой участи своим детям и, чтобы избежать ее, убивает сыновей. Преступление? Несомненно! Но преступница не несет никакого наказания, она беспрепятственно улетает на колеснице Гекаты, запряженной драконами. А всевидящие боги Олимпа молчат. Чем же она могла заслужить такую милость?

Мне кажется, дело не столько в богах, сколько в личности самой Медеи. В Колхиде аргонавты сразу начинают следить за каждым ее шагом, скрадывая как дичь: «Apr своим братьям велел пока что на месте остаться, дабы следили за тем, что замыслит и сделает дева». И, видно, неспроста! Ведь то количество служанок, которое сопровождало Медею при выездах из дворца, больше похоже на почетный эскорт. А не была ли царская дочь жрицей храма Гекаты, которая затем столько помогала ей? Как известно, в античное время все технологические операции, составлявшие секрет страны: получение сплавов металлов, красителей и другие,— выполнялись только в храмах, а рецепты таковых являлись тайной жрецов. И в этом смысле храм Гекаты, куда так часто наведывалась Медея, вряд ли был исключением. Тем более, что в той части легенды, где говорится о посещении Афродиты богинями Герой и Афиной с целью помочь Ясону покорить сердце Медеи, как раз и указывается именно на то, что еще до прибытия аргонавтов в Колхиду Ясон точно знал, с кем он должен был установить контакт, чтобы выполнить задуманное. Это Медея!

Нет, здесь ни о какой любви, которой якобы воспылал к ней Ясон, и речи не шло. Несомненно, что похищение Медеи являлось главной целью похода аргонавтов в Колхиду. Тогда и объяснима вполне та таинственность, которой была окутана подготовка к плаванию — речь шла о похищении хранительницы секрета изготовления золотого руна, а вернее, тончайшей льняной пряжи. И Ясон добросовестно выполнил порученное ему дело. Однако ни счастья, ни славы, ни богатства ему это не приносит. Он скитается, забытый всеми, пока не набредает на покинутый и уже полуразвалившийся корабль «Арго». В тени его и засыпает, когда на героя Эллады, предводителя аргонавтов, обрушиваются обломки легендарного судна (конечно, по воле богов), и Ясон погибает.

Но в чем причина такого трагического конца легенды?

Мне думается в том, что мастерица Медея, знавшая технологию изготовления тончайшей льняной пряжи — золотого руна, просто не могла помочь эллинам. Из-за разницы в климатических условиях в Элладе не росли нужные для этого тонкие сорта льна. Медея оказалась бессильной, а удачный поход аргонавтов — бесполезным.

Игорь Машников, кандидат химических наук

Нелегко читать мифы

Существование довольно оживленных торгово-экономических связей между греческими полисами и Колхидой не подлежит сомнению.

Исследование И. Машникова дает неведомую подчас ангиковедам, не говоря уже о массовом читателе, информацию о правовых нормах торгового судоходства. Не лишена статья и приключенческого момента, связанного с контрабандой, истоки которой, по заверениям автора, восходят к древнейшим временам. Греки, как известно, весьма преуспевали в этом деле.

Относительно легенды о «золотом руне» можно сказать следующее: как и ко всякому мифу, к ней не приложимы научные критерии, с помощью которых доказывается или опровергается ее истинность, то есть то, о чем повествуется, ибо это продукт воображения и фантазии. Мы лишь отчасти разделяем мнение Э. Б. Тейлора о том, что «каждый из нас мог бы поупражняться в этом легком искусстве аллегорического истолкования мифов сообразно своей фантазии». Статья И. Машникова, основанная на изучении большого исторического, мифологического и специально технологического материала по производству льна с древнейших времен, свидетельствует о том, что далеко не каждый из нас мог бы «поупражняться» в совсем не легком, по-нашему мнению, истолковании мифов, будь это поиск их аллегорического смысла или крупиц исторических истин. Во всяком случае, выдвигаемая И. Машниковым гипотеза о том, что миф о «золотом руне» связан с производством льна, высококачественных льняных волокон и дорогостоящей одежды, изготовленной из тонкой льняной пряжи, вполне правдоподобна и имеет право на существование.

Ф. X. Кессиди, доктор философских наук

Каменный щит

Если встать на вершине холма, неподалеку от полиграфического комбината, и посмотреть на старую часть Смоленска, то перед глазами возникнет пейзаж, в который не вторгаются никакие приметы нынешнего века: лишь зеленые взгорья да старинная крепость. Она величаво спускается по холмам к реке. Чем хорош исторический пейзаж? Прежде всего тем, что легко и непринужденно включает в работу воображение: как просто, глядя на грозные башни и зубчатые прясла, представить век XVI, когда на берегу Днепра кипела самая большая на Руси стройка...

По царскому указу весной 1596 года начали возводить каменный Смоленский кремль. Новая артиллерия врага требовала новых средств обороны: дубовый тын перестал быть надежной защитой от польских и литовских ядер. Надо было поставить на пути чужеземных захватчиков мощный каменный щит. Со всех концов Руси потянулись к Смоленску возы, груженные кирпичом, железом, белым камнем, тесом. Одного кирпича понадобилось 150 миллионов штук, поэтому временно запретили в государстве строить каменные здания. Автором проекта крепости и распорядителем всех работ, или розмыслом, как говорили издревле, был зодчий Федор Савельевич Конь, построивший к тому времени в Москве длинную стену Белого города и Симонов монастырь.

Тысячи мастеров — каменотесов, плотников, землекопов — с ближних и дальних мест сгонялись на работы в Смоленск. Осенью 1600 года, по свидетельству летописца, вспыхнул среди работного люда великий мор. Мертвых не управлялись погребать, но поредевшие ряды строителей пополняли новые люди — даже из острогов гнали узников. Москва торопила: на западе погромыхивала приближающаяся война.

Борис Годунов, побывавший в Смоленске, докладывал в Москву: «Построим мы такую красоту неизглаголенную, что подобно ей не будет во всей поднебесной...» И вот через шесть лет поднялась твердыня, которую Годунов назвал «ожерельем всея Руси». Протяженность каменных стен, опоясывавших приднепровские холмы,— шесть с половиной километров, а их толщина поболе пяти метров. И еще — тридцать восемь круглых и грановитых башен в три этажа, с мостами-перекрытиями, со сторожевыми чердаками... Денно и нощно несли на кремлевских стенах караульную службу стрельцы. В зеленых кафтанах с широкими красными поясами, в желтых сапогах и бархатных шапках; на поясе — пороховница и манерка для дроби; в руках — кремневое ружье или бердыш — боевой топор. Гарнизон по тем временам в Смоленске был немалый — тысяча человек. Недаром в городе возникла особая слобода — стрелецкая. Ратная профессия передавалась от отцов сыновьям. На монетах, которые чеканились в городе, была выбита пищаль.

Детище Федора Коня приняло боевое крещение в 1609 году, когда в пределы России вторглось 30-тысячное войско польского короля Сигизмунда III. Смоляне еще до прихода чужеземцев сожгли все четыре посада, а сами заперлись в городе: для посадского населения на время войны были специально построены осадные дворы. Оборону города возглавил воевода Михаил Борисович Шеин. По его распоряжению составили особую роспись, где все мирные жители, способные носить оружие, были закреплены вместе со стрельцами за определенными башнями. Но в обороне, конечно, участвовали все — и стар и млад.

Обложив город с четырех сторон, королевские войска отрезали Смоленск от земли русской. Сигизмунд предложил воеводе Шеину сдаться. Тот ответил решительным отказом.

Разгневанный король пригрозил, что не оставит от Смоленска камня на камне...

Потянулись долгие и тревожные дни осады. Попытка взять город с ходу не удалась: огненный вал отбросил королевские войска на дальние подступы — ведь у смолян одних пушек было 170. Ничего не дал и обстрел города из пушек: ядра не пробивали толстые стены, а те, что залетали в крепость, жители тушили, набрасывая на них мокрые кожи. По приказу короля привезли из Риги тяжелые осадные пушки; пускали в ход стенобитные машины; закладывали петарды и взрывали в башнях ворота, но смоляне выбивали ворвавшихся, загораживали все бреши деревянными щитами, приваливали их камнями и землей. Тогда началась подземная война — то тут, то там делались подкопы под стеной, но под крепостью были «слухи» — подземные ходы,— и смоляне, зная, где ведет враг земляные работы, закладывали и взрывали поблизости пороховые заряды.

Без малого два года защищали смоляне свой город. Когда думаешь об этой обороне, то поражаешься мужеству земляков, из которых выжил лишь каждый десятый. Даже когда из Москвы последовал приказ сдаться, жители города не сложили оружие. Лишь летом 1611 года, узнав от перебежчиков о самом слабом месте в крепостной стене, враг сосредоточил там огонь артиллерии, и в широкий пролом хлынули войска... Кровопролитный бой завязался на улице Родницкой, которую жители потом переименовали в Резницкую. Оставшиеся в живых защитники заперлись в древнем соборе, и вдруг страшный взрыв потряс его стены. Польский военачальник в своих записках утверждал: взрывная волна была такой силы, что подняла в воздух всадников вместе с конями. То были взорваны пороховые погреба на Соборной горе...

Но скоро Смоленск вновь возвратился в семью русских городов. Широкий пролом, где прежде была Годуновская башня с прилегающими к ней пряслами, засыпали землей. Этот рукотворный холм стали называть королевским валом или бастионом. Через двести лет, когда к городу подошли войска Наполеона, на этом валу стояли русские пушки. Все попытки французов ворваться в город со стороны королевского бастиона оказались тщетны. Жарко было и у Молоховских ворот, где русскими войсками командовали генералы Дохтуров и Коновницын. Они лично водили солдат в атаку и вынудили французов отступить. Но силы были слишком неравными... И все-таки русские воины с честью выполнили свою задачу — задержали врага и дали возможность нашим главным силам переправиться через Днепр и выйти на Московскую дорогу.

Наполеон торжественно въехал в Смоленск через Никольские ворота на белом коне, а ровно через три месяца исхудалые лошади с трудом тащили его дорожную кибитку по смоленским улицам. Бонапарт приказал уничтожить все крепостные башни, но французские минеры успели взорвать только восемь. Помешали русские солдаты. Отряд майора Горихвостова ворвался в пылающий Смоленск и спас кремль от разрушения. Фельдмаршал М. И. Кутузов обратился к смолянам с письмом, в котором есть такие слова: «Враг мог разрушить стены ваши, обратить в развалины и пепел имущество, наложить на вас тяжкие оковы, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших».

Новое испытание выпало на долю Смоленска уже на нашей памяти, в 1941 году.

В середине июля фашисты подошли к древним стенам города. Бой шел за каждый дом. Немцам удалось оттеснить наших к Днепру, они отошли на правый берег и взорвали за собою мосты. Бои начались в Заднепровье. И тут, в самый критический момент, 129-я стрелковая дивизия генерал-майора А. М. Городнянского с ходу вступила в бой. Правобережная часть города была отбита у врага. Немцам пришлось срочно подтягивать резервы. Они увязли в Смоленске на целых две недели.

Об участии смолян в битве за свой город хорошо сказал командующий 16-й армией генерал М. Ф. Лукин: «Тысячи смолян рыли окопы и противотанковые рвы, устраивали заграждения, оборудовали взлетные площадки для самолетов, перевязывали раненых и очень часто, когда шли бои в городе за каждый дом, заменяли убитых бойцов, сражались с ружьями в руках с ненавистным врагом. Нужно честно, по справедливости сказать, что Смоленск и его жители были героями в трудный период боев 1941 года».

Мальчишкой я увидел Смоленск в 1944 году. С улицы Ленина сквозь зияющие пустоты домов просматривалось все вокруг, и мне казалось, что мой город словно стал прозрачным.

— Гляди, вон часы! — сказал мой спутник.

Я поднял глаза, но никаких часов не увидел, на углу дома торчали ржавые кольца оправы.

Мы шли мимо каменных коробок, внутри которых громоздились груды битого кирпича, кое-где уже буйно вымахал неприхотливый бурьян. Из железных труб, выведенных из башенных бойниц, сиротливо вился сизый дымок. После освобождения города многие жили в башнях.

...Тяжелые потери понесла крепость за четыре века: из 38 башен осталось только 17. Да и те изрядно обветшали. Теперь то башни, то прясла стен обрастают строительными лесами, там подолгу работают реставраторы. Но вот леса снимают. Подновленные, в остроконечных деревянных шеломах старые стрельни походят тогда на древнерусских витязей. Служат они, как могут, веку нынешнему. В одной башне расположился музей, в другой — телефонный переговорный пункт, в третьей, говорят, скоро откроется кафе.

Иду вдоль стен кремля и вспоминаю названия башен — Зимбулка, Бублейка, Веселуха, Громовая, Орел. Для нас имена эти звучат таинственно и загадочно. Мне не раз доводилось слышать от старых смолян изустную историю о башне Веселухе. Рассказывали, что жила когда-то на посаде девушка, которая, идя поутру к колодцу за водой, звонко пела, так что стрельцы-караульщики заслушивались. А когда они спрашивали, как ее зовут,— девушка только смеялась и шутила. За веселый нрав окрестили безымянную красавицу Веселухой, а потом и башню так назвали. А сколько еще преданий, связанных с крепостью, дошло до наших дней...

Чугунные доски, вмонтированные в кирпичное прясло, рассказывают о тех полках, которые отличились в боях за Смоленск в 1812 году. Длинный ряд мраморных надгробий напоминает о воинах, погибших в годы Великой Отечественной. Со стеной в единый ансамбль сливается здание музея, где собраны документы последней войны. А на торце стены, выходящей к площади Смирнова, есть памятная доска, посвященная зодчему Федору Коню. В этой стене замуровано и послание жителей города-героя своим потомкам.

Прохожу мимо крепости и вижу на ее башнях вездесущих мальчишек. Забравшись на самые зубцы, они стоят там, в высоте, где гуляют вольные ветры, стоят и перекликаются. Мне кажется, они перекликаются с далеким и славным прошлым старой крепости.

Юрий Пашков

Смоленск

Первый редактор

Девять лет подряд — с самого первого номера, вышедшего в 1861 году,— на титульном листе журнала «Вокруг света» значилось: «Редактор П. Ольхин». Он же был автором вступительной программной статьи и нашел столь емкие слова о будущем направлении издания, что мы и сейчас от них не откажемся.

К сожалению, сведений о тогдашнем редакторе в Большой Советской Энциклопедии нет. Назван лишь создатель журнала петербургский издатель М. О. Вольф. В дореволюционных же справочниках приводятся краткие данные об Ольхине: стенограф, переводчик и составитель сочинений по медицине и технологии; но о «Вокруг света» — ни полслова.

В прошлом, юбилейном для журнала году в редакцию пришло письмо из уральского поселка Яйва, которое очень порадовало нас и пополнило наши знания о первом редакторе. Письмо от супругов Мюллеров. Вера Павловна — учительница литературы. Игорь Львович до ухода на заслуженный отдых работал учителем географии. Долгие годы Мюллеры скрупулезно собирают материалы о прадеде Игоря Львовича — Павле Матвеевиче Ольхине. Частью собранных сведений они делятся с нами. Надеемся, и читателям будет любопытно узнать побольше об одном из основателей нашего журнала.

Павел Матвеевич Ольхин был человек незаурядный, много в жизни успевший. К сожалению, его имя оказалось забытым.

Заканчивая Медико-хирургическую академию в Петербурге, он вместе со своим другом и сокурсником А. П. Бородиным, будущим композитором, прирабатывал переводами научных трудов для издательства Маврикия Осиповича Вольфа. Да так и втянулся в литературную работу. За свою жизнь, а родился он в 1830 году и прожил восемьдесят пять лет, Павел Матвеевич издал около полусотни научно-популярных книг, простых по языку, но насыщенных информацией. Частью это были переводы, частью свои книги, занимательно излагающие успехи различных научных дисциплин. К примеру, книга об обманах зрения или трехтомный капитальный труд «Всеобщее землеописание».

Кажется, куда больше — полсотни книг. Но Павел Матвеевич редактировал еще 17 журналов и приложений к ним. Первым был «Журнал землеведения, естественных наук, новых открытий, изобретений и наблюдений», то есть «Вокруг света». Трудно перечислить, сколько написано Олъхиным для журнала, еще больше отредактировано. Он же ощупью искал форму для нового начинания, ведь еще не было никакого опыта регулярного издания подобного рода журнала. А с 1863 года на плечи Ольхина легло редактирование и приложения к этому журналу под названием «Природа и землеведение».

Само появление «Вокруг света» в 1861 году было знаменательно: демократические силы пробуждались после николаевской реакции. Началось бурное развитие естественных наук. Развернулось изучение природных богатств страны. Появилась масса научно-популярных книг по самым разным вопросам. В этом деле обновления и просвещения большую роль играл и Ольхин.

Одновременно он трудился над созданием русской стенографии. На конкурсе 1865 года именно система Ольхина была признана лучшей. Составленный им учебник выдержал три издания. Долгое время он вел курсы стенографии. И, кстати, послал Достоевскому свою лучшую ученицу — Анну Григорьевну Сниткину, будущую жену писателя.

Полезными открытиями Ольхин обогатил фотографическое дело. И журнал «Фотографический вестник» он редактировал отнюдь не как дилетант.

Потрудился Павел Матвеевич и в Петербургском Фребелевском обществе, которое занималось детскими садами и дошкольным воспитанием детей. С присущей ему фантазией Ольхин изобретал детские игры, издавал журналы для детей, а также писал статьи о воспитании.

Прилагаем к письму редкую фотографию П. М. Ольхина из нашего домашнего архива. Снимок был сделан в 1864 году.

В. П. и И. Л. Мюллер, Пермская область

Как попасть в экспедицию?

Всегда с удовольствием читаю в вашем журнале рассказы об археологических раскопках, более того, очень хотелось бы и самому поработать в поле. Ответьте, пожалуйста, как попасть в археологическую экспедицию?

Ф. Кукушкин, г. Омск

Однажды на раскопках небольшого городища в Красноярском крае, рассказывает наш корреспондент Алена Башкирова, я встретилась с «вольнонаемным» рабочим Дмитрием Седловским. Узнала, что он — студент-заочник, решил поработать сезон в поле с тайной надеждой отыскать какое-нибудь редкое изделие, желательно золотое. Я спросила, оправдались ли его надежды, не потерял ли он интереса к археологии.

— Знаете, — ответил Дмитрий,— когда я устраивался в отряд, не предполагал, что раскопки потребуют каких-то особенных склонностей. Очень труден был первый месяц — сидеть, тщательно расчищать осколки, значение которых мне пока не понятно. Терпеливостью я никогда не отличался, хотелось сразу, тут же, сенсации, увлекательной находки. Характер мой за сезон не изменился, терпеливей я не стал, но на будущий год все равно поеду, потому что мои товарищи, профессиональные археологи, успели мне доказать, что раскопки — дело интересное, даже если они и без сенсаций.

Вот адрес, по которому могут написать желающие попробовать себя в археологии: 117036, Москва, улица Дмитрия Ульянова, 19, Институт археологии АН СССР. Институт сообщит вам, работают ли в ваших краях экспедиции, которые нуждаются в помощи, или нужно обратиться в местный краеведческий музей.

Праздник миллиона песен

Шлю вам фотографию, сделанную на празднике латышских дайн в городе Гробиня, а заодно делюсь недоумением, в справочных изданиях я нашел сведения о дайнах только литовских. Чем объясняется это упущение?

А. Александров, Москва

«Кто перепоет все песни, переговорит все речи? Кто пересчитает звезды и морские камушки?» — поется в одной латышской дайне. На это так и хочется ответить: народ. Ибо сколько им перепето, сколько рассказано о себе, о своей истории, о своих традициях! Шутка ли, сейчас продолжается многотомное издание Академии наук Латвийской ССР, которое будет состоять из миллиона двухсот тысяч дайн — классических народных песен-четверостиший.

Традиционный праздник народного искусства в Гробине, в нескольких километрах восточнее Лиепаи, привлекает фольклорными концертами — выступают все, от мала до велика. Среди руин орденского замка располагается выставка-продажа изделий народных мастеров. Один из таких праздников был посвящен латышскому фольклористу, писателю и общественному деятелю Кришьянису Барону (1835—1923). Этот удивительный человек, сын крестьянина-батрака, учитель, собрал самостоятельно и с помощью друзей шестьсот тысяч дайн.

Что касается пробела насчет латышских дайн в придирчивых к словам справочниках, то он вполне объясним. Дайнами, строго говоря, назывались и называются литовские песни. Но в прошлом веке это название распространилось и на латышские четверостишия — с легкой руки немецкого ученого И. Г. Гердера, который восхищался латышскими песнями, но ошибочно окрестил их дайнами.

Обратно в невидимки?

В 1984 году в августовском номере ваш журнал сообщил, что американские биологи обнаружили наконец черноногих хорьков — зверьки долгое время не попадались людям на глаза и считались утраченным видом. Тогда вы писали, что судьба популяции черноногих невидимок под вопросом — слишком мало особей. Преодолена ли угроза теперь?

А. Кожемятова, Москва

К возвращению из нетей черноногих хорьков отнеслись очень серьезно. Журналы запестрели фотографиями, и было ощущение чрезвычайного, значительного события. В штате Вайоминг, где обнаружили колонию в шестьдесят особей, создали группу биологов, ответственных за сохранение и увеличение популяции.

Но, избежав фермерских капканов, черноногие хорьки попали в силки похуже...

Пять лет назад, когда все, казалось, так ответственно отнеслись к находке зверьков, биологи предупредили: популяция слишком мала, и любая случайность может ее уничтожить. Нужно полтысячи-тысяча хорьков, да в разных местах, чтобы угроза исчезновения отпала. Два года совещались ученые с властями штата, как лучше всего поступить, пересчитывали зверьков ночью при свете прожекторов, судили-рядили. Штат не желал упускать монополию на хорька, а чтобы создать новую колонию у себя, нужны были ассигнования. Зоопарки просили выслать им хорьков — но лишь по паре особей, что не гарантировало выживания, поэтому вайомингские зоологи зверьков не отдавали. Ждали, когда выделят средства на массовое содержание хорьков в неволе в самом штате. Но тут выяснилось, что популяция стремительно растет на свободе — восемьдесят, сто, сто тридцать! Решительный отбой тревоге!

Однако последним летом вдруг начался массовый падеж луговых собачек — основной пищи хорьков. Биологи и добровольцы продезинфицировали сто тысяч нор луговых собачек, но поздно — болезнь переметнулась на хорьков. Оставалось одно — срочно посадить всех особей в клетки, сделать им прививки, переждать эпидемию. Но деньги, деньги! Опять нужно ждать! К тому же за спорами в течение пяти лет так и не установили на опыте, насколько хорьки живучи в неволе. Решительное действие — взять всех в клетки — может оказаться смертельным ударом для популяции.

И вот последние сведения: накануне этой зимы зверьков было тридцать, а стужу они переносят очень плохо, как правило, гибнет треть, а то и две трети колонии. Так что о судьбе черноногих «видимок» пока ничего утешительного сказать нельзя.

Время добрых дел

Какой народ не любит праздники? Бирманцы — не исключение. Праздники в Бирме разные: буддийские бывают практически каждый месяц, они, как правило приходятся на полнолуния, немало и светских — день независимости, армии, крестьянина, рабочего...

Но самый популярный праздник— это, конечно, тхинджан, праздник воды, который совпадает с бирманским Новым годом. Он бывает в середине апреля и длится пять, а то и шесть дней.

Прежде чем говорить о бирманском Новом годе, надо сделать небольшое пояснение относительно принятого в Бирме лунно-солнечного календаря. Основа его — девятнадцатилетний цикл, который состоит из 12 лет, насчитывающих по 12 лунных месяцев, и 7 лет, насчитывающих по 13 лунных месяцев. В дополнительном месяце 30 дней, и он называется «второй вазоу». В календарном лунном месяце бывает 29 и 30 дней, а год, таким образом, насчитывает 354 или 384 дня.

Бирманская эра, которая берет начало со времени воцарения династии Викрама в государстве Пью, существовавшем на территории Бирмы в первом тысячелетии нашей эры, «запаздывает» по сравнению с нашей на 638 лет, поэтому, например, в апреле 1986 года страна отмечала переход в новый, 1 348 год. Вообще, надо сказать, что разобраться, какой на дворе год, в Бирме не так-то просто. Здесь в ходу и местный, и григорианский календари. У каренов — крупнейшего национального меньшинства страны — свой календарь, показывающий третье тысячелетие. Да и согласно буддийскому летосчислению здесь тоже третье тысячелетие: 2530 год. Широко отмечается также китайский Новый год.

Слово «тхинджан» санскритского происхождения и, по одной из версий, означает «переход» — в данном случае переход от старого года к новому. Традиция праздновать Новый год весной зародилась в Древней Индии и связана с сельскохозяйственным циклом: было весьма логично завершать год перед наступлением дождливого сезона. Обильная влага оросит землю, потоки принесут на поля плодородный ил — можно закладывать основу будущего урожая: цикл начинается заново.

С тхинджаном связано множество легенд и поверий. Так, полагают, что накануне Нового года на землю спускается повелитель «натов» (духов) Тхинджамин, который держит в руках две книги: одну в золотом переплете, а другую — в переплете из собачьей кожи. В первую записываются добрые дела людей, а во вторую — плохие. Приветствуя Тхинджамина, люди выставляют перед домами связки цветов, которые называются букетами тхинджана и состоят из семи разных цветов и листьев: каждый цветок соответствует определенному дню недели. К услугам желающих цветы, необходимые для составления букетов тхинджана, продаются прямо в горшочках на многочисленных рынках.

Существует и такая легенда: как-то раз Тхинджамин поссорился с богом Брахмой, и вступили они в единоборство. После трудной битвы Тхинджамин обезглавил своего противника. Голову же препоручил заботам семи провинившихся фей — «натами», ибо голова Брахмы — предмет опасный: брошенная на землю, она вызовет страшный пожар, запущенная в небо — приведет к небывалой засухе, а низвергнутая в морскую пучину — испарит всю воду. Вот и вынуждены семь натами держать голову по очереди, меняясь раз в году. Именно в это время и приходит новый год на смену старому.

Тхинджан празднуется, как уже упоминалось, не один день, а пять или шесть. Каждый день праздника имеет свое название: канун тхинджана, первый день тхинджана (время, когда, по поверью, на землю спускается повелитель натов), второй и третий дни. Наконец, Тхинджамин покидает землю, и уж только потом наступает первый день нового года.

Тхинджан — это прежде всего водный праздник, даже, можно сказать, водная феерия. Целых пять дней города и деревни Бирмы, их жители, стар и млад, не просыхают от воды. Первыми, не выдержав муки ожидания, начинают обливаться дети, вооружившись кружками, мисками, ведрами, шлангами, трубками. Затем подключаются взрослые. Обливают всех и вся. Строят даже специальные «душевые» павильоны, к которым подается вода. Молодежь, студенты нанимают «джипы», грузовики, устанавливают на них бочки с водой и, облепив машины со всех сторон, разъезжают по городу. Им самим достается едва ли не больше всех, благо «душевые» павильоны сооружаются почти на каждой улице. Перед павильоном машину останавливают и методично, добросовестно, чтобы не осталось сухого места, поливают из шлангов всю команду. Туристы и

гости, попавшие в Бирму во время тхинджана, быстро принимают правила игры, включаются в нее. Обидного в обливании нет: по логике праздника, люди, смывая водой все плохое, все горести минувшего года, тем самым готовят себя к светлому завтрашнему дню.

Проведение тхинджана — важное дело. Как говорится, веселье — дело серьезное. В столичном городе Рангуне каждый год создается специальный комитет по организации тхинджана. Его возглавляет мэр.

Согласно хроникам, тхинджан отмечают еще со времен первого бирманского государства — Пагана, существовавшего в XI—XIII веках. Первоначально людей не обливали, а кропили водой, используя ветки гвоздичного дерева с душистыми белыми цветами. Сегодня в столице Новый год встречают несколько иначе, чем в давние годы, здесь, как говорят, чувствуется влияние извне. Многие бирманцы считают, что настоящий тхинджан сохранился в Мандалае — прежней столице, потерявшей свой статус век назад, когда Бирма была захвачена английскими колонизаторами. Хотя все признают, что водное неистовство достигает своего апогея в Рангуне, тем не менее и в провинции шутки заходят иногда довольно далеко: человека сталкивают в озеро, реку, обливают грязной водой...— простите, мажут плодородным илом. Впрочем, и здесь никто не обижается, каждый отплачивает «обидчикам» той же монетой.

Во время водного праздника проявляются такие черты бирманского характера, как доброжелательность и терпимость. Тхинджан объединяет людей. Ведь недаром вода в стране — символ не только чистоты, но и единства. На бирманской свадебной церемонии «мингалазаун» руки жениха и невесты опускают в серебряную чашу с водой, желая, чтобы семейные узы были прочными.

...Но вот отзвенели веселые струи воды, высохли лужи на дорогах и тротуарах. Наступает время совершать добрые дела. В первый день нового года бирманцы в массовых количествах выпускают рыб в водоемы, даруют волю домашнему скоту — прежде всего коровам.

Вообще во время тхинджана рекомендуется соблюдать несколько заповедей: не убивать живое, не рубить деревьев, не ссориться, не пить спиртное, не тратить напрасно деньги. Нарушил одну из заповедей — и не будет тебе удачи в новом году, поссорился — весь год тебя будут сопровождать слезы, срубил дерево — можешь остаться без урожая.

Накануне тхинджана оживляются многочисленные астрологи, которые готовят к выпуску «новогоднюю газету» — в ней содержатся предсказания на будущий год как для отдельных людей, так и для страны, даже для мира в целом. Уличить астрологов в неверном прогнозе трудно: они очень осторожны в своих предсказаниях и включают в них всего понемногу — и хорошего, и плохого.

Бирму называют страной золотых пагод. Не менее справедливо и другое имя — страна цветущих деревьев. Именно во время тхинджана распускаются цветы на многих деревьях, уже одни названия которых будоражат слух: цезальпиния с красными соцветиями, кассия с гроздьями нежно-желтых цветов, гвоздичное дерево с желтыми душистыми цветами, железное дерево, усыпанное белыми лепестками. И конечно же, знаменитый падаук — птерокарпус, ставший символом тхинджана. Особенность этого дерева в том, что оно цветет только день в году — в самом начале нового года, когда его окропит первый тропический дождь. Падаук — священное дерево буддистов. Традиция гласит, что в одном из своих перерождений Будда достиг просветления именно под кроной этого дерева.

Оранжево-желтые цветы птерокарпуса, предвещающие наступление дождливого сезона и избавление от жары, очень душисты. Во время цветения падаука его аромат слышен повсюду, ветки с цветами — на каждом шагу: в руках прохожих, в прическах женщин, в вазах перед домами, на капотах машин. Букетами и гирляндами цветов украшены многочисленные сцены и концертные площадки, где до глубокой ночи не смолкают оркестры, слышатся новогодние песни, раздаются шутки клоунов.

Кто-то из мудрых сказал: «Счастлив народ, который умеет веселить себя сам». Под сенью цветущих деревьев бирманцы демонстрируют верность этих слов в дни тхинджана.

Николай Листопадов

Дружные драчуны Калахари

Не так-то просто жить, если, выходя подкрепиться, заранее не знаешь, сам ли пообедаешь или тобой полакомятся. Любой аппетит испортится от мысли, что, пока, зарывшись головой в красный песок, ищешь лакомую личинку или ящерку, может подкрасться хищник.

Живи сурикат в одиночку — а мы попробовали проникнуться ощущениями именно этого южноафриканского зверька,— он никак не смог бы совмещать разумную осторожность с потребностью регулярно и много питаться. Один в пустыне не воин. Совсем иное дело — жизнь в компании себе подобных. Тревог и забот меньше, появляется «разделение труда»: кто сторожит, кто роет норы, кто ищет корм, кто пестует и обороняет молодь.

Но какова все же родословная этого животного?

Позвольте представить: сурикат из семейства виверовых. Он приходится дальним родственником знаменитому мангусту Рики-тики-тави — серому индийскому мунго. Другой родственник суриката — мангуст африканский, герой сказок и мифов бушменов. В них хитрому, отважному, но болтливому Ихневмону — человеку-мангусту — отведена главная роль. Сурикат тоже в фольклоре фигурирует, но где-то на заднем плане. На африкаанс он называется «миркэт», что опять-таки значит «мангуст».

До недавнего времени зверек оставался за пределами внимания биологов. Потребовалась экспедиция американского ученого Дэвида Макдональда в пустыню Калахари, чтобы разобраться в сложном общественном поведении зверька. Биолог с женой и ребенком прожил год в трейлере, установленном среди колоний сурикат.

Эти маленькие хищники роют норы на равнине или селятся в расщелинах между скал. За характерную стойку на задних лапах, с передними, сложенными на животе, их окрестили «земляными человечками». Этой позой, привычкой с писком улепетывать по тревоге да силуэтом сурикаты напоминают сусликов.

В группе от десяти до двадцати зверьков. Если меньше — колония слишком слаба. Больше — возникнут сложности с кормом. В отличие от большинства мангуст, которые живут поодиночке и охотятся ночами на мелких животных, сурикаты обходятся корнями, луковицами растений, насекомыми. А по ночам преспокойно спят. При случае сурикаты лакомятся саранчой, термитами, ловят мышей, песчанок, мелких птиц. И притом не боятся ни жала скорпионов, ни яда мелких змей.

У сурикат налажена образцовая дозорная служба в двух вариантах. Первый — зверьки чередуются: то тот, то другой отрывается от кормления, замирает столбиком, сторожко оглядывает горизонт. Это докучно. Привычнее другой вариант. Доброволец сыскивает самое возвышенное место поблизости — деревце, куст, терминалию, муравейник, просто холмик — и застывает на посту. Час-другой дозорный открыт ветрам, солнцу, а главное — всем хищникам. В случае тревоги он отвлекает врага на себя и последним юркает в норку. Если суждено добежать до нее.

Но покуда группа слышит негромкое непрерывное попискивание часового — сигнал, что он не дремлет,— колония, позабыв о мириаде опасностей, погружается в будничные заботы. Стоит осовевшему от жары и изголодавшемуся дозорному сойти с поста — его стремглав заменяет следующий доброволец. От утомительной службы избавлены только больные, не выползающие из нор, да ненадолго — ждущие приплода или детные самки.

По наблюдениям Макдональда, профессиональных часовых у сурикат нет. Правда, есть особо охочие до караульной службы. В одной группе чаще других в караул ходили Рваное Плечо и Пятнистая Шея (биолог научился различать особи и всех наделил кличками). Оба неугомонно выискивали точки повыше, с наилучшим обзором. Но сурикаты — никудышные лазалыцики по деревьям. Выше, выше, ветки все тоньше, бух вниз — визга не оберешься! Отряхнулся — и снова наверх. Выше, выше — и опять на песке... Легко ли устоять столбиком на ветке, которую раскачивает ветер?

Надо вспомнить, что до последнего времени считалось, что земляные человечки после охоты любят попечься на солнышке, замерев на задних лапах. Это то же, что говорить про караульного, будто он для своего удовольствия топчет снег. Сытые сурикаты нежатся и играют исключительно в тени.

Жарким полднем под сенью дерева или скал жизнь зверьков выглядит идиллической до приторности: дело в том, что внутри группы никогда не бывает драк. Льву, гиене, волку приходится когтями и клыками отстаивать свое место в строгой иерархии прайда или стаи. У сурикат при самом пристальном наблюдении не удалось выделить постоянного вожака. Но в каждом деле есть лидер: один ловчее находит корм, другой — шустрейший дозорный, третий — мастак следить за молодью, четвертый верховодит в бою с шакалом.

Во время отдыха земляных человечков каких только игр они не затевают... Вот самцы танцуют на задних лапках, помахивая передними — точь-в-точь боксерский матч, да еще с позволением противникам кусаться! Лжесхватка с лжеукусами заканчивается обоюдным и одновременным нокдауном: зверьки с визгом делают полусальто назад, плюхаются спинками на мягкий песок.

Вот и коронный номер: пять-шесть зверьков взбегают друг на друга, а последний вскакивает на верхний ярус и с озабоченной миной обозревает окрестности...

Вечером — а никакой тяжелый день не мешает сурикатам перед сном поласкаться — изъявления дружбы повторяются. Засыпают они тесной группой, положив мордочки друг на друга.

Общительность сурикат простирается до дружбы с земляными белками. Они сооружают общие с колонией белок подземные ходы, ходят в гости, играют. Межвидовая дружба — большая редкость. Но лишь ближайшие соседки находятся под запретом: ведь сурикаты любят белок и в кулинарном отношении. На посторонних белок сурикаты охотятся совместно с другими приятелями — желтыми мангустами.

Но как же столь милые в отношениях друг с другом, столь общительные и игривые сурикаты преображаются при виде недругов! Взрослый зверек покрыт ужасающим количеством шрамов, а по рисункам рубцов на мордочке и теле исследователь мог легко различать особи.

Вот почему определение «группа» для сообщества сурикат вяловато. Скорее подходит небиологическое: ватага, банда, шайка.

Крупных хищников дружные сурикаты обегают десятой дорогой. Что до врагов помельче, они выбирают лучший способ защиты — нападение. Заподозрив налетчика в недобрых намерениях, зверьки норовят отпугнуть его подальше — для профилактики. И понятно: колония с малышами не очень поворотлива и при незапланированном отступлении наверняка недосчитается дозорного, который пятится позади всех.

Завидев, к примеру, низко летящего ястреба, сурикаты с угрожающим визгом, почти лаем, лавиной катятся за ним — подпрыгивают и норовят хоть символически цапнуть грозные когти. Вот тебе и земляные человечки, похожие на сусликов!

Вообразить сусликов, которые гоняют по полю лисицу, невозможно. А сурикатам шумнуть из кустов и сотню метров гнать большеухую лисицу, степного кота или даже чепрачного шакала — обычное дело.

Макдональд раз наблюдал типичную сценку. Мышкующий шакал выскочил из-за купы кустов — и застыл. Прямо перед ним амфитеатром — дюжина зазевавшихся сурикат. Двенадцать пар глаз вперились в него, двенадцать спин выгнулись, двенадцать хвостов встали шомполами. Шакал для суриката — ходячая смерть. Но до спасительных подземных ходов — метров сорок, и, оскалив клыки, встопорщив шерсть, сурикаты сбились в единый «таран», шкурка к шкурке — вроде боевой «свиньи» у рыцарей-крестоносцев. Впереди самый грозный и жилистый самец, если позволено так назвать существо, которое впору в карман упрятать. В следующее мгновение сурикаты всем скопом несутся на противника. Ошарашенный было вначале шакал, однако, не отступает. Вся дюжина тормозит и подкатывается к его задним лапам. Шакал в ярости закружился на месте, сурикаты слаженно заходили к нему в тыл. И вот уже всей ватагой мчатся они след в след за постыдно убегающим здоровенным хищником. У храбрости сурикат есть предел — через полсотни метров ватага останавливается и совсем не победно улепетывает. Два самца медлят в арьергарде, прикрывая триумфальное отступление... Зато сколько эмоций дома у нор, меж камней! Писк, фырканье, объятия! Земляные человечки и манерой ликовать оправдывают свое прозвище.

Но более всего драчливость сурикат проявляется в драматических столкновениях ватаг. Такие схватки предрешены частыми миграциями колонии.

Зверьки осторожны, привязаны к родным норкам или расщелинам. Но день за днем прочесываемая округа скудеет. В радиусе двух — от силы трех километров от нор охотится ватага. Зверьки обнюхивают каждый сантиметр площади, не упустят, обследуют всякий источник съедобных ароматов. Из-под земли буквально еду добудут. Каждый сектор «ранчо» специализирован. В омурамбах — сухих руслах рек — водятся одни виды жуков. В «пальцах Калахари», красных песчаных дюнах,— другие. У корней акаций и терминалий можно поймать ящерку-гекона и жука-скарабея. Через неделю после прочесывания сектора ресурсы пищи в нем частично восстанавливаются. Но лишь частично. И настает день, когда приходится сниматься с насиженного места. Искать другие угодья, рискуя вторгнуться в пределы чужого «сурикатства».

О приближении чужаков возвещает особое верещание вокругсмотрящего. Через секунду, обменявшись короткими ответными взвизгами, хозяева территории вытянулись столбиками... Мышцы струнами, редкая, но пушистая шерсть — дыбом. Хотя еще не видно нарушителей границы, хозяева уже успели сбиться в компактный кулак.

Но вот из-за бархана появляется вереница переселенцев. Обе враждебные «толпы» угрожающе визжат в полсотни глоток — пока на приличном расстоянии, оценивая силы и численность противника. Хозяева вдруг все вместе начинают прыгать. Раз, два, и еще, и еще — что ни раз, то шибче и выше. Прыгают хозяева угодий разом, как один — словно команда циркачей, прыгунов на батуте! Тут и чужаки принимаются истово им подражать.

Меж тем хозяева едва уловимо направились — прыжками же—в сторону пришельцев. Ватаги сближаются. В считанных метрах от чужаков хозяева бросаются назад. Поражение? Нет, пришло время... рыть землю от ярости. Ватаги, будто по предварительному сговору, столпились на взгорке. Каждый зверек что есть силы разгребает песок, вздымая клубы пыли. Тем же заняты и чужаки. Кто больше пустит пыли в глаза противника, тот и сильнее, тот и страшнее. Потом следует ритуал рокировок. При этом зверьки одного лагеря словно ободряют и воодушевляют друг друга: похлопывают по бокам, толкаются плечами, подталкивают вперед.

Как правило, у одной из ватаг сдают нервы, и она опрометью удирает. Противник не успевает по-настоящему пустить в ход когти и зубы. Удирающих преследуют только для проформы.

Если победили пришельцы, то им занимать прежнее ранчо. Если же взяли верх хозяева угодий, инстинкт гонит их занять чужие, пусть и бесплодные владения, даже если час назад они и не помышляли о переселении. Победители резвятся, кувыркаются, а главное, метят новообретенную территорию. Триумфальные игрища длятся до получаса. Больше всех ликует боевой вожак: то накидывается на кустики, то молотит лапами пыль.

Иной зверек из ватаги убегает вдогон отступившим — «додраться». Горе, если он наскочит на кого-нибудь из побежденных,— без членовредительства не обойтись.

Суриката, который отлучился от ватаги, поджидает беда: отбиться от своих. Одинокий зверек, замотанный слежением за воздухом и землей, полуголодный и нервный, бросается навстречу колонии себе подобных. Но пришельца встречают клыками. Враждебность можно победить лишь упорством и выдержкой. Одиночка долго околачивается на значительном расстоянии от новой ватаги, пока к нему не привыкнут. Самый верный путь — начать неотлучно нянчить сурикатят. Но сурикату-няньке приходится быть при молоди неотлучно и жить впроголодь. А это большая жертва для зверька, которому необходимо жевать чуть не каждые пять минут. Зато после такой «службы» пришельца принимают в колонию. В неволе, когда нет иного выбора, сурикат присоединяется к человечьей «стае» — легко приручается. — Для земляных человечков,— вспоминает биолог Макдональд,— я поначалу был вдесятеро более чужд, чем любой пришелец-сурикат. И все же я старался войти в контакт со свободно живущими зверьками. Это необходимо для продолжения исследований. Прошли недели, прежде чем сурикаты подпустили меня ближе. Я фотографировал балующихся зверьков, как вдруг один из ватаги подскочил ко мне, вскарабкался по штанине и рубахе на плечо, встал столбиком, небрежно оперся лапкой на оправу очков и стал озираться. Подумал и перебрался на макушку.

Тем самым я удостоился чести быть сторожевой вышкой. Хотите верьте, хотите нет, но я полчаса не двигался с места, млея от сознания победы. Возле уха раздавалось непрерывное «пи-пи-пи» — я-де сторожу, не волнуйтесь. Ноги затекли, а я все не шевелился. И дождался — сурикат пискнул как-то особенно, скатился с меня, и вся ватага побежала по своим делам... А я понял, что ощущал в течение этого получаса: ответственность.

Я как биолог осознал себя пожизненным дозорным, от которого зависит безопасность, сохранность этих и многих, многих других зверей и зверюшек. Ведь я, как человек, стою на самом высоком месте, откуда многое должно быть видно.

В. Задорожный

«Малы, но независимы»

Не так давно на нашей планете было не очень много государств. Политическая карта мира еще до середины 50-х годов изобиловала цветами нескольких колониальных держав, и после названия страны в скобках обычно помещалось имя владельца: Золотой Берег (Брит.), Конго (Бельг.), Конго (Фр.), Ангола (Порт.). Тут речь идет о столь обширных участках земной суши, что они бросались в глаза при первом взгляде на карту. А кроме них, на пространствах океана любой самый крошечный клочок земли был окаймлен длинным названием, в котором сочетались собственное имя и страна-владелец: Новые Гебриды (Брит.— Фр.), о-в Рождества (Брит.). Все это относилось прежде всего к Африке и Океании, островам Карибского моря, в несколько меньшей степени к Азии и совсем немного к Американскому континенту. В Европе, правда, разве что Гибралтар был и остался колонией. С середины 50-х годов газеты чуть ли не ежедневно стали приносить известия об обретении независимости очередной колонией, список суверенных стран стремительно увеличивался, и перед зданием ООН поднимали новые и новые государственные флаги. Затем, когда независимость пришла к островным государствам Америки и Океании, список стал расти и того стремительнее. Теперь на нашей планете сосуществуют государства-гиганты, такие, как Советский Союз, Соединенные Штаты Америки, Китай, Индия, и большие страны с многочисленным населением — к примеру, Бразилия, Индонезия, Нигерия. Маленькие страны — Бельгия, например, Нидерланды. Совсем малые: Лихтенштейн или Люксембург. Просто карлики: Монако, Андорра, государство — остров Кирибати...— перечислять можно долго. Но — малые и большие — все они одинаково определяются словом «государство», ибо обладают: 1) особой системой органов и учреждений, осуществляющих функции государственной власти; 2) правом, закрепляющим определенную систему норм, санкционированных государством; 3) определенной территорией, на которую распространяется юрисдикция данного государства.  У каждой, даже самой небольшой, страны есть своя история, у населения ее есть свои обычаи, отнюдь не менее интересные, чем у ее соседей-великанов. А, согласитесь, из Сан-Марино, скажем, или из Монако любая другая страна выглядит великаном.  Мы открываем нашу рубрику «Соседи великанов», чтобы познакомить читателей с неизвестными большинству из них государствами и народами. Есть крохотные страны, существующие давно, очень давно, и расположены они в Европе: Монако, Андорра, Лихтенштейн. Или Сан-Марино — древнейшая европейская республика.

Площадь — 60,5 кв. км. Население — 20 тысяч человек. Язык — итальянский. Самая старая республика в Европе, основана в IV веке далматинским каменотесом и проповедником Марино.

Когда мы обращаемся вежливо к старшим или незнакомым людям, то ни на секунду не предполагаем, что перед нами не один человек, а несколько. Мы просто автоматически употребляем форму вежливости, не задумываясь над этим. И уж тем более мы не думаем в этот момент о крошечной республике Сан-Марино...

Этой страной правят два регент-капитана. В официальные часы они одеты по статуту в средневековые одежды, на боку шпага. Считается, что, когда говорит один из них, он выступает от общего имени обоих. И обращаться к нему следует, как к двоим сразу. В крохотной республике потому очень живуча легенда, что именно сан-маринским регент-капитанам мир обязан появлением формы обращения на «вы». И действительно, древние не знали такой формы вежливости. Наиболее архаичные языки и поныне ее не имеют, заменяя в случае необходимости «выканье» различными обращениями, которые должны подчеркнуть уважение к адресату.

Санмаринцы, как и остальные люди, всегда говорили друг другу «ты», но, обращаясь к своим выборным правителям, употребляли «вы», как бы подразумевая, что беседуют с обоими сразу. Постепенно это превратилось просто в вежливый оборот, и так же стали обращаться друг к другу незнакомые люди, младшие к старшим, даже — во многих странах Европы — дети к родителям. Но, говоря «вы, мама», вовсе не имеется в виду, что мам у человека может быть несколько.

Оговоримся сразу: есть и другие версии происхождения вежливой формы — от римских консулов, например,— но всегда в основе то же самое: говорите с одним человеком, а глаголы и местоимения употребляете, словно перед вами много людей.

Пусть будет сколько угодно версий. Главное, что санмаринцы в эту легенду верят и сообщают ее всем приезжим (а приезжих в день бывает раза в три больше, чем граждан республики). В конце концов, разве не приятно сознавать, что столь малый народ смог повлиять на нравы остальной — значительно превосходящей — части человечества...

Зато другая широко известная история, связанная с республикой на склонах горы Монте-Титано, отнюдь не легенда, а сугубо доподлинное происшествие.

В 1797 году Италию, а с нею и Сан-Марино оккупировали французские войска, предводительствуемые командующим армией Французской республики Наполеоном Бонапартом. Наполеон, сохранивший тогда еще некоторые республиканские идеалы, восхитился государственным строем крошечной, но самой древней республики Европы.

А восхитившись, решил вознаградить санмаринцев за приверженность принципам свободы и равенства. Вознаградить, естественно, на свой, Наполеонов, лад: он предложил расширить территорию Сан-Марино за счет окружающих ее монархий. (Италия тогда представляла собой конгломерат королевств и герцогств, и француз-победитель перекраивал ее политическую карту по своему усмотрению.)

Генеральный совет заседал в тот день недолго. Решение было единогласным: Республике Сан-Марино чужих земель не надо, и угрожать соседям военной мощью она не намерена — ни ныне, ни впредь.

Этот совершенно чуждый Бонапарту образ мыслей был ему непонятен. Но он не обиделся. Будущий первый консул пожал плечами, забыл про Сан-Марино и продолжил свои дела, приведшие его к короне императора, а впоследствии к одинокой смерти на острове Святой Елены.

В республике же не только не забыли этот эпизод, но записали его в хронику в назидание потомству:

«Малы, но независимы».

Наверное, и это послужило моральной поддержкой санмаринцам, когда в конце 20-х годов нашего века фашистский дуче Муссолини, взбешенный тем, что на территории Сан-Марино находят убежище антифашисты, приказал окружить ее (понимать буквально!) карабинерами и проверять всех и всё, что пересекает пограничную полосу.

«Малы, но независимы». Этому принципу санмаринцы следуют по сей день.

Л. Минц

Алатырь чудотворец

Пенные гребни волн шипят, накатываясь на песок, и кажется, что вот-вот они вынесут к твоим ногам заветный кусочек янтаря. Это состояние знакомо всем, кто хотя бы раз побывал на балтийском берегу...

Мы же стоим над обрывом круто уходящего вниз карьера — я и молодой технолог фабрики по переработке янтаря Анатолий Тихомиров. Внизу, на глубине метров шестидесяти, несет породу длинный ленточный конвейер, экскаваторы выбирают ковшами желтый песок и глину, бьют в грунт струи гидромониторов.

— Видите узорчатую кайму, тянущуюся вдоль дна котлована? — спрашивает Анатолий.— Это и есть пласт знаменитой «голубой земли». Своим цветом она обязана минералу глаукониту. В ее толще и скрывается янтарь.

Десятки миллионов лет назад здесь по берегам множества уже исчезнувших рек шумел хвойный лес. Менялись геологические эпохи, море отступало, возвращалось, изменялась береговая линия, но янтарь, однажды попав в «голубую землю», превратил ее в свое прибежище, которое и спасло его от вторгнувшегося ледника, от воздуха, воды, ветра. И только с течением времени понемногу море стало вымывать из донной толщи солнечный камень.

Сбор на побережье — самый древний способ добычи янтаря, ведь море иногда бывало весьма щедро к людям. В 1862 году сильный шторм вынес на берег за один день около двух тонн янтаря, в 1914-м — 870 килограммов. Но такое случалось нечасто. И солнечный камень добывали, разрыхляя с лодок острыми пиками «голубую землю», а всплывший янтарь ловили сачками. В XVII—XVIII веках его уже добывали водолазы, а потом — с помощью землечерпалок.

Вглядываюсь в голубоватую кайму карьера, надеясь заметить знакомые желтые вкрапины.

— Даже в промытом грунте,— с усмешкой замечает Тихомиров,— ископаемая смола выглядит невзрачной. Лишь после обработки камень начинает играть...

Природа наделила янтарные камушки струйчатыми и концентрическими узорами. Они образованы мельчайшими пустотками. Порции живицы, вытекая из стволов некогда стоявших здесь сосен, проникали друг в друга, или, наоборот, одна обволакивала другую, газовые пузырьки в смоле распределялись неравномерно и застывали причудливыми узорами.

При всем разнообразии оттенков — а их насчитывается около двухсот — в янтаре преобладают желтые тона, хотя существуют голубой и даже зеленый.

Однако внутренняя красота янтаря открывается только в руках опытного мастера, художника. Прежде чем из кусочка окаменевшей смолы превратиться в живой, наполненный солнечным теплом самоцвет, в легендарный алатырь-камень, янтарь проходит через руки многих специалистов. И вот, когда я оказался на фабрике, Тихомиров предложил сначала пройти в цех сортировки. Именно здесь решается, быть или не быть желтому камушку кулоном, бусинкой, брошью... Ведь вынутый из земли янтарь на воздухе сразу окисляется и покрывается бурой, оранжевой или вишнево-красной корочкой. И в цехе камнерез осторожно снимает с него эту корку, впускает внутрь янтаря свет. Теперь заметны все его дефекты, и мастер избавляет камушек от таких частей. Роль камнереза велика, он должен чувствовать возможности камня, чтобы не снять лишнего, не уничтожить ту малость, которая оживит окаменевший кусок смолы.

Но ожерельем или бусами становится янтарь под руками сверловщиц. В этом цехе в основном работают женщины. Прежде, чем нанизать бусинку на нитку, надо ее просверлить, да не как угодно, а с учетом формы и рисунка. Тут уж нужны острый глаз, интуиция, мастерство, ведь, как утверждает сверловщица Галина Левина, любая бусинка по-своему хороша.

— Не нарушать рисунок, по возможности оттенить его, подать с более выразительной стороны,— объясняет она,— вот в чем наша задача. Лишь внешне операция выглядит простой, а на самом деле секунду на осмысление — и вводишь тонкое сверлышко в камень. За смену через каждую сверловщицу проходит до 12 тысяч бусинок, и ни одна не повторяет другую...

Однако не все добытое — самоцвет. Попадается немало и довольно скромных на вид камней. Их отправляют в автоклав на обесцвечивание. Пестрые и разнохарактерные — они при высокой температуре и под давлением становятся все светло-желтые, бывает, медовых оттенков. Затем эти камешки помещают в муфельную печь, где янтарь закаливается, внутри его появляются коричневые паутинообразные трещинки — добавляют, так сказать, искусственной красоты. Здесь камушки приобретают такую прочность, что их после можно полировать до зеркального блеска.

— Но ведь после сортировки,— спрашиваю я,— наверняка остается янтарь, который непригоден для художественных изделий? Такой идет в отход?

— Почему? — удивляется Тихомиров.— У нас любой янтарь идет в производство. Правда, после соответствующей обработки. Зайдем в прессовочный цех...

Огромное помещение наполнено гулом и грохотом. Здесь стоят гидроабразивные машины, которые водой и песком, сжатым воздухом шкурят «нехудожественный» материал, снимают с него рыжую корочку окислов. Отсюда, уже абсолютно чистым, янтарь попадает в дробилку, потом на мельницу, наконец, янтарный песок смешивают с полистиролом, и он приобретает мутно-желтый цвет. Из этого «полуянтаря» прессуют камушки для бус, кулонов, браслетов...

— И все же,— говорит Анатолий,— природа — лучший художник. Иногда попадаются уникальные янтари. Это настоящие сюжетные миниатюры. В одних искрятся дождевые потоки, а за ними четко видна фигурка человека. В другом — снежная равнина с кустарником над берегом замерзшей реки, с далекой полоской леса, избами с пушистыми шапками снега на крышах...

Янтарь и море. Так и кажется, что алатырь-камень, как называли его в древности на Руси, порожден морской стихией, такой же загадочной и притягательной.

Петр Редькин

Поселок Янтарный — Москва

Боб Шоу. В эпицентре взрыва

Мой палец лежит на черной кнопке. Улица за окном выглядит безмятежно, но я на этот счет не обольщаюсь — там меня ждет смерть. Мне казалось, я готов к встрече с ней, но теперь меня охватывает странное оцепенение. Оставив все надежды на жизнь, я все еще не хочу умирать.

Мой палец лежит на черной кнопке...

Небо тоже выглядит мирно, но — кто может знать? — возможно, именно сейчас где-то там, в свинцовом океане ветров, самолет готовится высвободить из своего чрева маленькое рукотворное солнце. Или в стае ложных целей и кувыркающихся обломков носителя проходит верхние слои атмосферы боеголовка баллистической ракеты.

Лишь бы хватило времени нажать черную кнопку.

Левая рука висит безжизненной плетью. Я не могу найти отверстие в рукаве, куда вошла пуля: ткань сомкнулась вокруг него, словно перья птицы, и это кажется странным. Хотя что я понимаю в подобных делах? Как случилось, что я, математик Лукас Хачмен, попал сюда? Это, должно быть, интересно — припомнить и обдумать все события последних недель, но мне нельзя отвлекаться: я должен успеть нажать черную кнопку...

Хачмен взял со стола лист бумаги, еще раз взглянул на текст и почувствовал, как что-то странное происходит с его лицом. Ощущение ледяного холода, возникнув у висков, медленной волной прокатилось по щекам к подбородку.

Он встал, ощущая необычную слабость. Лист бумаги отбрасывал солнечные лучи прямо в глаза. Лукас уставился на плотно нанизанные строчки, но его сознание упорно отказывалось принимать их смысл.

Неясный цветной силуэт, что-то розовое и лиловое двинулось за дымчатой стеклянной перегородкой, отделявшей кабинет Хачмена от комнаты секретарши. Он судорожно схватил листок и, скомкав, спрятал в карман, но цветное пятно направилось не в его сторону, а к коридору. Лукас приоткрыл разделяющую их комнаты дверь и взглянул на Мюриел Бенли. Ее лицо напоминало ему настороженное лицо благонравной деревенской почтальонши.

— Я хотел узнать, где сегодня Дон? — спросил Хачмен. Дон Спейн сидел в кабинете по другую сторону от Мюриел и занимался бухгалтерскими расчетами.

— М-м-м...— Лицо Мюриел исказилось осуждающей гримасой.— Он будет через полчаса. Сегодня четверг.

— А что бывает в четверг?

— В этот день он с утра на своей другой работе,— уже на пределе терпения ответила Мюриел.

— А-а-а! — Хачмен вспомнил, что Спейн устроился составлять платежные ведомости для маленькой пекарни на другом конце города и по четвергам ездил сдавать работу. Мюриел ворчала, что это нарушение правил, но на самом деле главным источником ее раздражения было то, что Спейн заставлял ее печатать деловые бумаги, касающиеся пекарни.

Мюриел вышла и плотно закрыла за собой дверь.

Хачмен вернулся к себе и достал из кармана скомканный расчет. Взяв листок за угол, он поджег его с другого конца от тяжелой настольной зажигалки. Бумага вспыхнула, и в этот момент дверь в приемную Мюриел открылась. За стеклом появился серый силуэт, размытое пятно лица двинулось к его кабинету. Хачмен бросил бумагу на пол, затоптал и молниеносно спрятал остатки в карман. Секундой позже Спейн просунул голову в дверной проем и улыбнулся своей заговорщицкой улыбкой.

— Привет, Хач! — хрипло произнес он.— Как дела?

— Неплохо,— Лукас покраснел и, поняв, что это заметно, смутился еще больше.— Я хочу сказать, все нормально.

В предчувствии чего-то важного улыбка на лице Спейна стала шире. Этот маленький лысеющий неопрятный человек отличался почти патологическим стремлением знать все, что можно, о личной жизни своих коллег. Предпочитал он, разумеется, информацию скандального характера, но если таковой не имелось, был рад любой мелочи. За прошедшие годы у Хачмена развился просто гипнотизирующий страх перед этим вынюхивающим, выспрашивающим хорьком и его беспрестанной манерой вызнавать то, что его не касается.

— Кто-нибудь меня спрашивал сегодня утром? — Спейн прошел в кабинет.

— Не думаю. Можешь теперь неделю ни о чем не беспокоиться.

Спейн моментально распознал намек на вторую работу, и его взгляд на мгновение встретился со взглядом Лукаса. Хачмен тут же пожалел о своей реплике, почувствовав себя как-то впутанным в дела Спейна.

— Что за запах? — На лице Дона отразилась озабоченность.— Где-нибудь горит?

— Корзина для бумаг загорелась. Я кинул туда окурок.

— В самом деле? — В глазах Спейна появилось взволнованное недоверие.— Ты так все здание спалишь.

Хачмен пожал плечами, взял со стола папку и принялся изучать ее содержимое. В папке были собраны выводы по испытаниям ракет «Джек и Джилл». Он надеялся, что Спейн поймет намек и уйдет.

— Ты вчера смотрел телевизор? — прищурив глазки, спросил Спейн.

— Не помню.— Хачмен принялся листать пачку графиков.

— Видел пышечку в эстрадной программе? Она еще петь пыталась.

— Нет,— Хачмен, по правде говоря, видел певичку, о которой говорил Спейн, но не имел никакого желания вступать в бессмысленный разговор. Тем более что видел ее мельком. Он оторвал взгляд от книги и только-только заметил на экране женскую фигуру с невероятно раздутым бюстом, когда в комнату вошла Викки и с выражением крайней неприязни на лице выключила телевизор, окатив Лукаса холодным, как арктический лед, взглядом. Весь вечер он ждал вспышки, но, похоже, в этот раз Викки тихо перегорела внутри...

— Певица! — продолжал презрительно Спейн.— Могу представить, как она пролезла на сцену! Каждый раз, когда она делала вдох, я думал, эти баллоны выскочат наружу.

«Что происходит? — пронеслось в голове у Хачмена.— То же самое было вчера на уме у Викки... Из-за чего они заводятся? И почему им что-то от меня надо? Я, что ли, составляю эти программы...»

— ...Каждый раз я смеюсь, когда поднимается шум насчет жестокостей на экране,— продолжал Спейн.— Все это чепуха! А вот о чем будут думать дети, видя перед собой полураздетых девиц?

Хачмен зажмурился. «Этот... Это, стоящее передо мной, называется представителем так называемого человечества. Спаси нас, господи! Кто угодно, помогите нам! Викки устраивает сцены ревности из-за электронного изображения в катодно-лучевой трубке... А Спейн предпочитает видеть на экране военные действия где-нибудь в Азии: измученных пытками женщин и мертвых детей у них на руках... Изменит ли что-нибудь лежащий у меня в кармане обгорелый клочок бумаги? Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку! Но смогу ли я изменить наш чудовищно запутанный мир?»

— ...И все эти девки, которых показывают по ящику. Все они туда же! — Спейн сально расхохотался.

Взгляд Хачмена упал на большой отполированный булыжник, которым он прижимал к столу бумаги, и ему тут же представилось, как здорово было бы двинуть им Спейна по голове. Оправданное уничтожение вредных насекомых...

— Проваливай отсюда, Дон.

Мне надо работать. Спейн противно чихнул и вышел в смежный кабинет, прикрыв за собой дверь. Серый силуэт за стеклом застыл на несколько секунд у стола Мюриел. Послышался шорох бумаги, стук открываемых и закрываемых ящиков.

Хачмен наблюдал эту пантомиму через дымчатое стекло и наполнялся презрением к себе за то, что у него ни разу недостало смелости высказать Спейну все, что он о нем думает. «Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку, но каждый раз теряюсь перед этим клещом». Он пододвинул к себе пухлую папку с грифом «секретно» и попытался сосредоточиться над тем, за что ему в фирме платили деньги.

Работа в области, столь далекой от квантовой механики, мало интересовала Хачмена, но фирма располагалась близко от родного города Викки, которая наотрез отказалась перебираться в Кембридж, где Лукасу предлагали довольно интересную работу. Собственно говоря, Викки вообще никуда не хотела переезжать, а Лукас слишком ответственно относился к браку, чтобы думать о разрыве. Над математикой элементарных частиц он работал в свободное время скорее для удовольствия, чем с какими-то серьезными целями. «Удовольствие! Доигрался...— Мысли, которые он упорно пытался загнать поглубже, неожиданно прорвались на передний план.— Мое собственное правительство... Любое правительство... Меня раздавили бы в секунду, если бы хоть кто-нибудь узнал, что лежит у меня в кармане... Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку...»

Судорожно вздохнув, он выбрал карандаш и, пытаясь сосредоточиться, начал работать. После часа тщетных попыток сделать хоть что-нибудь он позвонил заместителю начальника конструкторской группы Бойду Крэнглу:

— Бойд, я хочу взять полдня за свой счет и поехать домой.

Дорога до Кримчерча заняла меньше получаса. Чистое, почти пустое в это время дня шоссе выглядело непривычно. Был свежий октябрьский полдень, и воздух, врывающийся в машину через приоткрытое окно, дышал холодом. Хачмен свернул на аллею.

Он затормозил у длинного невысокого дома, который отец Викки подарил им после свадьбы. Машины жены в гараже не было. Очевидно, она решила проехаться по магазинам перед тем, как забрать Дэвида из школы. Это было к лучшему. Хачмену никто не мешал решить кардинальный вопрос: имеет ли он, Лукас Хачмен, право брать на себя роль «высшего судьи»?

С технической стороны все было просто и предельно ясно. У него хватит способностей воплотить неровные строки цифр на обгорелом клочке бумаги в реальность. На это потребуется от силы несколько недель работы и на несколько тысяч фунтов электронных приборов, а результатом явится небольшая и внешне невпечатляющая машина.

Но это будет машина, которая, будучи один раз включенной, практически мгновенно обезвредит все ядерные боеприпасы на Земле...

Осознание того, что нейтронный преобразователь может быть построен, пришло к Хачмену однажды спокойным воскресным утром почти год назад. Он проверял кое-какие свои идеи относительно решения уравнения Шредингера для нескольких частиц, и вдруг случайно ему удалось на долю секунды заглянуть в глубь математических дебрей, скрывающих реальность от разума. Словно расступились заросли полиномов, тензоров, функций, и вдали на мгновение призрачно мелькнула машина, которая может обезвредить бомбу. Просека тут же исчезла, но бегущий по бумаге карандаш Хачмена успел зафиксировать достаточно примет, чтобы позже отыскать дорогу к цели. И вместе со вспышкой вдохновения возникло полумистическое ощущение, что он избран носителем огромной важной идеи. Как неизвестный поэт, создавший одно-единственное неповторимое произведение, как забытый художник, написавший одно-единственное бессмертное полотно, так и Лукас Хачмен, никому почти не известный математик, мог теперь оставить незабываемую веху в истории. Если только он осмелится...

Прошедший год не был годом ровных успехов. Одно время ему казалось, что порядок энергии, необходимый для инициирования незатухающего нейтронного преобразования, сравним с энергетическими ресурсами целой планеты, но вскоре сомнения рассеялись. Машина вполне надежно может работать от переносного аккумулятора.

Математические расчеты были закончены, и Хачмен только сейчас осознал, что не желает иметь со своим творением ничего общего.

Мысли путались, перебивая друг друга... «Нейтронный преобразователь является абсолютным средством обороны... Но в ядерной войне абсолютное средство обороны может стать абсолютным оружием... Если я хотя бы заикнусь об этом в министерстве обороны, никто никогда меня больше не увидит... А Викки? Что будет с ней? С Дэвидом?.. В конце концов, существует баланс в ядерном вооружении. Кто имеет право нарушать его? Может, войны не будет? Сколько лет прошло после второй мировой войны, и ничего...»

— Ты почему не на работе, Лукас? — голос Викки раздался совсем рядом.

Хачмен вздрогнул.

— Я не слышал, как ты подошла,— как можно спокойнее произнесен, оборачиваясь к жене, и, взглянув на нее, сразу понял, что она напугала его специально.— Зачем ты подкрадывалась? Что ты хочешь, Викки?

Она пожала плечами, при этом ясно, как на картинах Леонардо да Винчи, проступили под золотистой кожей широкие ключицы.

— Я хочу знать, почему ты не на работе вторую половину дня? — В лице Викки мелькнула скрытая тревога, которую иногда можно заметить у красивых женщин при взгляде на свое отражение в зеркале.— Я полагаю, мне можно это знать.

— Не хотелось работать. А что? — И тут же в голове пронеслось: «Я могу заставить нейтроны танцевать под новую музыку...»

— Очень мило.— Словно дым, пролетевший на фоне солнца, на гладком лице Викки мелькнуло неодобрение.— Хотела бы я оказаться в таком положении, чтобы можно было бросать работу, когда захочется!

— По-моему, ты в лучшем положении: ты даже не начинаешь работать, пока не захочется.

— Хм! Ты ел?

— Я не голоден.— Хачмену отчаянно хотелось, чтобы Викки оставила его в покое.

Кто-то забарабанил во входную дверь. Хачмен очнулся и понял, что вернулся из школы Дэвид. Он открыл замок и сразу попал под вопросы сына:

— Пап! Мы сегодня поедем на автогонки?

— Не знаю... Вечером будет холодно стоять на трибуне.

— А мы тепло оденемся и купим горячих сосисок!

— Пожалуй, это идея! — подумав, ответил Хачмен и заметил, как Дэвид расцветает счастливой мальчишеской улыбкой. «Обдумано и решено. Нейтроны подождут...»

Дэвид уселся у телевизора и занялся переключением каналов. Хачмен сел в кресло и задумчиво посмотрел на темные силуэты тополей за окном. Небо за деревьями, все заполненное слой за слоем пухлыми, спутанными облаками, как розовое коралловое царство, тянулось в бесконечность.

— Черт! — пробормотал Дэвид, ударяя кулаком по переключателю.

— Спокойней,— мягко произнес Хачмен.— Ты так сломаешь телевизор. Что случилось?

— Я включил детскую программу, а тут вот...— сын состроил презрительную гримасу и показал на пустой мигающий экран.

— Может быть, ты рано включил?

— Нет, они всегда в это время уже показывают. Хачмен отставил стакан, подошел к телевизору и уже

было взялся за ручку частоты строк, когда на экране появилось лицо диктора. Глядя на листок, диктор абсолютно строгим голосом зачитал сообщение:

— Сегодня в семнадцать часов над городом N было взорвано ядерное устройство. По предварительным оценкам, мощность устройства составляет шесть мегатонн. С места события сообщается, что весь город охвачен пламенем. Предполагается, что большинство из пятисот пятидесяти тысяч жителей погибли. До сих пор не поступали данные, свидетельствующие о том, вызван ли взрыв ненамеренной катастрофой, или он является актом агрессии. В Вестминстере происходит экстренное совещание кабинета министров. В ближайшее время состоится заседание Совета Безопасности ООН.

Не глядя на сына, Хачмен прошел на кухню. Викки что-то напевала, стоя к нему спиной, и как всегда выглядела чуть-чуть неестественно в роли старательной домашней хозяйки.

— Викки,— сказал Хачмен,— над N взорвали водородную бомбу. Только что передали по телевизору...

— Ужас,— Викки обернулась и кивнула в сторону застекленного буфета.— Просто ужас! Будь добр, подай мне вот ту маленькую миску. А что, теперь война будет?

Он механически достал с полки миску и поставил на стол.

— Еще не выяснено, кто это сделал, но там, возможно, до полумиллиона убитых. Полмиллиона!

— Когда-то это должно было случиться. Салат приготовить?

— Салат? Какой салат? Мы будем есть?

— А что мы, по-твоему, должны делать? — Викки взглянула на него подозрительно.— Лукас, я надеюсь, ты не начнешь устраивать представления из-за всего этого?

— Представления?

— Да. Я имею в виду твою обычную озабоченность за весь мир. Уверяю тебя, ни одному человеку на Земле не станет легче от того, что с тобой случится нервный припадок. Но ты все равно принимаешь на себя ответственность за что-то, что произошло за десять тысяч миль отсюда.

— До N всего две тысячи миль.

— Да хоть две тысячи метров! — Викки швырнула миску на стол, подняв целое облако муки.— Лукас, тебя ведь даже не интересует, что творится у соседей! Так что будь добр...

— Я есть хочу,— объявил Дэвид, появляясь в дверях.— И когда мы поедем?

Хачмен покачал головой.

— Извини, сынок, но поездку придется отложить.

— Как? — Лицо Дэвида застыло обиженной маской.— Ты ведь обещал...

— Я знаю, но сегодня не получится...

— А собственно, почему? — взорвалась Викки.— Надеюсь, ты не думаешь, что я собираюсь целый вечер сидеть перед телевизором и слушать банду комментаторов и всяких экспертов, которые понятия не имеют, что произойдет в ближайшее время, и тем не менее убедительно рассказывают, что произойдет.

Хачмен на мгновение представил груду разорванных, искалеченных тел, вздрогнул, затем направился за сыном в гостиную. Дэвид потыкал пальцем в переключатель программ, нашел какую-то старую комедию и обреченно уселся перед телевизором. Удивленный тем, что по телевизору все еще показывают обычные программы, Хачмен машинально взял в руки свой стакан с виски и уставился на экран. На залитых солнцем улицах Нью-Йорка двадцатых годов разворачивалась сумасшедшая погоня на автомобилях. Дома на экране казались нереальными, но все же они были настоящими, и Хачмен иногда замечал мелькающие отрывки чужой давно ушедшей жизни, запечатленной на старой пластиковой пленке. Простые неизвестные люди, защищенные прошлым от ужасов сегодняшнего дня. Прошлым, в котором самое страшное, что могло случиться с человеком, это очередь за хлебом в голодные годы или в военное время вполне понятная смерть под пулеметным огнем.

«Я должен это сделать,— подумал Хачмен.— Я должен заставить нейтроны...» После комедии показали несколько рекламных роликов — опять нормальная жизнь, только порциями поменьше. Он уже начал успокаиваться, когда изображение на экране исчезло, затем вспыхнуло вновь. Появилось лицо диктора. Сухо, по-деловому он повторил прежнее сообщение, уточнив, что количество жертв оценивается в четыреста тысяч человек, и стал описывать лихорадочную дипломатическую суету в близлежащих столицах. Далее последовала новость, которую, по мнению Хачмена, следовало объявить в самом начале. Стало известно, что ядерный заряд взорвался на борту гражданского авиалайнера, шедшего на посадку в аэропорт. Резиденция правительства переведена в соседний город, где уже принимаются соболезнования и предложения немедленной помощи от всех сопредельных стран. Вооруженные силы пострадавшей республики приведены в боевую готовность, но ввиду отсутствия очевидного противника никаких боевых действий не предпринято.

Викки остановилась у телевизора.

— Что говорят? Будет война?

— Не знаю. Очевидно, это дело рук террористов-смертников.

— Значит, не будет войны?

— Кто это может сказать?

— О, господи! — прошептала Викки.— Налей мне чего-нибудь. Я чувствую, сегодня вечер не удастся.

После обеда Хачмен разыскал телефонный справочник и набрал номер стадиона. К телефону долго не подходили, и он уже собрался положить трубку, когда там что-то щелкнуло, и хриплый мужской голос ответил:

— Алло! Беннет слушает.

— Это стадион Кримчерч? — От неожиданности Хачмен не нашел сразу что сказать.— Я просто хотел узнать, не отменили ли сегодня гонки?

— Нет, конечно,— мужчина удовлетворенно хмыкнул.— С чего их должны отменять? Погода отличная, не правда ли?

Хачмена так и подмывало спросить: «Неужели никому на свете нет дела до того, что на свете стало меньше одним городом?», но он произнес в трубку:

— Извините, я просто хотел удостовериться.

Зрителей на стадионе оказалось примерно столько, сколько можно было ожидать в такое время года. Отчужденно глядя на летящие, сталкивающиеся, ревущие машины, Хачмен сидел в полутьме навеса, и даже присутствие жены и сына не давало ему душевного покоя.

Вечером, добравшись до постели, он заснул мгновенно, и всю ночь его преследовали нелепые сны... В огне на раскаленных углях лежит бледно-зеленая ящерица. Блестящие черные глаза-бусинки смотрят прямо на Хачмена. Как будто она хочет что-то сказать. Хачмен бежит, испытывая ужас и стыд за свое предательство, одновременно себя оправдывая: «Она сама. Она сама себя сожгла!»

Проснувшись посреди ночи, он долго лежал без сна, разглядывая проникающие через окно спальни бледные полосы света. Викки спала рядом, тихо и доверчиво, но это не давало ему успокоения. Отвратительный осадок сна не проходил, пугая и в то же время притягивая своей яркой символикой. Внезапно Хачмен понял, что в глубине души он уже давно решил построить антиядерную машину.

За завтраком Викки два раза выключала радио, жалуясь на головную боль. Хачмен каждый раз вставал из-за стола и включал приемник, но уже тише. Заседания в ООН, дипломатические встречи, сообщения о каких-то подпольных группировках... Поглощенный домашними заботами, Хачмен мало что понял в изменениях международной обстановки, кроме того факта, что агрессор так и не обнаружен. Механически доставая из холодильника молоко и ставя его на плиту, он уже невольно думал о первых шагах к постройке машины.

Математическое доказательство возможности создания нейтронного преобразователя это одно дело. Как из этих уравнений сделать работающую установку — совсем другое, особенно для теоретика, не имеющего к тому же никаких фондов, кроме собственных сбережений. А машина обойдется недешево... Возможно, придется заложить дом. Дом, который был подарен им отцом Викки.

У него есть резонансная частота, соответствующая длине волны в долю ангстрема, а единственный способ получить излучение такой частоты с высокой точностью — цестроновый лазер.

Проблема номер один: цестроновых лазеров, насколько он знал, еще не существует. Цестрон — недавно открытый газ, короткоживущий продукт реакции с одним из изотопов празеодима. Поскольку, кроме Хачмена, никто не разработал еще математику нейтронного преобразования, никому не приходило в голову создавать лазерный излучатель на основе цестрона. Придется все делать самому.

Глядя через стол на мечтательное лицо сына, Хачмен почувствовал, как вырастающие в рассуждениях практические трудности загоняют его в состояние угнетенной неуверенности: нужно достаточное количество нестабильного празеодима, чтобы получить, скажем, пятьдесят миллилитров цестрона. Далее, нужен кристаллический празеодим для вводящей системы лазера. Сама электронная схема... Практического опыта в радиоэлектронике у Хачмена было маловато, но даже сейчас ему было ясно, что для прибора, работающего с частотами порядка 6Х1018 герц, нужны не провода, а трубчатые волноводы...

— Лукас! — Викки постучала вилкой по его тарелке.— Ты что, так и собираешься все утро просидеть в раздумьях?

— Я не в раздумьях.

«...Излучение жесткое, хуже рентгеновского... Нужно будет предусмотреть защиту... Далее, оптическое наведение... Золотые полированные пластины...»

— Лукас! — Викки раздраженно дернула его за рукав.— По крайней мере, ответь сыну, когда он к тебе обращается.

— Извини,— Хачмен повернулся к Дэвиду. Тот уже надел школьную куртку и собирался выходить.— Счастливо, Дэвид. Ты выучил вчера грамматику?

— Нет,— Дэвид упрямо сжал губы, и на мгновение Лукасу показалось, что лицо сына сменилось лицом человека, каким он станет через годы.

— А что ты скажешь учительнице?

— Я ей скажу...— Дэвид замолчал, вдохновенно подыскивая ответ,— чтоб катилась колбасой!

С этими словами он выскочил из кухни, и через несколько секунд они услышали, как хлопнула входная дверь.

Лукас торопливо проглотил остатки холодного кофе и встал. Мысли его уже целиком были заняты машиной.

Только проходя по лабораторному корпусу к своему кабинету, он заметил первые признаки того, что уничтожение города произвело в повседневной жизни людей какое-то изменение. Несколько кабинетов пустовало, в других, наоборот, люди собрались большими группами и обсуждали последние новости. Изредка возникали взрывы нервного смеха, и это еще больше сгущало напряженную тревогу. Хачмена такая реакция людей как-то даже успокоила.

Мюриел Бенли пришла одновременно с Хачменом.

— Доброе утро, мистер Хачмен,— произнесла она настороженно, словно передвинула пешку навстречу шахматному королю, начиная с утра новую партию.

— Доброе утро, Мюриел.— Не вполне понимая почему, но Хачмен как-то чувствовал, какое большое значение она придает этому обмену формальными приветствиями, и ни разу не рискнул промолчать. Он прошел за ней в ее клетушку, взял со стола стопку утренней почты и тут же бегло просмотрел.

— Здесь нет ничего особенно важного. Разберись сама, хорошо? Я сегодня буду занят и не хочу, чтобы меня беспокоили.

Мюриел неодобрительно фыркнула. Хачмен прошел к себе, плотно притворил дверь и после нескольких секунд раздумий набрал номер Клиффа Тейлора, заведующего отделом электроники Вестфилда. По голосу Тейлора было похоже, что он не выспался.

— Что я могу для тебя сделать, Хач?

— М-м-м... Видишь ли, я бы хотел провести кое-какие эксперименты с микроволновым излучением. У тебя нет свободного помещения примерно на месяц?

— Я не уверен, Хач. Впрочем, если это по программе «Джек и Джилл», то обратись к Мейксону. Пусть навесит еще одну-другую приоритетную бирку. Так все будет гораздо проще.

— Нет, Клифф. Я бы не хотел идти к Мейксону. Это полуофициальный проект. В конце концов он, может быть, и пригодится Вестфилду, но пока я хотел бы попридержать информацию.

— Ну, тогда я ничего не могу. Я имею в виду... Тебе что вообще нужно-то? — голос Тейлора стал резче. Видимо, он чувствовал, что Хачмен чего-то не договаривает.

— Да ничего особенного. Комната с замком. Стол лабораторный...

— Подожди-подожди. Ты что-то говорил насчет микроволнового излучения. Насколько микро?

— Сильно микро.— Хачмен чувствовал, как разговор уходит из-под его контроля. Первый же человек, с которым он заговорил о том, что должно быть самым секретным проектом на свете, тут же что-то заподозрил и стал задавать лишние вопросы.— Может быть, шесть на десять в восемнадцатой герц.

— О, господи! Это сразу отпадает. По существующим правилам нельзя работать с такими излучениями, если в здании нет специальной экранировки. Так что, извини, Хач.

— Ну что ты,— Хачмен положил трубку на место и поглядел на дымчатую стеклянную перегородку, за которой двигался чей-то серый силуэт. Очевидно, Дон Спейн прибыл раньше обычного.

Некоторые люди умеют с легкостью подчинять себе реальный мир и управлять обстоятельствами. Другим же, как, например, Хачмену, удается лишь строить красивые логичные планы, постоянно зная, чем грозит им столкновение с жизнью. Первая же попытка и... Хачмен тяжело вздохнул в бессильной злобе на обстоятельства, и в этот момент зазвонил внутренний телефон. Хачмен схватил трубку еще до того, как Мюриел успела ответить.

— Хач, это опять я,— послышался в трубке голос Тейлора.— Вот о чем я подумал. Ты в курсе, что Вестфилд арендует лабораторию в Кембернском институте?

— Слышал, но давно,— на сердце у Хачмена потеплело.

— Соглашение довольно неформальное. Но когда у них не очень туго с работой, мы имеем право использовать их лабораторию. Если хочешь, я позвоню профессору Дюрингу и узнаю, можно ли тебе там поработать.

— Буду тебе очень признателен, Клифф,— Хачмен едва справился с теплой волной успокоения и сумел произнести эти слова обычным тоном.

Положив трубку, он отправился в отдел комплектации и больше двух часов просидел, выписывая из картотеки данные оборудования и выясняя, где его можно приобрести. После полудня снова позвонил Тейлор и подтвердил, что лаборатория свободна. Хачмен тут же съездил в Кемберн, осмотрел помещение и получил у Дюринга ключи. К пяти часам, когда он обычно уходил домой, он не потратил ни секунды на порученную ему работу, но зато полностью продумал схему своей антиядерной машины и уже был готов делать чертежи. Перед уходом Мюриел он попросил ее принести горячего чая и, когда шум в коридорах стих, принялся рисовать схему.

Примерно через час, полностью погрузившись в работу, он вдруг почувствовал что-то неладное. Его мысли не сразу переключались на поиск тревожного фактора. «Вот этот серый предмет, что Мюриел прислонила к перегородке со своей стороны... Слишком похоже на человеческое лицо... Из-за этого я и чувствую себя неспокойно...» Он взял логарифмическую линейку и невольно опять скосил взгляд на серое пятно за стеклом... «Господи, это и в самом деле лицо!»

Он вздрогнул, поняв, что за ним кто-то наблюдает, потом сообразил, что это Дон Спейн. Должно быть, он тоже заработался допоздна, но так тихо он мог себя вести только намеренно. Все еще чувствуя остатки волнения, Хачмен нарочито медленно сложил бумаги в папку. Лицо Спейна за перегородкой оставалось неподвижным. Хачмен достал из ящика стола точилку для карандашей и резко бросил ее в сторону размытого силуэта. Точилка ударилась о перегородку, едва не расколов стекло. Через несколько секунд дверь открылась, и Спейн вошел в кабинет.

— Ты с ума сошел, Хач? — спросил он негодующе.— Ты чуть не разбил стекло. Осколки попали бы мне в лицо!

— А какого черта ты за мной подглядываешь?

— Я не знал, что ты на месте. Сидел работал, и мне послышалось, что у тебя кто-то шуршит. Решил посмотреть, в чем дело.

— Ну спасибо, что побеспокоился,— произнес Хачмен мрачно.— А тебе не пришло в голову открыть дверь?

— Я не хотел врываться неожиданно. Вдруг...— Тут Спейн самодовольно причмокнул.— Вдруг бы ты был тут с женщиной?

— Больше, конечно, тебе в голову прийти ничего не могло.

Спейн пожал плечами и криво усмехнулся...

...Октябрь, потраченный на постройку машины, представлялся Хачмену неровной дорогой с двухсторонними указателями, где на одной стороне отмечено уменьшающееся расстояние до осуществления проекта, на другой — увеличивающаяся пропасть между ним и Викки.

Газовую центрифугу в отличном состоянии и относительно недорого удалось купить в Манчестере. Хачмен отправился за ней на машине в полной уверенности, что будет дома к вечеру, но весь Мидлант был погружен в туман, и вдобавок, когда он добрался до Дерби, по радио сообщили о катастрофе с большими человеческими жертвами в Белпере, южнее по дороге. Пришлось искать мотель. Только около полуночи он смог позвонить Викки, но никто не ответил. В трубке раздавались лишь слабые гудки, словно размытые насыщенным влагой воздухом. Хачмен не был особенно удивлен. Викки вполне могла догадаться, кто звонит, и просто не снять трубку, тем самым сразу ставя его в невыгодное положение.

Он, не раздеваясь, прилег на аккуратно застеленную кровать. Сегодня утром он честно рассказал Викки, зачем он собрался в Манчестер, будучи уверенным, что она даже не станет вникать в технические подробности его забот, а потом предложил поехать с ним. На это Викки ответила, что он отлично знает, когда ей надо встречать Дэвида из школы. При этом подразумевалось, естественно, что она понимает: будь это не так, он бы ее не позвал. Одни — ноль в пользу Викки. «Чертова машина! Не слишком ли много она у меня отнимает? Кто я такой в конце концов?..» Со времени взрыва над N прошло уже шестнадцать дней, но до сих пор никто не признался в содеянном, или, если сказать это иначе, никто не смог настолько повлиять на систему расстановки сил в мировой политике, чтобы акция казалась оправданной...

В Кримчерч он вернулся утром и обнаружил, что дома никого нет. На пороге перед запертой дверью стояли бутылки с молоком, на полу в прихожей лежали несколько конвертов и газет, и Хачмен сразу понял, что Викки с Дэвидом уехали еще вчера. Подавив сжимающий горло приступ жалости к себе, он снял трубку и начал было набирать номер родителей жены, но тут же передумал. Лучше оставить дверь открытой и ждать...

Через три дня дождливым субботним утром Викки вернулась вместе со своим отцом. Олдерман Джеймс Моррис, уже седой мужчина с похожим на клубничину носом, провел с Хачменом долгую серьезную беседу о неустойчивом состоянии экономики. Ни разу не упомянув об их семейных проблемах, своим тоном он как-то умудрился передать то, чего не было сказано словами. Хачмен отвечал на все его высказывания с такой же серьезностью. Когда тесть наконец уехал, он обнаружил жену в спальне. Она улыбалась сквозь слезы и всем своим видом изображала маленькую девочку, рассчитывающую на снисхождение после очередной проделки.

— Где Дэвид? — спросил Хачмен.

— Он еще спал, когда мы уехали. Днем отец поведет его в планетарий, а вечером привезет домой. Эти три дня были для него сплошным праздником.

— А для тебя?

— Для меня...— Викки кинулась к нему и крепко обняла.

И Хачмен вдруг виновато подумал о том, как Викки будет реагировать, когда поймет, что теперь все у них будет по-другому. На изломанном графике их семейных отношений за сценой примирения всегда следовал ровный период идиллической гармонии. Но раньше у него не было Машины.

«Частное исследование некоторых свойств микроволновой радиации». Подобное «объяснение» несколько смутило Викки, на что он, собственно, и рассчитывал, и чем больше он его повторял, тем больше становилось ее замешательство. В конце концов ей пришлось признать реальность проекта, и, не зная ни грамма невероятной правды, стоящей за этим объяснением, она могла лишь предполагать, насколько он занят работой.

Другие люди тоже стали замечать перемены в поведении Хачмена, несмотря на все его усилия казаться обычным. Он сильно отстал в основной работе, что стало особенно заметно после нескольких еженедельных совещаний по поводу обычных ракет типа «земля — воздух». Мюриел Бенли выполняла свои обязанности с неприкрытой подозрительностью, что Хачмен по самые уши увяз в каком-то головокружительном романе.

Хачмен продолжал работать над своим проектом, тратя ровно столько времени в институте, сколько он мог себе позволить, чтобы не ставить под угрозу достигнутые хорошие отношения с Викки. Порой ему самому не верилось, насколько далеко он продвинулся в работе, но к концу месяца у него был готов работающий цестроновый лазер. Еще один дорожный указатель...

— Что это значит? — Викки бросила через стол письмо.

Еще не взяв конверт в руки, Хачмен узнал аккуратный штамп банковского отделения.

— Письмо было адресовано мне,— произнес он холодно, пытаясь выиграть время на размышления.

— Какая разница? Я хочу знать, что это означает?

Хачмен пробежал глазами по профессионально сухим строчкам, где объяснялось, что его личный счет перерасходован почти на четыреста фунтов, и банк настоятельно просит либо открыть новый счет, либо обсудить этот вопрос с управляющим как можно скорее.

— Это означает то, что здесь написано,— спокойно произнес он.— Мы задолжали банку некоторую сумму.

— Но как это могло произойти? — Лицо Викки побелело.— Где деньги?

Усилием воли Хачмен заставил себя говорить спокойно:

— Мне пришлось потратить их на проект.

— Что? — Викки истерически хохотнула и взглянула на Дэвида.— Ты что, шутишь, Лукас? Там было больше десяти тысяч фунтов.

— Нет, не шучу. Мне надо было купить оборудование.

— Я тебе не верю. Какое оборудование? Покажи мне квитанции.

— Попробую их разыскать.— Оборудование он покупал только за наличные, воспользовавшись чужим именем и адресом, и все квитанции впоследствии сжег.— Но я не уверен, что найду их.

Из глаз Викки потекли слезы.

— Я знаю, почему ты не можешь показать мне квитанции,— произнесла она, всхлипывая.— Я знаю, что за оборудование ты покупал.

«Опять начинается,— тоскливо подумал Хачмен.— Она обвиняет меня в том, что я потратил деньги на женщину...»

— Пожалуйста, Викки. Ну, пожалуйста, не надо...— Хачмен кивнул в сторону комнаты Дэвида.

— Я никогда не делала ничего плохого своему сыну,— ответила Викки,— но тебе, Лукас Хачмен, я еще отплачу.

Пока Хачмен проводил окончательную сборку, у него медленно выкристаллизовывалось и наконец окончательно созрело тяжелое понимание того, что он никогда не сможет использовать свою антиядерную машину. Возможно, он всегда это знал, но, увлеченный работой, не позволял себе признаться. Но теперь, когда машина стала реальностью, теперь перед ним вставала чистая, пугающая своей многогранностью истина.

Машину нельзя проверить в действии или использовать где-то локально. Прибор типа «все или ничего» — строго для людей такой же категории, к которым он сам, похоже, не принадлежит.

Все последние события вызывали у Хачмена острое нежелание идти дальше по дороге, которая чуть не привела его семейную жизнь к развалу. Самому трудно поверить, что он был готов купить жизнь миллионов людей ценой собственного счастья, если так можно назвать его жизнь с Викки. Однако вот она, машина. Своим присутствием она ошеломляла и подавляла, не оставляя места для иллюзий. «Я такой же, как все. Обыкновенный, трусливый и озабоченный самим собой».

С чувством облегчения, приправленного смесью радости и вины, которое наступает со снижением требований к себе, Хачмен отложил микрометр в сторону. «Не разобрать ли машину прямо сейчас?» — подумал он, но тут внезапно накатила копившаяся целый месяц усталость, и он решил оставить все как есть и уехать домой.

Обнаружив у ворот дома чужую машину, Хачмен был даже как-то разочарован. Двухместная, вишневого или коричневого цвета — в темноте он никак не мог разглядеть — машина была развернута к воротам, и краешком сознания Хачмен отметил, что владелец, очевидно, заранее решил не терять времени при отъезде. Если в доме кто-то чужой, он не сможет рассказать Викки то, что хотел. Нахмурившись, он вставил ключ в замочную скважину и повернул. Дверь не открылась. Кто-то закрыл ее изнутри на задвижку.

Хачмен отошел от крыльца, оглядел дом и обнаружил, что свет горит лишь в комнате Дэвида. Маленький ночник. В доме гость, и не горит свет? Хачмен бегом вернулся к крыльцу, ударил в дверь кулаком и продолжал колотить до тех пор, пока задвижку не открыли. На пороге стояла Викки в голубом шелковом кимоно.

Хачмен резко отстранил ее и рывком открыл дверь в гостиную. Посреди комнаты поспешно одевался загорелый темноволосый мужчина, в котором Хачмен признал владельца местной заправочной станции.

— Ты! — рявкнул Хачмен, все еще чувствуя необычную заторможенность мысли.— Одевайся и проваливай отсюда!

— Как ты смеешь шпионить за мной и разговаривать так с моим гостем? — выдохнула Викки.

— Твой, так сказать, гость не возражает. Или ты возражаешь, гость?

Мужчина молча взял со стула пиджак.

— Это мой дом, Форест,— обратилась к нему Викки,— и ты можешь не уходить. Я даже прошу тебя остаться.

Форест посмотрел на Хачмена, постепенно избавляясь от смущения.

— О, господи,— произнес Хачмен устало. Он вышел в коридор, снял с крюков украшающее стену метровое мачете и вернулся в гостиную.

— Послушай, Форест. Я не держу на тебя зла за то, что здесь произошло. Ты просто случайно оказался рядом, когда фрукт созрел. Но теперь ты мне мешаешь, и, если немедленно не уберешься, я тебя убью.

— Не верь ему,— Викки неуверенно засмеялась.

Хачмен оглядел комнату, остановил взгляд на подаренном отцом Викки шикарном кресле и одним ударом разрубил спинку надвое. Викки взвизгнула, но этот акт бессмысленного вандализма, очевидно, доказал что-то Форесту, и он быстро направился к дверям. Викки сделала несколько шагов вслед за ним, потом остановилась.

— Не самый умный поступок,— произнесла она.— Кресло стоило денег.

Хачмен подождал, пока машина на улице заведется и отъедет, потом сказал:

— Я, кажется, опоздал...

— И намного,— ответила Викки спокойно.

— Мне очень хотелось бы показать тебе, насколько ты не права, Викки. Я никогда не был неверен тебе. Я...— Тут его горло сжал болезненный спазм. «Все эти годы,— подумал он.— Все эти годы выброшены на свалку. Зачем?..»

— Ты сам все начал, Лукас. По крайней мере, будь мужчиной и пройди все до конца,— Викки зажгла сигарету, и ее взгляд, жесткий и одновременно победный, неотрывно следовал за Хачменом из-за извивающейся маски дыма.

— Хорошо, Викки,— выдавил он из себя, и на мгновение перед глазами мелькнула его антиядерная машина.— Я обещаю тебе, что пройду до конца...

— Время поджимает, Хач. Я думаю предложить тебе помощника,— Артур Босвел, начальник исследовательского сектора Вестфилда, надел очки в тонкой золоченой оправе и пристально посмотрел на Хачмена.

— Но в этом нет необходимости, Арт.— Меньше всего ему хотелось, чтобы в его кабинете сидел кто-то посторонний.— Я имею в виду, что это лишнее. Чтобы ввести нового человека в курс дела, потребуется не меньше двух недель, а за это время я и сам закончу работу.

— Две недели. Хорошо.— Босвел с готовностью ухватился за конкретный срок.— Совет директоров хотел бы наконец прийти к определенному решению по поводу этих ракет.

— Мне вполне хватит двух недель,— заверил его Хачмен.

Если работать быстро и не делать ошибочных ходов, то за две недели можно успеть осуществить задуманное. Объявить миру о том, что его машина уже существует. Необходимо немедленно составить описание конструкции и математическое обоснование, размножить все это в нескольких сотнях экземплярах и разослать по всему миру организациям и частным лицам по заготовленному списку. Отправить письма так, чтобы они достигли своих адресатов приблизительно в одно и то же время,— проблема несложная. Гораздо большая проблема возникает, когда письма будут вскрыты и прочитаны, когда многие из тех людей, кому они направлены, людей могущественных и безжалостных, пожелают убрать их автора. Единственный способ избежать опасности — продолжать держаться скрытно и осторожно. До сих пор Хачмен считал, что запирающийся ящик в его столе вполне надежное место для хранения схем и выкладок, но сейчас, преследуемый беспокойными мыслями, он даже не мог вспомнить, запер ли он стол, перед тем как уйти. Он прибавил шаг и почти бегом ворвался в свой кабинет. У стола стоял Дон Спейн и с напряженным интересом копался в содержимом секретного ящика.

— Ой, Хач,— спросил он, улыбаясь,— где ты держишь точилку для карандашей?

— Разумеется, не здесь,— резко ответил Хачмен и, не удержавшись, добавил: — Наглая любопытная свинья!

Улыбка Спейна тут же растворилась.

— Ты что, Хач? Я только хотел одолжить точилку.

Хачмен захлопнул дверь в комнатушку Мюриел и спокойно произнес:

— Это ложь. Я прекрасно знаю, что ты лжешь, потому что ты рылся в моем столе столько раз, что точилку нашел бы и в темноте. Ты просто наглая любопытная свинья!

На серых худых щеках Спейна появились два пятна кирпичного цвета.

— Ты...

— И если я застану тебя еще раз в моем кабинете, то убью!

Спейн открыл рот в замешательстве, но через секунду растерянное выражение на его лице сменилось злостью.

— Не слишком ли ты много о себе думаешь, Хач? Меня абсолютно не интересуют твои каракули, и я не позволю такому...

Хачмен взял со стола обкатанный камень, которым прижимал бумаги. Спейн нырнул в дверной проем. Сев за стол, Хачмен стал ждать, пока успокоятся нервы. Сделать что-нибудь подобное ему хотелось уже несколько лет, но в этот раз, наверное, следовало бы сдержаться. Спейн и Мюриел непременно распустят сплетни об этом инциденте по всему Вестфилду, а как раз сейчас Хачмену хотелось выглядеть как можно неприметнее.

Он обследовал ящик с бумагами и с облегчением обнаружил, что заготовленный список правительственных учреждений, политиков и видных ученых лежал в самом низу, да еще был сложен таким образом, что Спейн, очевидно, его пропустил. С сегодняшнего дня придется носить все бумаги с собой. Но что делать с машиной? Хачмен опустился в кресло и задумчиво посмотрел через расчерченное редкими каплями дождя стекло на украшенные осенью деревья за окном. Машину, которую портативной не назовешь, нельзя оставлять в лаборатории. Для того чтобы шантажировать людей, владеющих ядерным оружием, чтобы успешно превратить мегасмерть в мегажизнь, машину надо спрятать в каком-нибудь тайном месте.

Хачмен достал телефонный справочник и, выписав несколько номеров агентов по недвижимости, начал обзванивать их в алфавитном порядке. Уже в третьей конторе ему предложили коттедж в Хастингсе.

Он сказал Мюриел, что уходит по делам, и отнес портфель в машину. Погода для ноября была относительно теплая, но нудно моросил дождь, не оставляя никаких сомнений, что так будет до самого конца дня. Хачмен остановился в центре города и за тридцать фунтов приобрел в канцелярской лавке подержанную копировальную машину и запас бумаги. Платил наличными, используя деньги, которые Викки выдала ему, чтобы он отнес в банк. Уложив покупки в багажник, он двинулся пешком вдоль улицы, пока не нашел контору по сдаче недвижимости, куда звонил ранее. В стеклянной витрине он разыскал фотографию дома, и то, что он увидел, его вполне устроило. Коттедж с террасой, сдается только на зиму, примерно в шестидесяти милях от дома. Всего полтора часа езды. Он вполне сможет перевезти туда машину, не станет пропадать на подозрительно долгий срок, и в то же время там можно надежно укрыться, когда будет необходимо.

Хачмен зашел в контору и, представившись писателем, которому необходимо закончить книгу, меньше чем через полчаса получил дом в аренду до конца апреля.

Затем он купил несколько сотен почтовых конвертов и соответствующее количество марок для авиа- и внутренней почты.

Приближалось время ленча. Хачмен зашел в свое любимое кафе и там, сидя в полутемном углу за чашкой горячего кофе, принялся составлять письмо. Написав «Всем, кого это может касаться» — он подумал, что такое начало выглядит неоригинальным, но в конце концов решил, что это по существу, и оставил так, как есть. Закончив первый вариант, он внимательно перечитал написанное.

«Это письмо наиболее важное из всех писем, которые Вам доводилось читать. Его содержание представляет собой факты, в высшей степени важные для безопасности Вашей страны и благополучия всего человечества в целом.

Прочитав письмо, Вы принимаете на себя личную ответственность за осуществление необходимых действий, и Ваша совесть должна подсказать, каковы должны быть эти действия.

К письму прилагаются следующие документы:

1. Математическое доказательство возможности создания нейтронного преобразователя на основе цестронового лазера. Распространение излучения будет иметь характер цепной реакции и вызовет искусственный распад свободных нейтронов в любой близкой к критической концентрации радиоактивного материала. Другими словами, включение описываемого устройства приведет к практически мгновенному обезвреживанию всех ядерных устройств на планете.

2. Схема простейшей модели нейтронного преобразователя, который может быть создан практически за несколько дней.

Прочтите следующий параграф внимательно:

Описанное устройство уже существует. Оно будет приведено в действие в полдень по Гринвичу 10 ноября 19... года. Вы должны принять соответствующие меры».

Написанное живо напомнило Хачмену стиль рассылаемых книжными клубами рекламных буклетов, но в конце концов он решил, что свое дело письмо сделает. Убеждать за него будут плотно исписанные страницы математических выкладок. Они передадут сообщение тем членам братства математиков, кто способен мыслить на таком же уровне, те, в свою очередь, повлияют на других людей, те — дальше... Письмо само будет своего рода нейтронным преобразователем, способным начать цепную реакцию в человеческих умах.

Выйдя из кафе, Хачмен сел в машину и направился в институтскую лабораторию. Шел дождь, поднимался туман, и никто, похоже, не заметил, как он остановился во внутреннем дворе большого каменного здания. Двадцать минут ушло на то, чтобы разобрать машину и перенести ее к автомобилю. Когда он закончил погрузку, руки болели от непривычной тяжелой работы. Так никого и не встретив при выезде, Хачмен погнал машину на юг к Хастингсу.

Дорога заняла больше полутора часов. Дом оказался вполне обычным, ничем не выделяющимся из ряда таких же зданий. В конце улицы было видно море.

Вставляя ключ в замочную скважину и открывая дверь незнакомого дома, Хачмен особо остро почувствовал, что входит в чужой дом, хотя только он имел на это все права. Он прошел по комнатам первого этажа, обратив внимание, что мебели в доме лишь необходимый для аренды минимум. Холодный, безжизненный дом. В спальне на втором этаже оказалось одно-единственное зеленое кресло. Узкое оконце выходило на глухую стену соседнего дома.

«А ведь я могу умереть здесь...» Внезапно возникшая мысль принесла с собой ощущение подавленности, сменившее чуть приправленное виной возбуждение от всей этой секретности. Он спустился по лестнице и принялся выгружать разобранную машину. На этот раз детали казались гораздо тяжелее, но носить было недалеко, и меньше чем через десять минут части машины уже лежали на полу спальни. Хачмен хотел было собрать ее, но потом решил, что сначала надо разделаться с письмами, а для этого лучше пораньше вернуться домой.

Продолжение следует

Сокращенный перевод с английского А. Корженевского

Айзек Азимов. «...Вставьте шплинт А в гнездо Б ...»

Из всех моих рассказов у этого самая необычная история. Причем он самый короткий из когда-либо написанных мною. Произошло это приблизительно так. 21 августа 1957 года я принимал участие в дискуссии о средствах и формах пропаганды научных знаний, передававшейся по учебной программе Бостонского телевидения. Вместе со мной в передаче участвовали Джон Хэнсен, автор инструкций по использованию машин и механизмов, и писатель-фантаст Дэвид О. Вудбери. Мы дружно сетовали на то, что большинство произведений научной фантастики, да и техническая литература тоже, явно не дотягивают до нужного уровня. Потом кто-то вскользь заметил насчет моей плодовитости. С присущей мне скромностью я весь свой успех объяснил невероятным обилием идей, исключительным трудолюбием и беглостью письма. При этом весьма опрометчиво заявил, что могу написать рассказ где угодно, когда угодно и в каких угодно — в разумных пределах — условиях. Мне тут же бросили вызов, попросив написать рассказ прямо в студии, перед направленными на меня камерами. Я снисходительно согласился и приступил к рассказу, взяв в качестве темы предмет нашей дискуссии. Мои же оппоненты даже не помышляли, чтобы как-то облегчить мою задачу. Они то и дело нарочно обращались ко мне, чтобы втянуть в дискуссию и таким образом прервать ход моих мыслей, а я, будучи довольно тщеславным, продолжал писать, пытаясь в то же время разумно отвечать. Прежде чем получасовая программа подошла к концу, я написал и прочитал рассказ (потому-то он, между прочим, такой короткий), и это был именно тот, который вы видите здесь под заглавием «...Вставьте шплинт А в гнездо Б...». Впрочем, я немного смошенничал. (Зачем мне вам лгать?) Мы трое беседовали до начала программы, и я интуитивно почувствовал, что меня могут попросить написать рассказ об этой программе. Поэтому, на всякий случай я несколько минут перед ее началом провел в раздумье. Когда же они меня попросили-таки, рассказ уже более или менее сложился. Мне оставалось только продумать детали, записать и прочитать его. В конце концов, в моем распоряжении было всего 20 минут.

Автор

Дейв Вудбери и Джон Хэнсен, неуклюжие в своих скафандрах, с волнением наблюдали, как огромная клеть медленно отделяется от транспортного корабля и входит в шлюз для перехода в другую атмосферу. Почти год провели они на космической станции А-5, и им, понятное дело, осточертели грохочущие фильтрационные установки, протекающие резервуары с гидропоникой, генераторы воздуха, которые надсадно гудели, а иногда и просто выходили из строя.

— Все разваливается,— скорбно вздыхал Вудбери,— потому что все это мы сами же и собирали.

— Следуя инструкциям,— добавлял Хэнсен,— составленным каким-то идиотом.

Основания для жалоб, несомненно, были. На космическом корабле самое дефицитное — это место, отводимое для груза, потому-то все оборудование, компактно уложенное, приходилось доставлять на станцию в разобранном виде. Все приборы и установки приходилось собирать на самой станции собственными руками, пользуясь явно не теми инструментами и следуя невнятным и пространным инструкциям по сборке.

Вудбери старательно записал все жалобы, Хэнсен снабдил их соответствующими эпитетами, и официальная просьба об оказании в создавшейся ситуации срочной помощи отправилась на Землю.

И Земля ответила. Был сконструирован специальный робот с позитронным мозгом, напичканным знаниями о том, как собрать любой мыслимый механизм.

Этот-то робот и находился сейчас в разгружающейся клети. Вудбери нервно задрожал, когда створки шлюза наконец сомкнулись за ней.

— Первым делом,— громыхнул Вудбери,— пусть он разберет и вновь соберет все приборы на кухне и настроит автомат для поджаривания бифштексов, чтобы они у нас выходили с кровью, а не подгорали.

Они вошли в станцию и принялись осторожно обрабатывать клеть демолекуляризаторами, чтобы удостовериться, что не пропадает ни один атом их выполненного на заказ робота-сборщика.

Клеть раскрылась!

Внутри лежали пятьсот ящиков с отдельными узлами... и пачка машинописных листов со смазанным текстом.

Перевел с английского Владимир Постников

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №01 за 1987 год

За кормой — 2000 миль

Атлас Чарской долины

«Ищите золото в земле…»

Поправка к Геродоту

Глядень с видом на Бабье Море

Подводными тропами

Змей с оранжевыми драконами

Аборигены «зеленой ящерицы»

Атакует беркут

Секрет жрицы Медеи, или Еще одна версия похода аргонавтов

Каменный щит

Первый редактор

Время добрых дел

Дружные драчуны Калахари

«Малы, но независимы»

Алатырь чудотворец

Боб Шоу. В эпицентре взрыва

Айзек Азимов. «...Вставьте шплинт А в гнездо Б ...»