Маргарет Джордж

Между ангелом и ведьмой. Генрих VIII и шесть его жен

Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса

Посвящается Элисон и Полу

Пролог

Уильям Сомерс — Кэтрин Кэри Ноллис

Кент, Англия. 10 апреля 1557 года

Дорогая Кэтрин.

Я умираю. Вернее, близится мой смертный час — тут есть легкая (хоть и неутешительная) разница. А именно: умирающий уже не может писать письма, в то время как осознающий неизбежность скорой своей кончины еще способен взяться за перо. Что и доказывает сие послание. Милая Кэтрин, не спешите возмущаться и протестовать. Мы давненько не виделись (сколько уж лет минуло с тех пор, как вы отправились в изгнание в Базель). Сейчас вы не узнали бы вашего старого знакомца. Я и сам-то нынче с трудом узнаю себя, когда опрометчиво разглядываю собственное отражение, — подтверждая сим, что суетность живет в нас едва ли не до последнего вздоха. Себялюбие мы обретаем чуть не с колыбели и не расстаемся с ним до гробовой доски. И вот я, успешно и прибыльно для себя высмеивавший перед государем кичливых придворных, нынче сам поддался известному людскому пороку и пялюсь в зеркало тщеславия. И на меня оттуда таращится незнакомый старикан бесспорно непривлекательной наружности.

Но мне ведь стукнуло четверть века, когда ныне покойный король Гарри (тогда еще в расцвете молодости) приблизил меня к себе. А минуло уж десять лет с тех пор, как он покинул сей мир, и именно последние дни его пребывания на земле подвигли меня на сие письмо. Позвольте перейти прямо к делу. Вам известно, что я никогда не отличался чрезмерной чувствительностью. (По-моему, как раз эта черта и нравилась Гарри во мне более всего, поскольку сам он являлся образцом неисправимой сентиментальности.) Мне хочется передать вам небольшое наследство от вашего отца. Я знал его достаточно хорошо, даже лучше, чем вы сами. Он был замечательным человеком, и, полагаю, его крайне не хватает даже прежним его недругам.

Что до меня, то я мирно живу в кентской деревушке. Она находится достаточно далеко от Лондона, и это в некоторой степени защищает меня от ложных обвинений, однако расстояние до столицы не столь велико, чтобы я не услышал о наветах против иных придворных особ. В Смитфилде запылали очередные очистительные костры, вероятно, до вас уже дошли сведения о том, что там поджарили Кранмера, Ридли и Латимера[1]. Как же Мария, должно быть, ненавидела Кранмера! Припомните те времена, когда ей приходилось торчать рядом с ним на религиозных церемониях, особенно на таких, к примеру, как… крещение Эдуарда, где ее буквально вынудили нести святые дары! Любезный Кранмер — уступчивый духовный наставник Генриха. Если и был в нашем кругу сомнительный кандидат для мученичества, так это именно он. Мне раньше казалось, что сей смиренник начисто лишен совести. Теперь я понимаю, как ошибался. Известно ли вам, что сначала он в своей типичной манере отрекся от протестантства, а потом — о чудо! — от своего же отречения? Это могло бы показаться забавным, если бы не смертоносные последствия.

Но как же удачно, что вы и сторонники ваших… убеждений заранее почуяли дым костров и благоразумно убрались из Англии подальше. Я задам вам вопрос, понимая, что вы не сможете ответить на него, да еще в письме, если надеетесь когда-нибудь вернуться на родину. А именно: насколько вы сочувствуете протестантскому вероучению? Вам известно, что покойный король никогда не числил себя приверженцем этой доктрины и оставался убежденным католиком, хотя поссорился с Папой, отказавшись признать верховную власть Рима. Ловкий ход, впрочем, у Гарри были свои причуды. В дальнейшем сын его, Эдуард, почтительный юный ханжа, стал протестантом. Но не таким исступленным, как анабаптисты. А вы одобряете их крайние взгляды? Если одобряете, то в Англии вас не поймут, разве что Елизавета сядет на трон и тогда соизволит пригласить вас ко двору. Вам лучше осознать это и не тешить себя напрасными надеждами. Однако придет время, и вы снова ступите на британскую землю, если не будете поддерживать анабаптистов или прочих неумеренных еретиков.

Англия никогда больше не вернется к старому католицизму. Королева Мария с присущей ей испанской одержимостью позаботилась об этом, устроив кровавые преследования во имя «истинной веры». Гарри в свое время карал лишь изменников короны. Поскольку, подписав присягу верности Тюдорам, вы можете верить во все, что пожелаете, конечно не забывая о приличиях и не выказывая излишнего сочувствия тем или иным мятежникам. Томаса Мора обезглавили не за преданность католической вере (хотя католикам хотелось убедить людей в том, что он стал святым мучеником, и они вполне преуспели), а за отказ присягнуть на верность королевской династии. Все его домочадцы подписали присягу. А Мор геройствовал, жаждал мученичества и… утолил в итоге свою жажду. В сущности, он вынудил короля казнить его. Добился, с позволения сказать, небесного венца, коего желал так же страстно, как Генрих Анну Болейн. Гарри обманулся, воображая совершенства объекта своего вожделения; будем надеяться, что Мор не разочаровался подобным образом, достигнув желаемого.

Я забылся. Не следовало столь откровенно высказываться перед вами. Вы ведь уповаете на защиту Обители горней… Все верующие одинаковы. Они заняты поисками… Как бишь назвал Мор свой роман?.. Поисками Утопии. А это, знаете ли, в переводе с греческого означает «несуществующее место».

Как уже упоминалось, теперь я тихо живу в Кенте в доме моей сестры вместе с племянницей и ее мужем. У них здесь небольшой особняк, а Эдвард служит — не уверен, стоило ли это писать, — могильщиком и занимается резьбой по камню, изготавливая надгробные памятники. И занятие сие прилично оплачивается. (Ничуть не хуже, чем мои каламбуры.) Кроме того, как все нормальные люди, он успевает возделывать свой сад (в прошлом году у нас цвели замечательные розы), играть с детьми и любит вкусно поесть. Глядя на него, совершенно не скажешь, что ему приходится иметь дело… с теми, кто обрел вечный покой. Одно удивляет: как он смиряется с такой судьбой? Впрочем, по-моему, шутовское ремесло равно связано со смертью. Во всяком случае, оно так же позволяет скрыть ее гнилостный запашок.

Я прибыл в Кент еще до коронации Эдуарда. Наш юный король и его благочестивые советники не нуждались в шуте, и я мог плыть куда угодно, словно парусник по ветру. При дворе королевы Марии шутки тоже считаются неуместными.

Помните ли вы, Кэтрин, то лето в Хеверкастле, когда мы собирались там все вместе во главе с королем? Вас и вашего брата Генри привезли тогда в эту резиденцию Болейнов в гости к бабушке и дедушке. В летнюю пору Хевер поистине великолепен — пышная зелень, приятная прохлада. А мускусные розы в его садах почитались лучшими во всей Англии. (Вы, часом, не припомните имя садовника вашей родни? Я проживаю недалеко и надеюсь, что он смог бы помочь мне кое-какими советами… ежели пребывает еще в добром здравии.) Какой чудесной была дорога из Лондона до Хевера! Мы ехали верхом. Король обычно останавливался на холме, с которого открывался вид на замок, и оглашал окрестности пением своего охотничьего рожка. И вы, услышав эти желанные звуки, бежали ему навстречу. Он всегда привозил вам подарки. Вы ведь первая внучка Болейнов.

А что выделывал ваш дядюшка Джордж! Помните? Он изо всех сил старался выглядеть благородным рыцарем и с упорством готовился к турнирным состязаниям: скакал на лошади, вырядившись в тяжеленные рыцарские доспехи, и то и дело натыкался на деревья. Помимо прочего его угораздило влюбиться в одну слезливую красотку из «Белого оленя». По-моему, ее благосклонностью пользовались все завсегдатаи этой таверны, за исключением бедняги Джорджа. Она с видом знатока пыталась остановить поток его сонетов, в коих он восхвалял ее непорочность и красоту, хотя с удовольствием посмеивалась над его пылкостью.

Разумеется, в родовые владения наезжали и ваша матушка Мария с супругом. Я неизменно считал, что она с легкостью затмила бы свою сестру Анну красотой. Правда, природа одарила их по-разному. Мария походила на ясное солнышко, а ее сестра — на таинственную полночную луну.

Все мы наслаждались тем дивным летом, не подозревая, что грядут ужасные перемены. Счастливый сезон, увы, быстро закончился, оставив в памяти лишь восхитительные воспоминания, возвышающиеся над непритязательной и слякотной равниной бренной жизни.

Я путано излагаю свои мысли. Нет, хуже того, я становлюсь романтичным и сентиментальным, хотя всегда считал недостойными и даже презирал эти людские качества. Итак, вернемся к главному: к наследству. Посоветуйте, как безопасно передать его в ваши руки через Английский канал. К сожалению, размеры сего имущества весьма неудобны: оно слишком велико и его невозможно скрытно перевезти за пазухой, но недостаточно большое, чтобы его ценность послужила надежной защитой от роковых превратностей судьбы. По сути, причины его гибели могут быть самыми простыми — море, огонь, воздух или даже людская небрежность.

Я прошу вас не медлить с ответом. Безусловно, в отличие от вас и ваших сторонников я не спешу лично познать божественный образ и нрав моего Создателя, но боюсь, что уже в ближайшем будущем мне окажут честь, пригласив на небесное собеседование. Бог, как известно, бывает прихотлив в своих привязанностях.

С неизменной преданностью,

ваш Уилл Сомерс.

Кэтрин Кэри Ноллис — Уильяму Сомерсу

Базель. 11 июня 1557 года

Мой дорогой Уилл!

Прошу прощения за то, что вам так долго пришлось ждать ответа. В нынешние времена мало осталось курьеров, способных открыто доставить корреспонденцию из Англии к нам в изгнание, — об этом позаботилась королева. Однако, при всем доверии к избранному посланнику, я надеюсь, что, прочитав письмо, из благоразумной осторожности вы сразу уничтожите его.

Мне печально слышать о вашем пошатнувшемся здоровье. Но вы, любимый шут короля Генриха, бывали склонны к преувеличениям в своих высказываниях, и я молю Господа, чтобы ваше сообщение оказалось всего лишь очередным примером шутовского искусства. Мы с Фрэнсисом молимся за вас еженощно. Наши богослужения не имеют никакого отношения к презренному идолопоклонничеству, которое попросту пародирует божественные обряды, мы лишь возносим Всевышнему наши личные молитвы (о, если бы королева могла это увидеть!). Здесь, в Базеле, мы ведем праведную жизнь. У нас достаточно одежды, чтобы не мерзнуть, достаточно пищи, чтобы поддерживать свои силы, не боясь разжиреть от чревоугодия, ибо таковое оскорбительно для Господа, ведь множество Его созданий прозябают в нужде, терпят голод и холод. Однако у нас осталось главное богатство — свобода следовать голосу совести. В Англии вас лишили такого блага. Паписты уничтожили его. Мы просим у Бога, чтобы бремя этого тиранства сняли с ваших плеч и явился новый Моисей, дабы вывести вас из духовного рабства.

Но о каком наследстве вы упомянули? Я заинтригована. Мой батюшка скончался в 1528 году, когда мне сравнялось всего шесть. Почему же вы ждали почти тридцать лет, чтобы передать мне семейные реликвии? Разве могло быть в них нечто непристойное или изменническое? Меня также озадачило одно ваше выражение. Вы упомянули о врагах отца. Но у него не было врагов. Уильям Кэри считался верным другом короля и благородным человеком. Я знаю это не только от моей матушки. Отца ценили при дворе, и многих огорчила его безвременная кончина от чумы. Я благодарна, что вы все-таки вспомнили обо мне, но если бы его наследство обнаружилось раньше… Нет-нет, я не виню вас. Тем не менее я сумела бы понять батюшку и прежде. Хорошо, когда дети понимают родителей до того, как сами становятся взрослыми.

Конечно, я помню то лето в Хевере. И дядюшку Джорджа, и вас, и короля. В детстве мне казалось, что он ангельски красив. Безусловно, он отличался прекрасным телосложением (не замешан ли тут сам дьявол?) и, должна признать, величественной наружностью. Не все государи так щедро одарены; Эдуарду определенно недоставало представительности, не говоря уже о нынешней королеве…

К сожалению, придется признать, что я запамятовала имя садовника. Возможно, оно начинается на букву Д… Зато сад, что раскинулся за рвом, так и стоит у меня перед глазами. Роскошные клумбы украшали склоны, и благодаря заботам того безымянного садовника цветение в саду продолжалось с середины марта до середины ноября. Всех поражало такое изобилие цветов. Весь наш небольшой хеверский манор[2] был уставлен многочисленными вазами, в которых красовались букеты. Странно, что вы решили напомнить мне о мускусных розах; я в детстве больше любила шток-розы с большими тяжелыми головками.

Ваше известие о Кранмере также опечалило меня. Все-таки мы с ним придерживались одних взглядов. Я тоже полагала, что ему пришлось играть роль пешки в игре власть имущих. Уверена, что он удостоился венца и «счастлив на небесах» (как говорил заблудший страдалец Томас Мор). Мор, возможно, пребывает там же, причем вопреки своей ошибочной верности. Если бы он держал паруса по ветру, то прожил бы гораздо дольше и, без сомнения, примкнул бы к тем, кто осудил Кранмера. Мор был злейшим врагом любого инакомыслия и поэтому не пользовался нашим уважением. Его кончина лишь уменьшила число наших преследователей. Да, их осталось еще много, но время благосклонно к нам, и с каждым годом наши ряды неуклонно крепнут и растут.

Вам, приверженцу старых традиций, трудно понять нас, тем более что вашим девизом всегда была осторожность. Однако, как говорил Гамалиил, фарисейский законник, в отношении преследования первых христиан, «… если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками». Так сказано в пятой главе Деяний. Если у вас нет под рукой перевода Писания (полагаю, королева приказала уничтожить священные тексты), то я могу устроить для вас пересылку одного экземпляра. Один наш верный друг ведет дела в Лондоне, и он сумеет позаботиться о безопасной переправе. Мой курьер сообщит вам его имя, и мы обменяемся посылками. Хотя, думаю, каким бы ни оказалось наследство, оно не может быть более ценным, чем Писание.

Вечно преданная вам христианка,

Кэтрин Кэри Ноллис.

Уилл Сомерс — Кэтрин Ноллис

Кент. 21 июля 1557 года

Милая Кэтрин.

Ваши молитвы, должно быть, возымели целительное действие, ибо силы мои начали восстанавливаться. Господь, очевидно, отложил нашу встречу до более удобной нам обоим поры. Как вы понимаете, я избегаю общения и с лекарями, и со священниками. Последние сорок лет я не обращался за помощью ни к тем ни к другим. И полагаю, что прожил так долго именно благодаря моему своеобычному и избирательному затворничеству. Мне никогда не пускали кровь, никто не натирал меня жемчужной мазью (которой столь неумеренно пользовался Гарри), и меня не волновало, в какие одеяния облачаются нынешние первосвященники. Я ни в коей мере не хочу обижать вас, Кэтрин. Но верю я лишь в быстротечность всего сущего. Формы религии также преходящи. Совсем недавно непреложными считались пять месс в день — да и Гарри ревностно исполнял их! — и паломничества к Уолсингемскому святилищу Девы Марии; потом начались библейские искания и проповеди; теперь вновь возобладали мессы, да вдобавок запылали костры. А что будет потом, кто знает? Пожалуйста, молитесь тому женевскому богу, которого создало ваше воображение. Пока он имеет могущество. Возможно, есть нечто запредельное, более возвышенное, чем обычные виды поклонения. Но что именно, мне неведомо. Мое дело неизменно востребовано, и цель его — попросту отвлекать людское внимание от перемен, утрат и крушений, пока на заднем плане меняются декорации.

Кэтрин, умоляю, не присылайте мне Писание или его переводы. Мне они совершенно не нужны, и я не желаю держать их у себя. Неужели вы не понимаете, в какое опасное положение меня это поставит? Причем такой риск ничем не будет оправдан. Мне приходилось читать эти книги (в действительности пришлось серьезно поразмыслить над ними, дабы со знанием дела подшучивать над Гарри на людях и в личных беседах, когда Кранмер или последняя супруга короля не могли выкроить время для споров с Генрихом на его излюбленную теологическую тему). Я остался необращенным по причине полной незаинтересованности в обращении. А учитывая, как трудно нынче найти и тайно провезти подобные сочинения, я надеюсь, что ваши усилия будут вознаграждены, если вы отдадите сии дары достойному воспреемнику.

Тем не менее мне необходимо переговорить с вашим человеком о пересылке наследства. Пора покончить с таинственностью и объясниться. То, о чем идет речь, — дневник. Его написал ваш отец. Сей труд необычайно ценен, и многим хотелось бы уничтожить его. Уже стало известно о его существовании, но до сих пор деятельность заинтересованных особ ограничивалась расспросами герцога Норфолка, оставшихся в живых Сеймуров и даже лорда Клинтона, овдовевшего после кончины Бесси Блаунт. Рано или поздно ищейки разнюхают, что следы ведут ко мне в Кент.

Итак, осталось открыть вам последнюю тайну. Этот дневник вел не Уильям Кэри, не предполагаемый ваш отец, а настоящий. Король.

Кэтрин Ноллис — Уиллу Сомерсу

Базель. 30 сентября 1557 года

Уилл, король не мог быть моим отцом. Как смеете вы оскорблять моих мать и отца и меня саму! Чье давнее прошлое вы разворошили, чтобы выкопать столь гнусную ложь? А я-то считала вас своим другом! Я не желаю видеть этот дневник. Оставьте его при себе со всеми вашими низкими и отвратительными домыслами! Неудивительно, что король приблизил вас к себе. Вы оба родственные души: вульгарные натуры, склонные к подлым обманам. Христос учил нас прощать, но также говорил, что, выходя из дома или города, заполненного лжецами, язычниками и прочими грешниками, следует отрясти прах от ног своих[3]. Именно так и должна я отряхнуться.

Уилл Сомерс — Кэтрин Ноллис

Кент. 14 ноября 1557 года

Кэтрин, дорогая!

Удержитесь, прошу вас, от желания порвать это письмо на кусочки, даже не прочитав его. Я не виню вас за вспышку негодования. Она характеризует вас с прекрасной стороны. Парадигма возмущенной чувствительной души, моральных принципов и всего прочего. (Достойная, поистине, покойного короля! Ах, какие воспоминания вы вернули к жизни!) Но все-таки сами себе признайтесь в том, что ваш отец — Генрих Тюдор. Этим знанием вы обладали всегда. Вы упомянули об оскорблении вашего отца. Желаете ли вы так же поступить с королем, отказавшись признать его реальность? Вероятно, его главная добродетель (да, миледи, он обладал добродетелями) и высший дар заключались в умении принять действительность, вне зависимости от того, каковой она представлялась общему мнению. Разве вы не унаследовали этот дар? Или хотите уподобиться вашей единокровной сестре, королеве Марии (я тоже сожалею о вашем родстве с ней), ослепленной страстями и плачевно не способной различить даже то, что маячит прямо перед ее слабыми глазами? У вашей другой сводной сестры, Елизаветы, иная натура, как и у вас, я полагаю. На мой взгляд, именно смешение кровей Болейнов и Тюдоров дает единственно четкое и ясное видение, не омраченное испанской чепухой. Но я прихожу к выводу, что заблуждался. Вы так же несправедливы, глупы и исполнены религиозной желчи, как нынешняя испанская королева. Следовательно, король Генри сгинул безвозвратно. И об этом позаботились его долгожданные дети.

Кэтрин Ноллис — Уиллу Сомерсу

Базель. 5 января 1558 года

Уилл!

Ваши оскорбления требуют ответа. Вы заявляете, что я без малейшего почтения отношусь к памяти моего настоящего отца. Но если в моих жилах и вправду течет его кровь, то разве сам он не нанес мне тяжкую обиду, не признав своей дочерью? (В отличие от Генри Фицроя, отпрыска блудницы Бесси Блаунт, которому был пожалован титул герцога Ричмонда.) Почему же тогда я должна признавать или уважать его? Сначала он соблазнил мою мать еще до ее замужества, а впоследствии — если верить вашим словам — продолжал наставлять рога ее законному супругу. Такое поведение заслуживает осуждения. Он всю жизнь грешил и сеял на пути своем лишь ужас и страх. Единственное его благое деяние и то было порождено грешными помыслами, ибо причиной разрыва с Папой стало вожделение Генриха к моей тетушке Анне Болейн. (Так Владыка Небесный использует для своих целей даже грешников. Но сие есть заслуга Всевышнего, а не покойного монарха.) Я презираю короля и его воспоминания! Что касается моей кузины, принцессы Елизаветы (ведь для меня она дочь сестры моей матери, и не более), то я молю, чтобы она смогла… Нет, такие мысли слишком опасно доверять бумаге, несмотря на доверие к посыльным и получателям.

Живите, как вам заблагорассудится, Уилл. Я не желаю больше получать от вас письма.

Уилл Сомерс — Кэтрин Ноллис

Кент. 15 марта 1558 года

Кэтрин, призываю вас к терпению. В вашем смятенном письме было много пустого — за исключением одного вопроса, который кажется мне важным. Вы спросили: «… разве сам он не нанес мне тяжкую обиду, не признав своей дочерью?»

Ответ вам известен: Генрих отказался от своих изначальных честных намерений из-за той ведьмы (вновь мне придется оскорбить ваши чувства) Анны Болейн. Она попыталась отравить герцога Ричмонда. Представьте, что ее коварные замыслы обратились бы против вас! Кстати, ваша тетушка не гнушалась колдовством. Как же сильно отличалась от нее ваша матушка! Ее обаяние и привлекательность были врожденными, естественными и такими же чистыми и честными, как и все ее мысли и образ жизни. Из-за них она пострадала там, где преуспела злая ворожея. Честность редко остается безнаказанной, и, как вы знаете, ваша мать не достигла должного положения и благополучия. Король признал бы вас и, вероятно, вашего брата (правда, во втором случае он испытывал меньше уверенности в своем отцовстве), если бы ему не помешала эта колдунья. Она ревновала, ужасно ревновала к вашей доброй родительнице, хотя, Богу известно, сама предоставляла королю множество поводов для ревности: даже всемирное восхищение не удовлетворило бы ведьму, она жаждала поклонения всех придворных льстецов. В конце концов Анна заявила: король, дескать, наградил ее мученическим венцом, лишив мирских почестей. Смех, да и только! Не все казненные являются мучениками. Она пыталась возвыситься до Томаса Бекета и даже до Томаса Мора, но ничего у нее не вышло. Ей не удалось снискать посмертный почет и высшую славу.

Итак, вам следует принять сей дневник. Если у вас не хватит духу примириться с истиной, то сохраните его для вашей… родственницы, принцессы Елизаветы до того времени, когда… Я тоже не смею говорить здесь более откровенно. Это слишком опасно, и ощущение удавки не кажется привлекательным даже для моей дряблой старческой шеи. Сейчас я не могу отдать записки короля в руки принцессы, хотя — и вы явно дали это понять — она могла бы стать более очевидной наследницей. Ее окружают шпионы, за ней постоянно следят. Мария хочет отправить ее обратно в Тауэр и позаботиться о том, чтобы она оттуда никогда не вышла.

Должно быть, вас удивляет, почему королевский дневник попал ко мне. Как вам известно (впрочем, напрасная уверенность: просто нам нравится думать, что наши биографии всем важны, интересны и знакомы), король Генри впервые увидел меня, когда мой хозяин, торговец шерстью из Кале, прибыл во дворец на аудиенцию. Тогда шутовство еще не стало моим ремеслом, и я был всего лишь юным подмастерьем, коему разрешили побездельничать на дворцовой галерее. Не имея возможности для более приятных занятий, скажем для сна или винопития, я предавался любимому развлечению: болтовне. Королю довелось услышать ее; остальное, как обычно говорится, уже история (вот только чья?). Он взял меня к себе на службу, выдал колпак с колокольчиками, однако впоследствии нас связали узы гораздо более крепкие, чего я в то время не осознавал. Мы вместе взрослели и вместе постарели; но здесь мне следует написать, каким был Гарри в те годы. Солнце вечно слепит нам глаза… да, оно заставило зажмуриться даже меня, циничного Уилла. Мы сроднились, как братья, а когда он лежал на смертном одре в Уайтхолле, я оставался единственным, кто знал его молодым.

Однако я отвлекся. Вернемся к дневнику. Я познакомился с Гарри в 1525 году (незадолго до того, как его околдовала эта ведьма). Тогда он ежедневно пополнял некий журнал черновыми замечаниями. Позднее — уже после унизительного скандала с Екатериной Говард, его пятой, с позволения сказать, королевой, — Гарри, страдая от тяжкой болезни, начал вести личный дневник, дабы убитьвремя и отвлечься от боли в ноге, а также от интриг и козней, что упорно плели вокруг него. О да, дитя, он понимал, что теряет власть, и видел, что при дворе в ожидании его смерти уже формируются разные партии. Поэтому открыто он разражался бранью, а свои мысли записывал втайне.

Перед кончиной он делал лишь краткие заметки, которые — о неисправимый жизнелюб! — собирался пояснить как-нибудь потом. (Всего за месяц до смерти он заказал для сада фруктовые деревья. Они могли начать плодоносить не раньше чем через десять лет. Какая ирония: мне сообщили, что в прошлом году они наконец зацвели, а Мария приказала оборвать весь цвет. Если уж ей суждено остаться бесплодной, то и королевский сад должен уподобиться королевской особе.) Но пояснений Генрих так и не дал, видно, не пожелал. Я решил приложить к дневнику эти последние заметки наряду с моими собственными замечаниями и комментариями. Сначала я подумывал о том, не следует ли вовсе уничтожить дневник, но когда принялся читать, то мне показалось, будто сам Генри вновь заговорил со мной, и у меня, как обычно, не хватило духу прервать его. Вы понимаете, старые привычки порой сильнее нас… Я полагал, что успел хорошо узнать Гарри, но в этих записках передо мной предстал другой, неизвестный мне человек — и сие наверняка доказывает, что мы порой не знаем даже самих себя.

Да, я начал говорить о том, как попал ко мне этот дневник. Ответ прост: я его украл. Все, что даже отдаленно связано с покойным королем или традициями былых времен, могли уничтожить сначала реформаторы, а теперь паписты. Первые били стекла в церквях, а вторые, судя по слухам, пошли еще дальше в своих зверствах, и я даже опасаюсь писать о них. Говорят, приспешники королевы тайно извлекли тело Генриха — ее собственного отца! — из могилы, сожгли его и бросили в Темзу! Поистине чудовищное злодеяние!

Таким образом, дневник является последним земным наследием короля. Неужели вы поступите по чудовищному примеру его преемницы и предадите огню эти бесценные страницы? Если вы не считаете себя кровным отпрыском Генриха (во всяком случае, настаиваете на этом), то станьте для него лучшей дочерью, чем законнорожденная.

Какая смехотворная ситуация. Но смех, в сущности, самое цивилизованное из доступных нам проявлений чувств. Шутки сглаживают острые углы и делают нас более терпимыми. Гарри понимал юмор. Вероятно, я могу подшутить и над собой, преступив границы собственного призвания.

Да пребудет с вами благословение вашего таинственного бога.

Прилагаю к сему письму королевский дневник.

Должен заметить, что Бесси Блаунт не была блудницей.

Уилл

Дневник Генриха VIII

I

Вчера один болван поинтересовался, какое первое событие детства сохранилось в моей памяти, явно ожидая, что я радостно предамся сентиментальным детским воспоминаниям, коими положено наслаждаться чудаковатым старикам. Он страшно удивился, когда я приказал ему убираться вон.

Но его любопытство все-таки причинило известный ущерб: ведь мне не удалось с такой же легкостью отделаться от собственных дум. Перед моим мысленным взором пронеслись картины детства, но какую из них я мог бы назвать самым ранним впечатлением? Так или иначе, никто не назвал бы его приятным. Уж в этом я уверен.

Должно быть, я помню себя лет с шести… Нет, моя сестра Мария родилась, когда мне исполнилось пять. Точно. А годом раньше умерла другая моя сестра, Елизавета, и это ужасно поразило меня. Значит, мне было три года?.. Наверное. Да. Именно тогда меня удостоили восторженных поздравлений… И в то самое время мне запали в душу слова «всего лишь второй сын».

Стоял чудный летний денек — жаркий и тихий. Я собирался отправиться с отцом в Вестминстерский дворец на церемонию пожалования титулов и званий. Король долго репетировал со мной весь ритуал, пока я не запомнил его назубок: поклоны, падения ниц перед владыкой Англии и проходы по залу. Мне пришлось пройти ритуальную науку, поскольку предстояло присутствовать на королевской аудиенции.

— Никогда не поворачивайтесь спиной к королю, — пояснил батюшка.

— Несмотря на то, что вы мой отец?

— Несмотря ни на что, — серьезно ответил он. — Ведь я еще и ваш король. Сегодня я произведу вас в рыцари ордена Бани. Перед посвящением вас оденут как отшельника. А потом вы вновь войдете в зал в ритуальном облачении и получите титул герцога Йорка. — Он рассмеялся сухим тихим смехом, похожим на шорох листьев, влекомых ветром по булыжникам мощеного двора. — Тогда они утихомирятся, осознав, что Тюдоры объединились с Йорками! Единственный настоящий герцог Йоркский будет моим сыном. Пусть все увидят это! — Вдруг он понизил голос и мягко произнес: — Вам придется достойно пройти перед всеми пэрами нашего королевства. У вас нет права на ошибку, нельзя показать страх перед ними.

Я глянул в его холодные, серые, как ноябрьское небо, глаза.

— Я не боюсь их, — сказал я, зная, что говорю правду.

Толпы горожан высыпали на улицы посмотреть, как мы проезжаем по Чипсайду к Вестминстеру. У меня была собственная лошадка — белый пони, и я ехал на нем следом за отцом. Его гнедого украшал ковровый чепрак. Даже верхом я почти не возвышался над рядами зевак, выстроившихся вдоль дороги. Я отчетливо видел их лица, запомнил их выражения. Народ радостно встречал наше появление, призывая небеса благословить нас.

Меня порадовала королевская церемония. Дети обычно скучают на официальных торжествах, но я наслаждался. (И любовь к ним я не утратил никогда. Неужели она зародилась именно в тот день?) Мне нравилось, что все глаза в Вестминстер-холле устремлены на меня и я один, без сопровождающих, прохожу по длинному залу, видя вдалеке фигуру отца. Грубая отшельничья одежда царапала мне кожу, но я не смел выказать и тени недовольства. Отец сидел на возвышении в темном резном кресле — на королевском троне. Он выглядел отстраненным, бесстрастным, как и подобает истинному монарху. Немного дрожа, я приблизился к нему, и тогда он встал, взял длинный меч и посвятил меня в рыцари ордена Бани. Подняв клинок, король слегка коснулся моей шеи, и меня поразило, что в такой жаркий день сталь была столь холодной.

Не поворачиваясь спиной и медленно отступая, я покинул зал. В приемной Томас Болейн, один из оруженосцев и телохранителей отца, ждал меня, чтобы помочь переодеться в богатый церемониальный наряд, пошитый специально для сегодняшнего ритуала. И вновь я вошел в зал, повторил проход к трону; теперь уже мне пожаловали титул герцога Йоркского.

Потом меня должны были удостоить великих почестей, всей знати и прелатам следовало выказать мне почтение, признавая меня высочайшим пэром Англии после короля и моего старшего брата Артура. Теперь-то я знаю, а тогда не понимал, что это означало. Титул герцога Йорка доставался лишь избранным претендентам на трон, и потому-то отец вознамерился добиться клятвы верности от придворных, дабы в дальнейшем они не присягнули никому другому — ведь не могло же быть двух герцогов Йоркских. (Так же как не может быть двух голов Иоанна Крестителя, хотя некоторые паписты настаивают на поклонении обеим!)

Но я еще не понимал этого. Мне было всего три года. Впервые я самостоятельно исполнил некую роль и жаждал всеобщего внимания. Я воображал, что теперь все взрослые подойдут ко мне с радостными поздравлениями.

Какое наивное заблуждение. Их поздравления и «признания» выразились лишь в легких наклонах голов и небрежных взглядах, брошенных в мою сторону. Я совсем растерялся среди этого леса ног (мне действительно казалось, что кругом странный лес, — ведь я еще не дорос до пояса взрослого человека, даже самого приземистого), люди то расходились, то сходились, собираясь группками по трое, четверо или пятеро. Я поискал глазами королеву, мою мать, но не нашел ее. Хотя она обещала мне прийти…

Фанфары возвестили, что на длинный стол, протянувшийся вдоль западной стены зала, уже поданы пиршественные блюда. На широкой, как поле, белой скатерти поблескивала золотом изысканная посуда. В тусклом освещении она казалась ярче выставленных кушаний. Вокруг стола начали сновать слуги с огромными золотыми кувшинами. Когда подошли ко мне, я потребовал вина, чем вызвал смех у окружающих. Слуга попытался возразить мне, но я настоял на своем. Он поставил передо мной маленький чеканный кубок и наполнил его кларетом, а я тут же выпил его до дна. Очередной взрыв хохота придворных привлек внимание отца. Он глянул на меня так, словно я совершил тяжкий грех.

Вскоре у меня закружилась голова, и я весь вспотел в своем плотном бархатном наряде. К тому же в переполненном зале стоял спертый воздух. Меня раздражали гудящие над моей головой голоса. Королева так и не появилась, и никто больше не обращал на меня внимания. Я мечтал уже покинуть это скучное пиршество и вернуться в Элтам. Что привлекательного находят в этих праздниках? И я решил больше не завидовать Артуру, который имел право посещать их.

Я заметил, что король стоит в стороне, беседуя с одним из членов Тайного совета, архиепископом Мортоном, как мне показалось. Расхрабрившись от вина (обычно я неохотно обращался к отцу), я собрался попросить его позволения немедленно уехать в Элтам. Благодаря маленькому росту мне удалось незаметно приблизиться к нему, лавируя между стайками сплетничающих придворных и лордов, и встать за его спиной. Полускрытый складками гобелена, я дожидался, пока он закончит разговор. Никому нельзя прерывать короля, даже родному сыну.

До меня донеслись обрывки фраз: «Королева… болезненно…»

Неужели матушка захворала и оттого не пришла? Я подобрался поближе и напряг слух.

— Но она должна похоронить эту боль, — заметил Мортон. — Хотя каждый новый претендент бередит ее рану…

— Вот почему необходима была сегодняшняя церемония. Настала пора покончить со всеми незаконными герцогами Йоркскими. Если бы они могли понять, как это оскорбляет ее величество. Каждый очередной наглец… хотя она знает, что они все обманщики и изменники, однако мне представляется, что слишком долго перед ней маячила физиономия Ламберта Симнела. Вы же понимаете, ей хотелось бы, чтобы остался в живых ее брат Ричард. — Король ронял слова тихо и печально. — Именно поэтому она не пришла. Ей невыносимо было видеть, как на Генри возложат сей титул. Это пробудило бы тяжкие воспоминания. Она любила брата.

— Но она любит и сына. — Утвердительный тон советника замаскировал подразумеваемый вопрос.

— Каждая мать обязана любить сына, — пожав плечами, ответил король.

— Только обязана? — с пылом проговорил архиепископ.

— Если она и любит его, то за известное семейное сходство… с ее отцом Эдуардом. Генрих похож на него, и вы сами, разумеется, подметили это.

Отец сделал очередной глоток вина из большого кубка, почти закрывшего его лицо.

— Принцу досталась приятная и благородная внешность, — согласился Мортон, кивнув так энергично, что его подбородок едва не утонул в меховом воротнике.

— Я могу предположить, на что Генри будет притязать в будущем. Ведь он — внук Эдуарда, а тот был не без претензий. Вы же помните ту женщину, которая кричала на рыночной площади: «Скажу как на духу, за такую прелесть не жаль отдать даже двадцать фунтов!» Красавчик Эдуард. Недаром же он величал себя Блистающим Солнцем.

— Но мы-то знаем, что его следовало бы прозвать Королем любовных объятий, — хихикнув, заметил Мортон. — Или он все же обвенчался тайно с Элеонорой Батлер?

— Какая разница? Он никогда не спал в одиночестве. Помните ту ироничную балладу о том, как «развалясь на ложе непристойной страсти»… Елизавета Вудвилл оказалась умнее и сумела выгодно использовать его вожделение. Мне не хочется умалять достоинства матушки королевы, но она была надоедливой старой каргой. Я уже опасался, что она переживет всех нас. Однако вот уже два года, как мы освободились от нее. Хвала Господу!

— И все же Генрих… разве он не достоин…

Мортона явно больше интересовали живые, чем мертвые.

Король оглянулся, желая убедиться, что никто не подслушивает. Я вжался в складки гобеленового занавеса, мечтая стать невидимкой.

— Он всего лишь второй сын. Молитесь Богу, чтобы все остались на своих местах. Если он когда-нибудь станет королем… — отец помедлил, потом понизил голос до шепота, словно не мог произнести громче столь ужасные слова, — то династия Тюдоров не удержится на троне. Как и династия Йорков не пережила Эдуарда. Он был красавцем и отменным воякой, надо отдать ему должное, но по натуре глупым и равнодушным. А Генри такой же. Англия смогла вытерпеть одного Эдуарда, но вынести его наследника ей не под силу.

— Ну, ей и не придется, — учтиво заявил Мортон. — У нас же есть Артур, и он станет великим королем. Уже сейчас в нем проявляется царственное величие. У него великолепные способности к учению. Его черты исполнены достоинства. И он для своих восьми лет весьма мудр.

— Артур Второй, — проворковал отец, и его глаза мечтательно заблестели. — Да, то будет великая коронация. А Генриху, вероятно, суждено стать архиепископом Кентерберийским. Более того, церковь будет для него самым подходящим пристанищем. Хотя его немного расстроит необходимость принять обет безбрачия. Как вы полагаете, Мортон?

Он холодно улыбнулся, показывая знание неких слабостей собеседника. У архиепископа имелось много незаконнорожденных отпрысков.

— Ваша милость…

Шутливо изображая скромность, Мортон отвернулся и едва не заметил меня.

Сердце мое отчаянно заколотилось. Я зарылся в складки занавеса. Они не должны узнать, что я стоял рядом и все слышал. Мне захотелось плакать… ужасно захотелось. Я почувствовал, как подступают к глазам горькие слезы… Однако по натуре я слишком равнодушен. Ведь так заявил сам король.

Уняв дрожь и подавив всхлипывания, я покинул свое убежище и затерялся в толпе знати, причем храбро заговаривал с каждым, кто попадался на моем пути. Впоследствии об этом часто вспоминали.

Не стану лицемерить. Положение принца порой вполне устраивало меня. Не в смысле обеспеченности, как принято считать. Сыновья лордов жили в большей роскоши, чем мы; нас же тяжелым комлем придавила королевская скупость, и нам приходилось, как хорошим солдатам, довольствоваться спартанскими условиями. Правда, жизнь наша проходила во дворцах, а это слово вызывает в воображении картины пышного великолепия — и ради того, чтобы они стали явью (отнесу сие к числу моих заслуг), мне довелось изрядно потрудиться во время моего правления — но в нашем детстве все было по-другому. Тогда замки представляли собой реликвии былых эпох — романтичные, пожалуй, овеянные исторической славой (здесь убили сыновей Эдуарда; там Ричард II отрекся от престола), но решительно непригодные для жилья: в них царили холод и мрак.

Да и особых приключений не припомню. Отец не слишком часто путешествовал и редко брал нас с собой. До десяти лет я почти безвылазно проторчал в стенах Элтамского дворца. Общение с внешним миром запрещалось нам исключительно из целесообразности. По всей видимости, ради нашей же безопасности. Но в результате нас сделали затворниками. Ни один монах не вел такую суровую, ограниченную и скучную жизнь, как я в свои ранние годы.

К тому же, по решению отца, в будущем меня ожидала участь священника. Артур будет королем. А я, второй сын, должен стать церковником, отдав все силы на служение Господу, дабы мне и в голову не пришло посягнуть на права брата. Итак, с четырехлетнего возраста моим воспитанием занимались занудные священники с унылыми взорами, приходившие один за другим.

Тем не менее мне нравилось быть принцем. Да, нравилось, хотя и по ускользающим и трудно определимым для меня самого причинам. Возможно, если хотите, из-за исторической значимости. Неужели мало чувствовать себя кем-то особым, сознавать, читая историю Эдуарда Исповедника или Ричарда Львиное Сердце, что ты имеешь с ними мистическую кровную связь? Только и всего? Для меня — вполне достаточно. Это знание поддерживало меня, когда приходилось смиренно заучивать уйму латинских молитв. Во мне текла королевская кровь! Верно, кровь мою не грел потрепанный плащ, и кто знает, суждено ли мне передать ее наследникам, но она струилась по моим жилам, порождая внутри некий огонь вопреки холоду мрачных дворцов.

II

Мне не следовало начинать в таком духе. Сумбурный слог не может произвести достойное впечатление, не говоря уж о его непригодности для мемуаров. Постараюсь разумно упорядочить ход воспоминаний. Этому в свое время научил меня Уолси[4]: все должно быть изложено последовательно. Неужели я так скоро забыл его науку?

Я начал писать заметки (имею в виду дневник) несколько недель тому назад в тщетной попытке отвлечься от очередного приступа сильной боли, терзавшей мою окаянную ногу. Вероятно, я так мучился, что был не в состоянии собраться с мыслями. Однако приступы прошли. И теперь, надеюсь, я справлюсь с этой задачей. Необходимо восстановить реальную картину. Я уже написал о своем венценосном отце и о брате Артуре и даже не упомянул королевского имени. Не назвал правящей династии. Не обозначил время событий. Непростительные упущения!

Англией правил король Генрих VII из дома Тюдоров. Но мне не удастся похвалиться величием этой династии, поскольку о существовании таковой не приходилось и говорить до коронации моего отца. Тюдоры были валлийскими дворянами и (уж будем честными) смутьянами и искателями приключений. Они самозабвенно пускались в романтические авантюры для достижения успеха как в амурных делах, так и в баталиях.

Я отлично осознаю, что трудившиеся над составлением отцовского генеалогического древа придворные историки протянули его ветви к началу британской истории, представив нас прямыми потомками Кадваллона Благословенного, короля Гвинеда. Однако первый шаг к нашей нынешней славе сделал Оуэн Тюдор, заведовавший гардеробом королевы Екатерины, вдовы Генриха V. (Генрих V оказался самым гениальным воителем на английском престоле, покорившим значительную часть Франции. Он царствовал примерно за семьдесят лет до моего рождения. Сейчас о нем помнит каждый англичанин, но сохранится ли эта память в веках?) По политическим резонам воинственный Генрих женился на дочери французского короля и родил сына. После внезапной кончины отца Генриха VI провозгласили королем Англии и Франции девяти месяцев от роду, а его французская вдова, едва разменявшая третий десяток, осталась одна в Англии.

По долгу службы Оуэн постоянно сопровождал вдовствующую королеву. Говорят, он отличался миловидностью, она же тосковала от одиночества, и они тайно обвенчались. Вот так Екатерина (дочь одного короля, жена другого, да еще и мать третьего) осквернила свою королевскую кровь с валлийским бродягой. У них родились два сына, Эдмунд и Джаспер, сводные братья Генриха VI.

Но в тридцать пять лет Екатерина умерла, и для Оуэна начались тяжелые времена. Регенты малолетнего Генриха VI издали приказ, предписывающий: «Оуэну Тюдору, проживавшему с вышеупомянутой королевой Екатериной» явиться к ним на совет в связи с тем, что он «дерзнул, обвенчавшись с королевой, смешать свою кровь с правящим родом». Сначала Оуэн артачился, но потом все же подчинился приказу, после чего его дважды заключали в Ньюгейтскую тюрьму, откуда он оба раза удачно совершал побеги. Тюдор слыл неуловимым и в высшей степени хитроумным. После второго бегства он предпочел вернуться в Уэльс.

Достигнув зрелости, Генрих VI сразу избавился от главного регента и по-дружески обошелся с двумя сыновьями Оуэна. Он пожаловал Эдмунду титул графа Ричмонда, а Джасперу — графа Пембрука. Более того, этот несчастный и наивно благодушный безумец нашел для Эдмунда родовитую невесту из рода Ланкастеров — Маргариту Бофор.

Изложение подобных историй сродни распутыванию клубка ниток: каждая из них проясняет краткий эпизод прошлого, но за ней тянется череда расхождений, ибо все они сплетаются в общий покров, в который рядились Тюдоры, Ланкастеры, Йорки и Плантагенеты.

Итак, мне придется совершить устрашающий исторический экскурс: вернуться к Эдуарду III, невольному виновнику всех дальнейших осложнений. Я сказал «невольному», потому что они возникли из-за плодовитости Эдуарда — но какой король не пожелал бы иметь много сыновей?

У Эдуарда, явившегося на свет почти за двести лет до меня, их было шестеро. Божий дар? Можно и так сказать. Но честно говоря, их изобилие стало своеобразным проклятием, и печальные последствия сказываются до сих пор. Старшего сына короля, также Эдуарда, прозвали Черным принцем. (Не знаю точно происхождения сего прозвища, хотя предполагаю, что оно произошло от черного цвета ливрей его слуг. Он прославился как отважный воин.) Ему не удалось, однако, пережить своего отца, вследствие чего на трон взошел его сын, Ричард II, внук многодетного Эдуарда.

Среди младших сыновей Эдуарда известны умерший молодым Уильям, Лайонел, который получил титул герцога Кларенса и положил начало династии Йорков, и Джон Гонт, герцог Ланкастер, основатель одноименного рода, Эдмунд, герцог Йорк (позднее, кстати, наследники Кларенса и Эдмунда поженились, объединив претензии на трон), и, наконец, младший сын Томас Вудсток, первый из Бекингемов.

Далее произошло следующее: Генрих, сын Джона Гонта, свергнув своего кузена Ричарда II, короновался под именем Генриха IV. И как раз его сын, Генрих V, женился на королеве Екатерине Валуа — потом она стала супругой Оуэна Тюдора.

Сия история представляется вам слишком запутанной? Уверяю вас, что во времена моей юности паутина наших наследственных хитросплетений была известна так же, как нынче слова баллады, которая у всех на слуху, или значения пяти печальных христианских таинств[5]. Мы пойманы в эти сети и вынуждены играть те или иные роли, которые могут привести нас прямиком к удаче… или к гибели.

Сын Генриха V, коронованный в Париже под именем Генриха VI, короля Англии и Франции, не сумел удержать свое наследство. Достигнув зрелости, он показал себя бесхарактерным и полубезумным правителем.

Если провозглашенный монарх слаб, то появляется множество претендентов, считающих себя сильными. Тогда-то и зародилась оппозиция Йорков.

Существует легенда, что эта знаменитая война началась в саду Темпла со ссоры Ричарда Плантагенета (будущего герцога Йорка) с его сообщниками и соперниками: Сомерсетом, Уориком и Суффолком. Ричард сорвал с одного куста белую розу, тем самым обозначая свое происхождение от Лайонела, третьего сына Эдуарда III, и предложил сторонникам присоединиться к нему; граф Уорик из Невиллов — влиятельного рода Северной Англии — последовал его примеру. Но Сомерсет и Суффолк выбрали красные розы, подчеркнув кровную связь с Джоном Гонтом, герцогом Ланкастером, четвертым сыном нашего многодетного предка. И по их же пророчеству в сие противостояние было вовлечено все королевство.

Вот уж веселенькая история; хотя не знаю, насколько она правдива. Однако неоспоримо то, что после этого началась Война Алой и Белой розы, на которой погибли сотни людей, сражавшихся на обеих сторонах.

В конечном счете Генриха VI сверг отважный сын Йорков, ставший позднее Эдуардом IV. Он выдержал тринадцать крупных сражений, не проиграв ни одного из них. Военный гений!

Ветви всех этих родов, как я упомянул, тесно переплелись. Мне трудно говорить о жестокостях, проявленных по отношению друг к другу представителями враждующих семейств, поскольку их смешанная кровь течет и в моих жилах.

Пожалуй, Эдуард IV был великим борцом. Я мог бы гордиться им, ведь, так или иначе, он мой дед. Однако против него сражался мой прадед, вместе с моим двоюродным дедом Джаспером Тюдором. Их войско потерпело поражение, и в 1461 году после битвы при Мортимерс-Кросс в плен попался даже сам Оуэн. Его казнили — по приказу Эдуарда — на рыночной площади Херефорда. Оуэн не верил, что умрет, пока не увидел палача, поднявшегося на эшафот. Он оторвал воротник с камзола осужденного, и тогда все прояснилось окончательно. Тюдор огляделся и сказал: «Эта голова будет лежать так, как когда-то лежала на коленях королевы Екатерины». Потом какая-то безумная почитательница забрала его голову и зажгла вокруг нее множество свечей.

Я рассказал об этом, чтобы вы не подумали, будто старший сын Оуэна, женившийся на Маргарет Бофор, родовитой наследнице дома Ланкастеров, жил в тихие и спокойные времена. Вокруг трона шли яростные схватки. Эдмунд избавился от всей этой мороки, отойдя в мир иной в двадцать шесть лет и оставив в тягости свою молодую жену. Роженице не исполнилось и четырнадцати, когда ее ребенок появился на свет. Это был мой отец. Он родился 28 января 1457 года.

Уилл Сомерс:

Эта дата удручает меня. Ведь Генрих VIII умер 28 января. Причем, поменяв местами десятки и сотни, по странной преемственности мы получим 1547 — год его кончины. Отец рождается, сын умирает… Однако я не верю в значимость таких совпадений. Оставим их суеверным валлийцам и им подобным.

Генрих VIII:

Она назвала его Генрихом, королевским именем Ланкастеров. В то время, однако, он никак не мог считаться первоочередным наследником, оставаясь лишь мелким листочком на обширном генеалогическом древе. Несмотря на то, что он приходился внуком королеве (по отцовской линии) и праправнуком королю (по материнской линии). Но продолжавшаяся война устранила главных претендентов на трон (Эдуарда, единственного сына Генриха VI, и Ричарда, герцога Йорка), и каждое новое сражение приближало к трону Генриха Тюдора. В битве при Тьюксбери в 1471 году у Ланкастеров уже не осталось мужских наследников за исключением Генриха Тюдора. И тогда он бежал в Бретань вместе с дядюшкой Джаспером.

В том же году в Тауэре расстался с жизнью Генрих VI. О нем позаботились йоркисты. Это был акт милосердия: Генрих VI мог стать святым, но роль короля предназначалась не ему. Что и доказывают его стихи:

Нам в царствованиях нет покоя,

Гнетет и давит груз забот,

Богатства лишь силки готовят

И ускоряют наш уход.

Йоркистский меч, похоже, освободил его от хлопот по управлению страной, и остается лишь признать, что он оказал Генриху добрую услугу.

* * *

Жизненные странствия моего отца также весьма запутанны: в нашей истории все очень непросто. Он отправился в изгнание, перебравшись через Английский канал в Бретань, куда славный герцог Франциск — за особое вознаграждение — любезно пригласил его. Там отец спасался от преследований Эдуарда IV, всячески пытавшегося похитить и умертвить его. Отец оказался более хитрым — Эдуард был глуп — и спокойно пережил своего преследователя, в то время как его жестокосердный братец Ричард занял трон и покончил со своими племянниками Эдуардом V и Ричардом, герцогом Йоркским. Говорят, что он придушил их спящими и похоронил где-то в Тауэре.

Страдая от тирании нового правителя, многие бежали и присоединились к отцу в Бретани. Вскоре у него образовался приличный двор. А в Англии недовольство выросло до такой степени, что мятежники попросили отца вернуться и заявить свои права на корону.

Первую попытку он сделал в 1484 году; но судьба обернулась против него, и Ричарду удалось захватить и казнить нашего главного сторонника, герцога Бекингема. В следующем году опять сложилась подходящая обстановка, и отец решил больше не медлить, опасаясь ослабления поддерживающих его сил. Он приказал поднять паруса, пересек пролив и высадился в Уэльсе с армией всего в две тысячи человек — против десяти тысяч Ричарда III.

Что побудило его пойти на такой шаг? Я отлично знаю семейную легенду, однако не менее хорошо мне известны предельная пассивность и осторожность отца, его подозрительность и медлительность. И все же в свои двадцать восемь лет он не побоялся рискнуть всем — и главное, собственной жизнью — ради того, что представлялось безнадежным предприятием. Две тысячи против десяти тысяч.

В Уэльсе его встретили с восторгом, к нему начали стекаться толпы людей, увеличив число приверженцев Тюдора до пяти тысяч, хотя силы Ричарда по-прежнему превосходили их вдвое. И все же отец спешно повел своих солдат в поход по золотистым августовским полям, и в итоге противники сошлись в нескольких милях от Лестера на поле Босворта.

Там произошла ожесточенная битва, причем часть войск Ричарда не подоспела вовремя. И без них сражение было проиграно. Ричарда убили, причем множество ран нанесли ему предавшие его сторонники, когда он устремился в атаку на отца.

Говорят, в пылу сражения с головы Ричарда слетела корона и упала в колючие кусты утесника, а отец под восторженные возгласы «Король Генрих! Король Генрих!» извлек ее оттуда и водрузил на свою голову. Я сомневаюсь, что все произошло именно так, но как раз подобного рода истории распространяются с завидным упорством, и в результате все начинают в них верить. Незатейливые байки нравятся людям, и они, не желая вникать в сложную суть событий, предпочитают давать им простое и обнадеживающее толкование. Им хочется верить в то, что кто-то стал королем благодаря знамению, а не из-за нерешительной или неудачной атаки. Так и попала наша корона в кусты.

На самом деле отцовский путь к престолу был тернист. Несмотря на победу в Босвортской битве и корону, по вмешательству высших сил упавшую в заросли, многие смутьяны могли попросту не признать Генриха Тюдора. Да, в его жилах текла королевская кровь, он укрепил свое положение браком с дочерью покойного монарха из дома Йорков, но твердолобых йоркистов было нелегко умиротворить. Они желали, чтобы на трон взошел чистокровный Йорк (хотя таковых уже не осталось), и никто другой их не устраивал.

Так начался период заговоров и предательских убийств. Изменники надеялись «воскресить» задушенных сыновей Эдуарда IV (братьев моей матери). Они не посмели «оживить» старшего, Эдуарда; даже им не хватило наглости. И остановили свой выбор на младшем, Ричарде. Каждая заговорщическая фракция подобрала изрядное число светловолосых парнишек, намереваясь выдать кого-либо из них за наследника Йорков.

Первым стал Ламберт Симнел. Ирландцы короновали его под именем Ричарда IV. Отца это позабавило, и он спокойно отнесся к самозванцу. Разбив мятежников в 1487 году в битве при Стоук-Филде, он отправил Симнела поваром на королевские кухни. У горячих печей его амбиции быстро растаяли.

Следующий, Перкин Уорбек, оказался менее забавным. Его приветили шотландцы и обеспечили высокородной супругой. Отцу пришлось казнить его.

И тем не менее восстания не прекращались. В стране еще оставалась бездна заговорщиков и мятежников. Что бы отец ни делал, всегда находились недовольные, тайно стремившиеся свергнуть его с престола.

В конце концов их происки измучили и ожесточили его. Теперь мне многое стало понятным в поведении отца. Непрестанные козни лишили его молодости (как он однажды сказал: «С пяти лет я жил либо пленником, либо изгнанником»), и даже когда Генрих VII, по общему мнению, завоевал свое право на спокойное царствование, его не оставили в покое. Многим хотелось сбросить его с трона, а лучше всего попросту похоронить.

Отец женился на дочери своих заклятых врагов. Он не испытывал уважения к Эдуарду IV, однако дал торжественный обет в соборе Ренна, что если его вторжение в Англию пройдет успешно, то он женится на Елизавете, дочери Эдуарда.

Почему? Исключительно потому, что она являлась наследницей дома Йорков, а он — дома Ланкастеров. Он никогда не видел будущую жену и ничего не знал о ее внешности и склонностях. Она могла оказаться горбатой, косоглазой или рябой. Однако женитьба на ней положила бы конец войнам. И только это волновало его.

Как я уже говорил, мой отец презирал Эдуарда IV. И неудивительно, ведь тот пытался убить его и вдобавок казнил Оуэна, приходившегося Генриху дедом. И все же он согласился взять в жены дочь врага… Отец понимал требования времени. Убийство некоторых людей подобно возделыванию сада: надо удалять сорняки и мелкие боковые побеги, иначе в дальнейшем они могут погубить большое дерево, что вы заботливо выращиваете.

Я положил этому конец. Теперь никому в Англии не грозит тайная смерть. Нет больше удушений подушками, отравлений или кинжальных ударов в полночной тьме. Полагаю одним из великих достижений моего правления то, что эти варварские преступления навсегда ушли в прошлое.

Но я начал рассказывать об отцовской женитьбе. Елизавету, дочь Эдуарда, вывезли из тайного убежища (где она с матерью скрывалась от яростного гнева Ричарда III) и доставили к отцу в качестве одного из военных трофеев.

Вот так Елизавета Йоркская обвенчалась с Генрихом из дома Ланкастеров. Придворные художники создали для них особый герб: красно-белую розу Тюдоров, в коей сочетались цвета обоих родов. Не прошло и года, как королева произвела на свет желанного наследника. Его назвали Артуром, дабы избежать «узаконенных» имен (Генрих у Ланкастеров, Эдуард и Ричард у Йорков) и оживить в памяти народа образ легендарного вождя бриттов. Столь славное имя не могло никого задеть и одновременно вселяло прекрасные надежды.

Потом родились и другие дети — Маргарита, названная в честь отцовской матери, затем я. (Родители сочли безопасным дать третьему ребенку родовое имя Генрих.) После меня появились Елизавета, Мария и Эдмунд. И еще одна принцесса… Я не могу вспомнить ее имя, да и успели ли окрестить младенца… Она прожила всего два дня.

Отец мой женился в двадцать девять лет. К его сорока годам в живых остались четверо детей — два принца и две принцессы, — и упрочение новой династии не вызывало сомнений.

Мне рассказывали, что Генриха VII считали красивым мужчиной. Народ любил его. В нем видели отважного искателя приключений, а в Англии всегда привечали благородных разбойников и героев. Его встретили восторженно. Но с годами восторги поутихли, подданные разочаровались в своем короле. Отец явно не оправдал ожиданий. Он не отличался ни грубоватым добродушием Эдуарда, ни суровой простотой воинствующего монарха. По образу мыслей и взглядам его с трудом можно было назвать англичанином, ведь бо́льшую часть своей жизни он провел за морем либо в Уэльсе, что пагубно сказалось на его характере. Он с излишним недоверием относился к людям, они чувствовали это, и в конце концов он потерял их любовь.

* * *

Я описываю отца, подобно любому другому летописцу стараясь отметить, как он выглядел и как правил. Конечно, будучи ребенком, я многого не замечал и не понимал. Помню, король был высок и худощав. Однако видел я его редко, а уж о разговорах с глазу на глаз не могло идти и речи. Порой ему приходило в голову нанести своим четырем отпрыскам неожиданный и неофициальный визит, и тогда он вдруг появлялся в наших покоях. Мы с трудом терпели такие посещения. Он прохаживался по нашим залам, точно генерал, инспектирующий свои войска, проверяя наши успехи в латинском или арифметике.

Зачастую с ним приходила и его мать, Маргарита Бофор, хрупкая старая дама в неизменно траурном облачении. Никогда не забуду ее лицо, узкое, с резкими чертами. К восьми годам я сравнялся с ней ростом и мог смотреть ей прямо в глаза, горевшие черным огнем. Радости мне это не прибавляло. Она вечно задавала нам сложные вопросы и почти никогда не бывала довольна ответами, поскольку считала себя весьма ученой и даже время от времени покидала своего мужа, удаляясь в монастырь, где целыми днями читала умные книги.

Именно Маргарита выбирала для нас учителей и руководила нашим образованием. Разумеется, лучшие наставники занимались с Артуром (а те, что поплоше, обучали остальных детей), но некоторые из них иногда давали уроки и мне. Бернар Андре учил нас обоих истории, а Жиль д’Эве — французскому. Джон Скелтон, признанный поэт, начал заниматься с Артуром, но позже стал моим личным учителем.

Скелтон, несмотря на сан, слыл распутником, и мы сразу понравились друг другу. Он сочинял грубые сатиры и жил с любовницей; мне он показался чудесным. До знакомства с ним я считал, что все ученые должны быть похожими на мою бабушку Бофор. Книги в моем сознании связывались с траурными одеждами и монастырями. Скелтон эти представления разрушил. Когда королевская власть перешла ко мне, наука перестала нуждаться в монастырских библиотеках и скрипториях. (И не просто потому, что я разогнал всех этих святош!)

Естественно, мы изучали латынь, французский, итальянский, математику, историю и поэзию. Также меня усиленно пичкали цитатами из Библии и сведениями из теологии и истории церкви, поскольку готовили для духовного служения. Скажу, что знания никогда не пропадают даром. В дальнейшем я изрядно попользовался собственной религиозной осведомленностью, хотя область ее применения ужаснула бы мою благочестивую бабушку и выбранных ею наставников.

* * *

Наше детство проходило в постоянных переездах. Отец — вернее, английский монарх — владел восемью дворцами, и каждый сезон его двор переезжал в один из них. Правда, мы, королевские отпрыски, редко жили в одном замке с правящей четой. Родители предпочитали держать нас в загородных резиденциях, где кругом леса и поля да и воздух чище столичного. Дворец Элтам считался идеальным местечком. Небольшой по размерам, он возвышался среди лугов всего в трех милях от Гринвича и Темзы. Его выстроили из камня на обширном участке с ухоженным садом для моего любвеобильного деда, Эдуарда IV, и обнесли унылым круговым рвом. Элтам был слишком тесен для сонма придворных, зато места здесь с лихвой хватало для детей короля и немногочисленной челяди — поваров, слуг и стражи.

А нас действительно охраняли. В прелестном, обнесенном стенами садочке мы чувствовали себя скорее в далекой Шотландии, чем в десяти милях от центра Лондона. Без отцовского разрешения к нам никого не пускали — он слишком хорошо помнил о судьбе принцев Йорков. Мы же не думали об этом и оттого находили такие ограничения весьма досадными.

Я не сомневался, что сумею отразить нападение убийцы. Упражнения с мечом и луком сделали свое дело: силы и ловкости мне было не занимать, несмотря на юный возраст. Мне даже грезились схватки с вражескими наемниками — вот тогда я мог бы показать свои достижения и завоевать восхищение отца. Но никто из сговорчивых убийц не объявился, и мои наивные мечты так и не сбылись.

Тренировки наши проходили на свежем воздухе. Как уже говорилось, я рано обнаружил способности к боевым искусствам. Скачка на лошади казалась мне младенческой забавой. Я не хвастаюсь; уж если я что-то записываю здесь, то должен быть честен как относительно моих талантов, так и относительно моих слабостей. И в данном случае я нисколько не преувеличиваю: природа щедро одарила меня не только силой, но и ловкостью и проворством. Мне с легкостью давались как полевые состязания, так и верховая езда. К семнадцати годам меня считали одним из лучших воинов в Англии — я искусно владел большим луком, мечом, копьем и побеждал противников на турнирах, в рукопашных схватках и даже в теннисе, своеобразной новой игре.

Понимаю, подобные утверждения могут вызвать сомнения. Кто-то скажет, что мне позволяли выигрывать. Придворные зачастую поддаются принцам или королям. Как раз по этой причине я делал все возможное, чтобы выходить на бой под чужим именем. Разумеется, недоброжелатели, не поверив и этим словам, заявят, что я поступал так всего лишь из детской любви к переодеванию. Но это неправда. Мне впрямь хотелось испытать свои силы, и я не получил бы никакого удовольствия от борьбы, узнав, что противник поддается. Клянусь Богом! Разве принц лишен чести? Почему же его должна радовать очевидная уступка соперника? Отчего люди готовы допустить, что мое стремление узнать свои способности слабее, чем у других? Рыцарские турниры по сути своей прежде всего испытание, причем весьма суровое, и я честно участвовал в них. Так нет же, мне отказывают в этом, пороча турнирные победы моей молодости.

Но довольно отвлекаться. Я рассказывал о наших скромных домашних упражнениях в дворцовом саду, а не о серьезных состязаниях. Артуру не нравились подобные занятия, и он старался избегать их. А Маргарита, как и я, любила порезвиться, и мы вместе лазали по деревьям и плавали во рву, что окружал дворец. Сестра стала моей главной наперсницей в проказах. Она была на три года старше меня. Уже тогда в ней обнаруживалась такая черта характера, как полное бесстрашие, можно сказать, безрассудство. Не задумываясь, Маргарита перепрыгивала через стены, заставляла лошадь брать опасные преграды или первой совала в рот незнакомые дикие ягоды. Меня обвиняли в безоглядной смелости и опрометчивости, но я никогда ими не отличался. И понял я это в детстве, наблюдая за сестрой. (Когда она стала королевой Шотландии, то вела там себя не лучше, чем в Элтаме. Несдержанность в конце концов и сгубила ее.)

Если с Маргаритой мы имели схожие физические склонности, то с Марией нас связывало духовное родство. Нами попросту владели одинаковые настроения и мысли, и обычно мы понимали друг друга без слов.

А вот с Артуром ни у меня, ни у сестер общих черт не нашлось. Он не походил ни на кого из нас — высокий, замкнутый, чересчур серьезный…

III

Ко двору нас привозили на Рождество, Пасху и День Святого Духа. В промежутках я обычно считал дни. Больше всего мне нравились рождественские праздники, и долгие месяцы до них (шесть или семь, в зависимости от того, как рано бывал Духов день) казались бесконечными.

Естественно, больше всех ждали таких поездок мы с Маргаритой. Она мечтала получить новые наряды, подарки и сладости, изъявления любви. А чего же хотел я? Пожалуй, того же самого. Но сильнее всего я лелеял надежды, что буду часто видеться со своей матерью, королевой. И возможно, возможно… но нет, я никогда не позволял себе признаться в этих мыслях и не могу это сделать даже сейчас.

В том году, когда мне уже минуло семь, король решил провести Рождество в Шинском маноре. Я еще ни разу не бывал в нем (или попросту не запомнил того места). Там, выше по течению Темзы, находился один из самых старых королевских дворцов.

Зима выдалась ранняя, и к началу декабря морозы стояли уже две недели, а землю укрыло чистое снежное покрывало.

Шестнадцать миль от Элтама до Шина мы преодолели медленно, потратив целый день. Можно было бы быстро домчаться туда галопом, но приходилось тащиться шагом — с нами отправили двенадцать тяжеловесных повозок, груженных пожитками. Лишь к вечеру удалось добраться до знаменитых лесов Ричмонда — королевских охотничьих угодий, где водились олени, лани и кабаны. Но грохот колымаг распугал всю дичь, и по пути мне на глаза не попался ни один зверь.

Выехав на опушку, мы увидели внизу Темзу — более узкую и мелкую, чем в Гринвиче, залитую золотистыми лучами заходящего солнца. На другом берегу возвышались красные кирпичные башни Шинского замка.

И все-таки нам предстояла еще долгая дорога. На спуске к реке огромные возы надо было сдерживать, и мы перешли на черепашью скорость. Я глянул на Маргариту.

— Может, сбежим? — предложила она, и я знал, что она не шутит.

— Давай, — охотно согласился я.

Даже не оглянувшись, мы пришпорили лошадей и помчались как безумные к королевскому манору. Сестра разразилась такими восторженными восклицаниями и смехом, что заглушила раздавшиеся позади возгласы.

Мы достигли цели, на добрую милю опередив наш обоз. Совершенно поглощенные бешеной скачкой, я и Маргарита не замечали, что крики несутся не только нам вслед, но и навстречу — из-за стен замка. Остановившись, мы услышали вопли большой толпы. Вдруг все стихло. Хотя никто не вышел, чтобы открыть нам ворота.

Маргарита скривилась и, спешившись, привязала коня.

— Похоже, нам придется открывать самим, — заявила она, направляясь к калитке для прислуги.

Раздосадованный, я тоже оставил лошадь и последовал за сестрой. Навалившись плечом на старую дверцу, она безуспешно пыталась отворить ее. Тогда Маргарита принялась разглядывать доски обшивки, прикидывая их прочность. Внезапно калитка распахнулась, и дерзкая девчонка повалилась на землю.

В проеме стоял рассерженный парень. Он смерил нас пристальным взглядом и спросил:

— И кто же вы такие?

Страж показался мне громадным.

— Я принцесса Маргарита, — чопорно ответила сестрица, поднимаясь и поправляя задравшиеся юбки.

На лице его отразилось недоверие.

— А я принц Генрих, — прибавил я, надеясь убедить его, что мы оба именно те, за кого себя выдаем.

Парень вышел из ворот. Увидев вдали обоз, он явно удивился еще больше. Однако стало ясно, что мы не лжем.

— Ну тогда ладно, — сказал он. — Я могу отвести вас к королю.

Маргарита сразу направилась за ним, но я остался на месте и решил в свою очередь поинтересоваться:

— А вы кто такой?

Верзила обернулся. Я думал, он рассердится, но его, похоже, обрадовал мой вопрос.

— Меня зовут Чарлз Брэндон, — ответил он так, словно мне следовало знать его имя. — К вашим услугам, мой принц.

Он улыбнулся и поклонился. Этот здоровяк вдвое старше меня признал, что я вправе приказывать ему. Для моей невинной души это была не просто затертая придворная фраза, а обет, подразумевающий особую связь между нами. Я протянул ему руку, и он с готовностью пожал ее.

Это рукопожатие соединило нас до конца наших дней.

Брэндон проталкивался сквозь плотную людскую стену. Все увлеченно смотрели на что-то, скрытое от наших взоров. Вскоре и мы увидели предмет всеобщего внимания. В воздухе болтались четыре мастифа. Их попросту повесили, как преступников! Скуля и задыхаясь, они дергались и извивались, неистово и тщетно пытаясь содрать лапами удавки. Спустя мгновение собаки затихли, высунув языки, и их тела безжизненно обмякли. Они медленно покачивались, и никто не попытался обрезать веревки.

Позже я понял, почему устроили собачью казнь. Появился король в серой мантии, отделанной старым мехом. Он вышел на помост, поднял руки, призывая к тишине, и медленно заговорил. Его тонкий пронзительный голос разнесся над умолкнувшей толпой:

— Теперь вы воочию убедились, что вероломные псы не смеют восставать против государя.

С каждым словом в морозный застывший воздух вырывалось облачко пара. Отец отступил на шаг и бросил небрежный взгляд на собак, собираясь удалиться. В этот момент кто-то подошел к нему с тихим сообщением.

— Ах! Прибыли мои дети. Мы должны приветствовать их.

Внимая повелительному жесту короля, люди послушно повернулись к главным воротам.

Мы с Маргаритой и Брэндоном замерли на месте. Когда народ расступился, мы увидели, что на помосте лежит мертвый лев, окровавленный и искалеченный.

— Что случилось? — воскликнула Маргарита. — Почему убит лев? И за что повесили собак?

Она выглядела просто заинтригованной, а не испуганной. А сам я испытал сильное отвращение.

— Его величество натравил собак на льва. Он хотел показать, как королевские хищники уничтожают любых врагов. А вместо этого псы одержали верх. Поэтому король повелел наказать их как изменников. Это была единственная возможность извлечь пользу из задуманного урока.

Брэндон тщательно подбирал слова, но тон его подсказал мне, что он не одобряет действий моего отца. Мгновенно я проникся к Чарлзу еще большей симпатией.

— Но король… — осторожно начал я.

— Крайне обеспокоен незыблемостью трона, — беспечно бросил Брэндон. — Он получил известие об очередной смуте. Опять восстали корнуолльцы. — Парень оглянулся, дабы убедиться, что нас не подслушивают. — Уже в третий раз…

И тут он замолк — должно быть, почувствовал исходящее от Маргариты волнение, готовое выплеснуться в потоке вопросов.

Но она уже отвернулась и смотрела, как толпа шумными возгласами встречает появление Артура. Створы распахнулись, и наш брат въехал в ворота, вцепившись руками в луку седла. Он скривился, увидев вокруг восторженные лица. В одно мгновение приветственные крики достигли апогея. Король выступил вперед и обнял Артура, едва не стащив его с лошади. После короткого объятия Генрих обратился к подданным.

— Теперь для меня действительно наступил праздник! Приехал мой сын! Мой наследник, — закончил он многозначительно.

Отец даже не заметил нас с Маргаритой. Через несколько минут мы присоединились к остальным детям и выслушали яростную отповедь нашей вечно кудахтающей няни Энн Льюк.

Шагая по двору, я украдкой поглядывал, как волокут куда-то тушу растерзанного царя зверей.

* * *

Нам показали наши покои, и прибывшие с нами слуги тут же принялись сновать взад-вперед, распаковывая вещи и расставляя привезенную мебель. Празднества должны были начаться сегодня вечером с пиршества в Большом зале.

Потом няня Льюк сообщила, что мы с Марией туда не пойдем.

Понятно, почему сестра должна остаться в детской, — ей ведь всего два года! Но мне-то уже семь лет. Почему же я не могу присоединиться к взрослым? Целый год я надеялся, что буду участвовать в грядущих рождественских пирах. Неужели, справив минувшим летом день рождения, я еще не достиг разумного возраста?

Разочарование было столь сокрушительным, что я зарыдал и начал разбрасывать по полу свою одежду. Впервые я открыто показал свой характерец, и все застыли, уставившись на меня. Ну и отлично! Наконец они поймут, что я заслуживаю внимания!

— Лорд Генрих! Прекратите! — воскликнула Энн Льюк, подскочив ко мне. — Ваши выходки просто неподобающи!

Она пригнулась, уворачиваясь от летящего наугад башмака, и попыталась схватить меня за руки, но я вырвался от нее.

— Такое поведение недостойно принца!

Последняя фраза возымела желаемый эффект. Я остановился, хотя по-прежнему задыхался от злости.

— Я желаю пойти на этот пир, — переведя дух, спокойно заявил я. — Мне уже сравнялось семь, и, по-моему, жестоко со стороны короля лишать меня удовольствия и в нынешнем году.

— Принцы, достаточно взрослые для участия в королевских праздниках, не разбрасывают свои вещи и не визжат, как обезьянки.

Обрадовавшись, что я успокоился, Энн неуклюже поднялась с колен.

Тогда я понял, что надо делать.

— Пожалуйста, няня Льюк, — ласково сказал я. — Мне так сильно хочется пойти на пир. Я ведь столько ждал! В прошлом году его величество обещал… А теперь опять хочет оставить меня в детской.

Это была выдумка чистой воды, но я надеялся, что она поможет.

— Вероятно, его милость узнал о том, что вы с Маргаритой выкинули сегодня, — туманно намекнула няня. — Помчались вперед как оголтелые, оставив позади всю свиту.

— Но ведь Маргарите не запретили идти, — логично возразил я.

— Ах, Генри, — вздохнула Льюк. — Ну что с вами делать…

Увидев, что она с улыбкой смотрит на меня, я понял, что нашел верный подход.

— Так и быть, я поговорю с лордом-камергером и спрошу, не согласится ли его милость пересмотреть решение.

С радостным видом я начал собирать разбросанную одежду, уже прикидывая, во что лучше принарядиться. Вот так я узнал, как надо добиваться своего: сначала показать характер, а уж потом ласково изложить свои просьбы. Урок запомнился легко, а я никогда не упускал случая поучиться.

В семь часов вечера Артура, Маргариту и меня повели на пиршество в Большой зал. В коридоре музыканты готовились к выступлению. Они изрядно фальшивили и, словно извиняясь, жалобно поглядывали на нас, когда мы проходили мимо.

В числе прочих наук всех детей короля обучали и музыке. Предполагалось, что каждый из нас будет играть на одном из инструментов. Это вызывало сильное сопротивление со стороны Артура и Маргариты, но я научился перебирать струны лютни с той же легкостью, с какой освоил езду на лошади. Мне хотелось заодно овладеть верджинелом[6], флейтой и органом — но учитель сказал, что придется подождать, поскольку на каждом инструменте учатся играть по отдельности. Поэтому пришлось набраться терпения, хотя его мне явно не хватало.

Я полагал, что королевские музыканты должны мастерски исполнять песни и танцы, однако меня захлестнуло разочарование. В своем искусстве они недалеко ушли от меня.

Уилл:

Это заблуждение, поскольку у Генриха был исключительный талант к музыке. Думается, уже в семь лет он играл лучше этих нерадивых дармоедов.

Генрих VIII:

Переступив порог зала, мы попали в сказочное царство сияющего золотистого света. Там пылало множество свечей, расставленных на длинных столах вдоль боковых стен, между которыми возвышался помост с королевским столом. На белых скатертях поблескивали золотые блюда и кубки.

Как только мы вступили в зал, сбоку к нам приблизился чопорный распорядитель в шикарном наряде бордового бархата и, поклонившись, заговорил с Артуром. Тот кивнул в ответ, и его препроводили к возвышению, где брату полагалось занять место рядом с королем и королевой.

Почти одновременно появился и другой придворный, обратившийся к нам с Маргаритой. Этот парень с круглой физиономией выглядел помоложе и попроще.

— Вашим светлостям отведены места за ближайшим к королю столом. Оттуда будут прекрасно видны все пантомимы и шутовские трюки.

Он развернулся и провел нас через толпу гостей; мне казалось, мы пробираемся сквозь лес бархатных плащей. Показав наши места, он поклонился нам и удалился.

— Кто он такой? — спросил я Маргариту.

Сестра уже побывала на нескольких дворцовых приемах, и я надеялся, что она хорошо осведомлена.

— Граф Суррей, Томас Говард. Раньше его называли герцог Норфолк. — Видя мое непонимание, она добавила: — Ты же знаешь! Он возглавляет род Говардов. Они поддерживали Ричарда Третьего. Поэтому теперь он граф, а не герцог. И ему приходится доказывать свою верность, рассаживая на пирах королевских детей! — Маргарита злорадно усмехнулась. — Возможно, когда-нибудь он вновь заслужит титул герцога. Видимо, рассчитывает на это.

— А род Говардов… — вопросительно начал я, но она, как обычно, предупредила мой вопрос:

— Могущественный и ветвистый. Они повсюду.

Так оно и оказалось. Потом я припомнил, что до того празднества ни разу не слышал такой фамилии. Став королем, я взял за себя двух женщин этого рода, трех его представителей казнил и женил сына еще на одной из Говардов… Однако эти события произошли много позднее, а тогда никто из моих будущих родственников еще не появился на свет, и сам я, семилетний, второй сын английского монарха, ждал дня, когда мне велят принести церковные обеты. Если бы я знал, чему суждено быть в действительности, то, вероятно, мне следовало бы, опередив время, убить Томаса Говарда в тот же вечер. Или ему меня. Но вместо этого он повернулся ко мне спиной и исчез в толпе, отправившись по своим делам, а я уселся на стул, подложив под себя одну ногу, чтобы казаться повыше. Праздничная жизнь, как и положено, потекла дальше, словно вода по склону холма.

Внезапно гул людских голосов прорезал звучное (хотя слегка несогласованное) пение корнетов и сакбутов[7]. Гости мгновенно затихли. Музыканты начали исполнять медленный церемониальный марш, и в зал торжественно вступили король, королева и мать короля, а за ними следовали первые сановники: лорд-канцлер, архиепископ Уорхем; лорд — хранитель малой печати, епископ Фокс; министр, епископ Рассел. Завершал процессию Томас Уолси, священник, ведавший раздачей королевской милостыни. Должно быть, он не перетруждался, поскольку наш прижимистый король не был щедр на подаяния.

Но вот чудесное явление! Душа моя воспарила, я не мог отвести взгляд от нее — от королевы, моей матушки. С раннего детства я благоговел перед Богоматерью, Царицей Небесной. Ее изваяния стояли в наших детских, и каждый вечер я возносил к ней молитвы. Но один образ я любил более всего: находившуюся в часовне статую из слоновой кости. Она казалась мне очень красивой, стройной и безгранично милостивой, ее лицо озарялось рассеянной печальной улыбкой.

Моя мать всегда напоминала мне ту Богородицу. В душе моей они слились воедино, я одинаково почитал обеих и преклонялся перед ними.

Во все глаза глядя, как королева медленно проходит по залу, я будто лицезрел саму божественную Марию. Я напряженно подался вперед. От волнения у меня закружилась голова.

В полном молчании она шла рядом с королем, но не касалась его, и взор ее был устремлен вперед. Королева шествовала по залу, возвышенная и отстраненная, она плыла в голубом платье, и ее золотистые волосы почти скрывал усыпанный драгоценностями головной убор. Мать поднялась на помост. Она улыбнулась, приблизившись к Артуру, коснулась его щеки, и они обменялись парой слов.

Не могу вспомнить, перепадали ли мне такие ласки, да и радость от разговора с матерью я испытывал не чаще чем раз в год. Она легко родила меня и столь же легко забыла. Но возможно, на сей раз, когда королевская семья уединится для вручения подарков, матушка побеседует и со мной…

Государь обратился к придворным со вступительной речью. Его высокий голос звучал вяло и монотонно. Он приветствовал собравшийся в Шине двор и своего возлюбленного сына и наследника Артура, жестом повелев ему подняться, дабы все гости узрели его на рождественском празднестве. Король даже не упомянул о нас с Маргаритой.

Слуги принесли нам разбавленного водой вина, и начался пир: оленина, раки, креветки, устрицы, баранина, засоленная свинина, морские угри, карпы, миноги, лебеди, цапли, перепела, голуби, куропатки, гуси, утки, кролики, фруктовый заварной крем — так называемый кастард, ягнята, белый хлеб и так далее. Вскоре я потерял интерес к еде, хотя разнообразная снедь продолжала появляться на столе. После миног я уже ничего не мог в себя впихнуть и начал вежливо отказываться от новых предложений.

— Тебе следовало лишь пробовать каждое блюдо, — наставительно прошептала Маргарита. — Это же не вечерняя детская трапеза! Ты объелся креветками и теперь не сможешь отведать других вкусностей!

— Я же не знал, что их будет так много, — промямлил я, осоловев от вина (пусть разбавленного) и сытости, да и час был поздний.

Мерцающее и колеблющееся пламя свечей и сама застольная атмосфера повлияли на меня странным образом. Я гнал от себя сон и старался держаться достойно. Смутно помню, как привезли грандиозный десерт, сахарную копию Шинского замка, но я уже решительно ничего не хотел. Все мое внимание сосредоточилось на борьбе с сонливостью, я крепился изо всех сил, боясь уронить голову на стол или сползти вниз и крепко заснуть.

После уборки столов началось бесконечное представление. Шутовские выступления перемежались непонятными пантомимами. Я не мог постичь суть праздничного зрелища и молился лишь о том, чтобы оно завершилось прежде, чем я опозорюсь, свалившись на пол и доказав правоту отца, который считал, что мне еще рановато посещать пиры.

Уилл:

Откровенное мнение о том, как тогда зрители воспринимали шутов. Явно ошибочной была традиция выпускать нас после застолий; набитые животы делали людей невосприимчивыми к любой умственной деятельности. После обильного угощения человеку тяжело смеяться, ему хочется спать. Я всегда полагал, что вместо древних римских вомиториев (где пирующие освобождались от тяжести раздутой утробы) у нас следовало бы устроить спальни, где гости могли бы вздремнуть и переварить поглощенные яства. Возможно, в будущем королевские архитекторы догадаются предусмотреть такие помещения. Безусловно, их нужно расположить непосредственно по соседству с Большим залом.

Генрих VIII:

Представление закончилось. Шуты удалились, выделывая причудливые акробатические трюки и забрасывая зрителей бумажными розами и склеенными шарами. Король поднялся из-за стола, жестом побуждая Артура последовать его примеру. Никому здесь не разрешалось двинуться с места, пока венценосное семейство не покинет зал. Увидев, как отец с матерью и Артуром направляются к выходу, я озадаченно думал, что же теперь делать мне и Маргарите. Вдруг король обернулся и величественным кивком велел нам с сестрой присоединиться к ним. Значит, он все-таки помнил, что мы участвуем в пиршестве.

Мы вяло потащились следом, понимая, что никто не собирается обращать на нас внимание. Король на ходу деловито беседовал с Уорхемом, а мысли королевы, казалось, пребывали далеко отсюда. За ней, вся в черном, точно ворон, семенила Маргарита Бофор, силясь подслушать, о чем говорит король. Рядом со мной шла моя сестра, жалуясь на свои узкие туфли, поздний час и жаркое из лебедя, из-за которого у нее разболелся живот.

Королевские покои находились далеко от Большого зала, в другом конце манора, что частенько являлось темой кухонных пересудов. Когда мы достигли их, я испытал крайнее разочарование. Комнаты выглядели убогими и запущенными, даже детские в Элтаме были более просторными и хорошо обставленными. Потолки потемнели от копоти чадящих сальных свечей, плиты полов покрылись щербинами и сколами. Несмотря на горящие камины, тут царил ужасный холод. Сквозняки выдували все тепло, пламя факелов и свечей колыхалось и мерцало в воздушных потоках. От холода я внезапно взбодрился и совершенно расхотел спать.

Но взволнованный король, казалось, не замечал никаких неудобств. Он призвал к себе Рассела и Фокса, после короткого совещания оставил их и натянуто произнес:

— А теперь нам надлежит веселиться! Начались Святки. — Он улыбнулся королеве, хотя его улыбка вышла похожей на нервный тик.

Она поднялась, стройная и прямая, как мраморная колонна.

— Дети мои! — сказала матушка, протягивая к нам руки. — Без них не бывает праздников. — Она повернулась к стоявшему рядом с ней Артуру и, взъерошив ему волосы, ласково произнесла: — Мой первенец.

Потом королева окинула взглядом комнату.

— И Маргарита. И Генри.

Улыбающаяся сестра быстро подбежала к матери. Я же направился к ней медленно, словно хотел удержать ее внимание подольше.

— Ах, Генри! Как вы подросли. Я слышала от Андре о ваших успехах в учебе.

Ее тон казался сердечным, но слова… Они могли быть сказаны любому из нас. На мгновение я возненавидел королеву.

— Благодарю вас, миледи, — выдавил я и умолк, ожидая продолжения разговора. Но его не последовало.

Король опустился в старое продавленное кожаное кресло. Приказав принести вина, он осушил два кубка для продолжения «веселья». Я уже сожалел, что не остался в детской.

Внезапно отец поднялся.

— Да, начались Святки, — повторил он, словно забыв, что уже говорил это. — И я благодарен, что праздную их вместе со всей семьей. Сейчас мы обменяемся подарками… вернее, вручим подарки нашим детям.

По его знаку церемониймейстер вынес поднос со свертками.

— Вот это для Артура.

Я обрадовался. Раз стали вызывать нас по именам, то и для меня вскоре настанет черед получить подарок.

Взяв объемистый пакет, Артур обхватил его поудобнее и вернулся на свое место.

— Нет, нет! — резко воскликнул король. — Откройте же!

Брат поспешно сорвал обертку. Внутри оказалась сложенная вещь. Что-то мягкое и белое. Я понял — это бархатная мантия, отделанная горностаем! Она упала на колени Артура. Он встряхнул мантию, и ему пришлось встать, чтобы полностью развернуть ее. Король напряженно следил за ним.

— Благодарю вас, отец, — сказал Артур. — Благодарю вас, матушка.

— Шикарная? — просияв, спросил король. — Примерьте-ка ее!

Артур накинул мантию, и все неловко примолкли. Она оказалась слишком большой и смехотворно волочилась по полу. Брат выглядел в ней как карлик.

Увидев это, его величество взмахнул рукой.

— К вашему венчанию она будет как раз впору, — вспыльчиво произнес он. — Разумеется, вам еще надо подрасти.

— Разумеется, — льстиво прошелестели придворные.

Артур снял и свернул свой подарочек.

Маргарите вручили жемчужный головной убор.

— К вашей свадьбе, — проговорила королева и мягко добавила: — Ждать осталось недолго. Года два или три…

— Да.

Сестра сделала неуклюжий реверанс и протопала на свое место. Она плюхнулась на стул, сжав изящное украшение в испачканных руках так, что едва не испортила его.

— А вот это для Генри…

Услышав свое имя, я подошел к королеве, и она протянула мне подарок со словами:

— Также к вашему венчанию.

Я взял маленький пакет, и матушка кивнула, предлагая развернуть его. Я обнаружил в нем изысканно иллюстрированный часослов и удивленно взглянул на нее.

— К вашему венчанию с церковью, — пояснила она. — Раз уж вы достигли хороших успехов в учебе, то, вероятно, с пользой изучите и сию богослужебную книгу.

Я огорчился по совершенно необъяснимым причинам. Чего же еще я мог ожидать?

— Благодарю вас, миледи, — пролепетал я и понуро вернулся на свое место.

Праздничная ночь продолжалась, но веселье было весьма натянутым. Бо́льшую часть времени король совещался со своей матерью, а королева, ни разу не поднявшаяся с украшенного затейливой резьбой стула, чтобы поговорить с кем-то из нас, беспокойно теребила завязки наряда и прислушивалась к напряженному шепоту сидевшей рядом с ней Маргариты Бофор.

Порой и до меня доносились отдельные слова: «Корнуолльцы… Войска… Тауэр… Поражение…»

Никто больше не упоминал об участи льва и мастифов. Надо сказать, этот праздник все больше озадачивал меня. Я не понимал, что происходит, хотя тогда многое оставалось для меня неясным.

Я удивлялся: зачем королю (известному своей прижимистостью) понадобилось устраивать столь дорогостоящий пир? Почему, несмотря на призыв веселиться, отец выглядел мрачным? И какое отношение к нашему Рождеству имеют корнуолльцы?

Пытаясь разобраться во всех этих непонятностях, я покорно таращился в часослов, чтобы порадовать матушку, и вдруг в нашу гостиную ворвался курьер. Дико озираясь, он выпалил во всеуслышание:

— Ваша милость… корнуолльцы набрали пятнадцать тысяч! Они уже в Уинчестере! Уорбек коронован!

Отец выпрямился, лицо его стало непроницаемым. Тишина прерывалась лишь его затрудненным дыханием. Потом губы короля разомкнулись, и он произнес лишь одно слово:

— Опять!

— Изменники! — презрительно прошипела Бофор. — Накажите их!

Генрих Тюдор повернулся к ней.

— Всех, мадам? — вежливо поинтересовался он.

Я заметил, как сразу исказились ее черты. Тогда я не знал, что брат ее мужа, сэр Уильям Стенли, только что переметнулся на сторону нового претендента на трон.

Она не отвела взгляд, сталь столкнулась со сталью.

— Всех, — подтвердила она.

Курьер подошел к ним, и началось бурное, крайне тревожное совещание. Я следил за королевой: она побледнела, но казалась бесстрастной. Вдруг матушка встала и направилась к нам с Маргарет и Артуром.

— Уже поздно, — сказала она. — Вам, дети, пора спать. Я пошлю за госпожой Льюк.

Только началось что-то интересное, как ей захотелось отправить нас в детскую!

К моему великому огорчению, няня Льюк пришла очень быстро и увела нас. Она оживленно забрасывала нас вопросами о прошедшем пиршестве и о наших подарках. На обратном пути в наши покои я замерз еще больше, чем в апартаментах короля. Холод струился по открытым галереям, словно вода через решето.

Укрепленные на стенах факелы отбрасывали длинные тени. Светили они тускло, должно быть, из-за позднего времени, а прогорев почти до конца, начинали сильно чадить.

На самом деле в коридорах стояла дымовая завеса, которая становилась все гуще. Когда мы свернули в очередной проход, вдруг ощутимо потеплело, хотя нельзя сказать, что стало жарко. Я начал стаскивать плащ. Помню, мне удалось расстегнуть пряжки на полах потертого бархата, и я с облегчением избавился от его душной тяжести — и почти в то же мгновение услышал первый истошный крик: «Пожар!» Даже сегодня, когда я берусь за плащ, в ушах раздается тот жуткий вопль…

А потом перед нашими глазами предстала страшная картина — красные сполохи вырывались из Большого зала. Огонь пировал там, как мы сами всего несколько часов тому назад. Прожорливые языки пламени уже лизали крышу замка. До сих пор никто не поднял никакой тревоги, никто не бегал по двору, призывая на помощь. Казалось, разбушевавшаяся стихия устроила во дворце собственный праздник.

Вскрикнув, Льюк побежала обратно в королевские апартаменты, увлекая нас за собой. По пути мы наткнулись на двоих спящих стражников; она разбудила их, крича о пожаре. Мы влетели в гостиную, и перепуганная няня начала что-то бессвязно лепетать и заикаться. Король, еще говоривший с курьером, явно рассердился из-за ее вмешательства. Но Энн распахнула массивную дверь, впустив внутрь черное дымное облако.

— Ваша милость, ваша милость… — бормотала она, беспомощно взмахивая руками.

Король подскочил к окну и выглянул во двор. Пламя уже охватило крышу. Мы с ужасом видели, как коробится и оплавляется, как свечной воск, черепица. Чуть погодя порыв ветра обдал волной жара наши лица.

Король опомнился и стал отдавать приказы.

— Уходим! — воскликнул он, и в его невыразительном голосе зазвучали четкие повелительные нотки. — Все уходим!

Мы бросились в коридор, заполненный дымом и освещенный отблесками огня, и спустились по потайной лестнице в подземный ход, который вывел нас за стены манора. За нами последовали стражники. Король крикнул:

— Бейте в набат! Выводите всех за крепостные стены! А не во двор! К реке! — Он обернулся к нам и, подталкивая нас к дороге на пристань, повторил: — Да, всем к реке!

Манор уже напоминал гигантский пылающий факел. Почти все постройки были деревянными, а сухое дерево отлично горело. Начали обваливаться прогорающие крыши, и мы ускорили шаги, услышав за спиной жуткий треск и скрежет: рухнули своды Большого зала. Оглянувшись, я увидел огромную арку взлетевших к небу искр и клубов дыма. Потом меня сбил с ног бегущий сзади Артур.

— Хватит глазеть, тут нельзя медлить! — крикнул он. — Надо торопиться!

Я поднялся и устремился вперед, к реке, в которой чудно отражались красные отсветы пожара. В незамерзшей глубине плясали языки огня, будто воспламеняя саму воду.

Король остановился на берегу.

— Здесь мы будем в безопасности, — заявил он.

Собравшись вокруг него, мы молча смотрели, как сгорает Шинский манор.

— Sic transit gloria mundi[8], — перекрестившись, произнесла Маргарита Бофор.

Она глянула на меня сверкающими черными глазами; а я в странном оцепенении, какое бывает в моменты потрясений, отметил, что в ее зрачках мечутся огоньки пожара.

— Однажды это будет темой вашей проповеди, Генрих, — добавила бабушка, — поучения о том, как скоротечно все в земном мире. — С каждым словом речь ее становилась более напыщенной и цветистой. Очевидно, ей самой хотелось сейчас прочитать проповедь. — Сие есть кара Господня в наказание за наше тщеславие.

— Сие есть происки корнуолльцев, — возразил отец. — Либо их приспешников.

Он поднял булыжник и яростно швырнул его в реку. Отскочивший ото льда камень пролетел несколько футов и тихо плюхнулся в стылую воду. По ней пошли черные круги с жидкой огненной каймой.

— Теперь нам придется отправиться в Тауэр. И наше бегство будет выглядеть так, словно мы вынуждены искать спасительное убежище. Они предусмотрели такой исход.

И вдруг меня осенило. Я понял то, что слегка озадачивало меня сегодня: отец устроил роскошный пир, чтобы показать двору и влиятельной знати, сколь он богат и могуществен, как надежно и незыблемо его положение. Он приказал доставить всех детей в Шин, Артура усадил рядом с собой и после празднества привел в свои апартаменты Маргариту и меня, дабы показать сплоченность королевской семьи, представить фалангу своих наследников.

Он повесил собак, потому что страна кишела заговорщиками и ему хотелось предупредить потенциальных изменников, что никакой милости от него они не дождутся. Зрелище имеет особую ценность, оно даже важнее действительности. Люди верят только тому, что видели воочию; не важно, было ли это обдуманным обманом или ярким представлением.

И еще я осознал нечто более важное: враг силен и способен разрушить все в одно мгновение, вынуждая вас сыпать проклятиями и швырять камни в реку. Поэтому всех недругов необходимо уничтожить. Надо всегда быть настороже.

Но более всего меня потрясло ужасное открытие: трон отца не так уж прочен. Эту истину вбили мне в душу ледяными гвоздями. Завтра, через неделю или через год он может потерять корону…

— О Генри, ну почему?.. — всхлипнул Артур, все еще прижимая к себе горностаевую мантию.

Чуть помедлив, он сам попытался ответить на свой вопрос.

— Наверное, повара проявили небрежность. — Он шмыгнул носом и вытер его рукой. — Когда я стану королем, то сделаю кухни более безопасными.

И тогда я тоже заплакал, но не от страха перед пожаром, а из-за Артура, жалкого глупого Артура… Но пришлось согласиться с ним, и я сказал:

— Конечно. Очень важно, чтобы на кухне все было надежно.

* * *

Шинский манор выгорел дотла. Ради безопасности мы перебрались в Тауэр, войска отца разбили корнуолльских мятежников, но не сразу, а лишь когда они подошли к Лондону. Великая битва произошла за Темзой на пустоши Блэкхит, и из верхних окон Тауэра нам было видно, как сражались солдаты, как поднимались вверх клубы пушечного дыма. Мы различали даже распростертые кое-где тела, которые уже не шевелились, а к концу дня они гораздо превосходили числом передвигающиеся фигурки.

Уорбека взяли в плен и надежно заперли в тюремной камере Тауэра, после чего мы сразу покинули его. Все оказалось так просто: сила на стороне того, кто вышел из этой крепости. Отец утвердил свое королевское могущество и мог ходить свободно, где пожелает, а самозванца заключили в темницу за неприступными стенами.

Король лелеял грандиозные планы по перестройке Шинского манора в современном стиле, с множеством застекленных окон. Дабы подчеркнуть недавнюю победу, он дал новому дворцу название Ричмондского. (До восшествия на престол Генрих Тюдор носил титул графа Ричмонда.) Наш бережливый отец затратил огромные, по его понятиям, суммы на строительство этого сооружения, и результат получился на редкость великолепным.

Еще король вознамерился как можно скорее обвенчать Артура с его давней нареченной, принцессой Екатериной Арагонской. Он мечтал увидеть, как наследник взойдет на супружеское ложе.

IV

Обручение брата состоялось еще в купели, когда его нарекли именем Артур «в честь британского народа». Разве не лучше всего почтить Британию, осчастливив ее новой королевской династией? Отец, как обычно, метил высоко. (Лишь спустя годы я понял, что он мог бы стать отменным игроком. Какая жалость — и урон для кошеля! — что он не играл из принципа.) Испания была очевидным выбором, поскольку король верно решил, что не стоит домогаться очередной невесты у нашего вечного врага Франции. Если испанцы позволят своей принцессе войти в династию Тюдоров, то это станет доказательством того, что нас признали законными правителями. И тогда отец в который уж раз — как в случае с предателями мастифами — покажет свое умение устраивать грандиозные зрелища. Они должны возвестить всему миру: «Смотрите, смотрите, я — истинный монарх». Ведь древние королевские династии никогда не согласились бы на брачные узы с Перкином Уорбеком или ему подобными самозванцами. А как только новый союз принесет сыновей, иссякнут любые мыслимые сомнения о достоинстве рода Тюдоров. Отпрысков Артура и Екатерины с радостью примут при любом европейском дворе.

По-моему, в то время в Европе еще упорно считали, что Англия не является государством с культурной точки зрения. Нас воспринимали как отсталых островных варваров, из-за наших ужасных династических войн, память о которых еще жива в нынешнем поколении. Конечно, англичане не казались столь же дикими, как шотландцы или ирландцы, но все же нашу страну опасались признавать частью цивилизованного мира.

До нас все новшества доходили слишком долго. Когда мне было около десяти лет, в самом начале шестнадцатого века, народ наш еще не слыхивал о застекленных окнах. Без всяких шуток, простые англичане не пользовались вилками (они их даже не видели), носили исключительно шерстяные одежды, а рацион ограничивался традиционно тремя «би»: beer, bread и beef — то есть пивом, хлебом и говядиной. Каменные полы не застилали коврами, там валялась лишь солома, заплеванная и грязная от объедков и прочего мусора. Сам король трапезничал за шатким складным столом, и лишь во время родов женщины могли надеяться, что им дадут подушку. Такую жизнь вели англичане, тогда как итальянские принцы роскошествовали в особняках, залитых солнцем и окруженных парками, обедали за мозаичными мраморными столами, вкушая разнообразные и изысканные блюда.

Ренессанс, Возрождение — иноземные для нас термины, а все чужое считалось подозрительным. Наши лорды упорно содержали частные войска, хотя европейские правители давно уже сосредоточили государственные военные силы в своих руках. В Англии даже при дворе не исполняли иной музыки, кроме древних мелодий на устарелых инструментах, причем зачастую играли их бедные и неумелые менестрели, собравшиеся вместе волей случая. Парламент созывался только для сбора денег на королевские нужды, а потом зачастую подданные отказывались выплачивать названные суммы. Европейские послы рассматривали назначение в нашу страну как ссылку, где им придется терпеть всяческие лишения и жить среди странных необузданных дикарей; они молили Бога дать им силы выдержать сие испытание и дождаться заслуженного поста при дворе просвещенного владыки.

Толпы простолюдинов изумленно глазели на переезды английского короля из одного дворца в другой. Вне сомнения, мы были для них важными персонами. Больше они ничего не знали — в отличие от иноземцев. Те откровенно подшучивали над венценосными особами и всей нашей потертой, нелепой и устарелой роскошью.

В десять лет, разумеется, я ничего этого не понимал, однако смутно догадывался о многом. Скажем, о том, что испанскому королю не хотелось посылать к нам свою дочь, несмотря на все подписанные договоры и обещания. Отмечал я и тот факт, что французский король или император Священной Римской империи ни разу не встречались с отцом, никогда не посещали его двор и не приглашали к себе. Видел иностранных послов — бедно одетых стариков (а некоторые государства, насколько я знал, вовсе никого не присылали).

Я надеялся, что все изменится, когда мой брат займет трон. Мне хотелось, чтобы он стал новоявленным королем Артуром — могущественным властелином, исполненным чести, незыблемой силы и сиятельного величия, который способен превратить наш мир в райский сад. Безнадежно готовясь к участи церковного сановника, я воспринимал грядущее правление Артура как приближение нового золотого века, чье влияние распространится и на религию. При таком короле монастыри будут цветниками просвещения, а священники, достигнув высших добродетелей, примутся прославлять дары Спасителя… и так далее. Да, я усердно осваивал духовные премудрости, стремясь стать образцовым служителем Господа. У меня уже сложилось стойкое убеждение в том, что какое бы призвание ни уготовила нам судьба, его надо принять искренне и безоговорочно. Разве ветхозаветный пророк Самуил не был «испрошен от Бога» еще до рождения? Вероятно, и я избран Всевышним: должно быть, для меня у Бога есть особая миссия. И это оказалось правдой, хотя не в том смысле, в каком она мне виделась в детстве. Разве, став королем, я не исполнял Божью волю? Ведь я защитил истинную веру и уберег английскую церковь от заблуждений папства! Смог бы я осуществить это, если бы не получил должных знаний, если бы не провел детство за изучением Священного Писания? Ничто не пропадает даром, все в нашей жизни наделено особым смыслом. Все в руках Господа. Я уверен в Его всемогуществе.

Уилл:

Слышали ли вы когда-нибудь подобную чепуху? Генри обычно бывал весьма докучлив, когда надувался перед кем-либо и начинал разводить религиозную канитель. Сие есть великолепный пример. А хуже всего то, что он искренне и глубоко верил в свою правоту.

Генрих VIII:

Мне следовало бы испытывать неприязнь к Артуру, но я был далек от этого. Запрещалась даже зависть: если брату суждено быть королем, значит, то Божий замысел. Мне ли соперничать с Создателем? В незапамятные времена Иаков попытался купить первородство, но его должным образом покарали. Изучая Книгу Бытия, я многое понял.

Артура называли образцовым принцем: любезным, блестящим, подающим большие надежды. Он отличался изяществом, внешней привлекательностью, образованностью, обладал восхитительными талантами. Никто не замечал его болезненности, мучительной застенчивости и явной нелюбви к военным искусствам (и это у наследника Генриха Тюдора, завоевавшего власть с оружием в руках!). Будущий король всегда обязан быть чудо-ребенком, феноменом, новым воплощением Александра Великого.

Когда с годами я стал выше и сильнее Артура и к тому же догнал его в учебе (бывало, он тайно просил меня сделать за него латинские переводы), этого никто тактично не замечал, как, впрочем, и меня самого.

И лишь Артур не обходил меня вниманием. Он любил меня и до странности завидовал моей свободе.

— Вы такой счастливый, Генри, — тихо сказал брат однажды после одного из визитов отца, когда тот превознес успехи Артура и небрежно кивнул остальным детям. — Никто вас не замечает. Их не волнует, что и как вы делаете.

«И поэтому он считает меня счастливчиком», — уныло подумал я.

— Вы вольны заниматься, чем вам угодно, — продолжил он, — выбирать, что нравится, браться за то, что подскажет вам воображение.

— Нет, — в итоге возразил я. — Так жить можете именно вы. Ведь за что бы вы ни взялись, вас все равно похвалят. А любые мои поступки могут назвать неправильными.

— Но разве вы не понимаете? Как прекрасна такая свобода… вы имеете право ошибаться! Как бы мне хотелось… — Вдруг смутившись, он умолк.

В тот чудесный день ранней весны, когда мы так откровенно разговорились, ему уже минуло пятнадцать, а мне — десять лет.

— Я хочу, Генри, чтобы вы помогли мне, — внезапно выпалил брат, меняя тему беседы.

— Как?

Меня озадачила его внезапная искренняя просьба.

— Вы такой ловкий… искусный наездник, — наконец произнес Артур. — Знаете, мне никогда… не нравились лошади. А теперь придется ехать верхом вместе с отцом встречать Екатерину, мою нареченную.

— Ну, когда она соберется сюда, вы успеете, пожалуй, разменять третий десяток, — усмехнулся я.

Всем было известно, что планы на венчание с Екатериной опять зашли в тупик.

— Нет. Ее приезд ожидается грядущей осенью. И мы сразу поженимся. Я знаю, что испанцы прирожденные наездники. Мать Екатерины, будучи беременной, скакала в битву на коне! А я… в общем, мне…

— Вам не хочется свалиться с лошади перед Екатериной, — закончил я. — Но, Артур, вы же ездите много лет, вас тренировали лучшие учителя. Чем же я могу помочь, если они не сумели?

«Он не любит лошадей, не чувствует их, — подумал я, — и тут ничего не поделаешь».

— Я не знаю, — с несчастным видом вымолвил он. — Если бы только…

— Изо всех сил попытаюсь быть вам полезным, — сказал я, — но если уж вам не удается верховая езда, то почему бы вообще не отказаться от этой затеи при встрече с Екатериной? Может, вместо того, чтобы гарцевать на лошади, вы удивите ее песнями или танцами?

— У меня нет ни голоса, ни грации, — мрачно заметил он. — Вот вы хорошо поете и танцуете, а я в этих искусствах не силен.

— Почитайте невесте стихи.

— Терпеть не могу поэзию.

На что же тогда он способен? Я задумался.

— Тогда заставьте петь и плясать шутов и снисходительно поглядывайте на их выкрутасы.

— Есть и еще одна сложность! Э-э… первая брачная ночь! — Его голос прозвучал выразительнее обычного.

— Ах. Ночь… — беспечно бросил я, изображая знатока.

Он слабо улыбнулся.

— По крайней мере, тут неуместно просить вас о помощи, — попытался пошутить Артур, и эта его шутка — я не преувеличиваю! — не давала мне покоя долгие годы.

* * *

Итак, планы наконец осуществились. Артур должен жениться без промедления, и испанская принцесса уже на пути в Англию. Плавание займет не менее двух месяцев. Но она приезжает! И тогда, после долгих лет скучных будней, начнутся великолепные празднества в честь новобрачных. Отцу придется расщедриться, ибо внимание всей Европы будет приковано к английскому двору, все будут смотреть на нас и оценивать. В столице ожидаются роскошные пиры, пышные уличные зрелища, повсюду возведут затейливые аллегорические арки, а городские фонтаны в день свадьбы будут бить красным и белым вином. (Мой духовник уже укорял меня за то, что я, по его словам, чрезмерно очарован блеском и тщетой суетного мира.) А больше всего меня радовало, что мне тоже сошьют новый наряд.

Я ненавидел отцовскую скупость. Мне надоели траченные молью плащи, застиранные рубашки с рукавами, из которых руки торчали почти по локоть. Ростом я уже почти сравнялся с Артуром, и вся моя одежда была мне смехотворно мала. Когда я наклонялся, штаны врезались в зад, а если расправлял плечи, то камзолы трещали по швам.

— Вы прямо вылитый дедушка, — с восхищением твердила няня Льюк, не замечая, как я морщился от ее слов. — Таким же рослым, должно быть, станете. Уж он-то был видным мужчиной. Шутка ли — шесть футов и четыре дюйма роста!

— К тому же он слыл красавцем! — не удержавшись, добавил я.

— Да уж, — с кислой миной согласилась она, — только чрезмерная красота, видно, не пошла ему на пользу.

— А разве может красота кому-то повредить? — поддразнил я.

— Еще как! Она-то его как раз и сгубила. И вам красота ни к чему. Зачем она священнику? Если вы станете слишком красивым, один ваш вид будет пробуждать в людях тревогу. Никто не захочет исповедаться вам в своих грехах.

— Но мне же самому придется в них признаваться, — рассмеялся я.

— Генрих! — возмутилась няня. — Не следует настраивать себя на греховные мысли.

— Вы правы, госпожа Льюк. Надо грешить бездумно, как придется.

Я с удовольствием наблюдал за растерянным выражением ее лица. Она спешно удалилась, не желая слушать непристойные речи. По правде говоря, я смутно представлял, что значит согрешить, хотя порой замечал, как некоторые молоденькие служанки зазывно поглядывают на меня. Для них, наверное, это не было тайной.

* * *

Екатерине не удалось высадиться в Дувре, как предполагалось. Из-за шторма корабль сбился с курса, и испанцы смогли причалить только в Плимуте — откуда к Лондону вела длинная дорога, утопающая в слякоти.

Тем не менее протокол требовал, чтобы король официально встретил невесту сына и выразил радость по поводу ее прибытия в Англию. Стало очевидно, что Артур не сможет сопровождать его. Он недавно болел, и его еще мучил кашель. Врачи предписали ему сидеть дома и греться у камина, дабы окрепнуть и набраться сил в преддверии грядущего свадебного испытания. Поэтому мне велели отправиться с отцом в Плимут и привезти Екатерину в ее новый дом.

Стояла поздняя осень, туманная и холодная. Листья с деревьев уже облетели, земля стала уныло-бурой, и окутанные туманом дали выглядели безрадостно. Путешествие наше обещало затянуться из-за грязных дорог. Однако меня это ничуть не обескуражило; я радовался тому, что вырвался из надоевших дворцовых стен. Распахнув глаза, я с интересом взирал на все, мимо чего мы проезжали: на убогие деревни, восторженные толпы поселян, бескрайние желтеющие луга и темные, напоенные влагой леса.

Через несколько дней мы добрались до места высадки испанцев. Они кое-как разбили лагерь — поставили несколько жалких палаток. С высокомерно задранной крыши стоящего в центре королевского шатра стекали дождевые струи. На флагштоке трогательно болтался насквозь промокший королевский штандарт.

Близился вечер, в конце дня холод уже пробирал до костей и промозглый туман просачивался под плащи. Как хорошо, что скоро мы будем сидеть под пологом, где сухо и тепло. Спешившись, я бодро шлепал по лужам рядом с отцом, который широким шагом направился к входу в шатер.

Но его тут же выставили обратно. Короля — выгнали вон! Он расхохотался, не веря происходящему. Выяснилось, что по испанскому обычаю невесту нельзя видеть до дня свадьбы никому, кроме ее родных.

Отец стоял как вкопанный.

— Я король этой страны, — произнес он обманчиво спокойным тоном, — а в Англии так не принято. Чужой обычай силы у нас не имеет.

И он решительно устремился к пологу, отпихнув протестующих стражников.

— Неужели испанцы считают меня дураком? — проворчал отец. — Не могу же я женить наследника на той, кого в глаза не видел, — может, она рябая или увечная! Я желаю лично увидеть принцессу!

Верная охрана делала робкие попытки остановить его, но он пролетел мимо и ворвался в шатер. Я последовал за ним.

Мы попали в настоящий гарем. Здесь были одни женщины! Нас встретила стайка смущенных камеристок, они лихорадочно пытались привести в порядок разбросанные повсюду вещи и туалетные принадлежности. В воздухе витал аромат благовоний. Стоя посреди дамских накидок и бархатных подушек, мы ощущали себя грязными, громоздкими и неуклюжими.

В занавешенной пологом части шатра началось явное смятение: принцессе доложили, что в ее личные покои ворвались чужие. Безусловно, она была вправе выйти и выразить свое возмущение. Я уже представлял ее: худощавую и нервную, с поджатыми губами, — идеальную невесту для Артура.

Но прежде чем увидеть Екатерину, я услышал ее голос: тихий, мелодичный, вовсе не ворчливый или рассерженный. Потом появилась и она сама — в пеньюаре, с непокрытой головой. Распущенные волосы раскинулись пышными золотисто-русыми волнами по ее хрупким плечам.

Принцесса была прекрасна, как дева из романа «Смерть Артура»[9], как златовласая Элейн, очаровательная Инид[10]. Я мог бы сравнить ее с Андромедой, прикованной цепями к скале, в ожидании спасителя Персея в том древнем мифе, который я старательно перевел с греческого. Эти красавицы ожили для меня, когда я взирал на Екатерину.

Что уж тут говорить? Я влюбился в нее с первого взгляда. Конечно, вы возразите, что ребенку, десятилетнему мальчику, недоступно это чувство. Однако оно вспыхнуло мгновенно, хоть мы не успели сказать друг другу ни слова. Я полюбил испанскую принцессу с поразившей меня самого слепой преданностью. Я глазел на нее, охваченный неведомой мне доселе острой ревностью к Артуру, которому Екатерина будет принадлежать.

Нам предстояла формальная церемония обручения, где я должен был заменить Артура. И мне подумалось, что я не вынесу этого.

* * *

Но все прошло на редкость гладко. Ранним утром следующего дня мы с невестой стояли перед священником в ее шатре, вяло повторяя латинские обеты. Екатерине исполнилось пятнадцать лет, но по росту я уже догнал ее. Покосившись в ее сторону, я выяснил, что наши глаза находятся вровень.

Вдруг обнаружив, что она то и дело посматривает на меня, я испытал странное волнение. Но потом, перехватив ее взгляд, я понял, что он выражает. Введенная в заблуждение моим высоким ростом и крепким телосложением, Екатерина видела во мне, втором сыне короля, мужчину. Так на меня никто никогда не смотрел, и за это она полюбилась мне еще больше.

Но ее предназначили в жены Артуру, а сам он станет королем, что я принимал безоговорочно — по крайней мере, так мне казалось. Могут ли тайные желания, желания, в коих не признаешься даже самому себе, сбыться? Задаваясь таким вопросом, я не желал знать ответ.

* * *

Венчание должно было состояться четырнадцатого ноября, и ожидалось, что в течение года у молодых супругов родится первенец. Король никогда не говорил об этом, но я слышал болтовню шутов и слуг (все они так откровенничали при мне, словно я уже стал священником). Да, все ждали, что к Рождеству будущего года в Англии появится очередной наследник; более того, только такие надежды и могли питать верноподданные.

* * *

Для особы, обремененной столь громадной ответственностью, Артуру явно недоставало воодушевления. По мере приближения дня свадьбы он делался все более апатичным. Он похудел и совсем упал духом; очевидно, ему не хотелось жениться. Однажды он зашел ко мне якобы для того, чтобы я помог ему примерить новые одежды, и с ходу начал плакать и жаловаться, как ему неохота рядиться в них и как все осточертело…

— Я не желаю проходить свадебный ритуал на глазах тысяч людей, — произнес он дрожащим голосом, стоя перед поясным зеркалом в своей белой бархатной мантии.

Через три года она таки стала ему впору.

— Ну это же ваш долг, ничего не поделаешь, — беспечно бросил я и, гримасничая перед зеркалом, стащил с брата шляпу с перьями и нахлобучил на свою голову. — Думайте лучше о том, что произойдет после всех церемоний.

Кое-что я уже знал об этом деле, хотя представления мои были туманными и путаными.

— Об этом мне вообще не хочется думать, — тихо проронил он.

— Тогда и не надо. Возможно, так даже лучше.

Повертевшись, я оценил, как смотрится на мне шикарная шляпа. Честно сказать, мне не понравились завернутые поля.

— Вы не понимаете… — Он помедлил и прошептал: — Ничего не понимаете.

— Да мне ясно, что вам страшно, — внезапно рассердившись, заявил я. — А то, чего вы боитесь, не имеет значения. Но ежели и другие увидят, что вы трясетесь, ничего хорошего не выйдет. Страх нельзя показывать, Артур. Вам необходимо избавиться от него, по крайней мере, скрыть от людей.

— Разве вы, Генри, никогда ничего не боялись? Нет, я не верю, вас тоже наверняка что-то пугает…

Мне пришлось отвернуться, чтобы избежать честного ответа: «Да. Меня частенько охватывает страх». Ничего не поделаешь, он жил и во мне, и все же я давно научился подавлять его и прятать под маской. Но меня порадовали слова Артура. Он думает, что я безбоязнен. Это означало, что окружающие не понимают, что я испытываю на самом деле.

С нарочитой небрежностью я бросил шляпу, целясь брату в голову. Она шлепнулась ему прямо на макушку. Невольно расхохотавшись, я услышал и его ответный смех.

Артур считал меня счастливчиком. Этого было достаточно. Скромный триумф на фоне его главной победы казался мне сладким как мед и опьянял, словно неразбавленное вино. Хотя по молодости лет мне еще не разрешали его пробовать… А также считалось, что я слишком мал для того, чтобы испытывать любовь к принцессе Екатерине.

* * *

Четырнадцатое ноября выдалось ясным и теплым — из той краткой череды последних ласковых солнечных дней перед воцарением зимы, что в одних странах называют бабьим летом, а в Португалии, к примеру, летом святого Мартина.

«В хорошую погоду на улицы может выйти очень много людей», — подумал я, удивившись пришедшей мне в голову зрелой мысли.

Я не появлялся перед лондонской толпой семь лет, с тех самых пор, как меня провозгласили герцогом Йоркским.

Мне предстояло сопровождать Екатерину от ее восточных покоев в Вестминстерском дворце до собора Святого Павла, где их с Артуром обвенчают. Ей не полагалось видеть его до их встречи в храме: преждевременное знакомство сулило несчастье. Таким образом, мне выпала честь проехаться рядом с невестой по Лондону, внимая восторженным приветствиям, предназначенным для жениха.

По этому случаю меня нарядили в новый костюм из белого бархата. Екатерина, как и подобает невинной деве перед свадьбой, надела платье из белой, отделанной серебром парчи. Для нас приготовили белоснежных лошадей. Наша пара будет выглядеть ангельски красиво, и ее издалека заметят даже полуслепые горожане, когда мы поедем бок о бок по улицам.

Верхом на изящной белой кобыле невеста выехала на двор. По-моему, с нашей первой встречи она успела еще больше похорошеть, ее бледные щеки раскраснелись маковым цветом. Принцесса волнуется или боится? Я склонился к Екатерине и слегка пожал ее руку, а она в ответ крепко стиснула мою. Ее пальцы были ледяными. Должно быть, она похолодела от страха.

И вот распахнулись дворцовые ворота. За ними простиралось море голов. Люди дожидались нашего выезда, некоторые стояли здесь с рассвета. При нашем появлении они разразились восторженными криками и забросали нас охапками поздних осенних цветов. Я заметил, что Екатерина съежилась, но я словно опьянел, чувствуя странное возбуждение в чреслах. Мне ужасно нравились изумленные взгляды, приветствия, внимание толпы, и хотелось ехать вот так всю жизнь. Я порадовался тому, что нам предстоит длинный путь до собора Святого Павла.

В Лондоне — согласно переписи населения, которую постоянно проводили по приказу отца, — насчитывалось уже более ста тысяч горожан. Мне подумалось, что все они нынче высыпали на улицы поглазеть на нас. Воистину, я даже представить не мог такое множество народу. И такое всеобщее ликование…

Дорога к главному собору проходила вдоль Темзы по немощеному Стрэнду. Справа от нас возвышались особняки дворян и прелатов, а к набережной узкими полосами тянулись их сады, ворота которых выходили на личные лодочные пристани. На другом берегу реки я хорошо видел Ламбетский дворец архиепископа Кентерберийского. В лучах полуденного солнца старые кирпичи порозовели. Здание стояло уединенно, хотя неподалеку там и сям темнели жилые домики и лавки. Это местечко называлось Саутуорк, и я знал (от Скелтона), что именно тут, прямо под стенами резиденций архиепископа и прочих отцов церкви, расположены пивные, таверны, увеселительные парки и публичные дома. Один из самых известных притонов находился в такой близости от особняка епископа Уинчестера, что тамошних проституток прозвали уинчестерскими гусынями. Вопрос о том, принадлежит ли южный берег Темзы к святейшей или к мирской природе, очевидно, оставался открытым.

Наконец мы достигли Ладгейт-Хилла и вдруг сразу оказались в самом сердце столицы. Отсюда до собора Святого Павла уже было рукой подать. Перед входом в храм соорудили дощатый тротуар и покрыли его белыми коврами. Сейчас мы с Екатериной пройдем по центральному нефу до самого алтаря, где я передам невесту жениху.

После яркого солнечного света в сумраке собора я почти ничего не видел. Сам он казался огромной пещерой, в глубине которой что-то ослепительно сияло среди неровно мерцающих огоньков канделябров. Там, судя по всему, и был алтарь. Взяв Екатерину за руку, я обнаружил, что она безжизненно холодна. Я заглянул в ее глаза. В них плескался страх. Под вуалью ее настороженное лицо стало совсем бесцветным.

Мне очень хотелось поговорить с ней, успокоить ее, но ее скудные познания в английском языке, равно как и мои в испанском, препятствовали взаимопониманию. Поэтому я лишь мягко коснулся ее рук и ободряюще улыбнулся. Ее ответная улыбка словно стала своеобразным сигналом к началу церемонии. Полились серебристые звуки труб, и мы торжественно направились к алтарю, где нас ждал Артур. Он стоял в просторной дали главного нефа, белея в полумраке, будто мотылек.

* * *

За церемонией венчания последовал сказочный свадебный пир. По всей длине Вестминстерского зала тянулись бесконечные столы, уставленные золотыми приборами и блюдами с самими изысканными и дорогими яствами — они походили на трехъярусные замки с фазанами и золотистыми лебедями, которые отражались в сказочных водоемах. Всю эту красоту создали изобретательнейшие королевские пекари и кулинары. Испанский посол посматривал на угощение оценивающе. Я заметил, как он ходит туда-сюда, делая вид, что любуется сервировкой, а на самом деле мысленно составляет список блюд для доклада Фердинанду. Однажды, перехватив мой взгляд, он улыбнулся. Он не боялся моего неодобрения, мнение второго королевского сына, как он думал, имело ничтожное значение. Послы Франции и Священной Римской империи тоже прикидывали, во что обошлась свадьба англичанам. Отец же наблюдал за ними со своего возвышения. Он явно радовался, что все его безумные свадебные затраты сослужат ему добрую службу в дипломатических отчетах.

По окончании свадебного пиршества слуги унесли блюда и раздвинули столы, освободив место для бала.

Со мной еще не занимался учитель танцев, однако танцевать я очень любил и самостоятельно преуспел в этом искусстве, постигая его премудрости в уединении своей спальни. Сейчас узнаю, каких успехов я добился, ведь у меня будут настоящие партнеры, вот-вот зазвучит музыка… Я молился только о том, чтобы не выставить себя неуклюжим увальнем.

Мои молитвы были услышаны, да и самостоятельные занятия изрядно помогли мне. Хотя пришлось на ходу учиться незнакомым поклонам и поворотам, многое я уже умел. Я станцевал павану, бассданс и не опозорился в затейливом бургундском бранле. Вскоре мне стало так жарко, что захотелось снять камзол. Я забросил его в угол и с удивлением услышал одобрительные возгласы.

— Смотрите-ка, как разошелся юный лорд Генри! — воскликнул кто-то.

И я продолжал отплясывать, но в конце концов запыхался и взмок от жары. Тогда я пробрался в уголок и привалился к стене. Ручейки пота заливали мне глаза, стекали по щекам и спине, пропитывая рубашку.

— Не желаете ли узнать вашу славную судьбу? — вдруг прошептал чей-то голос мне на ухо.

Обернувшись, я увидел рядом нарядную даму. Глаза ее странно поблескивали, и она склонилась ко мне с заговорщическим видом.

— Мне нельзя находиться здесь, — продолжила она. — Если меня заметят, я пропала. Но я прихожу на все королевские свадьбы. Гуляла и у нынешнего короля, — дама кивнула в сторону моего отца, — а также у несчастных Ричарда и Эдуарда… Да, не попала, пожалуй, только на один пир, хотя то было тайное венчание, может, ведьме так и не удалось окрутить его!

Она явно подразумевала мою бабушку, Елизавету Вудвилл. Я стоял в напряженной позе, не говоря ни слова.

— Так вы не любопытны? — спросила женщина, словно мое молчание обидело ее.

Медленно подобрав подол платья, она собралась уходить. И как только она отступила от меня, ее узнал один из королевских гвардейцев.

— Ну надо же, опять она! — вздохнув, воскликнул он, быстро направляясь следом за ней. — Валлийская гадалка! Колдунья!

Задержав даму, он спешно препроводил ее к выходу и выставил из зала. С извиняющимся видом страж глянул в мою сторону и, расстроенно покачав головой, добавил:

— Гости слетаются сюда как мухи! За всеми не уследишь!

* * *

В тот вечер Артур повел Екатерину в свою постель. А я, в одиночестве ворочаясь в своей детской кровати, раздумывал о том, почему та валлийская дама назвала мою бабку ведьмой… Надо же было отвлечься от мыслей о том, чем сейчас занимается — или не занимается — Артур. Кто знал, что спустя многие годы над этим вопросом будут ломать голову многие ученые мужи?

V

На следующее утро Артур призвал в спальню придворных. Потребовав вина, он осушил пару кубков, после чего поведал о том, что исполнение супружеского долга усиливает жажду и прочие чувства. Его просто распирало от гордости. Наследник твердил о своих подвигах целый день. С этими словами он бросился и ко мне, как только увидел. И даже изобразил мужественный смешок.

* * *

Все рождественские празднества Артур и Екатерина провели при дворе, и я понял, что мне невыносимо видеть их вместе. Пребывая в мрачном настроении, я старался избегать увеселений. Это было так не похоже на меня, что однажды сама королева отыскала своего злосчастного сына в пустой мансарде под дворцовой крышей. Мне казалось, никто не знает, где я прячусь, но она, очевидно, выяснила.

В моем уединенном уголке стоял дикий холод; никто не зажигал там камины. Снизу из Большого зала до меня доносились лишь слабые отзвуки музыки и людского смеха. Проходил очередной маскарад, очередной бал. Заткнув покрепче уши, я приник к затянутому паутиной оконцу и грустно смотрел, как косые лучи низкого декабрьского солнца озаряют бурую землю, достигая дальних лесных угодий. Золотистая дымка покрывала застывший мир. Я видел суда, бросившие якоря на Темзе. Они замерли, словно в ожидании. В ожидании чего?..

Мне вдруг отчаянно захотелось стать моряком, жить на одном из кораблей и провести на море всю жизнь, плавая под парусами по всему свету. В сравнении с такой заманчивой перспективой положение принца — такого, как я, — казалось чрезвычайно скучным и нудным. Я мог бы для начала… спуститься к докам и побольше разузнать о кораблях. Я схожу туда тайно! Если одеться попроще, то никто меня не узнает… Тогда отец не запретит… А уж потом я стану опытным моряком и поплыву, куда захочу, исчезну из Англии, забуду прежнюю тоску, стану странствующим принцем… и испытаю много увлекательных приключений! Здесь больше никто не услышит обо мне, а я буду хранить тайну о своем дворцовом прошлом. Я стану сражаться с чудовищами, участвовать в морских баталиях и…

— Генри? — прервал мои мечты тихий голос.

Я обернулся с виноватым видом и увидел королеву.

— Генри, что вы делаете здесь в одиночестве?

— Думаю о своем будущем.

— Ваш отец уже позаботился о нем.

Еще бы. Он хочет сделать из меня священника. Что ж, им придется подыскать кого-то другого, чтобы напялить на него сутану, стихарь и пояс. А я буду плавать по морям и океанам.

— Вам незачем беспокоиться о будущем, — сказала матушка, желая меня утешить, — не надо прятаться и избегать веселья.

— Праздники утомили меня, — с важным видом заявил я. — Надоели и поеденные молью маскарадные костюмы!

Почему-то именно их потрепанный вид сильно смущал меня. Я знал, что испанский посол все видит и посмеивается над нами.

— Да, я понимаю, — кивнула она. — Они изрядно поношены…

— Но почему бы тогда не сшить новые? — с жаром спросил я. — Почему?

Она предпочла не расслышать мой вопрос и отмахнуться от всего, что он влек за собой.

— Скоро начнутся танцы. Пожалуйста, приходите. Вы очень способный танцор.

— Способный танцор! — ворчливо повторил я. — Мне придется выкинуть балы из головы… если, конечно, Артур не позволит священникам отплясывать в сутанах. Вы полагаете, что Его Святейшество соблаговолит дать нам такое разрешение?

Безнадежно… Значит, уповать я могу лишь на побег к морю.

Внезапно королева склонилась и легко коснулась моей щеки.

— Милый Генри, — сказала она. — Мне тоже многое не нравится. Очень не нравится.

Значит, она поняла, она догадалась. Ведь моя мать была старшей дочерью короля. Но дочь не имеет законного права наследовать корону. Матушка тоже не могла проявить свои способности. Ей оставалось лишь ждать и надеяться. Вечное ожидание — участь того, кому уготована второстепенная роль.

Я кивнул. И покорно спустился за ней в Большой зал.

Там было жарко и многолюдно, повсюду пестрели шелковые, бархатные и парчовые наряды, обильно украшенные драгоценностями. Убожество моей одежды в очередной раз больно укололо мое самолюбие. К свадьбе и Рождеству мне пошили всего три костюма, прямо скажем, не слишком шикарных, и я таскал их и в пир, и в мир.

Артур и Екатерина восседали на возвышении в конце зала. Разряженный, будто идол, брат выглядел хрупким, очаровательным ребенком, которого посадили в огромное золоченое кресло. Его нервный блуждающий взгляд то и дело останавливался на супруге. Сразу по окончании рождественских праздников новобрачным предстояло покинуть Лондон и отправиться в холодный старый замок на валлийской границе. Там они будут готовиться к роли короля и королевы. Эта идея всецело принадлежала отцу; он верил в выносливость Артура, в его закалку.

Но Артур, несомненно, не хотел закалять свой характер. Хотя готов был к испытаниям, поскольку сознавал свой долг. Его Артур всегда честно исполнял. Он словно чувствовал, что приличествует королю или даже является сущностью королевского бытия.

Наши менестрели уже заняли отведенные им на каменной галерее места. Их собралось пятнадцать человек — вдвое больше обычного. Капельмейстер объявил, что нас почтили своим присутствием венецианский лютнист и шалмеист[11] из Фландрии. Поднялся одобрительный гул голосов. Далее он добавил, что перед нами выступят музыканты, один из которых весьма сведущ во французских придворных танцах, и другой обучался при испанском дворе.

Начали с английских танцев. Дамы и кавалеры в большинстве своем охотно выходили в круг, отлично зная эти мелодии. Всем были известны павана, бранль и аллеманда.

Артура балы не интересовали. С величественным видом он сидел сиднем в своем огромном кресле, намеренно не замечая беспокойства Екатерины, отбивающей ритм носками туфелек. Она явно хотела поплясать — я замечал это в каждой ее черточке, в каждом движении.

Внезапно я решился исполнить как свое, так и ее желание. Мы оба были пленниками своего положения: она стала супругой не желавшего танцевать увальня, меня ждала стезя священника. По прихоти судьбы последующие годы нам, вероятно, придется провести без танцев. Да, но пока еще оставалось немного времени…

Я прошел по залу, приблизился к Екатерине и, склонившись перед возвышением, пригласил ее на бургундский танец. Она нерешительно кивнула, я предложил ей руку, и мы вместе вышли на середину зала.

Голова у меня закружилась. На глазах у всех я сделал то, что захотел! Ах, какое упоение… восхитительное чувство, которого я уже никогда не забуду и с этого момента буду искать его всегда и во всем.

Мой взгляд задержался на Екатерине. Она подарила мне столь счастливую улыбку, словно я спас ее. И к благодарности за спасение примешивалось еще что-то… похоже, она сочла меня привлекательным, достойным внимания кавалером. Я почувствовал ее симпатию ко мне, ее расположение, которое согрело меня, как лучи летнего солнца.

Она потрясающе танцевала, причем знала много затейливых движений, неизвестных нам в Англии. И я изо всех сил старался соответствовать ей. Ее проворство, грация, чувство ритма приятно поразили меня. Постепенно все танцоры расступились и начали с интересом наблюдать за нами, пока мы исполняли гальярду, королевский гавот, а потом и катр-бранль, и тот испанский танец Альгамбры, что она показала мне. Когда музыканты умолкли, Екатерина остановилась, переводя дух, лицо ее пылало. Мгновение зрители неловко молчали, а потом разразились восторженными похвалами в наш адрес.

Сидя один на возвышении, побледневший Артур смотрел в зал, как обиженный ребенок.

VI

Спустя четыре месяца Артур умер от чахотки в холодном, продуваемом сквозняками валлийском замке, и Екатерина овдовела.

А я вдруг стал наследником — единственной защитой от забвения и надеждой на продолжение молодой династии Тюдоров.

* * *

Эта новость уже распространилась по двору, но я еще ничего не знал и сидел один в своих покоях. Отцовский паж принес мне короткое послание от короля с просьбой без промедления явиться к нему.

— Без промедления? — удивился я.

Отец никогда не посылал за мной, и уж тем более в середине дня, когда мне полагалось корпеть над уроками.

— Да, ваше высочество, — ответил парень.

В его голосе прозвучала напряженная нотка, и это заметил даже я, десятилетний мальчик. Я всмотрелся в лицо посланника. Он пялился на меня во все глаза.

На пути к королевским апартаментам меня сопровождали пристальные взгляды придворных. И вдруг я понял, что произошло нечто ужасное. Неужели меня решили отослать в какой-нибудь дальний монастырь, якобы для обучения?

Наконец я открыл массивную деревянную дверь отцовского кабинета. Внутри, как обычно, царил унылый полумрак. Король, с его извращенным пониманием бережливости, вечно скупился на топливо, если только не ожидал высокопоставленного гостя. В его покоях неизменно стоял такой холод, что слуги держали там за ширмами скоропортящиеся припасы. Особенно хорошо, как мне рассказывали, сохранялось масло.

В тусклом освещении я с трудом разглядел темную фигуру, стоящую ко мне спиной. Король… Он обернулся и увидел меня.

— Генрих!

Он направился ко мне, раскинув руки. Его пальцы слегка посинели от холода, как я заметил. Лицо отца осунулось, словно незримое бремя растянуло его кожу.

— Артур умер. Ваш брат умер. — Он будто бросал мне обвинения, кривя тонкие губы.

— Когда? — задал я единственный вопрос, пришедший в голову.

— Три дня назад. Курьер только что прибыл из Ладлоу. Артура замучила простуда. Чахотка. Не знаю толком.

Он удрученно покачал головой и растерянно развел руками.

— Вы отправили его туда, — услышал я собственный голос, странный, чужой. — Вы отослали его в Уэльс, в тот ужасный замок.

Отец выглядел больным и постаревшим. Я видел перед собой сморщенный кожаный мешок с костями.

— Ему нужно было научиться повелевать… — вяло возразил он.

— Или умереть. Конечно, ему не удалось выжить в вашем холодном Уэльсе. Он никогда не отличался крепким здоровьем. И он не хотел ехать.

«Артур умер… Артур умер…» — эти слова стучали в моей голове, словно дождевые капли по оконным стеклам.

— Верно. Я отправил его в Уэльс. — Серые глаза отца словно остекленели. — И по-видимому, поступив так, я сделал вас королем.

Я и не подумал о последствиях того, что случилось: Артур умер, теперь корона моя.

— Все в руках Господа, — машинально произнес я.

Эту фразу обычно говорили священники, когда происходило какое-либо бедствие.

Отцовские глаза странно выпучились, и он шагнул ко мне с поднятой, точно для удара, рукой.

— Вы смеете полагать, что Господь предназначил вам трон?!

— Я лишь имел в виду… — начал я, но оплеуха не дала мне закончить.

— Артур умер, а вы живы! — выкрикнул он. — Я ненавижу Бога! Ненавижу Его! Я проклинаю Его!

Я испугался, что в холодном кабинете сейчас появится дьявол во плоти и утащит короля в ад. По утверждению церковников, такое наказание грозит всем, кто оскорбляет Бога. Но ничего не произошло. Мне суждено припомнить и это тоже, но гораздо позднее…

Вдруг королева — я не заметил ее в глубине кабинета — стремительно подошла к нам.

— Прекратите! Время ли спорить и обвинять друг друга в смерти Артура? — повелительно произнесла она.

Ее лицо было мокрым от слез, волосы свисали спутанными прядями, но громкий голос звучал решительно и твердо.

— Он обидел меня! И Всевышнего, — запоздало пробормотал я с интонацией праведника, ожидая, что матушка отругает отца, но вместо этого она повернулась ко мне.

«Все теперь разглядывают меня», — сердито подумал я, словно вдруг ужасно устал от такого внимания…

— Вы будете королем, Генрих. Неужели сейчас, став наследником трона, вы настолько довольны собой, что чувствуете себя в безопасности? Ведь вам также угрожает гибель, и спастись от нее трудно. Ваше теперешнее положение не защитит вас, а, напротив, сделает уязвимым.

Она приблизилась и глянула на меня в упор. Внутренний голос вдруг помимо воли отметил сумеречный цвет глаз матери, и они навсегда запечатлелись в моей памяти.

— Теперь смерть будет охотиться и за вами, — продолжила она. — Вы не знаете, что она обожает наследников. Это ее любимая пища. Отныне она возьмет вас на заметку. Сумеете ли вы перехитрить ее?

Всего несколькими словами мать посеяла в моей душе такой страх, что в течение всего времени, что я правил страной, мне не удавалось заглушить его.

Потом она обратилась к тому, кому прежде во всем уступала и перед кем обычно хранила молчание.

— Вы обезумели от горя, — сухо произнесла она. — И даже не соображаете, что говорите. Вы же не хотели обидеть Генриха, вашего единственного сына, и даже не помышляли ни о чем подобном?

Он слабо кивнул.

* * *

Я вошел в этот кабинет вторым сыном правителя Англии, готовящимся принять священный сан, а покинул его единственным наследником и будущим королем. Любому дураку понятно, что после этого все изменилось, что и говорить. Наверное, первым делом вы учтете внешние обстоятельства: улучшился мой гардероб, преобразились жилые покои, появились новые учителя. Все так, но величайшая перемена произошла почти мгновенно, в сущности, еще до того, как я вышел от короля.

Когда я направился к выходу из кабинета, дворцовый страж распахнул передо мной дверь и застыл в поклоне. Я едва доставал до плеча этого рослого парня. Когда он выпрямился, я заметил, что его глаза, устремленные на меня, выражают особую тревогу. Он боялся меня, этот здоровенный, сильный вояка, вернее, боялся того, кем я мог оказаться. Ведь он совсем не знал меня, а я должен был стать его будущим королем.

Никто при дворе раньше не замечал меня, но теперь я повсеместно ловил на себе столь же тревожные взгляды. Они словно говорили: «Что он за человек? Надо ли нам опасаться его?» И я привык не смотреть в глаза людям, чтобы не видеть их настороженности. Ни пользы, ни покоя не приносит знание того, что твое существование угрожает заведенному порядку.

Все кругом приноровились к отцовской воле и, наблюдая за Артуром в течение пятнадцати лет, успели изучить его характер. Но Генрих оставался темной лошадкой…

— Ваше высочество, — сказал стражник с фальшивой ухмылкой.

Эта гримаса была еще хуже опасливого взгляда, хотя их породила общая причина. Вяло махнув рукой, я прошел мимо гвардейца.

Никто отныне не будет откровенен или искренен со мной. Вот какова была главная метаморфоза моей жизни.

* * *

Произошли, конечно, и хорошие перемены. Отныне мне надлежало жить при королевском дворе, моего церковного наставника сменил отошедший от дел посол. Мне позволили заниматься танцами и даже наняли француза для обучения манерам, принятым в том обществе, что славилось изяществом и совершенством (вы бы только послушали, как витиевато он изъяснялся). У меня появились собственный оркестр менестрелей и новый учитель музыки, ознакомивший меня с ее теорией и композицией, для моих занятий даже привезли из Италии орган. Я познакомился с детьми лордов, моими ровесниками, и впервые в жизни завел друзей-приятелей.

Кое-что, разумеется, мне совсем не нравилось: мне запретили участвовать в любых «опасных» затеях — к примеру, в охоте и рыцарских турнирах, — ведь отныне мою персону следовало оберегать от малейшей вероятности несчастного случая. В результате я торчал дома, с завистью наблюдая из окна за играми моих сверстников, а если и выходил к ним во двор, то стоял в сторонке, что казалось еще обиднее.

Меня поселили в смежных с королевскими покоях, поэтому я не мог никуда улизнуть и никто не мог прийти ко мне, миновав кабинет его величества. В определенном смысле он спрятал меня так же надежно, как одну из тех прекрасных дам в «Смерти Артура», коих заключали в башни их отцы. За исключением того, что при жизни короля никто не мог спасти меня из заточения и даже просто приблизиться к моей драгоценной персоне.

А долго ли еще проживет мой отец? Ему всего сорок пять, и выглядит он вполне здоровым. Возможно, король просидит на троне еще лет двадцать, и все это время я буду затворником под его присмотром. Смогу ли я выдержать это?

* * *

Несколько месяцев после смерти Артура отец вел себя совершенно замкнуто, почти не интересуясь происходящими вокруг событиями. Как и прежде, он часто призывал для развлечения лютниста. Но неумелая игра этого не слишком способного музыканта только раздражала меня. Однажды я вышел со своей лютней и предложил отцу послушать меня. Он вяло согласился, и я исполнил несколько написанных мной мелодий. Но вскоре стало ясно, что король вовсе не слушает музыку, и тогда, перестав играть, я тихо вышел. А он продолжал смотреть в окно и даже не подал вида, что заметил мой уход.

Глупо, но я огорчился. Мне явно стоило поумнеть.

* * *

По распоряжению отца я осваивал иные премудрости. Ежедневно меня приходил воспитывать престарелый посол. Его звали Стивен Фарр, более двадцати лет он прослужил Ричарду III и Эдуарду IV, а потом и отцу в посольствах Нидерландов, Бельгии и Люксембурга, Франции и Испании, а также отстаивал интересы Англии перед Папой и императором. Округлое розовощекое лицо моего наставника явно не соответствовало его преклонному возрасту — Фарр был уже на восьмом десятке. Однажды я упомянул об этом.

— Знаете ли, мой секрет — полнота, — заявил он. — Люди доверчивее относятся к толстякам. Именно тощие кажутся наиболее вероятными обманщиками. Скажите мне, ваше высочество, кого вы скорее заподозрили бы в измене или заговоре — дородного увальня с пухлыми щеками или тощего, с физиономией как сушеное яблоко? Мог ли славный брат Тук делать пакости? Или, с другой стороны, мог ли быть добродушным толстяком шериф Ноттингема? Разумеется, нет. Прошу вас, пользуйтесь услугами только тучных послов.

Я рассмеялся. (Если бы кто-то услышал наш разговор, то меня могли бы обвинить меня в том, что именно по данному принципу я выбрал Уолси.)

— Уверяю вас, ваше высочество, я не шучу. Люди придают большое значение внешнему виду. Первые впечатления и чувства никогда не забываются. В мире полно тех, кто одарен проницательностью и способен мгновенно составить о человеке определенное мнение. Завистники называют подобные суждения опрометчивыми. Но не это главное. Я слышал, — он встал и подошел ко мне с игривым выражением лица, — что ваше высочество — искусный стрелок. Вы метко стреляете из большого лука. Скажите-ка, разве у вас не бывало удачных дней, когда вы попадали в цель с первого раза?

Я кивнул. Зато в неудачные дни случались сплошные промахи.

— То же самое происходит со многими. Однако прозорливый никогда не ошибается. Причем делает верный вывод с ходу, с первого взгляда.

— Какое отношение ваши слова имеют ко мне?

Мне не терпелось скорее отбарабанить заданный урок и заслужить похвалу Фарра.

— Самое прямое. Во-первых, вам надо развить в себе такие исключительные навыки, какие вы демонстрируете в верховой езде или игре на музыкальных инструментах. Проницательность и быстрота мысли для короля поистине бесценны. Во-вторых, вам надо научиться играючи пользоваться этой способностью, дабы производить на людей именно то впечатление, какое вам будет угодно.

— Как? — изумился я.

Разве это возможно? Ведь мне не удается повлиять даже на мнение собственного отца!

Стивен развернулся и направился к окну. Его походка изменилась, он еле переставлял ноги. Подол его плаща прошелестел по соломе. Остановившись, наставник издал глубокий вздох. Вполне понятно. Ведь начались затяжные ноябрьские дожди, и тяжелые капли стучали по стеклышкам в наборных рамах. Спина Фарра сгорбилась, плечи поникли… Я еще не понимал того, как он стар.

И вдруг, обернувшись, он словно помолодел. Его походка стала почти изящной и легкой, голова горделиво поднялась. Теперь, глядя на него, я сразу забыл о непогоде и вспомнил о летнем солнце.

— Вы поняли? — Фарр остановился передо мной. — Все зависит от поведения, от манеры держать себя. Лицедеи пользуются этим мастерски. Меняя одежду и позы, они играют стариков и молодых, нищих и венценосцев. Все очень просто: король должен выглядеть по-королевски.

Он сел рядом со мной, бросив взгляд на дверь.

— А сейчас, к сожалению, его величество придет проверить, насколько успешны наши занятия.

Казалось, посол пребывал в замешательстве от того, что только что рассказал мне, и ему хотелось, чтобы я забыл об этом как можно скорее.

— Вы выучили заданный мной урок? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Я посмотрел на камин. Пальцы у меня совсем закоченели, и мне захотелось подбросить в топку пару поленьев. Но дров больше не осталось. До Нового года отец разрешал сжигать в день не больше шести поленьев, вне зависимости от капризов погоды. Я подул на руки, согревая их.

— Начну с Франции. Там живет шестнадцать миллионов человек. Это самое сильное государство в Европе. Когда мой отец был там в изгнании, Бретань считалась независимым герцогством. Но в тысяча четыреста девяносто первом году, после женитьбы короля Карла Восьмого на Анне Бретонской, оно стало частью Франции. Французы — наши враги. Наш король Генрих Пятый покорил почти всю Францию…

— Не всю, ваше высочество, — поправил Фарр.

— Примерно половину, — признал я. — И его сына короновали в Париже как государя Франции! А я должен воевать с ним, чтобы восстановить наши владения!

Он снисходительно улыбнулся.

— Много ли англичан живет в нашем королевстве?

— Три миллиона. Нет, даже три с половиной миллиона!

— А во Франции, ваше высочество, шестнадцать миллионов.

— Разве дело в количестве? Один англичанин стоит двадцати французов! Они боятся нас. Должно быть, французские матери пугают своих детей les Anglais![12]

— Но ведь и английские матери пугают детей сказочными чудовищами.

— В наших владениях по-прежнему находится Кале, — настойчиво возражал я.

— Надолго ли? Для нас это невообразимо далекий аванпост.

— Но он часть Англии. Нет, я намерен добиться своего наследства! И вновь завоевать Францию.

— Вы опять начитались Фруассара[13], ваше высочество?

— Вовсе нет! — воскликнул я.

Но он понял, что я солгал. Я обожал хроники, повествующие о рыцарях, прекрасных дамах и сражениях, и зачитывался ими зачастую до поздней ночи, когда мне давно следовало спать.

— Разве что слегка освежил память, — покаянно добавил я.

— Вы перестарались. Не забивайте голову подобными историями. Они глупы и, более того, опасны и старомодны. Английский король, который попытается завоевать Францию в наше время, будет рисковать не только жизнью и казной, ему грозит осмеяние. Первые два обстоятельства можно пережить. Но третье — никогда. А теперь скажите, вы выучили общую карту Европы?

— Да. Французы проглотили Бретань и набросились на Бургундию. Император Максимилиан начал…

— Какой император?

— Священной Римской империи.

— Каковая не является ни священной, ни римской, — весело дополнил он.

— Да. Она просто объединяет германские герцогства и другие королевства и земли.

— Однако формально под властью Максимилиана находится двадцать миллионов подданных.

— Которых ничто не объединяет, — заученно повторил я.

— Точно. — Он довольно улыбнулся. — А как дела в Испании?

— Фердинанд и Изабелла выгнали мавров, и страна вновь стала христианской. У них десять миллионов подданных.

— Очень хорошо, принц Генрих. Я вижу, что вы выучили задание, несмотря на увлечение Фруассаром.

Мой учитель подался вперед и шутливо похлопал меня по плечу.

— Далее обсудим планы Фердинанда и историю папства. Папа Юлий играет в ней важную роль, как вы понимаете. Похоже, он буквально следует словам Христа: «Не мир пришел Я принести, но меч»[14]. Прочтите дальше те записи, что я выдал вам, и проанализируйте все депеши из красного портфеля. В них отражены годы моей службы во Франции.

Фарр поднялся с церемонным видом. Он явно показывал, что наш урок подошел к концу, но я догадался, что наставнику просто стало очень холодно. Огонь в камине почти догорел, и наше дыхание оставляло в воздухе облачка пара.

— Забыл сказать, — добавил он. — Завтра день святого Мартина, и поэтому обычные дневные уроки отменяются.

Я огорчился. Какой бы теме ни посвящались наши занятия, их постоянно прерывали церковные праздники, коих в году насчитывалось больше сотни. Почему нельзя воздать дань памяти святым, просто сходив к мессе? Почему в их честь все должны еще и бездельничать?

— И еще, ваше высочество… передайте, пожалуйста, ее величеству, как порадовало меня известие о том, что в семье короля ожидается прибавление. Молю Бога о благополучном разрешении королевы от бремени и рождении нового здорового принца.

Он поклонился и ушел, спеша вернуться в теплые уютные комнаты. А мне пора привыкнуть к другой обстановке… Я все равно не смог бы расспросить его как следует, если бы он задержался. Не подобало спрашивать учителя, почему он знал то, чего не знал я. Ни отец, ни мать пока не сообщили мне о радостной новости. Почему?

Я подошел к окну. Дождь сменился мокрым снегом, налипавшим на стены и стекла. Снежинки без помех проникали сквозь щели в плохо пригнанных рамах и таяли на подоконнике.

Окно выходило не в сад, а на сараи и сточные канавы. Я ненавидел эти уродливые строения, соседствующие с дворцом, но больше всего — смердящую внизу клоаку. Если я стану королем, то прикажу закрыть ее. Если я стану королем…

Выпавший снег уже покрыл землю, засыпав крыши и смягчив их убогость. Но краше они не стали. Время делает белыми и гладкими даже бренные останки, но не придает им привлекательности.

Пробирающий до костей холод вынудил меня отойти от окна к угасающему огню камина.

VII

Слова Стивена Фарра подтвердились. Королева, моя мать, ждала ребенка. Она разрешилась от бремени в феврале 1503 года, на Сретение, но очередной наследник английского престола так и не увидел свет. У королевы родилась мертвая девочка. А спустя девять дней, в свой тридцать седьмой день рождения, умерла она сама…

Даже сегодня я лишь вскользь говорю об этом, чтобы не завязнуть в воспоминаниях и не дать волю… ярости… или скорби? Не знаю… Возможно, и тому и другому.

* * *

Страна погрузилась в долгий траур, целыми днями резчики в поте лица трудились над традиционным погребальным изваянием, которое устанавливалось на катафалк. Требовалось создать точную копию, чтобы она могла предстать перед толпой, словно живая, в королевской мантии и мехах, когда похоронная процессия будет проезжать по улицам Лондона из Тауэра, где умерла моя мать, в Вестминстер, где ее похоронят. Народ должен вновь увидеть свою славную королеву и запомнить ее образ. Последнее впечатление также считалось очень важным. Я хотел сказать об этом Фарру.

Но мне-то больше не суждено увидеть ее! Никогда, никогда, никогда… Взглянув на деревянную статую, я возненавидел ее, она казалась почти живой, тогда как на самом деле жизнь моей матери прервалась… Мастера отлично справлялись с таким заказами. Особенно когда им приходилось работать с посмертной маской, а не с живой натурой. Но ведь ей было всего тридцать семь, и казалось немыслимым, что в столь молодые лета пора служить образцом для погребальной статуи. Нет, нет, слишком рано…

* * *

Ночью я услышал рыдания короля. Но он ни разу не зашел ко мне, не попытался разделить со мной горе. Так же как не желал видеть, как мне больно. Отец ограничился кратким объявлением о том, что мы все должны отправиться на похороны.

* * *

Этот день выдался морозным и туманным. Солнце так и не появилось, оно скрывалось за голубой дымкой. Земля словно погрузилась в вечные сумерки. В Лондоне на улицах зажгли факелы, и мимо них от Тауэра к Вестминстеру под приглушенный бой барабанов медленно продвигалась похоронная процессия. Впереди выступали три сотни лейб-гвардейцев, за ними ехал запряженный восьмеркой черных лошадей катафалк, обитый траурной тканью, своеобразная посмертная колесница высотой около двадцати футов. На крыше ее возвышалась ужасная (на мой взгляд) статуя улыбающейся королевы, облаченной в церемониальный наряд. За одром следовали тридцать семь призрачных, как туман, фигур — молодые женщины в белых одеждах, которые несли белые свечи. Позади шло наше семейство: король, Маргарита, Мария и я.

Испытание этим не ограничилось. В Вестминстерском аббатстве мне еще пришлось выдержать заупокойную мессу и надгробную речь. Катафалк установили в дальнем конце церковного нефа, где он дожидался ужасной завершающей части: погребения.

По-моему, погребальную службу проводил Уорхем; хотя точно не помню. А вот панегирик произнес молодой мужчина. Тогда я увидел его впервые.

— В память королевы я сочинил элегию, — заявил он, — и, с вашего милостивого дозволения, хочу прочесть ее. — В его голосе странно сочетались повелительность и кротость.

Король сухо кивнул, и тот начал читать. В его стихах сама королева прощалась с нами, что вызвало у меня глубочайшие страдания — ведь при жизни она ничего такого не говорила, ей не удалось проститься со мной. И поэт, видимо, пытался исправить упущенное, словно знал об этом. Но откуда?

Adieu![15] Мой дорогой супруг и господин земной!

Отныне вам вверяю я любви наш дивный сад,

Где годы брачные прошли в гармонии мирской,

И завещаю вам хранить с любовью наших чад;

Смирите строгий взор отца, и щедрою душой

Вы одарите за меня их материнской лаской,

Дабы, покинув мир земной, я обрела покой.

Adieu, лорд Генрих, и adieu, возлюбленный сын мой, — Да укрепит Господь ваш дух и ниспошлет вам славу…

* * *

Каким-то непостижимым образом от одного его вида и голоса я обрел удивительное успокоение. Причиной тому послужили не слова элегии, а проявление всеобъемлющего понимания и сочувствия. Их, вероятно, я встретил впервые в жизни.

— Кто это? — спросил я, склонившись к Маргарите, которая обычно знала имена и титулы.

— Томас Мор, — прошептала она, — адвокат.

* * *

В тот вечер, собираясь ложиться спать, я чувствовал себя как никогда ослабевшим и усталым. Давно стемнело. Скудный дневной свет уже иссяк, когда мы покинули аббатство.

Возле моей кровати стоял ароматный поссет[16]. Я улыбнулся. О нем, наверное, позаботилась няня Льюк, она по-прежнему не забывала меня, хотя я уже вышел из-под ее опеки. Я взял кубок. Напиток был еще теплым. В нем явственно присутствовали мед, вино и какие-то травы…

Я уснул. И увидел странный сон. Мне приснилось, что я играю в глубине Элтамского сада и ко мне идет королева, улыбающаяся и здоровая, как во время нашей последней встречи. Она протянула ко мне руки.

— Ах, Генрих! — воскликнула она. — Я так рада, что вы будете королем!

Она наклонилась, чтобы поцеловать меня. Я вдохнул розовый аромат ее духов.

— И красивым королем! Таким же, как мой отец! У вас родится дочь, вы, следуя его примеру, назовете ее Елизаветой…

Я расправил плечи и, по волшебству сна, вдруг оказался гораздо выше матери, гораздо старше ее, хотя сама она почти не изменилась.

— Останьтесь со мной, — попросил я.

Но ее фигура начала таять или удаляться… Я не понимал, что происходит. Мой голос сорвался на отчаянный крик:

— Пожалуйста!

Но ее облик уже странным образом изменился, и матушка обрела черты незнакомой женщины с бледным овальным лицом. Я услышал ее шепот:

— Королям надлежит вести себя по-королевски.

Она истерически расхохоталась. А потом исчезла.

Я проснулся с колотящимся сердцем. На мгновение мне показалось, что в спальне кто-то есть. Я отвел в сторону край полога.

Никого и ничего, кроме шести светлых квадратиков, нарисованных лучами лунного света, которые проникали через разделенное рамами окно. Но ощущение того, что мать рядом, сохранилось…

Я опять откинулся на подушки. Неужели она действительно приходила ко мне? Нет. Она умерла. Умерла. Сегодня ее опустили в могилу. Позднее отец воздвигнет на том месте памятник. Так он сказал.

Понимая, что никто не услышит и не остановит меня, я заплакал… С этими слезами закончилось и мое детство.

VIII

Очередная перемена в моей жизни совпала с достижением зрелости. И это было весьма кстати.

Покинув Гринвич, мы переехали в шикарный, заново выстроенный отцом Ричмондский дворец, где намеревались провести несколько месяцев, дожидаясь теплых дней и уделяя должное внимание государственным делам. Всякий раз, приезжая в Ричмонд, я замечал нечто новое. Сейчас я увидел отполированные деревянные полы, настеленные по приказу отца. Я счел его решение превосходным. Да и новые стенные панели, скрывшие старомодную и грубую каменную кладку, придавали покоям очень уютный вид. Все это скрасит нам ожидание весны.

Голые ветви деревьев еще коченели на морозе, когда отец вызвал меня к себе в рабочий кабинет — так он называл небольшой, облицованный деревянными панелями альков. Там был и камин, хотя огонь в нем, как обычно, еле тлел. Я всегда потеплее одевался, когда получал сообщение, что король желает видеть меня.

Услышав, что я вошел, он едва кивнул. Все его внимание сосредоточилось на ворохе документов, разбросанных по старому поцарапанному столу. Понять, для чего он предназначен, было бы трудно, если бы не стоящий на нем письменный прибор. Я молча ждал, когда отец соблаговолит заметить мое присутствие.

— Очередные жалобы проклятых бродяг! — наконец неодобрительно проворчал он и, тряхнув головой, взглянул на меня. — А что на сей счет думаете вы? Более того, что вам известно об этом?

— О чем, сир?

— По поводу этих законов о бедных!

— Каких именно?

Законов о бедных у нас хватало с избытком.

Король поднял руку и показал на свое ухо.

— Тех, что пресекают деяния шарлатанов и гадалок? После второго нарушения им отрезают ухо. А после третьего они вовсе лишаются ушей.

Мне вспомнилась валлийская гадалка на свадебном пиршестве Артура. Интересно, удалось ли ей избежать наказания? Отец тем временем продолжал:

— А если прорицатель имеет духовный сан и заявляет, что он свидетель божественных откровений? Как быть тогда?

— Все будет зависеть исключительно от того, какова суть его прозрений, — ответил я саркастически.

Король одобрительно кивнул.

— Вы удивляете меня, — добавил он язвительно. — Я мог бы подумать…

Его прервал чиновник, прибывший из ближайшего городка. По вторникам — а сегодня как раз был вторник — отец, разбирая государственные дела, обычно устраивал прием посетителей.

Посланец явился не с пустыми руками. Он притащил с собой большую разорванную сеть и с несчастным видом развернул ее. Очевидно, государю полагалось понять все без слов. Однако он сурово спросил:

— В чем дело?

— Ваша милость, взгляните, в каком плачевном состоянии эта ловчая сеть!

— Она подходит для ловли крупных птиц, скажем, канюков. Неужели канюки повадились воровать овес с ваших полей?

— Ваша милость, нам нужны новые сети. Когда мы сеяли в прошлом году…

— Так купите их, — резко перебил его отец.

— Мы не можем! По закону каждый город должен производить надлежащие сети для ловли грачей, ворон и клушиц. Но налоги-то выросли… Нам не под силу заплатить охотникам за воронами даже обычную цену и…

— Господи боже мой! — Король вскочил, гневно вращая глазами. — Кто впустил сюда этого нищего?

Посетитель закутался в свою старую сеть.

— Да, нищего бродягу! — взревел отец.

Я поразился, как громко он может кричать при желании.

— А есть ли у тебя такое право? Где твоя лицензия на сбор подаяния? Пора приобрести ее, раз ты попрошайничаешь вне пределов твоего города. Уж не надеешься ли ты, что сам король раскошелится на ваши дрянные сети? Налоги платят все мои подданные! Видит Бог, вы совсем разбаловались из-за многолетних поблажек…

Проситель съежился под раскинутой сетью, словно прачка, собравшаяся стирать белье перед грозой.

— Да, ваша милость…

— Пополни свою нищенскую суму! — возмущенно добавил король, бросив ему какую-то монету.

Когда проситель удалился, государь спокойно сказал:

— А что наш закон говорит о милостыне?

— Если кто-то дает милостыню в неположенных местах, то его следует оштрафовать на сумму, десятикратно превышающую размер данной милостыни.

Король одарил меня сияющей улыбкой — так обычно улыбалась его мать, когда мне удавалось успешно проспрягать по ее заданию неправильный латинский глагол.

— Значит, вы знаете этот закон. И будете следовать ему? Не забивая себе голову чепухой об этом бедняке или о золотом веке, когда все мы, подобно дружному хороводу пастушков и пастушек, станем плясать на деревенских лугах, украсившись ловчими сетями? — Он отвернулся. — Такие мысли естественны в юные годы… Меня тоже когда-то посещали идеи… Сколько лет вам нынче?

— Одиннадцать, сир.

— Одиннадцать… — Взгляд его стал рассеянным. — В свои одиннадцать лет я прозябал в йоркистской тюрьме. А через два года обстоятельства изменились, и бедный полоумный Генрих Шестой… мой дядюшка, как вы помните, вновь оказался на троне. А другой мой дядя, сводный брат Генриха Джаспер Тюдор, привез меня в Лондон. Безумец увидел меня и сказал то, что мог услышать весь ближний круг: «Безусловно, именно ему мы и наши противники должны будем смиренно передать трон». Дядюшка Генрих был святым, но умалишенным. Пророчество? Следовало ли наказать его?

Я учел недостаток моего предыдущего утверждения по этому поводу и попытался исправиться:

— Очевидно, это зависит как от положения прорицателя, так и от сути его откровения.

Отец кашлянул… но не из вежливости, то был надсадный, мучительный кашель. Почему король упорно отказывается обогревать свои покои?

— Прошу извинить меня, — сказал он, удаляясь в нишу своего рабочего кабинета.

Там находилась прекрасно обустроенная уборная — очередное новшество Ричмондского дворца. Здесь его величество мог спокойно облегчиться. В нише стоял шикарный, похожий на трон мягкий стул, обитый бархатом. А рядом — истинно королевского вида огромный оловянный горшок. Его опорожняли по утрам, как и любой подобный сосуд, который держали в спальне для отправления нужды. (Как говорят французы: vase de nuit[17].) Отвернувшись, король застыл над ним на целую, казалось, вечность, продолжая при этом повелительно наставлять меня на путь истинный.

Уилл:

Став королем, Генрих во всем старался превзойти своего отца, и особенно в данной области. Он завел поистине божественное «личное седалище» (так он величал его), обитое подушками из гусиного пуха, богато украшенное, усыпанное самоцветами. Сидеть на нем, наверное, было несказанным наслаждением. Как Гарри умудрялся посещать его всего лишь раз в день (разумеется, если не страдал желудочным расстройством), остается одной из его многочисленных загадок. Я с удовольствием проводил бы там по полдня.

Помнится, несмотря на мои фривольные замечания, Гарри чертовски привередливо относился к таким делам. Он никогда не позволял мне отпускать шуточки на тему данных естественных процессов (обидный запрет для шута) и не разрешал пользоваться добрыми старыми глаголами вроде «отливать» или «пердеть» и даже словом, которое, по его выражению, «рифмуется с бревном».

Генрих VIII:

— Я пригласил вас сюда не для того, чтобы болтать о ловчих сетях или о полоумном Генрихе Шестом, а для обсуждения матримониального вопроса, — заявил король.

Его голос еле слышался из-за трубных звуков, сопровождавших отправление естественных надобностей. Однако, вернувшись в кабинет, отец убедился, что мои глаза почтительно опущены.

— Брачные узы! — веско произнес он, приводя в порядок одежду. — Вот что крайне важно в нашем нынешнем положении.

Его тонкие губы изогнулись в чопорной скупой улыбочке, которую он позволял себе, когда полагал, что изрекает мудрые мысли.

— Маргарита завоюет то, что не смогут завоевать армии.

Он только что сговорился о браке моей сестры Маргариты с королем Шотландии Яковом IV. Она выйдет замуж за Стюарта, достигшего средних лет, но вполне здорового, и волей-неволей отправится жить в варварскую северную страну. Англию и Шотландию свяжет родство правящих домов.

Отец взял со стола какое-то письмо.

— Я получил также… интересное предложение. От Фердинанда и Изабеллы. Они пожелали, чтобы вы женились на их дочери Екатерине.

Я пытаюсь сейчас припомнить, что почувствовал вначале. Да, меня охватили ужас и желание уклониться. Но их быстро сменила радость.

— На вдове Артура?

— А разве у Фердинанда и Изабеллы есть еще одна дочь с таким именем?

— Но она ведь уже… она была…

— Папа может дать разрешение. Тот брак не будет помехой. Порадует ли это вас, сын мой?

— Да, — выдохнул я, не смея пока думать о глубине моей радости.

— Я тоже буду весьма доволен. Ибо вновь укрепится наш союз с Испанией. И увеличится приданое… Женщина согревает постель, а деньги — душу. Разумнее всего заполучить супругу с прибылью.

И король бросил короткий взгляд в мою сторону.

Его слова вызвали у меня отвращение. Он оскорбил мою мать, на которой, без сомнения, женился вовсе не ради пополнения казны.

— Возможно, — с трудом выдавил я.

— Тогда я договорюсь об обручении. А теперь вам лучше удалиться и оставить меня на расправу яростным жалобщикам, нищим ловцам птиц.

С раздраженным видом он вернулся за рабочий стол и жестом велел страже впустить очередного просителя.

* * *

Я ушел с большим удовольствием. У меня уже давно сосало под ложечкой от голода, а отец, насколько я знал, никогда не ел до самого вечера. Вернувшись в свои покои, я попросил принести немного хлеба с сыром, эля и, в ожидании завтрака, принялся беспокойно слоняться взад-вперед. Из головы не шло отцовское предложение. Взялся было за лютню, однако не смог сыграть ничего путного. Потом мое внимание привлек раскинувшийся за окнами дворцовый сад. Изломанные ветви деревьев чернели на фоне белоснежного покрывала.

Тихий шорох заставил меня повернуться, и я увидел пажа с нагруженным подносом. Взяв его, я сел за свой рабочий столик и подкрепился. С недавних пор сыр мне стали подавать не твердый и сухой, а исключительно вкусный, золотистый и сочный. Темный эль явно достали из холодных погребов. Я быстро прикончил все до крошки. Всегда с жадностью поглощая еду, я все равно оставался тощим, только упорно тянулся вверх. Линакр, один из отцовских лекарей, говорил, что это вызвано моим ускоренным ростом. Он сказал еще, что в процессе роста кости могут болеть. За прошлый год я вымахал на целых пять дюймов и уже стал выше короля: мне совсем немного осталось до шестифутовой отметки.

Близилось мое любимое послеполуденное время, когда живущие при дворе юноши и молодые пажи собирались в большом Рыцарском зале (еще одно новшество) для занятий военными искусствами. Решив, что эти тренировки не представляют опасности, король неохотно позволил мне участвовать в них.

С ноября по март юные отпрыски знатных родов не покидали дворцовых покоев. Единственное утешение доставляли такие сборища, проходившие очень шумно и беспорядочно. Я был самым юным среди всех: остальным исполнилось от четырнадцати до девятнадцати лет. Благодаря физическим данным и врожденной ловкости я никоим образом не проигрывал им по малолетству, хотя дело обстояло сложнее из-за моих королевских кровей. Поначалу ко мне относились настороженно и сдержанно (опасаясь высоких титулов), но всяческие сложности, как обычно и бывает в молодежном кругу, исчезли после близкого знакомства. Да, все знали, что я стану их королем, но во время наших шумных игр (не могу придумать более подходящего слова), по-моему, все начисто забывали о церемониях. Я же на тренировочных турнирах никогда не испытывал иных чувств, кроме стремления как можно лучше проявить свои способности перед старшими.

Уилл:

Вероятно, ты, Гарри, действительно не испытывал иных чувств, но я уверен, что с тобой изрядно «церемонились». Ознакомление с этой страницей дневника огорчило меня. Мне даже в голову не приходило, насколько наивным был принц, коль скоро убедил себя в том, что окружающие могут забыть о его положении! Удивительно, что с такого раннего возраста человеку свойственно поддаваться самообману. Безусловно, товарищи Гарри отлично понимали, с кем состязаются, и легко проигрывали будущему королю. Клянусь Богом, те зимние детские турниры немало способствовали их придворной карьере в следующие два десятилетия.

Генрих VIII:

На занятия собиралось около дюжины юношей. Самым старшим был Чарлз Брэндон, тот парень, с которым я познакомился у ворот Шина. Ему уже минуло девятнадцать лет, но теперь наша разница в возрасте казалась не столь большой. В отличие от остальных Чарли привез в Лондон не его отец. Он погиб, сжимая штандарт с тюдоровским драконом, в той самой битве при Босворте, где Генрих VII отвоевал корону у Ричарда. Победитель не мог наградить геройски павшего знаменосца и вместо этого приблизил ко двору его сына, взяв на себя заботу о сироте. Таким образом, нас связала не только личная симпатия, но и в какой-то мере семейные узы.

Николасу Карью исполнилось шестнадцать. Будучи отменным красавцем, он очень любил наряжаться, заявляя, что крайне важно быть au corant[18] французской моды. Он обручился с сестрой Фрэнсиса Брайена, своего лучшего друга и сослуживца, также страстного поклонника французского стиля. Они вечно обсуждали, кто во что одет, и спорили о том, какие перья заменят меховую отделку головных уборов. Молодые люди имели склонность скорее к балам, нежели к военным искусствам, и, вероятно, поэтому Фрэнсис Брайен в дальнейшем лишился глаза на рыцарском поединке. Он прямо-таки наткнулся на копье противника. Зато впоследствии щеголял в украшенной драгоценными камнями глазной повязке.

Эдвард Невилл, ровесник Николаса, принадлежал к одному из самых влиятельных родов северных графств и в отличие от Брайена и Карью увлекался полевыми играми. Мы с Невиллом были весьма похожи, так что издали нас даже путали. Позднее это породило абсурдный слух о том, что он мой незаконнорожденный сын. Весьма интересная мысль, учитывая, что он старше меня почти на пять лет.

Пятнадцатилетних Генри Гилдфорда и Уильяма Комптона ничто не интересовало, кроме чтения военной истории и жаркого обсуждения планов вторжения во Францию. А Томас Уайетт, сын одного из королевских советников, был еще моложе меня. Он родился в Кенте[19] и, подобно мне, провел детство в загородных замках. Томас писал стихи с раннего возраста, хотя никогда не показывал мне своих первых опытов.

Уилл:

Чему вам следовало бы порадоваться. Ведь одной из героинь уайеттовских пасторалей в Кенте стала Анна Болейн… Вероятно, с ним она впервые познала восторги любви. Какая знаменательная честь. Позже он посвятил ей много нескромных стихов, которые благоразумно утаил от Гарри.

Генрих VIII:

Когда я в тот день спустился по лестнице в Рыцарский зал, большинство моих приятелей уже натягивали защитные жилеты. Значит, сегодня у нас будут уроки фехтования и, наверное, занятия по рукопашной борьбе.

Брайен и Карью пришли следом за мной, притащив большую черную штуковину, которую опустили на пол с громким лязгом.

— Поглядите-ка! — хором крикнули они. — Вот вам новые итальянские доспехи!

Мы тут же бросились смотреть. Все, кроме Брэндона. Он стоял, скрестив на груди большие сильные руки.

— Где вы их взяли? — спросил он.

— Да просто стащили, — ответил Карью.

— Ничего подобного, — возразил Брайен. — Мы лишь позаимствовали их. У одного рыцаря. Он прибыл с петицией к королю и как раз снял их в караулке, а сам отправился на аудиенцию.

— Отнесите обратно, — потребовал Чарлз.

— Да пожалуйста, — хором отозвались друзья. — Нам лишь хотелось, чтобы вы поглядели на них. Смотрите, какие украшения…

— Я сказал, верните на место! — взревел Брэндон.

Карью взглянул на меня с мольбой, чего я как раз и опасался. Однако это должно было произойти рано или поздно…

— Да. Отнесите, — проворчал я.

Мне не нравилось решать подобные споры.

— Только если вы пообещаете учредить ваш личный арсенал, когда станете королем. Должен же быть хоть один такой в Англии.

— Ну ладно! — в замешательстве пробормотал я.

Они подхватили доспехи и нехотя потащили их вверх по лестнице.

Позже, когда Комптон и Брайен сражались врукопашную на набитых соломой тюфяках, я подошел к Брэндону.

— Спасибо, — тихо произнес я, — за то, что вы сказали им. Я не осмелился.

— Однако именно вас они послушались, — ответил он, пожимая плечами. — Вам лучше привыкнуть к этому, ваше высочество.

Глухой тяжелый удар. Брайен склонился над упавшим на спину Комптоном. Теперь на поединок вышли Невилл и его напарник. Спертый воздух, в котором ощущался душок вчерашнего ужина, вдобавок пропитался запахом пота от напряженных тел.

Близился вечер. Слуга только что пришел, чтобы зажечь факелы. Скоро наши игры должны закончиться, и мне придется опять торчать одному в своих покоях.

Я глянул на окружавших меня парней. Что и говорить, привлекательные здоровые молодые мужчины! Некоторые уже обзавелись невестами, и почти все успели познать женщин. Они иногда упоминали об этом, небрежно, желая показать, что эти радости далеко не внове для них. Подобно первому причастию, такого события долго ждут и много размышляют о нем впоследствии. Но когда оно происходит, человек обычно спокойно заявляет: «Я приобщился к своему Создателю». Именно так Брайен, Комптон и Карью отзывались о своих отношениях с женщинами.

Уилл:

Как нравится Гарри находить духовные сравнения для любовных связей! Причастие — вот уж поистине близкое понятие!

Генрих VIII:

Зато в уединении я мог помечтать о Екатерине. Мне предстояло обручение. Хотя пока нельзя было никому рассказать об этом. И я задумался: когда же будет моя свадьба?

* * *

Официально нас обручили спустя три месяца, уговорившись, что свадебные торжества отложат, пока мне не исполнится четырнадцать.

Церемония обручения в резиденции епископа Солсбери на Флит-стрит состоялась в июне, холодном и дождливом на редкость. Садовники утверждали, что такая погода отлично подходит для цветов, и действительно — цветение в тот год продолжалось удивительно долго. Я и отец должны были встретиться с невестой, английскими и испанскими адвокатами непосредственно в епископском доме. Участники обеих сторон поехали туда верхом по разным улицам Лондона. А на месте пришлось делать вид, что мы с Екатериной незнакомы.

По правде говоря, я не видел ее с тех пор, как они с Артуром уехали из столицы в Ладлоу. Она переболела той же лихорадкой, что сгубила ее супруга, и даже не присутствовала на похоронах, не успев оправиться от болезни и вовремя вернуться в Лондон. А по возвращении ее поселили в особняке на широкой открытой набережной Стрэнда, что соединяла Вестминстер с городским центром. Этот дом называли Дарем-хаус. Там Екатерина и жила в окружении испанской челяди — говорила по-испански, носила исключительно испанские платья и питалась испанскими блюдами. Сперва все надеялись, что она носит под сердцем ребенка Артура, но вскоре выяснилось, что мечты короля были тщетными. Принц умер, не оставив наследника.

И теперь мне предложили объедки с Артурова стола. В тот дождливый июньский день, через год с небольшим после кончины брата, я отправился заявить о своих претензиях на этот лакомый кусочек.

* * *

Королевский баркас причалил к пристани возле монастыря доминиканцев. Там нас ожидали лошади, и от Стрэнда мы поскакали по расхлябанной дороге к Флит-стрит, столь же грязной, размытой, мрачноватой улочке, ведущей к центру столицы. Большую часть пути мы проделали по малолюдным окраинам Лондона. Путешествие оказалось малоприятным, и, словно в довершение наших бед, закрапал мелкий дождик.

В епископском доме нас препроводили в небольшой зал, где уже сидели в ожидании Екатерина с законниками. Духота усугублялась запахами мокрой шерсти и множества людей, набившихся в тесное помещение. Адвокатов, привлеченных к церемонии обручения в качестве законоведов и свидетелей, собралось так много, что, казалось, здание расположенных поблизости Судебных иннов должно было опустеть. Причем все они, подобно огромной стае мартышек, жестикулировали и тараторили, подняв жуткий гвалт.

Екатерина скрывалась где-то среди них, но через мгновение я увидел ее. Когда затих шум ученых споров и скрип перьев по пергаменту, мою невесту вывели вперед и велели нам с ней встать рядом.

«Какая она маленькая», — отметил я про себя.

Ведь в отличие от меня принцесса совсем не выросла.

«Как же она прекрасна», — посетила меня вторая мысль.

Екатерине уже минуло семнадцать лет, и ее красота достигла расцвета. После кончины Артура она жила столь уединенно, что все успели забыть о ней, и ни слухи, ни легенды о ее неповторимой прелести не касались моего слуха. Но ее возвращение… Ах, какие воспоминания оно оживило!

Мы стояли бок о бок в напряжении и неловком смущении. Королевский адвокат передал брачные документы в руки нашего епископа и испанского адвоката. Далее мы с Екатериной, не глядя друг на друга, послушно повторили за епископом священные клятвы, длинные обеты на латинском языке. И поставили подписи на нескольких бумагах.

Обручение завершилось, почтительные законники незамедлительно развели нас в разные стороны. Жениху и невесте не полагалось разговаривать до тех пор, пока они не окажутся на супружеском ложе. Но до того оставалось ждать два года. Резиденцию епископа мы покинули через разные двери, так же как вошли.

Отец обратился ко мне только тогда, когда мы удалились на безопасное расстояние, на борту неповоротливого баркаса, что вез нас в Гринвич, на другой берег Темзы. Хмурое небо отражалось в спокойной реке. Вода была неприятного бурого оттенка. Мимо то и дело проплывал всякий мусор. Похоже, народ считал реку личной клоакой, несмотря на указ, запрещающий «бросать в Темзу любые старые вещи и отбросы, отравляющие и загрязняющие ее воды в Лондоне и его окрестностях». Я заметил медленно влекомый течением и опускающийся на дно труп собаки. Когда я стану королем, то обязательно позабочусь о надлежащем уважении к нашей реке.

— Вы понимаете, — внезапно произнес отец почти шепотом, чтобы гребцы не могли его услышать, — что вам не следует так или иначе общаться с принцессой. Пусть она остается с испанцами в своем особняке.

— Но ведь мне, несомненно, следует посылать ей памятные подарки, писать…

— Вы болван! — гневно воскликнул он, скривив рот. — Неужели вы считаете себя ее поклонником? Подарки! — Король презрительно фыркнул. — Никаких подарков и писем. Ничего. Забудьте о ее существовании.

— Но… почему?

— Потому что договор об обручении заключен лишь на бумаге. Я сомневаюсь, что свадьба вообще состоится.

— Тогда зачем мы провели церемонию? К чему все эти долгие переговоры?

— Они ничего не значат. То, что одобрено на одной церемонии, на другой можно отменить. Уверен, что вам сие известно! Это едва ли не главное правило королевской власти. Мы устроили официальное обручение лишь для того, чтобы выиграть время и показать испанцам наши добрые намерения.

— Каковые на самом деле не являются ни добрыми, ни благими, ни честными…

Мимо нас, кружась в пенном водовороте, опять проплыло дохлое животное. От него шел мерзкий запах. Все казалось мне прогнившим: река, воздух, да и сам отец. Все, кроме принцессы.

— Испанцы обманули нас с приданым. Ваше обручение основано на обманных маневрах и ложных толкованиях. И я сомневаюсь в том, что дело завершится к взаимному удовлетворению. Более того, как я уже сказал, до свадьбы вряд ли дойдет.

— Неужели принцесса… согласилась… на такое жульничество?

— Она ничего не знает. Лишь делает то, что ей велят. Как должно поступать и вашему высочеству.

Я до боли в пальцах стиснул резные перила.

Мне не хотелось подчиняться подобным приказам.

IX

Но ничего другого не оставалось. Отцовские распоряжения приходилось выполнять. Я не мог отправить весточки Екатерине, ведь кто-то должен был стать моим посыльным, однако королевские слуги не осмеливались нарушать волю короля. Должен признать, что такая преданность произвела на меня впечатление. Отцу верно служили.

* * *

Близился мой четырнадцатый день рождения, но никто даже не вспоминал о предстоящей свадьбе. Вместо этого я готовился к скромному празднованию по случаю достижения дееспособного возраста. (Говоря дипломатическим и официальным языком, в четырнадцать лет уже разрешалось подписывать документы, жениться и вступать в права наследования, если, конечно, имелось само наследство.)

Хотя до самого того дня, до двадцать восьмого июня, я еще считался ребенком, и со мной именно так и обращались.

Накануне вечером отец вызвал меня и безапелляционным тоном велел мне переодеться и быть готовым к поездке в город. Он не стал объяснять, куда именно мы отправляемся и почему в столь позднее время.

Выехали в сумерках. В июне они тянутся долго, тьма сгущается не раньше десяти. Проезжая по Лондонскому мосту, мы обнаружили, что жизнь здесь течет более оживленно, чем днем. По обеим сторонам тянулись ряды двухэтажных домов, и в полумраке улица между ними превращалась в место развлечений и приятного досуга. Взрослые отдыхали на лавках, а дети играли или рыбачили прямо с моста. Мне показалось, что все они знают друг друга. Именно это поразило меня более всего. Здесь жило много народа, огромное количество семей, и все они запросто общались между собой.

В наших кругах о таком повальном дружелюбии не могло быть и речи. Двор, конечно, тоже опутывали родственные связи — к примеру, глава семейства служил в личных покоях короля, его жена исполняла обязанности камеристки королевы, а их дети числились в пажах или фрейлинах. Они имели право жить во дворце, чем обычно и пользовались, и в общей сложности там проживало около двух сотен семей. Но они сторонились друг друга, и между ними не завязывалось теплых дружеских отношений, какие я подметил тем июньским вечером у обитателей Лондонского моста.

Мы петляли по лабиринту улиц в самом сердце столицы. Дома лепились один к другому, и в каждом из них наверняка ютилось не менее двух десятков жителей, судя по толпам гуляющих горожан. Они праздновали окончание трудового дня и благодаря медленно увядающему фиалковому свету могли веселиться еще несколько часов.

Повернув на запад, мы миновали собор Святого Павла и выехали из города через Ладгейт, и тогда я понял, куда мы направляемся. Мы пересекли мостик над зловонной и застойной речонкой Флит и вскоре остановились возле особняка епископа Солсбери.

Уже почти стемнело. Король спешился и велел мне последовать его примеру. Перед самым входом в дом отец сжал мое плечо и резко сказал:

— Сейчас вы сообщите епископу, что прибыли к нему, дабы законно опротестовать ваше обручение с принцессой Екатериной. Вы поясните, что муки совести побуждают вас подписать новые документы.

— Да, — глухо произнес я.

Значит, отец вознамерился обеспечить два пути: открытое обручение и тайное отречение. Дела с приданым так и не разрешились. Я слышал это от Брэндона. В его присутствии придворные говорили свободно, а он, в свою очередь, рассказывал мне о том, что касалось моих интересов.

Подтолкнув меня вперед, король показал жестом, что я должен сам постучать в дверь. Хозяин проворно распахнул ее; очевидно, они обо всем сговорились заранее.

— Принца терзает сознание того, что он обручился с вдовой брата, — заявил отец. — Он прибыл к вам, дабы облегчить муки совести и успокоить душу.

Прошелестев сочувственным тоном несколько подобающих случаю слов, епископ провел нас в дом. На его письменном столе уже лежали аккуратно разложенные и заблаговременно составленные документы. Под текстами было оставлено место для моей подписи.

— Он очень страдает, — добавил отец, отлично играя свою роль.

— Ах, как печально, — сказал епископ, — и что же мучает вас, сын мой?

Король не репетировал со мной ответы на вопросы. Я понятия не имел о том, что надо говорить, поэтому выпалил правду:

— Мне тяжко думать о том, что принцесса лежала в постели с моим братом! Это невыносимо.

Да, я не покривил душой. Мысль об их соитии терзала меня. Я хотел обладать Екатериной, но изначально и безраздельно. Однако она уже отдавалась другому…

— Наверное, вас мучает возможное кровосмешение… — подсказал епископ. — Ведь сказано же в Писании: «Наготы жены брата твоего не открывай, это нагота брата твоего».

— Не совсем так…

Мне хотелось пояснить, что терзаюсь я не потому, что Артур был моим братом, а по другой причине. Я испытывал бы те же чувства, если бы на его месте оказался любой другой мужчина…

— Он живо интересуется священными книгами, — быстро перебил меня отец. — Ведь он глубоко изучал их, готовясь к духовному сану. Было бы странно, не правда ли, если бы он не стремился к точности их толкования…

— Да. Мерзостен грешник, возлегший с женой брата, — произнес епископ с улыбкой, которая показалась мне неуместной. — Мы успокоим вашу совесть, мой принц.

Приняв величественный вид, он протараторил слова, кои мне надлежало повторить.

— …Питая отвращение… к мерзости… союза с вдовой нашего возлюбленного брата…

Затем он подсунул мне перо и указал на бумаги. Я поспешно подписал их. Плохо заточенное острие оставляло кляксы и царапало пергамент.

— И теперь моя совесть будет чиста? — спросил я.

Все это напоминало фарс, ведь я нарушил собственную клятву.

— Воистину так, — ответил епископ.

— Как просто, — заметил я. — Очень просто. Казалось бы, меня ожидали более серьезные осложнения. В столь важном деле…

— Важнейшие дела зачастую разрешаются простым актом, — с уверенностью заявил он.

— Нам пора, — поторопил меня отец, опасаясь, что я могу некстати что-нибудь брякнуть. — Дело сделано.

Уилл:

В сущности, Генрих с презрением отнесся к описанным им махинациям и тайным маневрам, хотя в какой-то мере оценил открывшиеся перед ним возможности. По моим подозрениям, первое зерно «угрызений» запало в его совесть тем самым вечером благодаря хитроумной замене совершенно естественной ревности к своему предшественнику на основательную, означенную в Писаниях, заповедь. Несмотря на приверженность к высокой церкви, Генрих оставался суеверным. Раз уж он подписал эти документы, то должен был в конечном счете уверовать в их подлинность. Ничто не вызывало у него такого смятения, как гнев Всемогущего, который он мог навлечь на себя. Более того, во всем Гарри видел промысел Божий и всячески стремился поддерживать свою связь с Ним. Генрих воспринимал общение с Всевышним как своеобразное партнерство, полагая, что если он будет честно исполнять свое предназначение, то Господь, безусловно, будет милостив к нему. Вы помните высказывание Гарри (нет, конечно, вы же тогда еще не родились), которое частенько повторяли: «Воля Господа и моя совесть пребывают в совершенном согласии»? Ничто иное его удовлетворить не могло.

Генрих VIII:

Вскоре после этого очередные пререкания по поводу приданого вынудили Екатерину покинуть Дарем-хаус со всей его челядью и переселиться во дворец. Теперь она могла полагаться лишь на щедроты Генриха VII, пусть даже весьма скудные. Ни ее отец Фердинанд, правитель Испании, ни ее тесть, английский король, не желали тратиться на содержание свиты принцессы, поэтому испанских слуг распустили. Еще бы, ведь столь скромное существование обходилось гораздо дешевле. Короче говоря, принцессу обрекли на затворническую и одинокую жизнь без денег, без друзей, лишь за счет отцовской милости. Она никуда не выезжала, не видалась ни с кем из наших придворных. Отец предупредил меня, чтобы я ни в коем случае не пытался встречаться и даже переписываться с ней — хотя, по ее мнению, мы оставались обрученными. (Тайна нашего путешествия в канун моего четырнадцатилетия строго сохранялась.)

Тем не менее до меня дошли вести о плачевном положении Екатерины. У нее совсем не было наличных денег, за исключением тех, что выделял отец, который славился своей скупостью. Если уж своего законного сына и наследника он держал в черном теле, вынуждая ходить в обносках и мерзнуть в холодных и нищенски обставленных покоях, то чем же он мог обеспечить женщину, от которой не ждал выгоды и которая лишь напоминала ему о потерянном сыне и провалившихся планах?

С самого приезда из Испании для принцессы не заказывали гардероба, и ей приходилось носить залатанные и неоднократно перелицованные вещи. Ей подавали тухлую рыбу, отчего она частенько страдала расстройством желудка. У нее появился странный духовник, некий фра Диего, которому она доверяла. Болтали даже, что он стал ее любовником и ежедневно налагал на нее епитимью за те греховные деяния, коими они занимались по ночам, а она, дескать, полностью подпала под влияние этого монаха и слушалась его беспрекословно.

Я никогда особо не доверял слухам, которые разносили льстивые придворные, но само их распространение все же кое-что значило. Я начал опасаться за жизнь Екатерины, понимая при этом всю сложность собственного положения. Однако ее участь была гораздо хуже. Я, по крайней мере, находился в родной стране, говорил на родном языке. Меня окружали друзья, опекал отец (признаю это, хоть порой я и испытывал к нему неприязнь). Сейчас я мог быть единственным другом и защитником принцессы. И я решил, что должен увидеться с Екатериной и помочь ей во что бы то ни стало.

* * *

Теперь она жила в другом крыле дворца, неподалеку от королевских покоев, и связаться с ней не представляло большой трудности. Я успел обзавестись приятелями, у них были знакомые… Не доверяться же королевским слугам.

Где же нам лучше встретиться? Я много думал об этом. Наше свидание должно остаться тайной. Лучше всего выбрать место подальше от дворца, где-нибудь в лесу или на лугу, но это зависело от таких условий, как немота присматривающих за лошадьми конюхов и благосклонность погоды. Нет, надо найти укрытие, где нас не увидят, а в противном случае не заподозрят в том, что мы заранее сговорились.

Днем в дворцовой часовне бывало пусто. После полудня там не проводились службы до вечерни. В дневные часы священник никого не исповедовал без особой договоренности. К тому же Екатерина славилась своей набожностью…

Я послал ей записку с просьбой прийти к трем часам пополудни в часовню — там, мол, исповедник поможет мятущейся душе обрести покой. Подпись гласила: «Томас Уолси, податель королевской милости».

Незадолго до трех часов я пришел в нашу церковь, небольшую, но богато убранную. Ее украшал образ святой Маргариты в драгоценной короне и мантии из чистого золота. В алтаре поблескивала изысканная утварь. Особенно красивы были потир, дискос и дароносица.

Замкнутое пространство маленькой, лишенной окон часовни навечно пропиталось запахом ладана. Дневной свет туда проникал редко, через открытые двери. Храм освещался только горящими перед образами свечами. Их пламя мерцало и трепетало, отбрасывая причудливые тени на резные деревянные лики.

До назначенного часа оставалось немного времени. Быстро преклонив колени, я зажег свечу перед Богоматерью и помолился о ее покровительстве. Потом зашел в исповедальню, опустился на скамью и накинул на голову капюшон.

Мне не пришлось долго ждать. Сразу после того, как часы во дворе отбили третий удар, на порог упала полоска света, затем дверь тихо закрылась. Шорох одежды выдавал чье-то присутствие, кто-то приблизился к исповедальне, видно чтобы покаяться. Я опустил голову, не желая показывать свое лицо. Судя по звуку, принцесса встала на колени на молитвенную скамеечку рядом со мной. Помедлив немного, она вздохнула и сказала:

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. Последний раз я исповедовалась…

— Погодите, Кейт! Я не хочу выслушивать ваши признания! — взволнованно воскликнул я и откинул капюшон.

Она явно перепугалась. В полумраке я разглядел ее бледные щеки и удивленно открытый рот.

— Генри! — прошептала она. — Это же святотатство…

— Я не собирался осквернить тайну исповеди. Но боже мой, Екатерина, я должен был вас увидеть! Три года! Уже три года мне не позволяют видеть вас, говорить с вами и даже…

Склонившись к ней, я успокаивающе коснулся ее руки.

— Я… знаю, — кротко проговорила она с заметным акцентом.

Возможно, Екатерина плохо поняла мои слова.

— Но ведь мы обручены! И я несу за вас ответственность.

Трудно сказать, от кого я услышал эту фразу… уж определенно не от отца. Скорее, почерпнул ее в рыцарских историях, которые продолжал увлеченно читать.

— И меня огорчает, что вы так одиноки и живете в столь стесненных условиях.

Принцесса вспыхнула.

— Кто это вам сказал? — возмутилась она.

«Испанская гордость», — подумал я.

— Это всем известно. Говорят…

— Я не нуждаюсь в жалости!

— При чем тут жалость. Вы нуждаетесь в любви, моя дорогая Екатерина… — Я завладел ее руками. — А я люблю вас.

Она выглядела смущенной и явно испытывала неловкость.

— Мы должны уйти, — после долгой паузы проговорила она.

— Никто не найдет нас здесь. В нашем распоряжении еще целый час, — уверенно произнес я. — О, побудем тут немного! Расскажите мне… расскажите, что вы делаете, как проводите дни.

Она подалась вперед. Наши лица оказались совсем близко в теплом сумраке.

— Я… я молюсь. Читаю. Занимаюсь рукоделием. Пишу письма королю, моему отцу. И… — ее голос понизился до такого шепота, что я с трудом разобрал слова, — я думаю о вас, милорд.

От волнения я едва не заключил ее в объятия.

— Правда? И я думаю о вас, миледи.

Как жаль, что я не захватил лютню и мы не сидели в каком-нибудь славном местечке, где я смог бы спеть принцессе о своей любви. Я уже сочинил несколько лирических баллад в ее честь и хорошо разучил их.

— Я женюсь на вас, Кейт! — пылко воскликнул я, совершенно не имея права давать такое обещание. — Клянусь вам. При первой же возможности…

— Наша свадьба должна была состояться после вашего четырнадцатилетия. С того дня миновал уже год, — задумчиво сказала она.

Не мог же я рассказать ей о том ужасном «отречении», которое меня вынудили подписать.

— Да… знаю, — с запинкой признал я, — и тем не менее мои намерения серьезны… Король должен…

— Королю, очевидно, не хочется, чтобы вы обвенчались со мной. Мне уже двадцать лет, я бездетна… возможно, у него есть для вас иные претендентки.

Со стороны Екатерины было излишне жестоко говорить это мне, ее единственному стороннику и защитнику.

— С моей молодостью я ничего не могу поделать, миледи. Не я выбирал, когда мне родиться. Но я не такой наивный и неопытный, как можно подумать.

Выпалив эту загадочную фразу (даже сейчас не понимаю, что именно она значила), я страстно сжал ее руку.

— Вы сами во всем убедитесь, — добавил я шепотом, — а теперь нам лучше разойтись. Скоро придут священники.

Она быстро поднялась и поправила юбки. К запаху ладана добавился легкий лимонный аромат, рассеявшийся после ее ухода.

Немного погодя я тоже покинул часовню, вполне довольный успехом нашего тайного свидания. Мне стало ясно, что я люблю Екатерину и должен жениться на ней. Я также вполне убедился в ложности оскорбительных слухов о фра Диего. Как ее расстроила мысль о том, что наше невинное свидание может осквернить исповедальню! Она и вправду глубоко религиозная и благочестивая дама.

Уилл:

Да, для Гарри было бы куда лучше, если бы принцесса оказалась не столь «религиозной и благочестивой». Если бы она порезвилась с тем доминиканцем (который, кстати, позднее вел себя в Лондоне — только представьте, в самом Лондоне! — с вопиющей распущенностью), то во время знаменитой бракоразводной кампании Генриха он мог бы заслужить графский титул. Но, увы, Екатерина осталась безгрешной. Как Гарри вообще умудрился дождаться от нее детей, остается одной из тайн их странного супружества. Пожалуй, правы католики, утверждая, что брак является таинством. А разве таинства не даруют нам «благословение на исполнение данных обетов»?

Интересно отметить, что в таком нежном возрасте Гарри уже использовал церковь в своих интересах. Я не сомневаюсь, что если бы невеста согласилась, то он с радостью овладел бы ею прямо под сенью алтаря.

X

Генрих VIII:

Теперь у меня появилась высокая миссия: освободить принцессу от заточения в башне, как и подобало истинному рыцарю. А состояние влюбленности (равно как и возбуждение, которое я неизменно испытывал, мысленно рисуя прекрасный образ Екатерины) решительно усиливало желание совершить этот подвиг.

Шла подготовка к одному из государственных летних походов короля, что сулило мне свободу действий на несколько недель его отсутствия. Когда-то я мечтал сопровождать отца в подобных путешествиях и ужасно огорчался, когда меня лишали такого удовольствия, теперь же я с нетерпением ждал его отъезда.

Король не любил бывать в обществе, ему не нравилось пристальное внимание к его особе, он испытывал тревогу, когда не мог полностью владеть ситуацией. Несмотря на это, он довольно часто отправлялся в поездки. Отец считал их необходимостью, но более всего его привлекала возможность сберечь изрядное количество денег — ведь он ежегодно проживал по месяцу за чужой счет.

Предполагалось, что во время походов монарх должен отдыхать от дворцовой рутины. На самом деле цель была иной: король осматривал свои владения, видел, сколько у него подданных, а самое важное — дарил им великую милость лицезреть себя. Людям следовало напоминать, каков из себя их правитель. Одна из первейших его обязанностей — показываться народу во всей красе. Как только разносилась весть о королевском путешествии, англичане, бросая дела, пускались в дальний путь и выстраивались по обочинам дорог, в надежде хоть мельком увидеть своего монарха. Отцы поднимали на плечи детей, желая, чтобы и они увидели его. Бывало, к кортежу прорывался золотушный страдалец и умолял его величество прикоснуться к нему, поскольку простолюдины верили, что королевское прикосновение исцеляет эту болезнь.

Эти поездки никогда не проходили впустую, исключительно ради наслаждений красотами окружающей природы, привалов на прекрасных речных берегах, простой и здоровой сельской еды. Хотя именно так все выглядело со стороны. В действительности о тщательно спланированном в зимние месяцы пути следования заранее оповещались все богатые землевладельцы и дворяне, чьи имения находились неподалеку, дабы благодарные подданные успели подготовиться к приему и размещению короля со всей его свитой. Он не путешествовал в одиночестве; его сопровождала бо́льшая часть двора, что являлось серьезным затруднением для устроения непритязательных трапез на луговых просторах. Для этого требовалось непомерное количество пищи, и домовладелец, которого удостаивали подобной чести два года подряд, подвергался опасности разориться или влезть в долги.

Существовал и другой, менее явный повод для поездок по стране: король желал проверить преданность высшей знати и воочию убедиться, соблюдают ли они его закон о запрещении феодальных свит, одетых в ливреи своего господина. Хотя в данном случае обмануть могли и собственные глаза. Эдуард IV, к примеру, приказал распустить личные войска, которые лорды держали в своих владениях. Это угрожало его правлению по очевидным причинам. Однажды он гостил у графа Оксфордского, одного из ярых сторонников Ланкастеров. Тот переодел своих людей в ливреи и выстроил их вдоль дороги, чтобы они приветствовали короля, всячески выказывая ему преданность. Эдуард помалкивал на сей счет до самого отъезда.

— Я благодарю вас за хороший прием, — сказал он графу на прощание, — но мне нестерпимо видеть, как законы нарушаются прямо у меня на глазах.

Он наказал графа, взыскав с него десять тысяч фунтов — что являлось гораздо более существенной суммой в те времена, когда ценность денег не падала с такой тревожной скоростью, как сейчас.

* * *

Первого августа в дворцовой церкви проводилась традиционная месса в честь праздника урожая, во время которой у алтаря освящали хлеб, испеченный из первого собранного зерна. После полудня король отправился в путь. Он собирался вернуться лишь в конце сентября, к Михайлову дню, когда зима была уже не за горами, а к столу подавали жирного жареного гуся.

Устроившись на верхнем этаже возле окна, я смотрел на участников похода. Пока еще стояло жаркое и знойное лето, а осень с ее Михайловым днем представлялась бесконечно далекой. Меня охватило головокружительное ощущение свободы. Похоже, весь двор отбывает в путешествие! Я разглядел в толпе Фокса и Рассела, Томаса Говарда и Томаса Ловелла, а также двух отцовских министров финансов Эмпсона и Дадли. Король обязан думать о финансах, уж если не на лугах при ярком свете дня, то хотя бы под прикрытием ночи.

Во дворце оставались лишь архиепископ Уорхем и моя бабушка Бофор. Знатные дворяне и сановники, не обязанные сопровождать короля, могли вернуться в собственные владения, поскольку в его отсутствие занятий при дворе у них не было. Дела отбывали вместе с кортежем короля, а его свита располагалась там, где ей приказывали расположиться.

Впрочем, брать в поход весь груз государственных забот не предполагалось, поскольку целый мир, казалось, предавался заслуженным удовольствиям в эти золотые августовские деньки.

* * *

И для меня они стали поистине чудесными. Я постоянно упражнялся в любимых боевых искусствах, участвовал в запретных конных и пеших турнирах и поединках с приятелями, непрестанно рискуя жизнью. Зачем? Даже сейчас не знаю толком, как ответить на этот вопрос. Однако я жаждал опасностей так же, как человек жаждет воды в пустыне. Вероятно, потому, что меня так долго и упорно от них оберегали. А может, мне хотелось испытать себя, проверить, на каком же пределе моя смелость сменится страхом. Или все объяснялось гораздо проще. «Молодая кровь играет и требует развлечений!» — однажды написал я. Разве плохим развлечением служили рыцарские турниры, где мы бросали вызов самой смерти?..

Вспоминая то шальное времечко, я невольно прихожу к мысли, что само Провидение уберегло меня от суровой кары за безрассудство. Именно летом 1506 года Брайен потерял глаз, а один из моих приятелей умер от удара по голове, полученного на турнире. Странно, что сразу после поединка он выглядел вполне здоровым. Но той же ночью внезапно скончался. Один из учеников Линакра (поскольку сам лекарь уехал с королем) пояснил, что так часто бывает при травмах головы. В черепе происходит внутреннее кровоизлияние, которое невозможно заметить и остановить.

Мы испытали потрясение и страх — но благодаря бесшабашной молодости уже по прошествии нескольких дней опять принялись за свое и продолжали драться на мечах и налетать друг на друга на конных турнирах. Вот так быстро и естественно юность забывает о смерти и по-прежнему играет с ней в опасные игры.

По вечерам мы вместе бражничали, бренчали на лютнях и строили планы по завоеванию Франции, мечтая стать братьями по оружию. В это славное беззаботное время я не вспоминал о былом и не задумывался о том, что ждет впереди.

Поздней ночью я уединялся в своей комнате и вдруг понимал, что не хочу спать. Теперь, когда меня ни в чем не ограничивали, я наслаждался одиночеством после шумного дневного общества.

Два окна моей спальни в Гринвиче выходили на юг и восток. Я частенько устраивался на удобном подоконнике с восточной стороны и глядел на темный небосклон. К середине августа смеркалось гораздо быстрее и ночь спускалась раньше. И тогда небо усыпали ярчайшие звезды. Они неизменно привлекали мое внимание. Я пытался распознать их скопления, вспоминая уроки астрономии. Мне удалось найти многие созвездия. Я поражался, что можно точно предсказать затмения и прочие небесные явления, и хотел понять, как это делается. Математики уже вычислили, что через три месяца будет частичное затмение. Каким образом?

Мне хотелось все знать, все испытать; меня влекли новые знания, новые открытия, я мечтал познать пределы своих возможностей и постичь нечто неведомое.

Из окна пахнуло теплым воздухом, и издалека донесся тихий рокот. На горизонте полыхнули зарницы. Где-то шла гроза. От резкого дуновения тревожно взметнулись огненные язычки свечей и факелов.

Ветер дул с запада. Я вдруг вообразил себя летящим над землей, вольным и открытым всему свету. Я потянулся за лютней, и вдруг мелодия и слова пришли мне в голову одновременно, словно они уже давно созрели в моей душе:

О западный ветер,

Когда принесешь ты

На землю мою свой живительный дождь.

Господь, ниспославший мне дар любви,

Оживит мое ложе вновь.

* * *

Лето закончилось, и король вернулся. Вскоре после прибытия он вызвал меня к себе. Кто-то доложил ему о турнирах. Мне следовало бы догадаться. При дворе невозможно ничего скрыть.

Я подкрепился перед этим разговором и быстро выпил подряд три кубка кларета. (Одной из перемен, которых я добился во время отсутствия отца, стал изрядный запас неразбавленного вина в моих покоях.)

Отец сидел в своем излюбленном рабочем алькове (его частенько называли «счетной конторой», поскольку там он решал большинство финансовых вопросов). Когда я вошел, он сражался с громадным ворохом жеваных и скрученных бумаг, напряженно склонившись над столом. Впервые я заметил, как поседели его волосы. Он не надел головной убор, и его макушка серебрилась в отблесках огня факелов. Вероятно, именно поэтому король давно не появлялся в обществе с непокрытой головой.

— Будь проклята эта мартышка! — Он махнул рукой на обезьянку, которая в тот момент нахально играла с большой государственной печатью, и его голос зазвенел от гнева. — Она разодрала мой дневник! Он совершенно испорчен!

Очевидно, шалунье вздумалось соорудить из личных бумаг короля уютное гнездышко, сначала разорвав их в клочки, а потом хорошенько спрессовав.

— Возможно, сир, вам лучше поместить ее в королевский зверинец, — тактично сказал я, подумав, что это следовало сделать полгода тому назад.

Я невзлюбил эту тварь с первого взгляда. В отличие от собак она по природе своей совершенно не поддавалась дрессировке, однако лихо передразнивала людей и подражала им во всем.

— Да, — отрывисто бросил он. — Но теперь уж поздно. Она уже уничтожила мои самые ценные вещи.

В тот же миг проказница завизжала и начала карабкаться по настенной драпировке. Обезьяна выглядела в кабинете явно неуместно. Ее следовало если не утопить в Темзе — хотя, по-моему, отличная мысль, — то, во всяком случае, отдать в зверинец Тауэра. Его обитателей, порой весьма диковинных, подарили королю доброжелатели, чью щедрость ввело в искушение само наличие такого заведения. (Не сказать, чтобы его величество всякий раз приходил в восторг от подобных подарков.) Там держали львов (дань избитому символизму), больших черепах (за стойкость и долговечность), кабанов (изображенных на гербах тех или иных знатных родов), верблюдов (наверное, за мудрость) и даже слона (в качестве памятного сувенира?).

— Мне очень жаль, отец.

— Вам лучше пожалеть о другом, — резко заявил он, отбрасывая ком испорченных документов. — Во-первых, о вашем поведении во время моего отсутствия. Неужели вы полагали, что я ничего не узнаю?

— Нет, сир.

— Тогда почему… Почему вы нарушали мои запреты?

— Не знаю. Мне очень хотелось.

— Вы болван, — фыркнув, сказал он. — Один из ваших приятелей умер. И мне сказали, что…

Внезапно на короля напал яростный кашель. Мне еще не приходилось слышать столь сильный приступ. Восстановив дыхание, он продолжил:

— …что вы тайно встречались с принцессой Екатериной, вопреки выраженной мной воле. Да, я даже не предоставлю вам возможности оправдаться. Вы своенравный и капризный мальчишка! Вам никогда не стать настоящим королем, никогда, никогда, никогда…

В его голосе прозвучали слезы. Он уронил голову на руки и заплакал.

Я покинул его в печали, переполняемый собственной болью. Неужели отец не ошибся? «Вам никогда не стать настоящим королем, никогда, никогда, никогда…» Эти слова жгли и разъедали мне душу. Ведь он повидал многих монархов и знал, о чем говорит.

XI

Поздней осенью кашель короля заметно усилился. Редкие раньше приступы теперь мучили его постоянно, не давая покоя даже по ночам. В ноябре в его мокроте впервые появилась кровь: верный признак скорой смерти.

Что он почувствовал, увидев зловещие красные пятна? Из всех испытаний, посланных нам Богом, самым жестоким однозначно является осознание неизбежности близкой смерти. Я молился, чтобы, когда подойдет мой черед, меня миновала такая определенность.

Отец продолжал сопротивляться болезни. Он продержался и ту зиму, и следующую.

Поэтому меня миновала участь стать королем в пятнадцать лет. И в шестнадцать — тоже. За что я еженощно благодарил Господа.

Я был еще слишком молод и неопытен, чтобы царствовать. Если бы мне довелось короноваться в столь юном возрасте, бразды правления перешли бы в мои руки только по достижении нравственной зрелости. На этот срок непременно назначили бы регента. И еще неизвестно, удалось ли бы мне избавиться от него! Регенты частенько захватывали трон. За печальным примером далеко ходить не надо — взять того же Ричарда III.

Кроме того, поначалу мне пришлось бы руководить теми, кто был намного старше меня; они могли принародно твердить о вассальной преданности, но на деле преследовали бы лишь собственные интересы. Вдобавок неизменно появлялись бы новые претенденты на английский престол и заговорщицкие фракции. У меня оставалось еще несколько кузенов из династии Йорков; в частности, сын сестры Эдуарда IV, герцог Суффолк, Эдмунд де ла Поль, он именовал себя Белой Розой и злорадно выжидал во Франции, чтобы двинуть против меня свои войска. Кроме того, предстояло противостоять монархам, почти втрое превосходящим меня по возрасту: испанскому королю Фердинанду, императору Священной Римской империи Максимилиану, французскому Людовику XII и Папе Юлию II. Легко ли быть самым юным королем, к тому же окруженным сворой опытных интриганов и лицемеров?

Отец упорно избегал любых осложнений с европейскими государствами, но так не могло продолжаться вечно, особенно потому, что французы и Маргарита Бургундская (сестра Эдуарда IV, известная как «тетушка всех претендентов») усердно подогревала фантазии йоркистов и давала приют всем самозванцам и претендентам на английскую корону. Отец выдержал три ожесточенные баталии, чтобы завоевать и защитить свою власть, и меня, весьма вероятно, ожидает та же судьба. Выживу ли я на поле боя? Я мог успешно сражаться по строго ограниченным правилам турнирных поединков, но настоящий бой подразумевает иные законы. Ричард III считался храбрым и опытным воином… однако не сумел отразить нападение, ему нанесли множество ран, а после битвы его обнаженное тело привязали к старой лошади. На переправе его разбитая голова подскакивала на каменных плитах моста, хотя ему, мертвому, уже было все равно…

Я должен вступить в борьбу и доказать, что достоин короны. Однако мне хотелось уклониться от испытаний. Да, признаюсь: я молился, чтобы они отдалились или выпали на долю кого-то другого. Я попросту испугался. Приближалось время моего восшествия на престол, и меня терзал мучительный страх потерпеть поражение. В детстве я жизнерадостно предполагал, что Господь окажет покровительство своему помазаннику в любых начинаниях. Теперь я осознал, что все далеко не так просто. Разве Он защитил Саула? Или Генриха VI? Бог приводил к власти многих королей исключительно ради того, чтобы потом, свергнув их, исполнить какие-то высшие неисповедимые замыслы. Он использует нас, как мы используем скот или бобы. И никому из смертных не ведомо, каково его предназначение и какой его ждет конец. Судьбы павших правителей, недальновидных монархов — вот отличный пример того, что порой делает с человеком таинственная и непостижимая круговерть власти.

* * *

В год моего семнадцатилетия придворные обсуждали две главные темы: когда умрет король и как ему суждено умереть? Испустит ли он последний вздох мирно во сне или болезнь прикует его к постели и от страданий он превратится в жестокого безумца? Будет ли он вести дела по-прежнему или из-за его тяжкого недуга страна надолго останется без жесткой и крепкой правящей руки?

И что станет с принцем Генрихом? Кто будет править от его имени? Король не назначил регента, хотя, безусловно, принц пока не может принимать важные решения самостоятельно. Таковы были общие страхи.

Внешне жизнь текла своим обычным чередом. Отец продолжал принимать послов, обсуждать договоры, спорить о точном значении тех или иных оговорок так, словно его волновали последствия долговременных вложений. Едва ли не поминутно ему приходилось прерывать совещания, и он кашлял кровью с тем спокойным видом, с каким здоровые люди прочищают горло. Он всегда держал при себе большой запас чистых салфеток. Их аккуратно сложенная стопка неизменно появлялась у его постели по утрам, а когда он забывался сном, слуги убирали кучу скомканных окровавленных тряпок.

Прямо в опочивальне отец устраивал и совещания Тайного совета, частенько приглашая меня присутствовать на них. Скучные разговоры затрагивали исключительно денежные проблемы: поступления в казну, ссуды или сбережения. Эмпсон и Дадли, министры финансов, оказались бессовестными вымогателями. Очевидно, главной заботой короля (которая отнимала все его силы) являлась добыча денег. Отвратительно. Неужели Александр Великий задумывался о подобных мелочах, а Юлия Цезаря волновало приданое Кальпурнии?

Отца все еще терзало то, что никак не разрешится вопрос с приданым Екатерины. Он поносил послов Фердинанда, угрожал отослать ее обратно, а меня женить на французской принцессе. По-моему, король наслаждался своими вспышками и угрозами — так иные с удовольствием травят медведей. К тому же это отвлекало его от окропленных кровью платков.

Зато именно о них сосредоточенно размышляли придворные. Всех страшно интересовало, сколько салфеток он перепачкал за день, много ли крови было на них и какой — густой или жидкой, алой или розовой? А может, черной? Прачки изрядно пополнили свои карманы, предоставляя желающим такие сведения.

На рождественских празднествах медленная и мучительная пляска смерти продолжалась, хотя по негласным правилам не следовало этого замечать. Государственной изменой считалось даже «мысленное представление» королевской кончины, несмотря на то что никому из людей еще не удавалось избежать такого исхода.

Отец продолжал играть в политические шахматы, используя двух своих оставшихся непристроенными детей в качестве фигур. Более того, он упоминал (возможно, всего лишь тешился самообманом) о собственном участии в брачных переговорах наряду со мной и Марией. Накануне Нового года король внес последние дополнения в план своего грандиозного Тройственного союза, некой обескураживающей путаницы брачных связей, сводящих Габсбургов и Тюдоров в единый роскошный фамильный храм. Для себя лично он отвел роль жениха леди Маргариты Савойской, регентши Нидерландов, мне прочили в жены дочь герцога Альберта Баварского, а суженым тринадцатилетней Марии стал девятилетний Карл, внук венценосных особ Фердинанда и Максимилиана и, по всей вероятности, будущий император Священной Римской империи. (Впрочем, император оной по-прежнему избирался, но курфюрсты по странной слепоте замечали лишь заслуги рода Габсбургов. И эти так называемые выборы были ничем не лучше торговли папской тиарой.)

Уилл:

Как высоки цены на тех торгах, Генрих и Уолси узнали из первых рук, попытавшись сначала купить императорские выборы 1517 года для Генриха, а потом, в 1522 году, — папские выборы для Уолси. Такие должности доставались недешево, и Гарри, так же как его напыщенный отъевшийся канцлер, попросту не пожелал выплатить полную рыночную стоимость. Порой Генрих проявлял наследственную склонность к неразумной скаредности — может, когда его обуревали сентиментальные воспоминания об отце?

Генрих VIII:

Удовлетворенный успешно проведенными переговорами, король перебрался в свои смертные покои. Он удалился туда вскоре после наступления нового — 1509 — года и уже больше ни разу не покидал их. Местом земного упокоения он избрал опочивальню Ричмондского дворца.

Однако видимость его благоденствия всячески поддерживалась. Король не умирал, он лишь испытывал недомогание; не одряхлел, а всего-навсего переутомился и просто нуждается в отдыхе. Ежедневно он посылал за мной, и я проводил по нескольку часов у его постели, но отец упорно отказывался доверить мне нечто важное. Он должен был до конца сыграть свою роль, как и я свою.

Мне не следовало замечать его расточительной уступки угасанию жизненных сил: в опочивальне жарко горел наполненный поленьями камин и стояла африканская жара. Тем более запрещалось выказывать недовольство удушливым запахом ароматических добавок и ладана, заглушавшим тяжелый дух смертельной болезни. Самым противным, почти тошнотворным казался там аромат роз, но в результате я привык и к нему… до известной степени. Мне полагалось всегда быть бодрым и жизнерадостным, проявляя бездумную невосприимчивость и черствость, кои однажды предрек мне отец.

Шикарные большие окна с множеством мелких прозрачных стекол, сверкающих чистотой, подобно драгоценному, оправленному в рамы хрусталю, закрывали плотные портьеры, которые не пропускали яркий свет. Со своего ложа отец мог бы видеть луга и небеса, но предпочел отказаться от этих красот. Он лежал на объемистой кушетке, обложенный подушками. Рядом неизменно высилась стопка чистых платков. Иногда больной начинал вялый разговор, а чаще молча и печально созерцал распятие над маленьким алтарем, устроенным в дальнем конце опочивальни. Король стал крайне набожным, как все Ланкастеры, — хотя не столь безумным, сколь его предшественник Генрих VI.

— Вчера во время трапезы я заметил у вас в руках странную вилку, — внезапно прошелестел он.

Его голос звучал так слабо, что я с трудом расслышал его.

— Верно, — ответил я.

Вся молодежь при дворе уже пользовалась вилками.

— Французская мода, — мечтательно произнес он. — Французы бывают чертовски изобретательны. Надо же додуматься до такого — есть миниатюрным трезубцем… М-да… хитроумное новшество. Король Франции когда-то помог мне спастись от гибели. Вам известно об этом?

— Нет, сир.

Почему старики всегда так многоречивы? Разумеется, тогда я поклялся, что сам никогда не буду таким.

— Когда я жил в изгнании, король Ричард подкупил герцога Бретани, вернее, герцогского казначея, Пьера Ландуа. В обмен на мою жизнь он обещал Ландуа доходы не только от моего графства в Ричмонде, но и от владений всех моих сторонников. Ха!

Легкий смешок вызвал у отца приступ удушливого кашля. Он завершился жуткими булькающими звуками. На простыни выплеснулась кровь. Отец помотал головой и передернулся от холода.

— Позвольте, я достану еще одно покрывало для вас, — быстро проговорил я, взяв сверток, положенный в изножье.

Разворачивая его, я не сразу понял, что это. У меня в руках оказалась львиная шкура, сохранившаяся с того устрашающего представления с мастифами, что король устроил много лет тому назад. С кушетки свисал длинный львиный хвост с кисточкой на конце, похожей на декоративную.

— Лучше. Так лучше, — прошептал отец. — Французский король… он подсказал мне, где я буду в безопасности. И оказался прав. Я выжил. Сначала я бежал от Ландуа, хотя это не представляло сложности. Я просто переоделся в платье моего слуги. Прямо в лесу. И мы галопом помчались к французской границе. Бретань тогда не входила в состав Франции, как вы знаете, — добавил он.

— Да, знаю.

Внимательно рассматривая отца, я пытался разглядеть в нем черты того юного валлийца, искателя приключений. Но видел лишь старика, дрожащего под грудой одеял в жарко натопленной опочивальне.

— Французы могут быть нам как друзьями, так и врагами. Они в свое время предоставили мне безопасное убежище, но когда я стал королем, приютили у себя герцога Суффолка, Эдмунда де ла Поля.

— Белую Розу, — с горечью произнес я. — Фаворита йоркистов.

— Они не только дали ему кров, но даже признали его законным королем Англии и приняли со всеми достойными королевской особы почестями! Да, он красиво пожил при французском дворе. Но в конце концов мне удалось заставить этого лживого француза выдать его. Теперь Суффолк сидит в Тауэре. И пока он жив, вы будете подвергаться опасности.

— Несмотря на то, что мы держим его в заточении?

— Вам придется казнить его, — прозаично произнес отец. — Его жизнь для вас непозволительная роскошь.

Я оторопел. Как можно казнить человека за то, что в его жилах течет кровь рода, незаконно (или законно) рвущегося к власти?

— Я не могу! — в ужасе воскликнул я. — Он же ни в чем не виноват!

— Он существует. Этого достаточно.

— Нет!

— Он сбежал за границу и позволил, чтобы при иностранном дворе его величали королем Англии. Он вынашивает изменнические замыслы.

— Замысел еще не преступление.

— Генри! Во имя Господа, поймите, что от этого зависит ваша жизнь. Суффолк ваш враг. В стране может быть только один правитель, и если недруги сочтут вас нерешительным или мягкосердечным, вам грозит участь полоумного Генриха Шестого. Противник беспощаден, и вы должны быть таким же. Если вас не станет, воцарится хаос. Вы — единственная защита нашего королевства от беспорядка и анархии. Берегите же себя. Сие есть ваш долг, ибо вы избранное Господом орудие!

— Но забрать жизнь невинного?

— Если бы так! Он виновен кругом; подлый и мерзкий изменник! — Отец так разволновался, что приподнялся с подушек и ударил слабыми кулаками по львиной шкуре. — Неважно, разбираетесь ли вы в денежных делах, тут вы можете положиться на моих министров финансов, Эмпсона и Дадли. А лорд — хранитель малой печати епископ Фокс расскажет вам все, что вы захотите узнать о деятельности Тайного совета, и наставит вас на путь истинный. Но в деле защиты трона рассчитывайте только на самого себя. — Он откинулся на подушки, истощенный чрезмерным для него усилием. — Король обречен на нечеловечески сложную жизнь. Вам придется быть грубым, когда другие кротки и мягки, и уступчивым, когда другие жестоки и непримиримы. И…

Я подождал продолжения, но его не последовало. В тусклом свете я разглядел успокоенное лицо отца, расслышал его тихое дыхание. Он уснул.

Теперь я мог покинуть его покои. Испытывая головокружение, я едва не бегом поспешил в ярко освещенную соседнюю комнату и вдохнул воздух, лишенный густого аромата ладана и прочих благовоний. В приемной сидело в ожидании множество слуг. Там же находился священник на случай внезапной необходимости. Сегодня дежурил Томас Уолси, податель королевских милостей (чьим именем я воспользовался, чтобы заманить Екатерину в исповедальню). Сидя на скамейке возле окна, он спокойно читал книгу. Заметив меня, Уолси печально кивнул.

Я вернулся к себе, все еще испытывая потрясение от жестокого совета отца. Казнить моего кузена де ла Поля… Подойдя к письменному столу, я достал свои записи и нашел листок, на котором начал сочинять латинское послание. Обмакнув перо в чернила, я впервые вывел на бумаге слова: Henry Rex[20]. Мои пальцы дрожали, и я посадил кляксу. Потом сделал еще несколько попыток. Наконец рука окрепла, и на листе появилась изящная и чистая подпись. Henry Rex.

* * *

Прошла зима, весну обещали раннюю. К концу марта небеса поголубели, а берега Темзы украсились желтыми полевыми цветами. Но в опочивальню умирающего весну так и не впустили. Плотно задернутые занавеси надежно удерживали ее снаружи. Когда в саду под отцовскими окнами зацвели яблони, больной уже не мог ни видеть их, ни почувствовать их аромат.

Отец заметно ослабел, все больше слуг суетилось вокруг него, и мы с ним уже не вели беседы, как прежде. Не дожидаясь, пока станет совсем беспомощным, он рассказал мне все, что следовало. Теперь наше общение ограничивалось паутиной придворных церемоний, нити которой опутали даже опочивальню, препятствуя нашим тайным разговорам. Тем не менее мне полагалось присутствовать там почти постоянно, я приходил к отцу ранним утром, когда Уолси служил мессу, и торчал в покоях допоздна. Вечером камердинеры проводили сложный ритуал подготовки королевского сна (скатывали матрасы, проверяя, нет ли под ними предательских кинжалов, и кропили святой водой постельные принадлежности), а напоследок украдкой выносили груды испачканных за день кровавых салфеток. Затем опять являлся Уолси, читал вечерние молитвы, и тогда мое бдение завершалось.

Однажды мне пришлось задержаться до полуночи, отца мучили сильные боли, и он заснул лишь после того, как лекарь выдал ему успокоительную маковую микстуру. Я не спешил возвращаться к себе, мне вдруг ужасно захотелось выйти и подышать прохладным свежим воздухом. Спустившись по узкой лестнице к выходу, я оказался в дворцовом саду. Деревья стояли в цвету, освещенные округлой, но еще не полной луной. Они выглядели как вереницы призрачных невест, очаровательных и юных. Внизу плескалась разлившаяся по весне Темза, она быстро несла свои воды, поблескивающие под звездами.

Впервые с самого рассвета мне удалось остаться в одиночестве, и я содрогнулся, словно с облегчением сбросил с себя тяжкую ношу. День за днем у смертного ложа…

Я медленно шел по сказочному саду. Тени казались особенно четкими, а лунный свет отливал серебристой голубизной. Моя длинная тень плыла между неподвижными причудливыми тенями деревьев.

— …скоро умрет. Недолго ему осталось.

Я замер, неожиданно услышав чьи-то голоса. Они звучали неестественно резко и громко в прохладном безмолвии ночи.

— Все равно он уже стар…

— Не так уж стар. Ему пятьдесят два, по-моему.

Голоса приближались. Они принадлежали двум лодочникам, которые только что причалили к пристани и теперь направлялись к дворцу.

— Он был неплохим королем.

— Ну да, по сравнению с Ричардом.

— Не слишком обременял нас.

Оба рассмеялись.

— А что слышно про нового короля?

— Он еще юнец, — после изрядной паузы произнес один из лодочников. — Говорят, его волнуют только турниры.

— А женщины?

— До женщин ему нет дела. Пока нет! Ему всего семнадцать.

— При определенной склонности этого вполне достаточно.

— Пожалуй, но у него другие интересы.

Они почти поравнялись со мной. Если бы они повернули головы, то наверняка заметили бы меня. Но лодочники, ни о чем не подозревая, устало продолжили путь к входу для слуг.

— Сколько он еще продержится, как ты думаешь?

Выразительное мычание второго собеседника явно показало, что у него нет желания задумываться о столь сложном вопросе.

Мое сердце отчаянно колотилось. В тот момент я решил, что больше никогда не позволю себе подслушивать чужие разговоры. Эти люди не сказали ничего особенного и тем не менее расстроили меня. С какой бесцеремонностью обсуждали они жизнь отца и мои привычки… словно знали нас лично и имели на нас собственнические права…

Уилл:

Такое решение — не подслушивать сплетни — Генри не сразу удалось осуществить. (К счастью для меня, именно эта его слабость привела к нашему знакомству.)

Генрих VIII:

Для них кончина отца не имела особого значения, поскольку предполагалось, что она не вызовет новых смертоубийств и потрясений.

А для меня? Я не хотел, чтобы он умер, покинул меня… оставил одного. Я любил его. И ненавидел… До нынешнего момента я не осознавал, что во многом полагался на него. Король был нашим неизменным кормчим, защищал меня от вредоносных течений и прочих треволнений, присущих жизненному пути. Если отца не станет, то все это обрушится на меня самого.

Лодочники скрылись из вида. Я продолжил прогулку. Как ни странно, я живо помню влажные ароматы той ранней весны, бренный запах пробуждающейся земли. Цветущие кроны были совершенно недвижны. В скудном свете луны ветви выглядели орнаментом, вырезанным в мраморе. Ничто не могло поколебать их каменную твердь.

Подняв руку, я тряхнул ветку, ожидая, что меня накроет цветочный ливень. Но этого не произошло. Бутоны только распустились, и лепестки держались крепко. Им еще не пришло время опадать. А когда наступит срок, они хлынут на землю изобильным снегопадом, с завидной легкостью расставшись с породившим их древом…

Мне уже исполнилось семнадцать, приближалась пора потрясений и битв, но я опасался, что не сумею выдержать их с достоинством и изяществом.

Однако страхи мои сменились покорностью судьбе. Чему быть, того не миновать. Изучая жития святых, я узнал, что Августин Блаженный взывал к Богу: «Дай мне целомудрие и воздержание, но не сейчас». Господь уважил его просьбу, даровав ему святость в конце жизни. Так ведь и я тайно желал стать королем, «но не сейчас»! Всемогущий не услышал моих молитв. И мне, не успевшему обрести достаточно сил и знаний, придется надеть корону. Я ждал этого поворота судьбы, как осужденный ждет удара палача.

* * *

Смерть подкрадывалась к отцу мягко и незаметно, точно вор. И час, отрезавший мое прошлое от настоящего, пробил.

Еще три дня я каждое утро приходил в покои больного. По правде говоря, там уже слабо ощущалось его присутствие, вокруг роились придворные, которым вменялось в обязанность ухаживать за умирающим монархом. Линакр и еще двое лекарей постоянно дежурили у его постели. Рядом безотлучно находились два священника: одному надлежало выслушать последнюю исповедь, а другому — провести соборование, в то время как третий монотонно и беспрестанно бубнил молитвы у алтарной ниши в дальнем конце опочивальни. Вокруг топтались законники, желавшие обсудить с королем традиционную амнистию для арестантов, которые не совершили особо тяжких преступлений. Непрерывным потоком, как вереница муравьев, сновали туда-сюда сиделки и слуги, поставляющие пищу, лекарства и салфетки. Заглядывал, чтобы посовещаться, даже Торриджано, флорентийский скульптор. Отец заказал ему надгробный памятник для своей будущей усыпальницы в Вестминстерском аббатстве, где уже несколько лет строилась его погребальная капелла. Отец продержался до самого конца.

Нам о многом не удалось поговорить, и, несомненно, он намеревался еще раз серьезно побеседовать со мной, однако по привычке откладывал это напоследок. Не имея опыта в столь скорбном деле, король не осознавал, что вскорости у нас не будет ни времени, ни возможности для уединения. Так и случилось. Мы с Марией (Маргарита, шесть лет назад обвенчавшаяся в шотландским королем Яковом IV, жила теперь далеко на севере) стояли рядом с кроватью, испытывая неловкость и смущение. Отец не сводил с Марии полузакрытых глаз, он очень долго взирал на нее, должно быть, видел в ней материнские черты. Сестра тогда была хрупкой тринадцатилетней девочкой.

На четвертый день состояние больного заметно ухудшилось, он уже едва дышал. Обложенный горами подушек, которые высились наподобие зловещего трона, он напоминал обтянутый кожей скелет, и бледность его лица соперничала с отбеленными простынями и салфетками. От стоящей рядом курильницы с розовыми лепестками поднимался ароматный дымок, но он больше не вызывал у короля приступов кашля. Я, стараясь почти не дышать, с трудом подавлял рвотные позывы, порождаемые этим резким запахом.

Отец жестом показал, что хочет говорить со мной, и я наклонился поближе к изголовью.

— Я забыл, — прошептал он, обдав меня гнилостным дыханием. — Дайте обещание сражаться с неверными. — Он помедлил. — И еще… У вас не должно быть друзей.

Не дождавшись моего ответа, отец тихо продолжил:

— Вам известно о де ла Поле. Он опасен. Но и доверительные отношения могут стать лазейкой, через которую проникнет измена. Не приближайте к себе никого. Король друзей не имеет.

Я почувствовал к нему глубочайшую жалость. Его странная бродяжническая жизнь совершенно лишила его друзей детства, связь с которыми порой сохраняется до самой смерти. Я глубоко благодарен судьбе за то, что она подарила мне Карью, Невилла, Генри Куртене… С ними я не чувствовал себя обездоленным и дорожил нашей дружбой. Я помню, с какой неизменной и бурной радостью размышлял о ней. (И решил честно написать об этом именно из-за их последующей измены. Хотя мог бы, разумеется, представить себя более дальновидным и осторожным.)

— Я не могу жить отшельником, — еле выдавил я.

— Тогда вы не сможете стать королем, — чуть слышно отозвался он. — Я теперь вижу, что вы рождены для иного. Вы оказались правы… Сие есть Божий выбор. И вам следует…

Ему не дал договорить сильнейший приступ кашля, из его горла хлынула кровь, окропив кровать и пол.

— Священника… — прохрипел король и, запнувшись, выдохнул: — Уолси.

Вскочив, я бросился искать капеллана. В тускло освещенной опочивальне, затуманенной целебными курениями, я не увидел его. Может быть, он возле алтаря у дальней стены? Я ринулся туда и никого не нашел. Должно быть, он вышел в соседнюю приемную. Подбежав к массивным дверям, я с силой распахнул их и застыл на пороге, задыхаясь от волнения. Уолси сидел на скамье и спокойно читал Псалтирь. Меня, в сравнении с собственной растерянностью, поразило его почти противоестественное самообладание.

— Оте… — начал я, но тут же опомнился. — Король зовет вас.

Уолси встал, и мы вместе вошли в опочивальню.

— Идите же к нему быстрее!

Я едва не толкал медлительного Уолси к отцовской кровати. Но он словно прирос к полу. Потом, повернувшись ко мне, преклонил колени.

— Ваше величество… — тихо произнес он.

Я оглянулся, однако отец не мог стоять за моей спиной. Все глаза в комнате были устремлены на меня. Уолси сразу заметил это, а я точно ослеп.

— Король умер, — подходя ко мне, объявил Линакр.

Я видел, что отец по-прежнему лежит на подушках, словно в удивлении приоткрыв рот.

— Да здравствует король! — с грубой непристойностью заорал какой-то придворный в дальних рядах.

Кто-то раздвинул плотно закрытые бархатные шторы и распахнул оконные рамы. Внутрь хлынули потоки солнечного света и свежего ветра, рассеивая ладанный дым, напоминавший о болезни.

— Да здравствует король! — подхватило еще несколько голосов, и вскоре опочивальню, где лежал мой ничего уже не слышавший и забытый отец, заполнил громогласный хор пожеланий здравствования новому монарху.

Ко мне подошла моя сестра Мария. Я подался вперед, желая обнять ее, разделить с нею скорбь, ведь мы полностью осиротели. Но она почтительно встала на колени передо мной.

— Ваше величество, — произнесла сестра, поймав мою руку и поцеловав ее.

— Мария! Тебе вовсе не надо…

— Вы мой король, которому я всецело повинуюсь, — сказала она, обратив ко мне сияющее юное лицо.

Потрясенный до глубины души, я отдернул руку. Пробежав мимо Уолси, я, не чуя под собой ног, пролетел к тайному выходу из приемной, который вел в сад, где я прогуливался несколько дней назад. Меня неудержимо влекло туда, словно это место обладало магией и я мог найти там утешение.

Распахнув тяжелую кованую дверь, я выскочил наружу и ослеп на мгновение от яркого солнца и блестящей апрельской зелени. Все деревья покрылись цветами, легкие лепестки уже плыли по ветру, опускаясь мне на плечи. Панорама прояснилась, обрела четкость до самого горизонта, будто я смотрел через волшебную призму. Издалека от дворцовых ворот донесся крик возвещающего обо мне герольда: «Генрих VIII, милостью Божьей король Англии, Франции и владыка Ирландии». Его голос, плывущий среди цветочных ароматов, казалось, принадлежал призрачному ангелу.

Через пару минут таинственный потусторонний мир исчез, и я осознал, что стою в знакомом мне с детства дворцовом саду, среди фруктовых деревьев. Здесь ничто даже мало-мальски не наводило на мысль о призраках, но сегодня днем сад, безусловно, посетила высшая сила: появление королей неизменно сопровождается небесной магией.

ХII

Я провел там долгое время, наслаждаясь иллюзией одиночества, пока мои размышления не прервал гомон многоголосой толпы придворных садовников и слуг. Они стекались ко мне отовсюду, отрезая все пути к отступлению.

Оглядываясь по сторонам в смятенном изумлении, я услышал нарастающий гул радостных приветствий.

— Да здравствует король! — взревел садовник, здоровяк с багровым лицом. Воздев руки к небу, он исступленно повторил: — Да здравствует король Гарри!

Я мысленно поморщился от его фамильярности. Неужели они тогда еще воспринимали меня как малыша Гарри? Какая уж тут Божья милость, какой священный трепет! Просто игрушка судьбы…

— Славный красавчик Хэл! — воскликнула какая-то старуха.

И вновь я вздрогнул, вспомнив высказывание другой дамы о привлекательности Эдуарда.

Мне хотелось, чтобы они ушли, чтобы перестали насмехаться надо мной. Я направился к ним, намереваясь пройти мимо и вернуться во дворец. Как им удалось так быстро разыскать меня?!

Когда я приблизился, их приветствия переросли в дикий восторженный рев. И отчасти страх перед этими людьми изменил вдруг что-то в моей душе, и я обратился к ним. Чей-то незнакомый голос (хотя слова вылетали из моей гортани) помимо моей воли произнес:

— Я благодарю вас. И желаю лишь одного: чтобы на протяжении всего моего царствования вы всегда были так же счастливы, как сегодня. Вина! Вина для всех!

Я ни к кому конкретно не обращался, отчего-то будучи убежденным, что распоряжение будет исполнено. Оно еще больше обрадовало толпу, отвлекло ее от моей особы, и мне удалось незаметно вернуться во дворец. Наконец-то, слава богу, я закрыл за собой тяжелую дверь. Хотя из сада еще доносились ликующие крики.

Однако за дверью меня поджидала очередная группа людей — на сей раз пажей, поваров и прочих дворцовых слуг. Они мгновенно бухнулись на колени, заверяя меня в своей преданности и восхваляя своего благословенного короля. Нескладно выразив благодарность, я решительно двинулся к отцовским апартаментам. В коридорах я видел ряды коленопреклоненных подданных. Как быстро разнеслась повсюду весть о моем новом положении? (Тогда я еще не знал, что в стенах дворца новости разлетаются со скоростью, недоступной даже крылатому богу… А некоторые события начинают обсуждать еще до того, как они произошли. И тогда в голове моей забилась одна-единственная мысль: «Неужели мне больше никогда не дадут покоя»?)

Наконец (казалось, путь длился вечность) я достиг караульного поста, границы монарших апартаментов. С трудом открывая массивную дверь, я надеялся обрести за ней блаженное одиночество. И надежда моя оправдалась: обширный зал, увешанный выцветшими коврами и старым оружием, оказался пустынным. Там обычно просители дожидались аудиенции у короля. У меня мелькнуло предположение, что отец специально сделал это местечко на редкость мрачным и неуютным, чтобы обескуражить большинство жалобщиков перед тем, как настанет их черед заявить королю о своих претензиях. Даже в конце апреля в этой приемной стоял ледяной холод.

В дальнем конце темнела дверь, ведущая в государственный Тронный зал. Направившись к ней широким шагом, я заметил какое-то движение: вынырнувший из темного угла священник направился туда же. Я узнал Уолси.

— Ваше величество, — почтительно произнес он, — вы можете полностью располагать мной. Как податель милостей покойного короля, я хорошо знаком…

Карьеристы уже нацелили на меня алчные взоры.

— Я сам хорошо знаком с покойным королем, — оборвал его я.

— Вы не поняли меня. Я имел в виду… что осведомлен о скорбных делах, кои сопутствуют королевской кончине, — о подготовке похорон, погребении и…

— Отец уже сам все подготовил.

Я потянул дверную ручку, но капеллану удалось задержать меня.

— Разумеется, до последних деталей, — упорно бубнил Уолси с невозмутимой настойчивостью. — Он заказал Торриджано великолепную гробницу, а ослепительная капелла в аббатстве уже почти завершена. Но особые детали, такие скорбные процессы, как бальзамирование, доступ к телу покойного и изготовление погребального изваяния…

— Несущественные мелочи, — бросил я, вновь попытавшись отвязаться от него.

— Неприятные хлопоты, — многозначительно произнес он. — Безобразные, жуткие, однако без них не обойтись, в то время как вашего внимания требуют более важные решения. У вас, ваша милость, будет множество дел. Бывают ли вообще сыновья, готовые с радостью присматривать за отцовскими похоронами? А вы должны радоваться жизни, ваше величество: вам следует ликовать вместе со всем королевством. Нельзя показать и следа унылой мрачности, если вы не хотите напоминать подданным о… — Уолси тактично умолк, не закончив мысль.

Обдуманное молчание. Однако ему удалось задеть меня за живое.

— Тогда и позаботьтесь об этом! — раздраженно воскликнул я.

Он угодливо поклонился, а я решительно открыл дверь и наконец оказался в пустом Тронном зале.

Я прошелся по этому обширному, но на редкость невзрачному помещению, которое не красило даже возвышение с шикарным тронным креслом. Проситель пересекал весь зал, прежде чем воочию увидеть королевскую особу. Это, безусловно, впечатляло, однако унылая серость обстановки производила удручающее чувство, и его не могло погасить даже лицезрение величественного монарха.

Покинув Тронный зал, я перешел в покои, которые занимал отец. Его больше нет, напомнил я себе…

Великолепная опочивальня, с недавнего времени превращенная в палату смертника, приятно изменилась. Исчезли курильницы с ладаном и благовониями, распахнутые окна пропускали яркий свет. А кровать… опустела.

— Куда его унесли? — закричал я.

— Вопль Марии Магдалины, — произнес голос за моей спиной.

Развернувшись, я увидел Уолси. Опять! Должно быть, он незаметно последовал за мной.

— «Унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его»[21].

— Вам хочется поразить меня знанием Писания? — вежливо спросил я. — Оно известно любому священнику, так же, как и мне. Я спросил, куда унесли его.

Уолси выглядел сконфуженным.

— Некоторые дела требуют незамедлительного исполнения. Я сожалею, что предвосхитил данное вами поручение. Тело забрали для изготовления посмертной маски, а также для процедуры очищения и бальзамирования.

— Понятно.

К горлу подступил ком. Я растерянно окинул взглядом комнату, испытывая отчаянное желание выпить вина. И вдруг, как по волшебству, оно исполнилось — в моей руке оказался полный кубок. Снова Уолси. Я с жадностью припал к вину, надеясь подавить странное, туманящее голову ощущение оторванности от земного мира.

Уолси исчез, его сменил юный рыжеволосый паж. Какая-то магия. Полная чертовщина. Я едва не расхохотался и сделал очередной добрый глоток вина. Амброзия. Итак, я бессмертен, подобно богам. И сам же возразил себе: нет, не бессмертен. Короли умирают. Однако при жизни они равны богам…

Я огляделся. Ничто здесь уже не принадлежало отцу, все стало моим. С легкой неуверенностью я подошел к двери, ведущей в личные королевские апартаменты. Там отец проводил много времени и частенько вызывал меня к себе. (Название «личные покои» не соответствовало их назначению, поскольку там крутилось множество слуг: дворяне, камердинеры, церемониймейстеры, пажи, цирюльники… А вот в следующее помещение разрешалось входить только избранным. И следовательно, «рабочий альков» являлся главным в анфиладе.) Распахнув дверь, я замер у входа, обозревая этот бедно и скудно обставленный кабинет и вспоминая, сколько унизительных мгновений мне пришлось пережить в его стенах. Ненавистная обезьянка по-прежнему с визгом прыгала здесь. Сейчас никто не ограничивал ее свободу.

— Уберите отсюда эту тварь, — бросил я пажу, с сожалением отметив, что второе распоряжение короля касается столь недостойного предмета, затем схватил обезьяну за загривок, всучил ее подошедшему юноше и сказал: — Позаботьтесь о ней. Меня не волнует, кому вы ее передадите!

Парень взял животное на руки и покинул кабинет. Какое легкое избавление! Я приятно удивился. Хватило одного волеизъявления, чтобы мгновенно избавиться от того, что раньше приходилось терпеть годами. Я рассмеялся от радости. Потом, окинув кабинет оценивающим взглядом, задумался о первоочередных изменениях. Не холодновато ли? Да, тут нужны камины. Письменный стол, похоже, староват, и в нем явно не хватает ящиков. Надо заказать новую мебель в Италии с инкрустациями из редких пород дерева. Да и интерьер, по-моему, выглядит старомодно. Понадобятся плотники для замены стенных панелей, скульпторы и позолотчики для обновления отделки.

Оттуда я направился в опочивальню, где он проводил ночи, — единственное пристанище отца, недоступное никому, даже мне. Король не спал там уже много месяцев, но его огромная кровать (квадратное ложе со стороной одиннадцать футов) высилась посреди зала, словно норманнская башня. Я медленно обошел вокруг. Балдахин был потертым, проеденным молью. Похлопав по складкам полога, я закашлялся от взлетевшего с него пылевого облачка. И вдруг — не знаю, что на меня нашло, — я начал в ярости колотить по балдахину, срывать и топтать занавесы, поднимая тучи пыли. К глазам подступили слезы… Непонятно, отчего я так разъярился.

Слезы и пыль вынудили меня отойти от кровати, и тут я увидел отцовскую молитвенную нишу. Я опустился на колени перед аналоем, попытавшись сосредоточиться на висевшем прямо над ним распятии, хотя взор мой притягивало изображение Девы Марии, так похожей на мою мать. Я молил Бога помочь мне стать хорошим королем, достойным монархом. О чем еще я просил? К сожалению, отчаянный призыв о помощи объяснялся охватившим мою душу ужасом. Однако я верил, что Господь услышит…

Испытывая страшное головокружение, я повалился на кровать. Многодневное переутомление, трагический конец отца и вино Уолси доконали меня. Я провалился в глубокий сон.

И очнулся в кромешный, самый потаенный и жуткий час ночи. Я определил его не по крикам глашатаев или бою дворцовых часов, это знание жило в глубине моего существа. Нам всем знакомы такие ощущения, они присущи нам изначально…

Я лежал в одежде поверх покрывал. Какой же тут холод, я совсем замерз. Меня била дрожь. Однако в моей душе произошла разительная перемена, когда я вспомнил, что стал королем. И почти в то же мгновение в памяти всплыла полузабытая восточная мудрость, частенько повторяемая Скелтоном: «Юность, отменное здоровье, высокое происхождение и неискушенность: каждое из этих понятий является источником гибели. Какова же тогда судьба того, в ком соединяются четыре этих гибельных условия?»

Я ужаснулся. Но именно молодость спасла меня, и я снова погрузился в здоровый сон.

* * *

— Ваша милость…

Чей-то голос нарушил мое сонное забытье. Кто-то тряс меня за плечо. Открыв один глаз, я увидел Брэндона.

— Вам пора вставать.

Я приподнялся на локтях. Странно, почему я лежу одетым на чужой кровати? Но почти в тот же миг память вернулась ко мне.

Брэндон топтался передо мной, сияя лучезарной улыбкой.

— Вас давно ждут.

Меня все еще одолевала дремота, и вид, вероятно, у меня был заспанный.

— Народ. Он ждет! — пояснил Брэндон, махнув рукой в сторону окна.

Спрыгнув с ложа, я медленно приблизился к окну.

И действительно, внизу колыхалось море голов. Огромная толпа заполонила двор. Я не видел ни деревьев, ни травы, ни дорожек — кругом были только люди.

— Они жаждут лицезреть вас! — воскликнул Чарлз. — Некоторые проторчали здесь целую ночь.

Я начал открывать окно, но он остановил меня:

— Нет, ваша милость. Народ ждет вашего появления, вашего выезда в Тауэр.

Очевидно, звук наших голосов, как бы тихо мы ни говорили, послужил для придворных сигналом к действию. Первым в опочивальню влетел стройный паж.

— Ваше величество, — сказал он, преклоняя колено. — Я хотел бы…

Но его слова заглушил шум множества шагов, и в комнату потоком потекли слуги, которые несли нагруженные блюдами подносы и разнообразные наряды. Один из них, низко поклонившись, начал расстегивать на мне одежду. Я решительно оттолкнул его.

— Но, ваша милость, — протестующе произнес он, — я же заведую вашим гардеробом. И в мои обязанности входит раздевать и одевать короля.

Он с гордостью подозвал своего помощника.

— Мы уже согрели вашу одежду перед камином, согласно протоколу покойного…

— Достаточно! — воскликнул я. — Приступайте.

Да, мне пришлось вытерпеть церемонию утреннего туалета, во время которой два камергера шнуровали, застегивали, крутили и вертели меня, как куклу. (Неужели мой прадед Тюдор действительно ввел такие обременительные порядки?)

Наконец меня нарядили, и я выставил слуг из опочивальни. Мы с Брэндоном ненадолго остались одни.

— Что надо делать? — спросил я. — Отец не поделился со мной этой тайной.

— Вы должны ехать в Тауэр, — ответил он. — На ритуал принятия командования. В прежние времена коронация проводилась сразу после кончины старого государя. Но в наши дни, столь благостные и спокойные, — по губам его пробежала легкая усмешка, — можно действовать без излишней спешки. Вашего батюшку надлежит похоронить со всеми положенными почестями. Однако народ жаждет лицезреть своего нового короля. Людям не терпится, и они не собираются ждать целый месяц до окончания погребального обряда. Потому-то вам и придется прокатиться в Тауэр. — Он улыбнулся. — Это доброе предзнаменование. Давненько при смене правителей люди не видели церемониального королевского выезда. Ваша коронация впервые почти за сотню лет пройдет мирным путем.

— И когда же именно она произойдет? — спросил я, силясь прогнать остатки сонной вялости.

— В день святого Георгия, — произнес вошедший, и я сразу узнал голос Уолси. — В праздник святого защитника Англии. Доброе предзнаменование.

Предзнаменования! Как же они мне надоели. Я вызывающе глянул на Уолси.

— Добрым может быть любой весенний день, — возразил я. — А что касается моего выезда в Лондон…

— Все уже готово, ваша милость. Лошади оседланы, и свита в полном парадном облачении ожидает вашего выхода.

Внезапно я испытал приступ ненависти. Меня раздражало самодовольное всезнайство Уолси.

— И кто же там меня ждет? — спросил я. — Разве я давал… я же не давал вам никаких распоряжений…

— Те, кто любит вас, — любезно ответил он. — Ваша сестра и ваши ближайшие спутники. Они будут сопровождать вас в Тауэр, и вы прекрасно отдохнете там вместе с ними. Сегодня не будет совещания Тайного совета, не придется заниматься делами с престарелыми сановниками. Нынешний день для молодых. — Он уничижительно усмехнулся, словно признавая собственную неуместность на празднике.

— Вы должны поехать со мной, — обратился я к Брэндону.

День выдался чудесный, теплый, уже наполненный дыханием близкого лета. И кровь во мне взыграла. Во дворе я увидел множество людей: моих друзей, сторонников и доброжелателей. Мое появление вызвало бурный восторг, мгновенно переросший в оглушительный рев. Охрипшие, срывающиеся голоса мощным хором взлетали в весеннее небо.

Сомнения и страхи, неуверенность и смятение будто растворились в воздухе с порывом теплого ветра. Я стал королем и испытал от этого огромную радость. Все будет замечательно — я понял это, словно получил обещание…

Вскочив на отличную гнедую лошадь, чей нрав был мне хорошо знаком, я умело направил ее легким шагом к дворцовым воротам. Их уже предупредительно распахнули, и с новым потрясением я увидел за ними громадное скопище народа, бесконечные колонны — по шесть-семь человек в ряду — тянулись по обочинам лондонской дороги. Завидев меня, толпа взревела. К небесам взлетел могучий ликующий хор голосов. И я почувствовал: от людей исходит благотворная, дружеская сила, мне нечего бояться. Мои подданные благословляли меня и желали доброго здравия. Не задумываясь, я сорвал с головы шляпу и тоже вскинул руки в приветствии, отчего восторженные крики еще более усилились. Все это воодушевило меня: и горячее солнце, и явное одобрение народа.

Праздничное настроение не покидало меня. Толпы зрителей выстроились вдоль берега реки, воды которой золотились в лучах набирающего силу светила. Сегодня мы, я и мой народ, в равной мере испытывали радость, нас связывали волшебные узы всеобщего упоения и первобытного счастья.

* * *

До Тауэра мы добрались почти в сумерки. Крепостные стены розовели в отблесках заката. За Лондонским мостом стало совсем многолюдно, горожане теснились даже в окнах верхних этажей, стараясь хоть одним глазком увидеть молодого короля. Они не могли заранее подготовиться к неожиданной королевской процессии, однако узкие улочки густо увивали гирлянды, сплетенные из цветущих ветвей яблони, вишни и персика. Их раскачивал свежий вечерний ветерок, и нас осыпали душистые лепестки… Они казались золотым дождем в ярких сполохах факелов, огни которых оживили апрельские сумерки.

Мир перед моими глазами начал расплываться, в зыбком мареве факельного света стирались очертания домов, улиц, нечеткими стали силуэты и лица. А в Тауэре к приветствиям добавились трубные звуки. Да, вновь я прибыл сюда, но мне уже семнадцать…

В стенах крепости меня сопровождали королевские гвардейцы в бело-зеленых мундирах (цвета дома Тюдоров). Подъехав к Белой башне, я спешился, сбросил плащ и приказал принести вина. Начала наваливаться ошеломляющая усталость. Магия закончилась, остались боль в ногах и жжение в глазах…

За мной в башню последовала свита: Брэндон, Невилл, Карью, Комптон. Кто-то принес огромные кубки с вином. Невилл схватил пару кубков с подноса и, вручив мне один, по привычке размахнулся, собираясь хлопнуть меня по плечу, но вдруг его поднятая рука замерла: ведь его старый приятель теперь был королем, а сам он — его подданным. В голубых глазах Невилла отразилось смятение, да и я чувствовал себя весьма неудобно.

— Ваша милость, — почтительно и тихо произнес он, а его рука (как и моя) вяло опустилась и повисла.

Он ждал, чтобы я спас его от неловкости, помог пережить момент осознания того, что в наших судьбах произошла перемена. Я не знал, как мне следует поступить. И вдруг, словно по волшебству, на меня снизошло озарение.

— Благодарю вас, — ответил я так спокойно, словно давно привык к роли короля.

То, чему правители учатся годами, было освоено мной в единый миг. Могу объяснить это только тем, что именно тогда я, видимо, и стал королем, причем бесповоротно. В ту минуту и произошла подлинная коронация: официальная церемония всего лишь скрепила ее печатью, подтвердив свершившийся факт.

И одновременно я понял, что моя главная цель — достичь идеала в управлении страной, превзойти Генриха V и самого короля Артура величием и рыцарским благородством.

На следующий день я вернулся в Ричмонд, где прожил до отцовских похорон, назначенных на начало мая. Меня предупредили, что, в сущности, мне лучше пока отсидеться в замке по причине столь же лестной, сколь и поразительной: народ так бурно ликовал и радовался при виде меня, что любое мое новое публичное появление могло пагубно сказаться на памяти о покойном короле и на его похоронах. Меня это крайне удивило.

Уилл:

Неужели Генрих действительно был так простодушен, как описывает? Он отмечает, как бурно люди приветствовали его, однако поражается тому, что их праздничное настроение будет мешать печальному обряду погребения. Впрочем, стоит вспомнить, каковы мы все бываем по молодости. А ему сравнялось всего семнадцать лет, и, несмотря на радушный прием, он испытывал неуверенность в собственных силах. Те, кто узнал его в более зрелые годы, должны принять это во внимание. Я, к примеру, верю его словам.

Однако должен признать, что если Гарри действительно терзали сомнения, то он умудрился отлично скрыть это. (Триумф королевской воли?) Я видел его в тот день, когда стоял на Лондонском мосту в огромной безымянной толпе.

Генрих, восседавший на громадной лошади, покрытой роскошным чепраком, показался нам золотым божеством — широкоплечий, красивый, совершенно спокойный. Он воистину выглядел по-королевски! Исполненный врожденной грации, он ехал по улицам столицы, откликаясь на поздравления со всем своим юношеским пылом (ведь он был совсем юнцом), еще толком не осознавая себя объектом всеобщего поклонения. Люди полюбили его с первого взгляда, и Генри отвечал им взаимностью. А ведь подобное доверие и привязанность редко возникают в один миг. Подданным понравились красота, наряд, непринужденность и яркая индивидуальность молодого короля. Гарри, взращенный в холодной и унылой серости, всю свою последующую жизнь тянулся к свету, теплу и красочному разнообразию. Народ почувствовал его стремления. И приветствовал их.

Генрих VIII:

Во время траура приходилось заботиться о многих тонкостях, касающихся как погребения старого короля, так и коронации нового. Все надо было подготовить одновременно: похоронные и коронационные процессии, пиры, музыку. В связи с этим, волей-неволей, разные угощения пеклись бок о бок в королевских печах, а музыканты на репетициях оттачивали исполнение и минорных, и мажорных мелодий. Хотя весь двор, официально пребывая в трауре, носил черные одежды, наряды для коронации уже шили вовсю.

* * *

Чем же предписывалось заниматься лично мне? Как и со всех остальных, с меня сняли мерки для пошива коронационного облачения. Но в отличие от других от меня требовалось исполнение всяческих неотложных дел. Раз я намеревался стать идеальным королем, мне следовало взять в свои руки всю власть, оставленную отцом. Я должен был прийти на Тайный совет и ознакомиться с кругом его дел. Пришлось многому учиться. Раньше на этих совещаниях для меня отводилось самое незаметное местечко, а теперь я там председательствовал. В наследство мне достался крепкий и надежный Совет. С одной стороны, это облегчало жизнь, с другой — сильно осложняло ее, поскольку многие отцовские советники были разочарованы тем, что никого из них не назначили моим лордом-протектором, и не имели никакого желания уступать мне руководящую роль.

Все девять советников обладали прекрасными деловыми качествами. Однако двое из них оказались бесчестными: Эмпсон и Дадли, министры финансов. Несмотря на попытки Совета защитить всех своих членов, через придворных более низкого ранга до меня дошли сведения о бессовестных методах сбора денег и «правовых принуждениях», а также о презрительном обхождении этих сборщиков с подданными независимо от их чина, звания и состояния. Именно Эмпсон и Дадли подпортили репутацию моего отца в заключительные годы его царствования.

Я приказал арестовать обоих министров, лишив их перспективы традиционного помилования, и отменил долговые обязательства, полученные в результате их вымогательств. Эти люди поступали как изменники. В моем заявлении говорилось: «Действуя безусловно порочными и незаконными методами, они подвергли сомнению добросовестность всего Совета нашего покойного отца, что, в свою очередь, могло навлечь серьезную опасность на благословенную душу вышеупомянутого покойного короля».

Их злодеяния угрожали душе моего отца, и за это Эмпсон и Дадли заслуживали бесславного конца. Учитывая тяжесть вины, их отправили на эшафот без проволочек.

Уилл:

Вот так возмущали «нравственные» преступления мягкосердечного юношу, которого ужасали «политические» казни! Он не мог казнить за опасные для его власти титулы, зато выносил смертные приговоры за ущерб, причиненный душе…

Генрих VIII:

Трое из семи оставшихся советников представляли духовенство: лорд-канцлер, архиепископ Уорхем; лорд — хранитель малой печати, епископ Фокс; и государственный секретарь, епископ Рассел. Мирскими членами Совета являлись знатные дворяне: лорд-казначей, граф Суррей, Томас Говард; лорд-распорядитель, граф Шрусбери, Джордж Тальбот; лорд-гофмейстер, Чарлз Сомерсет, лорд Герберт Раглан; канцлер казначейства и констебль Тауэра, сэр Томас Ловелл.

Они собирались ежедневно в первой половине дня, независимо от наличия дел для обсуждения. Совещания проходили скучнейшим образом: на первом — им я самолично руководил — битый час говорили о том, откуда следует взять средства на гроб покойного короля, отнести ли их к тратам на содержание двора или взять из «личного кошелька» монарха.

* * *

Я понял, однако, насколько важны денежные вопросы. Но не смог уразуметь, какое же состояние я унаследовал, поскольку члены Совета пытались затемнить эти сведения, изо всех сил ограждая от забот «неопытного юнца», дабы он не промотал наследство. В конце концов именно Уолси обеспечил меня точными цифрами, предоставив аккуратный отчет.

Я прочел его, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. То была геркулесова задача — ибо указанные в отчете суммы казались баснословными.

— Вы уверены в точности ваших сведений? — невозмутимо спросил я Уолси.

— Полностью, — ответил он. — Я получил их из трех разных источников, каждый из которых заслуживает безоговорочного доверия. И сам лично четырежды проверил их.

— Все понятно.

Я отложил этот страшноватый отчетик. Он свидетельствовал о том, что я теперь толстосум, самый состоятельный из всех королей Англии и, вероятно, богатейший правитель в мире. (За исключением турецкого султана, о чьих сокровищах не знал даже Уолси.) На некоторое время я попросту онемел.

— Благодарю вас, — произнес я, прервав затянувшееся молчание.

Уолси развернулся и исчез, но я едва обратил на это внимание.

Богат, богат! Поправочка: имущество принадлежало короне. А король может иметь все, чего пожелает. Армию? Хорошо обученную и обеспеченную новым оружием. Дворцы? Сколько угодно. И людей… Я мог покупать их, использовать для украшения моего двора, так же, как приобретают лучшие драгоценности, чтобы придать пышность наряду.

* * *

В общем, вспоминая первые безмятежные времена моего правления, я вижу их лишь в одном цвете: в золотом. Золото сияющее, потускневшее, полированное. Его божественный блеск. Расшитые золотом наряды и золотые перстни, золотые трубы.

Я ударил по отцовским сундукам — подобно тому, как Моисей извел воду из горной скалы ударом жезла, — и из них заструился ослепительный поток чистого золота. Англия владела ошеломляющими богатствами, как и показал отчет Уолси. Их было достаточно для того, чтобы я мог удовлетворить претензии любого подданного, имевшего спорный долг, возместить ущерб или попросту заплатить жалобщику, пострадавшему от какого-то государственного акта.

Нас потрясло множество откликов: с претензиями приходили сотни людей и мне пришлось назначить особую группу законоведов для разбора их дел. Основной причиной недовольства служили жестокие вымогательства Эмпсона и Дадли.

Большинство исков разрешалось в пользу истцов, и корона заплатила им. Поэтому часть золота вернулась в руки мучительно нуждающихся в нем простолюдинов.

* * *

Деньги потекли не только к ним, но и к слишком долго обходившимся без всяких средств музыкантам, ученым, скульпторам и художникам. (Ну почему тем, кого избрали музы, всегда приходилось жить в тисках бедности, в то время как торговцы шерстью ели вдоволь и жили припеваючи? При моем дворе все будет совершенно по-другому.) И вот в Англию потянулись мировые знаменитости — из Италии и Испании (где жестоко притеснялись лучшие представители эпохи Возрождения), из Нидерландов, Бельгии, Люксембурга и германских княжеств. Эразм. Джон Колет. Ричард Пейс. Хуан Луис Вивес. Мне хотелось, чтобы мой двор стал великолепным центром просвещения, своеобразной академией, посвященной разуму, в духе древних греков. (Я сам начал обучение с греческих мыслителей и читал их труды в оригинале.)

Уилл:

Он, безусловно, достиг желаемого. С трудом накопленные средства Генриха VII обеспечили «академию» Генриха VIII. Вскоре полчища высоколобых творцов с Континента устремились в Англию и, прочно обосновавшись у нас, зазывали сюда друзей и коллег. (Увидев открывшиеся перспективы, бедствующие ученые приняли выгодные предложения; годы лишений научили их ценить деньги.) О дворе молодого Гарри мечтали мыслители и мудрецы. Далее как раз приведен пример того, как один из них (Маунтджой) заманил в Англию другого (Эразма).

Если бы вы могли видеть, как все здесь радуются появлению столь выдающегося юного государя, который воплощает в жизнь самые лучшие пожелания подданных, то и вы не удержались бы от искренней радости. Прекращены всяческие вымогательства, богатства изливаются, как из рога изобилия, однако наш король не ослеплен блеском золота и драгоценностей, его волнуют лишь духовные ценности, процветание и бессмертная слава. На днях он сказал мне: «Хотелось бы мне приобрести более основательные знания». «Но ведь от короля не ждут всесторонней образованности, — возразил я, — ему достаточно поощрять исследования ученых». А он ответил: «Вы, без сомнения, правы, ведь без них человечество едва ли выживет». Вряд ли заурядный правитель сделал бы такое блестящее замечание…

И Эразм приехал. В Англии он примкнул к кружку единомышленников, в который помимо Пейса и Колета входили Линакр, Джон Лиланд и Ричард Уитфорд. А молодой Томас Мор, уже сочинявший свою «Утопию», упорно сопротивлялся, не желая попасть в сплетаемую Генрихом заманчивую паутину. Она в равных долях состояла из золота и обаяния — смертельное сочетание. Благодаря этому молодой король рано или поздно залучал к себе всех, на кого набрасывал свои сети. Не то чтобы самому Гарри не хватало ума или талантов. Он был богато одаренной личностью, но смятение царило в его голове — в этом-то и таилась опасность. Гарри искренне, точно ребенок, тянулся к знаниям. Он ознакомился с корабельным делом, стал опытным моряком, а, к примеру, о прибрежных водах Франции знал даже больше служащих адмиралтейства. Вот что записал один простой солдат, участник гибельной французской кампании Генриха, в своем дневнике: «Он овладел множеством научных знаний и языков. Он славился как прекрасный теолог, сведущий философ, отлично освоил военные и боевые искусства, разбирался в тонкостях ювелирной и оружейной техники, в строительстве военных крепостей и увеселительных парков и дворцов, причем уважительно относился к любой добросовестной работе, считая важным как деятельность короля, так и труд извозчика».

Да, Гарри изрядно увлекался теологией, хотя, возможно, не досконально постиг ее догматы. Тем не менее его сведения в этой области производили весомое впечатление не только на многих епископов, но и на самого Папу. Кроме того, бесспорны исключительные музыкальные способности Генриха. Он сочинял разные произведения, от церковных гимнов и песнопений до любимых народом баллад и мелодий. Они до сих пор еще исполняются; и даже королева Мария слушает во время месс написанные им мотеты «О Господь, творец всего сущего» и «Quam pulchra es»[22].

Всего пару дней назад на кобемском рынке я встретил красотку, которая пела «Зеленые рукава». Я спросил ее, откуда она знает эту балладу. «Просто запомнила, — ответила она. — Все поют ее». А сочинил-то мелодию Гарри, и людям она полюбилась. Если бы он не стал королем, то мог бы — я уверен — зарабатывать на жизнь, сочиняя и исполняя музыку.

Однако судьба менестреля миновала Генриха. Зато он собрал при дворе оркестр из лучших музыкантов и певцов. Руководил ими Роберт Ферфакс. Они славились своим мастерством, и никто даже отдаленно не мог сравниться с ними. Ни при каком другом королевском дворе не было подобного оркестра. Во Франции (якобы опережающей всех на музыкальном олимпе) музыканты играли ужасно, певцы фальшивили и сбивались с ритма, а «сочинители», не обученные музыкальной грамоте, обычно на концертах напивались допьяна.

Генрих VIII:

Мне приходилось заниматься и менее важными делами. В числе прочих — обновлением королевских покоев по собственному вкусу. (Все началось с изгнания противной обезьяны. Возможно, это изменение было самым лучшим.) Я отправил заказы на ковры в Турцию, на стеклянную посуду в Венецию, на инкрустированные деревянные и мраморные столы в Италию и на глазурованный фарфор во Францию. (В данном случае не имели значения постоянная вражда между христианскими и мусульманскими державами, осадное положение Венеции и не слишком добрые отношения с Францией. Как ни странно, войны никак не затрагивали купцов, их возмущало только разрушение торговых путей.) Вместо жалкой мебели и соломенных подстилок на полах — той обстановки, что была при отце, — в апартаментах постепенно появлялись новые вещи, которые проделали долгий путь на верблюдах и кораблях.

А зал аудиенций нуждался в более существенных переменах. Ибо, как говорил Фарр, «король должен выглядеть по-королевски». И я понимал, что невозможно обойтись без достойного окружения. Тронный зал призван ослеплять посетителей, и нет никакой пользы в богатом наряде монарха, если выцветший балдахин над его троном проеден молью.

Уилл:

Ему хотелось ошеломлять, и он преуспел в своих намерениях. Я отлично помню, как впервые увидел Гарри в полном парадном облачении под тронным балдахином. Он казался не простым смертным, а небожителем. Каким и надлежит выглядеть королю.

Мы с вами забываем, что в обязанности монаршей особы входят налаживание работы кабинета министров, а также заботы о мощении дорог или чтении законов. Я знаю, каково общепринятое мнение: король является особым созданием, происходящим из божественно предопределенного рода. Однако прадед Гарри заведовал гардеробом. Откуда же тогда взялась в нем королевская кровь? На какой стадии она чудодейственно преобразилась? Нет, Кэтрин (раз вы радикальны в вопросах веры, то, думается, ваш радикализм можно распространить и на другие сферы), подлинное величие проявилось в его наследниках лишь после их призвания к безграничной власти. «Король должен выглядеть по-королевски». Но не все так просто, как кажется. Правда в том, что очень мало людей умеют убедительно «поступать по-королевски», пытаясь играть роль государя. Гарри умел, гениально умел; он мастерски пленял воображение, завладевал людскими душами, завоевывая преданных сторонников. Он с самого начала осознал, каково могущество внешнего впечатления, и, не прилагая ни малейших усилий, пользовался своим величайшим наследством: ослепительной наружностью. Вы помните того остроумного венецианского посла, Юстиниана? Он прослужил при дворе Гарри четыре года и написал книгу, весьма уместно озаглавленную «Четыре года при дворе Генриха VIII». Далее привожу его запись об одной из «аудиенций» Генриха:

«Его пальцы унизывали драгоценные перстни, а под золотым воротником сверкал бриллиант величиной с грецкий орех. На короле были камзол из белого и красного атласа и пурпурная бархатная мантия с белоснежной шелковой подкладкой. Он принял венецианских послов, восседая на троне под золотым парчовым балдахином».

Правителю полагается быть необыкновенным, исключительным, ибо таким народ хочет видеть его. Нам это нужно — в равной степени мы нуждаемся в том, чтобы плотники делали выдвижные ящики, которые хорошо бы скользили, открываясь и закрываясь. Многие из поступков Гарри непостижимы, если судить о них как о действиях обычного человека, но они воспринимаются в другом свете, если вспомнить, что он король. Нас более всего потрясает тот, кто осознанно стремится быть идеальным, превосходным монархом.

И при этом исключаются любые колебания и полумеры. Монарх всегда остается собой. Он должен присаживаться на стульчак с той же важностью, с какой восседает на государственном троне. Недопустима даже минутная слабость: маска величия должна неизменно заменять обычные человеческие проявления, подобно тому, как сахарный сироп вытесняет натуральные ароматы в засахаренных фруктах и цветах. У них сохраняется исходная внешняя форма, но их внутренняя сущность становится совершенно иной.

Гарри легко свыкся с такой ношей и подавал свою царственность с великолепной убедительностью. Чего это ему стоило в человеческом смысле, разъясняется в его дневнике.

Генрих VIII:

Порой я ощущал себя римским сотником, который сказал Господу: «…ибо и я подвластный человек, но, имея у себя в подчинении воинов, говорю одному: „пойди“, и идет; и другому: „приди“, и приходит; и слуге моему: „сделай то“, и делает»[23]. Я, как тот центурион, распоряжался многими людьми и знаю точно: чувство власти опьяняет.

Однако быстро обнаружилась ее оборотная сторона. Да, я мог приказывать своим подданным — мужчинам и женщинам. Но в отличие от евангелического легионера скоро выяснил, что ритуал, сопровождавший любой мой приказ, лишает меня свободы выражения и постепенно замедляет мои побуждения и жесты до такой степени, что уже начинает казаться, будто я живу в чудесном сне. Если бы, проголодавшись, я потребовал подать мне хлеба с пивом, то столь скромный приказ задел бы гордость и привилегии десятка слуг. Каждый из них стал бы завидовать получившему задание счастливчику. Посыльный не должен сам приносить поднос, ибо это обязанность королевского камергера, а тот, в свою очередь, не может входить в личные покои короля и передает поднос камердинеру, который вручает его мне… Вы понимаете, в чем сложность? Вместо того чтобы велеть кому-либо за чем-либо сходить, я зачастую обхожусь без желаемых вещей, дабы избежать долгой церемонии.

Зачем же тогда я подчиняюсь всем этим условностям? Потому что мне ясна истинная цель такого порядка: он ограждает меня от бесконечных претензий честолюбцев и жалобщиков. Длинная цепь приказов, протянувшаяся между мной и моими слугами, сплетает вокруг меня отличную защитную паутину, и раз я сам не могу прорвать ее, никто из посторонних также не проникнет ко мне.

При выходе из королевских покоев множество людей начинают одолевать меня просьбами. Одним нужна приличная должность для родственника. Другие умоляют повлиять на благоприятное решение их дела, разбираемого придворным законоведом. Безусловно, просители не давят на меня в прямом смысле; они облачаются в изысканные шелковые одежды, почтительно держатся на расстоянии, коего требует этикет, и не кричат, а тихо шепчут свои просьбы. Но неужели так трудно понять, что мне необходимо порой побыть одному, отдохнуть на соколиной охоте, пострелять оленей или прогуляться верхом? Иногда я кажусь себе наковальней, по которой все бьют молотами своих желаний, отчего у меня начинает звенеть в голове.

В связи с этим пришлось посетить еще одно собрание, чтобы хотя бы немного разобраться в придворной иерархии: ее возглавлял лорд-сенешаль, который председательствовал на так называемом Совете зеленого сукна. Подчиненные лорда-сенешаля отвечали за обеспечение двора всеми земными благами. Сам он присматривал за деятельностью двадцати пяти департаментов — пекарен и продуктовых складов, посудомоечных и прачечных, — каждый из которых обслуживался отдельным штатом. Эти освященные веками традиций службы бывали, в силу внесенных жизнью изменений, совершенно абсурдны: к примеру, «птичник» поставлял овец, в то время как «актуарий», секретарь конвокации, тоже занимался поставками мяса, включая баранину. Лорд-сенешаль управлял (если такой глагол здесь уместен, учитывая полную неразбериху в делах) армией, насчитывающей двести двадцать человек. (В мирное время он распоряжался огромными деньгами, коих не мог позволить себе ни один богач в королевстве.) Тем не менее он проверял счета и записывал поставки, еженедельно заседая с казначеем и ревизором за столом, покрытым зеленым сукном. Отсюда и произошло негласное прозвание этих заседаний.

Я побывал на трех таких совещаниях. Одно из них было полностью посвящено одной теме: где лучше закупать пшеницу — в Кенте или Дорсете? (Вопрос, безусловно, интересный, но вряд ли он требует присутствия королевской особы.) На втором вырабатывался план сбора свечных огарков и повторного их использования. А на третьем обсуждалось наилучшее применение для гусиных перьев. После этого я перестал лично присутствовать на них, предпочитая посылать Уолси.

* * *

Но перейдем к более важным делам: еще не осуществилась моя давняя мечта. Я хотел жениться. Да, мне была нужна королева. И кто, как не Екатерина, с которой мы давно обручились, подходила на эту роль больше остальных? Я не придавал значения расплывчатым брачным договорам отца: с его кончиной они потеряли законную силу. (Особенно потому, что в одном договоре он сам выступал в роли жениха.) Мне хотелось обвенчаться именно с Екатериной.

Как оказалось, следовало поторопиться. Прослышав о матримониальных планах отца с Габсбургами, испанцы совсем отчаялись дождаться нашей свадьбы, и испанский посол отправил из Англии большую часть имущества Екатерины, считая, что не за горами и ее собственный отъезд. А сама она, поклявшаяся, что лучше умрет в Англии, чем вернется в Испанию незамужней, готова была нарушить свой обет.

Но в отличие от нее я хотел сохранить ему верность. Мы с Екатериной оставались обрученными. Я велел пригласить ее в мои покои на следующий день.

Она прибыла точно вовремя. Я испытал легкое разочарование, когда низенькая, бедно одетая дама пошла мне навстречу по большому залу. Она выглядела значительно старше и не такой красивой, как мне помнилось. Но я не видел ее при хорошем освещении почти шесть лет и за это время сам превратился из мальчика в мужчину. Все-таки она по-прежнему моя невеста.

— Екатерина, — сказал я, подходя к ней с протянутыми руками, — жена моя.

Я заметил, как сильно возвышаюсь над ней. Моя нареченная… так приземиста? «Нет, — мысленно возразил я себе, — напротив, она очень изящна, несмотря на маленький рост».

— Нет. Вы же должны породниться с Габсбургами, — со смущенным видом произнесла она. — Де Пуэбла уже начал переправлять мое приданое в Брюгге.

— Черт с ним, с приданым! — воскликнул я. — Мне оставили громадное состояние, такого еще не получал ни один английский король. Я не нуждаюсь в вашем приданом и не хочу его. От него попахивает тайными и фальшивыми сделками и ухищрениями. Мне нужны вы, Екатерина, а не ваши сундуки.

Она продолжала пристально смотреть на меня. Вдруг я перепугался: неужели принцесса так и не выучила английский? Я сделал шаг вперед, но она отступила.

— Прошу вас, Екатерина, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она замерла в напряженной позе. Потом тоном сорокалетней гранд-дамы сухо и с достоинством процедила:

— Очень хорошо.

Внезапно Екатерина бросилась ко мне, раскинув руки.

— Генри! — вскричала она, вскинув на меня влажные блестящие глаза. — Мне тоже хотелось… но я полагала… — она смахнула слезы, — я полагала, что этому не суждено сбыться.

— Нет, Екатерина. На самом деле наоборот. — Я заявил об этом со слепой уверенностью, свойственной молодости. — Вопреки всем препонам, мы с вами поженимся! И скоро… дабы нас короновали одновременно.

— Когда же?

— Сразу после похорон моего отца. Мы обвенчаемся тайно и на несколько дней сбежим из Лондона, уединимся…

— Беглая супружеская пара!

— Вы хорошо преуспели в английском, — рассмеявшись, заметил я. — Да, мы станем беглыми супругами! Мы приведем в полное замешательство всех тех, кто стремился помешать нашему соединению из-за иных договоров, альянсов, приданого и освобождения от обетов. Мы же молоды и любим друг друга. Все остальное не имеет значения.

— Да, — подхватила она, — никакого значения.

Наклонившись, я поцеловал ее. Ее губы были упругими и прелестными.

— Теперь я король, — пробормотал я. — И нам с вами нечего больше опасаться.

XIII

Мы с Екатериной поженились в середине июня, всего за две недели до коронации. Свадьба прошла скромно. Служба состоялась в Гринвиче в церкви бенедиктинцев (где меня когда-то крестили), и обвенчал нас архиепископ Уорхем. Присутствовали лишь члены семьи.

Уилл:

Интересная особенность: Генриху в отличие от его брата Артура так и не довелось покрасоваться на собственной пышной свадьбе, хотя он обожал многолюдные общенародные празднества. Когда и где он женился на Анне Болейн, Джейн Сеймур или Екатерине Говард, остается тайной для большинства его подданных.

Генрих VIII:

Третий раз я стоял рядом с Екатериной, повторяя брачные обеты. Первый раз — в десять, второй — в двенадцать, и вот теперь в семнадцать лет.

Мне с трудом вспоминается тот день, ибо наши дальнейшие отношения вытеснили его из памяти. Но я испытывал гордость и настоял, чтобы Екатерина надела мой свадебный подарок: ожерелье из огромных жемчужин с мраморный шарик[24] величиной. Тогда я не знал народной приметы: мол, жемчуг невесты отольется ей слезами и плакать она станет из-за своего суженого. Впрочем, тогда я все равно не поверил бы в это. Мы вступили на паперть, и вдруг сверху брызнули серебристые капли. Пошел грибной дождь. Второе предзнаменование того же толка… Слезами будет оплачена каждая дождевая капля, упавшая в день венчания. Но мы восприняли тот дождь как кропление святой водой, как небесное благословение и счастливый дар. Смеясь, мы взялись за руки и побежали по плитам двора к Гринвичскому дворцу, где нас ожидал семейный свадебный пир.

«У бедняжки Екатерины не было родни в Англии, но это пустяки, — подумал я, — ведь теперь мы одна семья».

Из моих родственников за столом сидели бабушка Бофор (она неважно себя чувствовала) и мой одиннадцатилетний кузен Генри Куртене, граф Девон. С нами пировал и мой так называемый дядюшка, Артур Плантагенет, родной сын Эдуарда IV от одной из его любовниц. Он был лет на десять постарше меня. Достойно внимания отсутствие некоторых членов моей семьи: мой кузен Эдмунд де ла Поль, герцог Суффолк, по-прежнему пребывал в Тауэре, а его братец Ричард сбежал во Францию. Празднество не отличалось многолюдием.

Зато веселья и радости нам вполне хватало. На лице моей бабушки отражалось откровенное облегчение. Ее внук взошел на английский трон, женился, и будущему рода Тюдоров больше не грозит опасность. Теперь старая леди могла спокойно уйти в мир иной, что и произошло всего три недели спустя.

Сидя рядом с Екатериной, я не мог оторвать от нее глаз, словно еще не верил, что она действительно стала моей. И она невольно поглядывала на меня, видно не узнавая в молодом и красивом короле того десятилетнего мальчика, который был ее другом.

Не смолкала музыка менестрелей, казались бесконечными перемены блюд. Я испытывал нарастающую тревогу и смутное беспокойство. Мне хотелось, чтобы свадебный пир завершился, и одновременно я желал, чтобы он продолжался вечно…

Неужели я готов сделать признание? Да, я все еще хранил целомудрие. В отличие от моих приятелей по боевым искусствам и турнирам я пока не познал женщину. А могло ли быть иначе, ведь до сих пор мне приходилось жить в уединении под бдительным надзором дворцовой стражи и самого короля! О, разумеется, служанки, бывало, заигрывали со мной. Но они не привлекали меня… возможно, потому, что так откровенно жаждали отдаться. Или меня смущала собственная неопытность, которая, по моим предположениям, могла стать для них очевидной, и потом они потешались бы надо мной на кухне или в прачечной. Поначалу, считая себя слишком юным, я попросту боялся; а позже, как ни смешно, я стал казаться себе уже слишком старым.

И вот теперь мне предстоит возлечь с Екатериной на супружеское ложе. Молодой король, превозносимый как новоявленный Гектор, преемник Ланселота и всех прочих героев, оставался таким же неискушенным, каким проявил себя когда-то его хилый старший брат. Его жена — теперь моя королева. Я припомнил, как десятилетним юнцом в блаженном неведении посмеялся над робостью и недостатком самоуверенности Артура.

* * *

Мы остались одни в опочивальне. Благополучно закончился унизительный, но должным образом проведенный ритуал «укладывания новобрачных в постель». Наши друзья и приближенные специально пришли на церемонию раздевания (происходившую за отдельными ширмами), приятели толпились вокруг, забрасывая меня непристойными шуточками и советами. Я продолжал прикладываться к вину. Брэндон подмигнул мне и закрыл кубок ладонью.

— Ваша милость, пить больше не стоит. Вам же известна притча: «Не смотри на вино, как оно краснеет, как оно искрится в чаше… Впоследствии, как змей, оно укусит, и ужалит, как аспид»[25].

Я поспешно отставил кубок, чем вызвал громкий взрыв смеха.

За другой ширмой Екатерину раздевала Мария де Салинас, ее испанская придворная дама и ближайшая подруга. Потом нас вывели из-за ширм и препроводили к необъятной кровати под новым бархатным балдахином. («Как агнцев на заклание», — невольно подумал я, полагая, что наши белые одеяния лишь подчеркивают такое сходство.) С разных сторон мы поднялись по пологим ступенькам и неловко легли на ложе. Мария и Брэндон натянули на нас покрывала. Вся компания, отступив, удовлетворенно поглядывала на нас.

— Мы все видели! — качнувшись, вдруг вскричал Карью и взмахнул своим мечом.

Он изрядно напился.

Наконец свидетели удалились, и я повернулся к Екатерине. Мы выглядели до смешного глупо, как две куклы, обряженные в расшитые кружевом ночные рубашки и уложенные на подушки. Под покрывалами что-то странно шуршало и царапалось. Я запустил под них руку и вытащил сухую ветку.

— Это луговая буковица из Испании, — тихо пояснила Екатерина. — Она придает простыням запах свежести.

Медленно приподнявшись, она вынула шпильки из прически, и золотисто-медовые волосы волнами рассыпались по ее плечам.

Ее движения пробудили во мне ответное желание действовать, и я мягко коснулся ее волос, прохладных и гладких, словно новый атлас, провел по теплой ровной спине. Внезапно меня затопила глубокая нежность. Казалось, все, что я любил в этой жизни, чудесным образом воплотилось в одном существе.

Наклонившись, я ласково поцеловал новобрачную, приятно удивившись пухлости ее горячих губ. Она пылко прижалась ко мне, и через тонкую ткань рубашки я ощутил упругие округлости ее грудей. «Для такой малорослой и худенькой дамы у нее на редкость пышные груди», — подумал я отстраненно. Неизвестный мне внутренний голос безучастно отмечал разные подробности, меж тем как я был во власти смятения и смутного возбуждения. Робость куда-то испарилась, и мое желание мгновенно возросло до животворной страсти. В нетерпении я развязал тесемки ночной рубашки Екатерины. Одна из них оторвалась.

— Милорд… — начала она, озабоченно подняв ее.

— Я подарю вам новую! — отрывисто бросил я. — А вы лучше сами снимите ее!

— Сначала нужно задуть свечи.

— Нет, я хочу видеть вас! Вашу красоту, — смущенно добавил я.

— Не надо… — прошептала Екатерина. — Не надо света. Пожалуйста… Генри. — Она произнесла мое имя после большой паузы.

Я хлопнул по подсвечнику, и огоньки погасли. Тогда, сбросив рубашку, я начал раздевать свою нареченную. Все происходило в возбужденной суете, но мог ли неискушенный семнадцатилетний юнец действовать уверенно?

Она оттолкнула мои руки и, медленно сняв ночную рубашку, изящно бросила ее на пол. Потом вдруг Екатерина повернулась и прижалась ко мне всем телом.

— Ах, Генри… — пролепетала она, обняв меня и лаская мою спину.

Она целовала меня, вздыхая и постанывая. Неужели именно в тот момент я погиб, возжелав языческого рая?

В результате все произошло само собой. Видимо, соитие заложено в нашей природе, и только благодаря этому мы успешно удовлетворили естественное желание.

Екатерина казалась такой невинной… Трудно, однако, одному девственнику с уверенностью распознать другого. Поэтому через много лет, когда возник яростный спор по этому вопросу, я дипломатично хранил молчание, чтобы не выдать себя.

XIV

Уилл:

Общенародные празднества продолжались в Англии около полугода, с кончины старого Генриха в апреле до холодных осенних ветров. Бурное ликование охватило и простой люд (окружавший меня в те дни), и самую родовитую, на мой взгляд, знать. Очень трудно описать царившее тогда настроение — пожалуй, то был всеобъемлющий восторг. Молодого Гарри — так его называли — встретили с распростертыми объятиями, ему могли позволить и простить все, что угодно. Народ едва ли не мечтал о том, чтобы он согрешил, дабы выразить ему свое безоглядное признание.

Но он вел себя благопристойно, словно строго следовал личному уставу под названием «Кодекс великого государя». Обладая, без сомнения, всеми достоинствами, молодостью, красотой и одаренностью, Генрих неукоснительно, по пять раз на дню, посещал мессы, выполнил обет, взяв в жены испанскую принцессу, и украсил унылый чертог отцовского двора великолепными звездами мудрости, остроумия и талантов. С тревожным волнением люди ждали, какую же коронацию он устроит. И Гарри не разочаровал их.

Генрих VIII:

Для коронации я выбрал день летнего солнцестояния 1509 года. Даже сегодня, едва я написал эти слова, от сухой листвы моей старческой памяти повеяло ароматом свежей зелени. Середина того лета уже почти сорок лет хранится, подобно засушенным в гербарии цветам, в копилке ослабевшей памяти редких очевидцев, оставшихся в живых…

А в тот день бесконечные толпы народа высыпали на извилистые лондонские улицы посмотреть, как проследуют молодые Генрих и Екатерина к Вестминстерскому аббатству. Люди встречали нас многоголосым хором приветствий и протягивали к нам руки. Я до сих пор мысленно вижу те лица, цветущие здоровьем (слегка раскрасневшиеся от вина, выданного по моему повелению всем простолюдинам) и сияющие от счастья. Подданные нуждались во мне, а я — в них, и по нашему взаимному заблуждению мы полагали, что радость сия будет длиться вечно.

Когда мы достигли аббатства, я спешился. Фрейлины помогли Екатерине выйти из паланкина. Как девственная невеста, она облачилась в белоснежный наряд, поверх которого свободно рассыпались ее золотисто-каштановые волосы. Я подошел и взял ее за руку. Перед нами расстилался чудесный белый ковер, по которому нам предстояло прошествовать к входу в храм. Плотные ряды лондонцев выстроились вдоль нашей ковровой дорожки.

И вдруг вся эта церемония показалась мне странно знакомой. Ведь однажды я уже вел Екатерину по точно такой же дорожке к величественному собору. На душе стало тяжело, словно пролетевший ворон закрыл на мгновение лик солнца. Но гнетущее чувство быстро улетучилось, я спокойно повернулся к жене и шепотом спросил:

— А вы помните другой торжественный случай, когда вот так же шли рядом со мной?

Екатерина подняла на меня глаза (и тут же вновь устремила взгляд к церковному входу).

— Да, милорд, — тихо признала она. — Тогда вам было всего десять лет. Но уже тогда я подумала, что вы будете… что вам суждено…

Она не договорила, поскольку мы подошли к дверям аббатства, где ждал нас архиепископ Уорхем. Вдруг сзади поднялся страшный шум, я обернулся и увидел, что люди бросились к ковру, орудуя ножами и ножницами. Они вознамерились разрезать его, разобрать на лоскуты, которые будут напоминать о дне коронации Генриха VIII, дабы потом передать по наследству детям и внукам. (Интересно, сохранились ли еще у кого-то те обрезки?) Такова традиция, пояснили мне. И все-таки вид поблескивающих лезвий был неприятен…

Мы с Екатериной торжественно проследовали по главному нефу, обрамленному трибунами со скамьями. Там расположились вельможи и представители знатных родов, удостоенные чести присутствовать на коронационной церемонии. Возле главного алтаря мы остановились, и я прошел к старому деревянному тронному креслу, веками служившему для коронаций. Помню, мне подумалось, как грубо выполнена его резьба и сколь топорно оно сколочено. Но потом, опустившись на сиденье, я испытал такое ощущение, будто оно сделано по заказу специально для меня.

Архиепископ повернулся к собравшимся и звенящим голосом спросил, желают ли они видеть меня своим королем. Троекратно они выразили свое согласие, причем третий ответ прозвучал так громогласно, что звук, достигнув высоченных храмовых сводов, многократно отразился от них. Я мысленно задался вопросом (что за странные мысли приходят в столь важные моменты?), слышит ли этот хор моя упокоившаяся в личном приделе за главным алтарем семья — отец, мать, мои умершие братья и сестры Елизавета, Эдмунд и последнее дитя.

Но тот день славил живущих. Уорхем совершил надо мной обряд миропомазания, теплое масло приятно пахло. Потом, когда я произнес должные клятвы, он возложил на мою голову тяжелую, усыпанную драгоценностями корону. Я вознес молитвы, прося Господа помочь мне сохранить и защитить ее, стать достойным королем. После мессы я дал обет — под страхом проклятия моей бессмертной души — посвятить все свои деяния на благо Англии. Я буду служить ей как благородный и отважный рыцарь.

* * *

Некоторые философы заявляют, что коронация всего лишь пышный ритуал, однако он изменил меня — неуловимо и бесповоротно. Я никогда не забывал тех клятв.

Через пару месяцев после моего восшествия на престол я поразился тому, насколько сильно изменилась моя жизнь. В апреле я был испуганным семнадцатилетним принцем, а ныне (я отметил восемнадцатый день рождения и считал себя значительно старше) стал коронованным монархом. Неблагоприятных событий, пугавших меня злосчастий не случилось: никто не оспаривал мои права на престол (я пока не последовал отцовскому совету насчет казни де ла Поля, и он по-прежнему здравствовал, хотя и в пределах Тауэра). Я руководил деятельностью Тайного совета и Совета зеленого сукна. У меня появилась законная жена. И когда через месяц после коронации Екатерина сообщила мне, что ждет ребенка, я от души рассмеялся. Все проходило удивительно гладко, роль короля мне удавалась с легкостью. Чего же я так страшился?

В эти дни все другие цвета затмевал чудный оттенок золотых волос моей Екатерины. Ее локоны кружились передо мной в танцах, пронизанные солнечными лучами пряди струились по ее спине, когда она скакала на коне по лугам и паркам; я вспоминаю ее сияющие волосы, разметавшиеся в кровати по подушкам, плечам, обвивающие мои руки… Мне даже не верилось, что смертный человек может быть так счастлив, это блаженное довольство казалось мне греховным — таким оно, в сущности, и оказалось.

XV

Вскоре безоблачная жизнь закончилась — внезапно и резко, как обрывается счастливый сон. Настал день, когда Уолси (он де-факто принял на себя пост моего личного курьера при Тайном совете) доложил мне о прибытии французского эмиссара.

Зачем он к нам пожаловал? Я удивился. Произошло какое-то несчастье с Луи XII? Должен признаться, я почти надеялся, что этот старый паук отправился в мир иной.

Последние несколько лет французы вдруг начали вести агрессивную политику. Прошло около века с тех славных дней, когда наш король Генрих V завоевал бо́льшую часть Франции, и она потихоньку залечивала раны от поражений, как больной, переживший чуму. Сначала французы сплачивали свои силы, потом вытеснили нас из Нормандии и Аквитании на прежние позиции, и теперь мы удерживали только Кале и незначительную прилегающую к нему область. Потом эти наглецы покусились на Бургундию и Бретань. Их аппетиты становились все более ненасытными, как бывает у выздоравливающего. Они не удовольствовались восстановлением потерянных владений и жаждали новых завоеваний: в частности, их алчный взор обратился к Италии. Неважно, что они вступили в Камбрейскую лигу, заключив союз с императором, испанцами и Папой, — это не помешало французам вторгнуться в Северную Италию и угрожать Венеции.

Англию формально связывал с Францией мирный договор, подписанный моим отцом и Людовиком. Однако после смерти отца он потерял силу, а я не очень-то желал возобновить его.

Папа Римский начал взывать о помощи, осознав, что Франция всерьез посягает на итальянские земли, да и я не забыл, что Людовик пригрел у себя де ла Поля и до сих пор оказывал гостеприимство его младшему брату Ричарду. Поэтому смерть Луи могла бы решить многие сложности или, по крайней мере, укротить на время ненасытные амбиции французского королевства.

Я оделся (вернее, прошел ритуал облачения в церемониальный наряд для аудиенции, что требовало участия доброй полдюжины придворных) и прошествовал в Тронный зал. Уолси уже проворно собрал членов Тайного совета, и они почтительно ожидали, когда я займу королевское кресло.

Церемониймейстер возвестил о приходе французского эмиссара. Этот надушенный щеголь разразился потоком витиеватых приветствий, которые я быстро оборвал, поскольку меня покоробила волна тошнотворно-приторных ароматов. Он весь пропитался ими, напомнив мне о розово-ладанном фимиаме в опочивальне умирающего отца. Я предложил послу без проволочек изложить порученное дело, и наконец он приступил к нему. Он доставил от Людовика ответ на якобы написанное мной письмо, в коем я просил моего брата, самого христианского из королей Франции, жить в мире и согласии со мной. Эмиссар вручил мне упомянутое послание, также провонявшее духами — возможно, от близости к своему курьеру.

Развернув письмо, я быстро прочитал его, чувствуя, как начинают пунцоветь мои щеки, словно от возмущения вся кровь предательски бросилась мне в голову. Это, по обыкновению, еще больше смутило меня.

— Что? — медленно процедил я. — Неужели король Франции, который не смеет лично взглянуть мне в лицо… не говоря уж о том, что исподтишка затевает войну… осмеливается заявить, что я прошу о мире?

Фраза «не смеет лично взглянуть мне в лицо», признаюсь, была произнесена с мелочной напыщенностью, и причиной тому послужило ошеломление. Кто же посмел настрочить от моего имени подобострастное, унизительное письмо и скрепить его королевской печатью?!

— Кто из вас виновен в этом недоразумении? — грозно спросил я, окинув тяжелым взглядом советников, выстроившихся по обе стороны от тронного помоста.

Может, Уорхем, мой лорд-канцлер? Он уныло, словно печальный старый пес, посмотрел на меня. Министр Рассел? Я пристально глянул в его черносмородиновые глаза, лишенные всякого выражения. Фокс, лорд — хранитель малой печати? Он самодовольно улыбался, полагая, что его защищает церковное облачение. Или нашлись иные бумагомараки — Говард, Тальбот, Сомерсет, Ловелл? Они ответили мне безучастными улыбками. Никто из них не мог совершить такой поступок. Должно быть, к посланию приложил руку один из отцов церкви.

Боясь, что голос выдаст обуревавшую меня ярость, я молча встал и, подавляя гнев, направился к выходу.

— Ваша милость! — произнес Фокс с оттенком явной повелительности. — Эмиссар ждет вашего ответа.

— Так пусть он получит его, — развернувшись, бросил я, и эти слова прозвенели в большом зале, недавно украсившемся новой позолотой и фламандскими коврами. — Аудиенцию вполне может продолжить тот, кто на удивление сведущ в сочинении посланий от имени короля…

И я покинул зал. До меня донесся гул встревоженных и сердитых голосов.

Неужели я поставил советников в затруднительное положение, привел в замешательство? Неважно. Мне хотелось придушить Фокса, схватить за старую жилистую шею, выволочь во двор и отдать на растерзание собачьей своре. Однако я ограничился словесным выпадом. По крайней мере, этот фатоватый француз не сможет доложить Луи, что английский король учинил варварскую расправу над одним из своих подданных.

За пределами Тронного зала я постоял, привалившись к дверям, и понемногу успокоился. Теперь мне все стало ясно. Отец вознамерился править из могилы с помощью трех своих верных советников. Именно поэтому он не назначил регента: негласный проводник королевской воли будет действовать более надежно и скрытно, и оба эти обстоятельства отлично устраивали отца. Теперь он мог безмятежно покоиться в своей великолепной гробнице («посмертная обитель роскошнее, чем любой его земной приют», отозвался о ней один придворный острослов), вполне довольный сознанием того, что его не заслуживающий доверия своевольный отпрыск не примет важные решения самостоятельно.

«Он невосприимчив и глуп…» Неужели отец думал, что я по тупости природной соглашусь неправомерно использовать мою подпись или королевскую печать? Дельце пахло государственной изменой. И он полагал, что даже она оставит меня равнодушным?

Оказавшись в своих уединенных покоях, я налил себе большой кубок вина. (На тот момент мне уже удалось избавиться от навязчивой помощи придворных и слуг.) Гнев и унижение сражались в моей душе, но холодная суровая решимость возобладала. В конечном счете мне хотелось наказать вовсе не Фокса. Ведь он лишь исполнял приказ, храня верность королю, которому присягнул много лет назад. Господи, пошли мне такого слугу!

Я приблизился к отцовской кровати. С нее уже сорвали выцветшие, потрепанные занавесы, соломенный тюфяк и жалкие покрывала сменились уютной периной и мягкими шерстяными одеялами. Я тратил деньги отца, уничтожил привычную для него обстановку, нарушил его брачные договоры, отказался от его претензий на приданое и жарко топил камины, которые при нем стояли холодными. Я сделал многое, однако не устранил его влияния на мою жизнь. Он по-прежнему оставался королем Англии и правил страной руками своих советников.

Я растянулся на кровати и погрузился в размышления. Каким же я оказался дураком! Неужели мнение отца справедливо? Меня это ужаснуло. Значит, я решил, что королем быть легко? Ведь так и было задумано — меня успокоили, убаюкали мои страхи и сомнения…

Мне необходимы верные люди. Не осторожный и выдохшийся отцовский Совет, а мои собственные сподвижники. Для начала хотя бы один надежный сторонник. Кто? Я лежал, растерянно поглядывая на резной деревянный остов балдахина, рассматривал вышитых на нем херувимов, затейливые банты, символизирующие союз истинной любви и дружбы, сцены охоты, но в голове не всплывало ни единой стоящей мысли.

— Ваша милость?

Дверь тихо приоткрылась. Я резко поднялся с кровати. Кто посмел нарушить…

Появился Уолси. Он притащил какой-то свиток.

— Не сейчас, — сердито отмахнувшись, буркнул я, не имея на тот момент никакого желания проверять отчеты. — По-моему, я дал ясное указание, чтобы меня не беспокоили!

Похоже, мне не подчиняются даже в моих личных покоях.

— Я знаю, — с поклоном ответил он. — Однако мне удалось убедить вашего камергера…

Уолси. Да. Он был моим сторонником. «Мне удалось убедить вашего камергера». Изысканно тактичный, речистый Уолси. Почему я сразу не подумал о нем? Потому что побаивался, меня страшили его потрясающая деловитость, неисчерпаемые способности, сочетаемые с неутомимым умом и моральными принципами, которые столь легко менялись. Однако, надо признаться честно, я отчаянно нуждался в его услугах.

Эти мысли стремительно промелькнули в моей голове, не заняв и минуты, и я проворчал:

— Что же вам нужно?

— Передать вам запись того, что произошло после вашего ухода. — Он улыбнулся. — Создалась на редкость курьезная ситуация. Жаль, что вы не видели, в каком замешательстве пребывал француз. Фокс заявил…

Но я едва слушал доклад, критически оценивая его поступок. Как умно было предоставить мне такую запись. Тонкая лесть Уолси была почти неуловимой. Он не восхвалял мою красоту, мои совершенства, не сравнивал меня с Гераклом или прочими героями. Он предпочитал говорить по существу; догадавшись о моих слабостях, он стремился поддержать меня, укрепить мои силы. Да, Уолси…

* * *

Вскоре, по моему ясному и четкому распоряжению, Уолси занял должное место в Тайном совете. Я вежливо сообщил Фоксу, Расселу и Уорхему, что их способности, вероятно, пригодятся в иных, церковных сферах, достойных их высокого сана, поскольку Совет надобно уравновесить мирянами. Отставные советники выглядели довольными. Дураки.

* * *

Несмотря на озабоченность государственными делами, я не хотел обделять вниманием Екатерину. Дабы она не скучала, я устраивал для нее развлекательные приемы и приложил немало усилий, чтобы привлечь к нашему двору хороших музыкантов.

После длительного обмена письмами я заполучил наконец музыкального мэтра: монаха Дениза Меммо, органиста из церкви Святого Марка в Венеции. Пришлось заплатить изрядную сумму золотом (того требовали любые хорошие приобретения, как я успел узнать), а также лишить Меммо одного духовного сана и сделать бывшего монаха моим придворным священником. После получения согласия по всем пунктам он прибыл в Англию, куда привез из Венеции великолепный орган. Мне не терпелось опробовать его, ибо меня давно интересовали тайны конструкции этих инструментов и тонкости извлечения из них столь гармоничных звуков. И вот, когда в Гринвичском дворце установили орган, Меммо представилась возможность выступить на придворном приеме.

Уолси (теперь присматривающий как за мелочами, так и за более важными делами) велел принести в зал стулья из королевских покоев, чтобы слушатели могли расположиться со всеми удобствами. Он приказал накрыть у стены столы с легкими закусками и напитками и повсюду расставить новые канделябры с превосходными большими свечами. Они могли гореть на протяжении всего концерта, причем без густой копоти, так что инструмент Меммо не испортится.

Мы с Екатериной вошли в зал первыми и заняли почетные кресла в первом ряду. Начался ноябрь, и королева стала носить свободные наряды. Формы ее тела заметно округлились, что наполняло меня чувством гордости. Под складками шелкового зеленого платья скрывался мой наследник, набирающий вес для будущего рождения.

Музыка Меммо произвела потрясающее впечатление. Он играл почти три часа, и никто из придворных даже не шелохнулся. Все слушали как зачарованные.

Позже, хотя уже близилась полночь, мы собрались у длинных столов, уставленных блюдами с креветочным желе, заварным кремом и белыми булками. Все выглядело на редкость аппетитным и свежим: Уолси умел заказывать изысканную еду. Всем хотелось высказаться, и Меммо окружили восхищенные почитатели. Такая восприимчивость порадовала меня не меньше, чем прекрасно подобранные угощения. Надо будет похвалить Уолси.

Как раз в этот момент, словно услышав мои мысли, Уолси вышел из маленькой боковой двери. Он незаметно стоял в углу, оценивая плоды своих трудов. К нему подошел кто-то из гостей, и они завели разговор.

Заинтересовавшись, я направился к ним. Уолси сосредоточенно внимал собеседнику, но оборвал его, заметив мое приближение.

— Ваша милость, — поклонившись, произнес он.

— Томас, как вам понравилась игра Меммо? — спросил я. — Она великолепна! Надеюсь, вы не ограничились устройством посадочных мест и заказом закусок — кстати, все получилось превосходно, — но и позволили себе насладиться органной музыкой.

— Да, я все слышал, — ответил Уолси.

— Томас слышит все, — заметил его собеседник.

Я посмотрел на него: простоватый внешне, но с подкупающе открытым выражением лица, он был одет со вкусом, так что ни одна деталь его наряда не бросалась в глаза.

— Как и вы, Томас, — усмехнулся Уолси. — Ваша милость, позвольте представить вам Томаса Мора. Он лондонский законовед, и я советуюсь с ним при случае относительно устройства нового суда, который Тайный совет задумал организовать прямо во дворце. — Он помедлил. — Вы помните о наших планах по устранению злоупотреблений и проволочек в местных судах общего права?

— Ах да.

Я распорядился выделить для этой цели старую приемную с выцветшими росписями на потолке, изображающими небесный свод. Ее прозвали Звездной палатой.

— К сожалению, — с улыбкой вставил Мор, — работавший там художник, по-моему, никогда не смотрел на небо. Все созвездия перепутал. У него Кастор, покинув Близнецов, перебрался в созвездие Льва. А из Ориона исчезла Ригель. И тем не менее роспись получилась замечательной.

— Вы знаете астрономию?

Очевидно, это было так.

— Мои знания скудны, ваша милость…

— Чепуха, не скромничайте! — Я воодушевился новым открытием. — Вы должны пойти со мной на дворцовую крышу. Сегодня же!

Да, именно в сегодняшнюю ночь. Екатерина устала и пожелала сразу удалиться спать.

— Ваша милость, не слишком ли поздно для…

— В это время как раз появляется Вега! Последнюю неделю перед началом зимнего сезона она еще поднимается над горизонтом. А мне никак не удается отыскать ее. Прошлой ночью мои поиски не увенчались успехом. Кстати, мне доставили новую астролябию…

— Его милость обожает смотреть на звезды, — пояснил Уолси. — Он заказал в Падуе и Риме новые звездные карты и таблицы, но они, видно, задержались в пути.

— Может, Уолси, надо послать вас лично, дабы ускорить их прибытие! Вы можете представить, — я внезапно испытал огромное расположение к Мору, и мне захотелось развлечь его шутливым разговором, — что однажды он всего за четыре дня сумел доставить послание моего отца императору Максимилиану во Фландрию и вернуться обратно? Да-да, я не шучу. Когда мой отец увидел его, то стал ругать за задержку с отъездом, а Уолси заявил: «Ваша милость, но я уже вернулся оттуда».

— Да, я слышал об этом, — спокойно сказал Мор. — Уолси, видимо, способен свернуть горы.

— Давайте все же поднимемся наверх сегодня ночью! — настойчиво повторил я, глянув на придворных, еще толпившихся вокруг столов. — Через часок, когда все разойдутся спать.

* * *

Я с нетерпением дожидался Мора на плоской крыше, прямо над королевскими покоями. Она была превращена в обсерваторию. Там имелись астролябия, туркетум[26] и солнечный квадрант, а также стол с моими картами, таблицами и книгами. Отсюда открывалась отличная панорама звездного неба, поскольку дворец стоял на холме, возвышаясь над окрестными лесами, а Лондон с его рассеянным отвлекающим светом находился на пять миль выше по течению.

Я глубоко вздохнул. Стояла холодная ясная осенняя ночь. Идеальная пора для наблюдений за звездами; вероятно, лучшая в этом году.

Около часа ночи появился Мор. Он оглядел горизонт, приятно удивленный новым оборудованием для изучения астрономических явлений.

— Спасибо, что пришли, Томас, — сказал я и, с гордостью показав на приборы, добавил: — Понимаю, что мы здесь не можем соперничать с Болоньей или Падуей, но со временем…

— Ваша милость, я потрясен. У вас тут настоящая обсерватория. — Мор быстро подошел к столу с картами и астролябией, бегло просмотрел их и заявил: — Великолепно.

— Я пытался вычислить положение Возничего, — пояснил я.

— Сначала надо отыскать Капеллу. Потом в пяти градусах от нее…

Время летело незаметно, Мор показал мне звезды и туманности, которых я раньше не замечал, объяснил значение математических формул для вычисления точного времени по высоте звезды. В увлекательных разговорах мы не заметили, как восток окрасился предрассветной синевой. Мор очень долго вычислял точное местоположение Альдебарана, а потом с помощью туркетума попытался найти его на небосклоне. И когда звезда действительно оказалась в нужном месте, мы оба рассмеялись и закричали от радости.

— Превосходный набор медных слуг, — провозгласил Мор.

— И вы отлично управляетесь с ними, — сказал я. — А у вас какие?

Усмехнувшись, он медленно поднял палец к глазам.

— И только?! Я немедленно прикажу, чтобы для вас сделали набор, и к весне…

— Не надо, ваша милость.

— Почему не надо? — удивившись, резко спросил я.

— Я не люблю подарков.

— Но они помогут…

— Я обойдусь…

Его спокойный тихий голос напомнил мне что-то… пробудил болезненные воспоминания… «Возлюбленный сын мой»… «Adieu, лорд Генрих»… Да, точно.

— Это ведь вы читали элегию, посвященную моей матери, — задумчиво произнес я, прервав его.

— Верно, ваша милость. — Его тон не изменился.

Почему же я не узнал его раньше? Правда, с тех пор, как я слышал элегию, прошло почти семь лет…

— И вы сами написали ее.

— Да, ваша милость.

— Как… трогательно.

Я ждал его ответа, но он просто почтительно кивнул.

Предрассветные лучи позволяли видеть его лицо. Оно было непроницаемым.

— Ваши стихи очень много значили для меня.

Очередной наклон головы.

— Томас… оставайтесь при дворе. У меня на службе. Я нуждаюсь в талантливых людях. Мне хотелось бы, чтобы мой двор заполнили Томасы Моры.

— Тогда неважно, будет там одним больше или одним меньше.

От волнения я подобрал не те слова.

— Нет, я имел в виду совсем другое… Ваше общество крайне ценно для меня.

— Я не могу, ваша милость.

— Но почему? — вспыхнул я.

Все с удовольствием принимают приглашения, приезжают даже из Европы, а Мор жил в Англии, его род был приближен ко двору еще во времена правления моего отца.

— Почему же? — опять вырвался у меня мучительный возглас.

— Мне не хотелось бы, ваша милость. Простите меня. — Мор выглядел печальным, когда медленно произносил эти слова.

— Я могу предоставить вам…

— Не говорите об этом, — прервал он. — Ведь тогда мне пришлось бы сказать: «Отойди от меня, Сатана». А сие, согласитесь, неуместно по отношению к королю! — Мор улыбнулся, увидев, что я озадачен. — Вам, разумеется, знакома глава Писания об искушении Христа?

— Да, но…

— Почитайте ее на греческом, — промолвил он. — У греков все гораздо понятнее, чем у латинян.

Поклонившись, Мор оставил меня одного на крыше в сером свете раннего утра. Лишь позднее я вспомнил, что не давал ему разрешения уйти.

* * *

На следующий день мне доставили красивый том Нового Завета на греческом языке, с запиской от Томаса Мора: «Эта книга и утешила, и смутила меня, однако я верю, что она истинна».

С нетерпением я пролистал страницы и нашел нужные строки у святого Марка. Два часа я корпел над точным переводом, и моих знаний едва хватило для выполнения такой задачи. Текст гласил: «И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной… И сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их… если Ты поклонишься мне, то все будет Твое. Иисус сказал ему в ответ: отойди от Меня, сатана»[27].

Переведя все слово в слово, я пришел в ярость. Значит, Мор считает меня дьяволом, требующим всеобщего поклонения? А ведь я всего лишь пригласил его ко двору в качестве законоведа, желая иногда беседовать с ним. Что плохого в таком приглашении? Или в предложении подарить астролябию — простой инструмент, который всего-навсего поможет ему заниматься любимой наукой? Едва ли это равносильно посягательству на душу. А толкование отмеченного им текста предполагало, что он сравнивает себя с Христом. Меня с Сатаной, а себя с Христом?!

Потрясенный, я отложил греческий апокриф. Мор глубоко задел меня, как, очевидно, и намеревался. Однако встревожился я скорее не за свою, а за его душу: меня испугало, что столь поэтическая, неуравновешенная натура может лишиться рассудка.

XVI

Я решил выкинуть из головы Томаса Мора. Так ли важно, что он не хочет жить при дворе, предпочитая общаться со своими учеными друзьями в собственном доме в Челси! Другое дело, если бы отказались от придворной службы такие дворяне, как герцог Бекингем, граф Нортумберленд или граф Суррей. Но все они присягнули на верность. (Я «приручил» их, как выразился Уолси. А он обычно ловко находил нужные определения.)

Да и при всем желании (которое уже угасло!) я не смог бы подолгу общаться с Мором, ибо меня ждали более серьезные государственные дела. Французы продолжали осуществлять свои захватнические планы, испытывая терпение как Максимилиана, так и Фердинанда, которые пока честно соблюдали условия Камбрейского соглашения. Папа осудил Людовика и по очереди обращался с призывами о помощи то ко мне, то к Максимилиану и Фердинанду. Он отлучил от церкви Луи, а заодно и всю Францию: французам не разрешалось служить мессы, проводить обряды крещения, венчания и соборования. Ужасно, право, что так называемого самого христианского короля это не слишком заботило и он по-прежнему поступал как явный отступник. Ибо как же можно жить без церковных таинств?

Должен ли я объявить войну Франции? И есть ли у меня, в сущности, выбор? Вероятно, я обязан именно так и поступить. Но войска…

В отличие от других стран Англия не имела постоянной армии, и всякий раз в случае войны нам приходилось собирать новые силы. Древний указ повелевал каждому здоровому мужчине встать в строй по первому требованию — коротко говоря, вступить в ряды народного ополчения. Однако в редкой семье находилось требуемое указом вооружение, да и то было либо плачевно устаревшим, либо неисправным.

Вследствие этого я издал воззвание (одно из моих первых распоряжений, касавшихся всех подданных), предписывающее во исполнение древнего закона приобрести надлежащее оружие. Необходимость потратиться вызвала у населения недовольный ропот.

Уилл:

Иноземцы частенько отмечали в Англии странную особенность: если короли иных государств ограничивали наличие оружия у простых подданных, то английский монарх, наоборот, требовал, чтобы они имели его. Отчасти это объяснялось стремлением к бережливости: содержание постоянной армии обходилось слишком дорого. Но главное объяснение заключалось в доверии. Гарри располагал лишь горсткой королевских гвардейцев против поголовно вооруженных граждан. Однако его приказам подчинялись беспрекословно, и он не боялся выходить к народу, даже когда любовь англичан к королю изрядно поубавилась.

Генрих VIII:

Мы толковали о мире, но готовились к войне. Это, как я вскоре усвоил, было обычным явлением. Только священная пора рождественских праздников могла прервать осуществление корыстных планов, поскольку весь мир отдыхал, отмечая рождение Спасителя.

Уилл:

Я уверен, что со временем убеждения Гарри переменились. Много позже, став главой английской церкви, Генрих стремился оспорить устаревшие папские традиции. Но в том возрасте (не забывайте, что ему было всего восемнадцать!) он утверждал: «Рождество — священная пора».

Генрих VIII:

Я решил устроить при дворе роскошные увеселения, полагая, что рождественские торжества важны по нескольким причинам: они сплачивали дворян в единое родовое сообщество и хотя бы временно устраняли противоборство фракций. Те, кто видел в этом празднике всего лишь суетную помпезность, не замечали его истинной цели — ведь всем нам необходимы дни досуга, не обремененные заботами о делах. Весь мир пребывал в покое. Дороги становились почти непроезжими, Темза замерзала до самого Лондона, делая невозможной морскую торговлю. Поля покрывались снегом, и простолюдинам оставалось только ждать весны, предаваясь развлечениям. Почему же и нам не последовать их примеру?

К тому обязывала и сама природа, ведь декабрьским дням присуще своеобразное очарование, коему способствовали приятные хлопоты — заготовки рождественских поленьев для каминов, дальние семейные путешествия на праздничные придворные балы. На улицах распорядители увеселений устраивали сказочные представления, воздвигнув на огромных телегах живописные балаганы из папье-маше.

В середине декабря, словно по королевскому повелению, началась зима. С севера налетел снег, вынуждая людей закрываться в домах и радоваться пылающим очагам и свету факелов.

Разумеется, не было никакого указа, однако мне казалось, будто я издал его, настолько хорошо все складывалось. Установилась погода, нашлись верные сторонники, во всяком случае, рядом был Уолси, готовый к любым услугам. И наконец, огромную радость доставляла мне благополучно протекающая беременность моей жены, Екатерины. Помню, как я стоял в рабочем кабинете у окна (а через плохо подогнанные рамы в комнату задувал северный ветер) и возносил хвалу Господу за все дарованные мне блага.

* * *

На Рождество Уорхем отслужил торжественную мессу в дворцовой церкви, вместившей весь двор: на почетных местах расположилось королевское семейство со свитой ближнего круга, а внизу молились менее знатные придворные и домочадцы.

После службы начались светские празднества. Лицедеи и мимы устраивали костюмированные представления, публика хохотала над затеями трех шутов. Меню грандиозного пиршества насчитывало около восьмидесяти разнообразных блюд (включая моих любимых запеченных миног). А позже в Большом зале начался бал.

Под глухие удары деревянных ксилофонов и очаровательные мелодичные звуки струнных ребеков я отплясывал в маскарадном наряде — как предписывал обычай — с придворными дамами. Лишь одной из них удалось узнать меня: жене Томаса Болейна, одного из моих оруженосцев. Леди Болейн, тщеславная и надоедливая, склонная к флирту особа, считала себя неотразимо очаровательной. Она сразу заявила, что танцует с королем, дескать, узнала его по выдающейся стати, мужественности и прославленной ловкости искусного танцора. (Хитрый ход. Если бы она ошиблась — ведь шансы на ее правоту были средними, — то собеседнику польстили бы ее слова; в противном случае сам король мог бы удивиться ее проницательности.) Я предпочел промолчать и терпеливо слушал ее болтовню о семейных отпрысках, сплошь заслуживающих похвальных отзывов и уже (как оказалось) делавших успехи при дворе. Мария, Джордж и Анна… (Проклятые имена! Лучше бы мне никогда не слышать их!) Я освободился от нее при первой же возможности.

Уилл:

Я уверен, что последнее высказывание не относилось к Марии. Наверняка Гарри не пожелал отказаться от своих детей, иначе он разделался бы с Болейнами раз и навсегда. Если бы только дочери оказались такими же непривлекательными, как их мать! Между прочим, его воспоминания могут похоронить старую сплетню о том, что он флиртовал и с леди Болейн. Не представляю, кто вообще распустил подобный слух; видно, недоброжелатели решили выставить нашего короля необузданно похотливым Юпитером.

Генрих VIII:

Настало время для музыкальной интерлюдии. К всеобщему удивлению, я, взяв лютню, вышел на середину зала и объявил:

— По случаю Рождества я сочинил песню.

Отчасти я погрешил против истины; эти стихи были написаны по иному поводу — мне хотелось разобраться в собственной душе и понять, каковы же мои истинные желания. Взоры гостей устремились на меня, однако, не испытывая ни малейшего смущения, я ударил по струнам и смело запел:

Веселиться средь друзей

Я буду до скончанья дней.

Мне никто не запретит,

И Богу это не претит.

Оленя гнать,

Петь, танцевать

Я сердцем рад.

Среди забав

Мой легок нрав,

Мне нет преград.

Юность время проведет,

Смеясь, флиртуя без забот,

Круг друзей тогда хорош,

Когда приятность в нем найдешь.

Безделье — мать

(Как то не знать)

Пороков всех.

Хорош ли день,

Где правит лень,

Где нет потех?

Коль компания честна,

То привлекает нас она.

Коль плоха, то быть в ней срам.

Но каждый волен выбрать сам.

В честной гулять,

Худой бежать

Намерен я.

В добре лишь прок,

И прочь порок —

Вот цель моя[28].

Я написал эту песню для себя и о себе самом, но когда прозвучал последний куплет, раздались бурные рукоплескания. Очевидно, мне удалось затронуть сокровенные чувства слушателей — как любому хорошему лицедею. Меня глубоко растрогало их одобрение.

Уилл:

К сожалению, сомневаюсь, что в том зале кто-то был тронут подобно вам, Гарри, хотя зрители поневоле слушали вас внимательно. Должно быть, вы выглядели на редкость красивым и казались настоящим героем, когда стояли перед публикой. Именно это, вероятно, и взволновало их, а не ваше простенькое сочинение.

Кстати, Кэтрин, думаю, я должен принести вам извинения за отвратительные замечания Генриха о вашей семье. Поймите, что он не всегда испытывал такие чувства, и, несомненно, его враждебность никогда не распространялась на детей.

Генрих VIII:

В первый день нового, 1510 года все придворные — от благороднейшего герцога Бекингема до самого юного поваренка — собрались в Большом зале на официальную церемонию вручения подарков. Я решил сделать ее главным событием рождественских праздников и тем самым основать новую традицию. Благодаря Уолси и его неустанным стараниям король смог одарить каждого. Изысканный носовой платок вручили тщеславному гардероб-мейстеру, бутылочку испанского вина из Опорто — обожавшему его повару, четки — новому священнику дворцовой церкви. Для близких мне людей я выбирал подношения сам. Уолси получил роскошный шерстяной ковер из Турции, добытый ценой немалых усилий и огромных денег (ведь я уже знал, какой тонкий у него вкус). Екатерину я порадовал украшенной самоцветами Библией (хотя пока не воспринимал всерьез набожность жены). Для Уорхема, Фокса и Рассела я приготовил молитвенники в богатых переплетах. Кроме того, я позволил себе подшутить над Мором и преподнес-таки ему астролябию. Подчиняясь церемониалу, он вышел вперед и, взяв сверток, вернулся на место. Этикет не позволял сразу рассматривать подарки. Я торжествовал, представляя, как удивится Мор, когда приедет в Челси.

Затем последовала вторая часть церемонии, настал мой черед принимать дары от подданных. Мор быстро подошел ко мне и протянул небольшой пакет: его «Утопию».

— Только что завершил сие сочинение, ваша милость, — сказал он, низко кланяясь. — Надеюсь, вы найдете его занимательным.

Мор наверняка хотел сказать «поучительным», но не осмелился. Бог знает, чего ему стоили такие слова, ведь, следуя изящным придворным манерам, он принизил важность своего эпохального труда.

Уолси преподнес мне картину кисти великого Леонардо. Меммо в качестве подарка привел молодого лютниста, из венецианцев, проживающих в Англии. Рассел… да всего и не упомнишь. Как давно это было!

Придворные проходили мимо меня, оставляя подношения, и вскоре их гора выросла до моих колен. И вот, когда поток дарителей, казалось, иссяк, распахнулись двери и в зал вошли два француза (их национальная принадлежность легко опознавалась по чрезмерной любви к пестрым декоративным деталям костюма, из-за которых нельзя было понять, есть на человеке камзол или нет), держа с двух сторон за ручки объемистый сундук.

Взоры собравшихся устремились на иноземцев, которые осторожно и медленно спускались со своей ношей по ступеням. Высоченные каблуки цокали, точно подковы, по каменным плитам.

Торжественно прошествовав по залу, французы остановились в пяти шагах от меня. После чего опустили на пол свой гробоподобный ящик и открыли крышку. Внутри оказался пирог невиданно огромных размеров.

— Его христианское величество французский король Людовик посылает вам в качестве рождественского подарка мясной пирог. Его испекли из гигантского кабана, подстреленного на охоте лично рукой его величества. — И послы церемонно поклонились.

Я обозрел сверху сей кулинарный шедевр — он был величиной, пожалуй, со стол. Сие витиевато украшенное кондитерское изделие выглядело крайне соблазнительно, поблескивая аппетитной корочкой, запеченной до золотисто-коричневого цвета.

— Меч, — повелительно произнес я, и мне в то же мгновение предупредительно подали его.

Я срезал верхнюю корку, и в нос мне ударила отвратительная вонь: начинка пирога протухла. Кабанина испортилась и омерзительно позеленела.

— Ну и смрад, — бросил я, отступив назад.

— Таков запашок французских манер, — закончил Уолси, и его голос прозвенел в наступившей тишине.

Мы повернулись к улыбающимся французам.

— Передайте вашему господину нашу благодарность, — сказал я, — но у нас в Англии нет любителей протухшего мяса. Нам больше по душе свежие изыски бывших французских владений. К примеру, мои титулы и наследство. А эту разлагающуюся мертвечину вам следует доставить обратно Людовику с нашими наилучшими пожеланиями.

Они смертельно побледнели, вероятно, не на шутку перепугались.

— Да, эта падаль порождена на французской почве, — добавил я. — Позаботьтесь, чтобы она вернулась к своим истокам.

* * *

Я ненавидел Людовика. На такой возмутительный выпад необходимо было ответить должным образом! Однако я смирил гнев, не хотелось расстраивать Екатерину. Пришлось просто высмеять его подарочек, умалив значение оскорбления. До поры до времени.

XVII

В ту ночь в назначенный час компания ближайших придворных во главе со мной намеревалась совершить «внезапное» вторжение в покои Екатерины. (Возможно, нынче подзабыли о том, что прежде королева занимала личные, отдельные апартаменты. Мне говорили, что эта освященная веками традиция прижилась только в Англии и немало способствовала обоюдным супружеским изменам. Я упомянул здесь о данном обычае, ибо предвижу, что вскоре он окончательно изживет себя. Если бы Анна Болейн не имела собственной спальни… или Екатерина Говард…)

Дюжина молодцов, включая меня, вырядились в зеленые плащи из кендалского бархата и закрыли лица серебряными масками. Мы собирались ворваться в будуар Екатерины под трубные звуки фанфар, изображая Робин Гуда и его друзей, которые похищают красивых девушек. Предполагалось, что после шутливой борьбы будут устроены танцы при факельном свете. Конечно, по тайному уговору Екатерина поджидала нас с одиннадцатью фрейлинами, дабы обеспечить всех кавалеров дамами.

Все шло по плану. Мы подкрались к покоям королевы и, распахнув двери, разом вломились внутрь. Женщины завизжали. Екатерина уронила резную шкатулку слоновой кости, и она раскололась, упав на пол. Королева якобы в ужасе прикрыла рот своими тонкими руками. Она готовилась ко сну и сидела в бордовом плаще, накинутом поверх ночной рубашки. Янтарные, уже расчесанные волосы золотились в отблесках факелов. Мне подумалось, что, несмотря на расплывшуюся талию, жена моя осталась необычайно соблазнительной и красивой.

— Готова ли королева сдаться на мою милость? — вздохнув от восхищения, спросил я, затем протянул к ней руки (мои пальцы были унизаны кольцами, безусловно, она их сразу узнала) и кивнул музыкантам: — Будьте любезны, сыграйте нам павану.

Зазвучала музыка, и мы начали танцевать.

— Я узнала вас, милорд, — прошептала Екатерина, когда мы сблизились в танце.

— Неужели? — Я наслаждался игрой. — А вы уверены?

— Естественно, — ответила она, проходя мимо и задевая меня полой бархатного плаща. — Я узнала бы прикосновения ваших рук среди тысяч других.

Я загадочно улыбнулся. Меня всегда очаровывали легенды о королях и принцах, которые странствовали, переодевшись в простое платье, — так поступали еще римские императоры и даже Генрих V до его восхождения на престол. Это могло стать опасным приключением (если бы о ваших планах прослышали враги), однако я мечтал о подобном путешествии.

Вдруг Екатерина побледнела и, пошатнувшись, припала ко мне. Она прижала руки к животу. Музыканты продолжали упорно играть, но королева стояла как вкопанная. Потом, вскрикнув, она рухнула на пол.

Мы потрясенно застыли. Не растерялся только Уолси (вездесущий Уолси, который забежал на минутку, дабы убедиться в достойной подготовке нашего полночного пиршества).

— Лекаря, — тихо приказал он ближайшему пажу невозмутимым тоном. — Отнесите ее величество в родильные покои. Как, они еще не готовы? Тогда в ее опочивальню.

«Лесные братья» галантно перенесли Екатерину на ее кровать. Фрейлины, лекари и слуги — все собрались в спальне королевы, притащив чистое белье, лекарства и медицинские инструменты.

Моя жена заходилась криком, испытывая древние муки деторождения. Лишь к рассвету ее страдания закончились: младенец, уродливое недоразвитое существо, покинул чрево на три с половиной месяца раньше положенного срока. Мертвое дитя унесли в унылых рассветных сумерках и закопали в неизвестном мне месте. Я пребывал в страшном расстройстве и не хотел даже слышать о церковных обрядах.

Сумеречный утренний свет пробивался через шторы, когда я пришел навестить Екатерину. Побледневшая и покрытая испариной, она лежала на кушетке, а слуги перестилали ее кровать, убирая пропитавшееся кровью белье. Королева сжимала в руках распятие. Она напоминала мертвеца с полуоткрытым ртом. У меня мелькнула чудовищная мысль: как уродливо выглядят роженицы. Я не узнал мою Екатерину, передо мной была пятидесятилетняя старуха с суровым незнакомым лицом.

Я опустился перед ней на колени, но она спала глубоким сном и даже не шевельнулась. Наконец я поднялся и покинул опочивальню. Несмотря на бессонную ночь, усталость совсем не мучила меня, напротив, мной овладела необычайная жажда деятельности. Я решительно вернулся в будуар жены, где по-прежнему горели факелы, освещавшие наш бал, и погасил их, а затем бодро направился в свои покои. Рассвет выдался отвратительный. По стеклам хлестал мокрый снег. В коридорах стоял холод.

Раньше я с нетерпением ждал зимы. Мне хотелось морозного снежного Рождества, и вот оно наступило. Достаточно было приказать, и любое мое желание исполнялось… Или так мне казалось…

Ведь то, чего я хотел больше всего на свете, что всеми силами стремился сохранить, пропало безвозвратно.

XVIII

Уилл:

Да, по-видимому, Гарри утратил магическую власть над судьбой, дарованную ему в качестве искушения на столь краткий срок. И он проведет в попытках вернуть ее последующие двадцать лет — в эти годы произойдут самые разнообразные события, и однако чудо так и не свершится. Они прошли для него мучительно, хотя существенно не затронули и не изменили его, лишь привели в смятение, породив гнев, смешанный с обидой, — поскольку он, Генрих, король Англии, был отдан на милость ведьмы.

Генрих VIII:

Если бы даже я приказал, радость не озарила бы мою душу. Печаль надолго воцарилась во дворце и омрачила первые месяцы наступившего нового года. Мы с Екатериной, вместе переживая нашу утрату, сильно сблизились, объединенные общим горем. Мы заказали и посетили несколько особых месс, это еще больше укрепило наши набожность и благочестие. Я ни с кем не мог поделиться своим горем, поскольку произошедшее касалось лично меня, моей венценосной особы. А Екатерина… Да, Екатерина принадлежала к королевскому роду, и она понимала меня…

Когда наконец ее здоровье полностью восстановилось, я вдруг обнаружил, что единодушие и взаимное сострадание привели к новым отношениям в супружеской постели. «Как странно, — с удивлением подумал я тогда (и до сих пор удивляюсь), — дружба, видимо, подавляет вожделение, душит его подушкой тесной душевной близости?» Ведь страсть не нуждается в этом; она расцветает пышным цветом на почве загадочной отстраненности, которая питает телесное влечение. Екатерина, моя таинственная испанская принцесса, стала теперь моим другом по несчастью… и тем не менее, соблюдая библейские заветы, я познавал ее, как и должно мужу познавать жену.

* * *

Именно Уолси я попросил заказать особые мессы во исполнение наших с Екатериной намерений. Он уже доказал мне свою преданность на заседании Тайного совета. Я проявил дальновидность, когда ввел Уолси в состав Совета. Мой верный сторонник незамедлительно начал действовать в противовес некоторым планам Фокса, Уорхема и Рассела. Проницательный Уолси был умен и тактичен, я оценил эти его положительные качества, когда он не проявил никакого любопытства относительно проведения дополнительных богослужений. Помимо осторожности Уолси отличался еще и честностью. Я приобрел хорошего слугу. Оставалось только научиться наилучшим образом использовать его способности — к нашей общей выгоде.

С неизменным постоянством он готовил для меня краткие отчеты о переменах в иноземной политике. Казалось, Уолси мог ежечасно выдавать по новому докладу. Однажды утром в конце мая я так увлекся штудированием его заметок (передо мной лежала целая кипа бумаг, включая отчет о запасах дворцовых складов), что не услышал, как в мой кабинет вошла Екатерина. Впрочем, ее шаги были очень легкими. Я заметил ее присутствие, лишь когда она остановилась у меня за спиной.

— Интересно, мой дорогой, что вы столь увлеченно изучаете? — мягко спросила она.

— Да все наше хозяйство. Вот знаете ли вы, к примеру, что в вашем — или, вернее, в нашем распоряжении находятся, — я ткнул пальцем в строчку и прочел указанную там статью, — расписные изразцы из Испании?

— Нет. Но мне хотелось бы, чтобы они украсили наши покои. Я скучаю по родным изразцам… у них такие чистые и яркие краски. В отличие от здешних темных деревянных интерьеров.

— А где их обычно используют? — поинтересовался я.

— На полах. Или на стенах. В любых залах, где есть картины, драпировки или деревянные панели. И по цвету изразцы бывают разными — красными, оранжевыми и желтыми.

— Что ж, я распоряжусь, чтобы ими выложили пол в ваших покоях Гринвичского дворца. А на новом изразце мы укажем одну дату, дабы отметить первую годовщину нашей свадьбы… и нашего царствования.

Как быстро пролетел год после коронации…

— Милая моя Екатерина, вы осчастливили меня.

Почему же, произнося эти слова, я испытывал грусть? Мне хотелось, чтобы мы навсегда остались молодоженами, так и не превратившись в степенную супружескую пару, однако, как известно, первая годовщина свадьбы завершает новобрачный период.

— Но счастливы ли вы? Хотя я могу еще порадовать вас, — сказала Екатерина и, ласково приложив свои маленькие ладони к моим щекам, тихо добавила: — У меня будет ребенок. Наши молитвы услышаны.

Должно быть, любовь и восторг настолько откровенно отразились на моем лице, что королева порывисто одарила меня долгим поцелуем… скорее с пылкостью невесты, чем законной жены.

* * *

В июне после летнего солнцестояния мы отпраздновали мой девятнадцатый день рождения и годовщину свадьбы. Окинув мысленным взором прошедшие двенадцать месяцев, я изумился тому, как удачно у меня все получилось. А ведь в начале года я ничего не смыслил ни в управлении королевством, ни в семейной жизни. С Божьей помощью и благодаря собственной решимости принц успешно превратился в монарха, и нынче жизнь, казалось, шла заведенным порядком. Скоро я рискну вступить в неведомую мне доселе область завоеваний и переговоров с правителями европейских государств. Война считалась королевским призванием и сondicio sine qua non[29] великих королей.

В течение того долгого лета — теплынь стояла до самого ноября — я изучил положение дел на Континенте с той пристальностью, с какой обычно следят за исполнением сложного бального танца, ожидая должного момента, чтобы вступить в него.

Судя по сообщениям, король Людовик XII осадил в Болонье Папу Юлия, посягая на его жизнь и призывая кардиналов раскольнического собора в Пизе выйти из-под власти Его Святейшества. Фердинанд Испанский и император Священной Римской империи Максимилиан обратились к нему с официальным требованием отказаться от претензий, дабы не навлечь на себя Господней кары. Они присоединились к Священной лиге, а кто же может оспаривать ее власть? И не должна ли Англия, как христианское королевство, по велению высших сил примкнуть к ним?

Для осуществления моего желания не осталось препятствий: я хотел войны и имел для этого серьезные основания. Ничто не мешало такой перспективе: приглашение вступить в лигу давало нам полное право немедленно отправиться в поход против французов. Не могли меня остановить и денежные затруднения: в королевской казне было достаточно средств, и я не собирался лишний раз обременять парламент.

— Но, ваша милость, — сказал Уолси, видимо прознавший о моих планах еще до того, как я озвучил их, — возможно, лучше все же обратиться в парламент и сберечь ваши деньги. Поначалу люди с легкостью подарят вам все, что угодно. Да и в дальнейшем делать это будет несложно.

— К чему такая скупость? — возразил я. — Так обычно поступал мой отец, но стоит ли уподобляться ему?

— Ваш отец мудро решал финансовые дела. Он никогда не тратил собственные средства, если была возможность воспользоваться чужими. Великолепная житейская максима.

— Старческая максима! Она не годится для настоящего рыцаря!

Смешно даже подумать о том, чтобы пойти в парламент с шапкой в руке и выпрашивать деньги или особое разрешение, будто ребенок… Нет, никогда!

— Надеюсь, что, пока я жив, мне не придется обращаться в парламент, — вдруг высказал я вслух свои мысли. — Да, в мои намерения не входит принимать от него помощь при столь богатом наследстве… Я в ней не нуждаюсь!

— Тогда нужно изыскивать другие источники дохода, ваша милость, — заметил Уолси. — Ибо я молю Господа послать вам долгие годы царствования, а вашей казны наверняка не хватит до шестидесяти лет! Нет, лучше опустошать чужие кошельки. Послушайте моего совета — вам прямая дорога в парламент.

* * *

Мой сын Генри появился на свет в первый день нового, 1511 года. Он родился крепким и здоровым, и его первый крик вовсе не походил на то жалобное мяуканье, которое обычно издают новорожденные, он орал громко и требовательно. Он пришел в этот мир как Геракл.

— Тяжелый, ваша милость, — предупредил меня врач Линакр, передавая мне младенца. — На редкость крепкий малыш. Должно быть, он состоит из одних мышц.

Точно, сверток оказался весомым и твердым. Я сразу ощутил силу этого ребенка, который извивался в пеленках.

— Хвала Господу! — воскликнул я, с гордостью поднимая сына. — Отныне наше будущее обеспечено!

Я держал на руках моего наследника.

Екатерину уже вымыли и уложили в чистую постель. Широким шагом я вошел в ее покои, едва удерживая себя, чтобы не закричать от счастья.

— Возлюбленная жена моя! — воскликнул я. — Вы дали Англии все, чего она ждала и желала от вас!

Такова правда. Лицо моей супруги озарилось счастливой материнской улыбкой, по плечам рассыпались янтарно-золотистые волосы — она походила на Мадонну, обожаемую мной Мадонну. Я опустился на колени и поцеловал ее руку.

— Благодарю вас, — пылко произнес я, — за тот драгоценнейший дар, что вы преподнесли мне и всей нашей стране.

— И себе тоже, — добавила она.

Мне очень захотелось поднять ее с кровати и закружиться с ней в ликующем танце прямо в опочивальне.

— Его нужно назвать Генрихом, — заявила Екатерина. — Он такой же большой и сильный, как вы.

А мне хотелось дать первенцу имя в честь младшего брата моей матери Эдуарда.

— Генрих, — решительно повторила королева. — Он должен стать Генрихом.

— Если для вас это важно, то пусть так и будет.

В конце концов, она ведь не предложила назвать ребенка Альфонсом, Филиппом или другим иноземным именем, принятым в Испании.

— Как только вы окрепнете, мы устроим общенародные праздники с турнирами и пиршествами, наполним вином городские фонтаны… чтобы ликовал весь народ Англии. И откроем вход во дворцовые владения для подданных, — поддавшись внезапному порыву, прибавил я. — Ведь он не только наш сын, но и их принц!

Королевские лекари и фрейлины королевы в смущении взирали на меня, и даже Екатерина неодобрительно покачала головой.

— Но здесь же не Испания, моя милая! Мы — в Англии, где король должен выходить к своему народу и принимать его у себя, — решительно заключил я.

— Вам нравится заигрывать с ним, — полушутя, полусерьезно заметила она.

Уже тогда меня заинтересовало, в каком смысле она употребила слово «заигрывать». Но я не стал докапываться до истины.

— Через шесть недель, — пообещал я. — Сразу после крещения.

К тому времени принц Генри так вырос, что ему стала мала старательно вышитая Екатериной крестильная рубашка. Она предназначалась для обычного ребенка, а не для нашего круглолицего богатыря, и ее спешно расставили в боках и удлинили рукава.

* * *

Архиепископ Уорхем провел блистательный по своей роскоши обряд крещения. Екатерина, в силу ее испанской склонности к великолепным торжествам, настояла на том, чтобы в храме установили дополнительные свечи, сшили для меня длиннющую мантию из золотой парчи, а в завершение зажгли бы вокруг высокие костры. Инфант, принц Генрих, облаченный в белую рубашку длиной в два ярда, приобщился к христианскому миру на глазах у множества свидетелей. Когда его окропили святой водицей, он издал громкий крик — добрый знак, свидетельствующий, что из младенца изгнан дьявол. По церкви пронесся одобрительный гул голосов. Поминали самого Сатану.

Я наблюдал за обрядом с глубоким волнением, но таким затаенным, что оно воспринималось как невозмутимое спокойствие. Моему крепкому и здоровому сыну — в отличие от хилого и болезненного Артура — предназначено стать самым высоким и сильным из всех королей Англии. Говорят, Эдуард III был богатырского телосложения и рост его достигал шести футов. Это подтверждали лицезревшие моего предка современники, которые дожили до наших дней. Но Генрих IX превзойдет всех, его будут называть новоявленным солнечным богом, английским Гелиосом.

Раздались серебряные звуки труб, и торжественная процессия медленно потянулась по главному нефу к выходу из церкви, напоминая блистающую драгоценностями сонную змею. Во внутреннем дворе она свилась в кольцо и замерла — все ожидали, когда можно будет войти в Большой зал Вестминстерского дворца, где в честь крещения принца ломились от яств пиршественные столы.

Говорил ли я раньше, что Вестминстер казался мне обветшавшим? Так оно и есть, но Вестминстер-холл — подлинное сокровище, и следовало позаботиться о том, чтобы время не разрушило его. Зал настолько огромен, что там при желании можно проводить рыцарские конные турниры. Его обновили к 1395 году, для свадебных торжеств Ричарда II и семилетней Изабеллы Французской. Вестминстер-холл по праву считается королевским; до сих пор он остается самым большим и величественным в Англии. Ныне двери этого чудесного зала распахнулись для нас и множества наших гостей. Издалека золотые тарелки, расставленные на белых скатертях, выглядели как разбросанные по заснеженному полю монеты.

Помимо нас с Екатериной за столом собрались и мои кровные родственники. Даже те, кто не служил и не жил при дворе, прибыли на праздник крещения наследника.

Были люди (и их имена мне известны), которые утверждали, что я, страшась любых претендентов на трон, уничтожил всех отпрысков королевского рода. Я разоблачил эту чепуху — достаточно было одного списка приглашенных. В нем значился Генри Куртене, мой двоюродный брат, сын Екатерины Плантагенет, моей тетки с материнской стороны. Из рода Плантагенетов присутствовали Маргарет Поль, кузина моей матери, вместе с ее сыновьями, моими троюродными братьями Реджинальдом, Генри и Джеффри. С нами пировали и мои дальние родственники Сент-Легеры, а также кузены Стаффорды и Генри Берчер, граф Эссекс, еще более далекая родня. Я был счастлив, и, как любому человеку, мне хотелось поделиться радостью со всеми своими близкими.

Справа от нас в дальнем конце зала накрыли особый стол для сановных церковников. Во главе его восседал архиепископ Кентерберийский, а рядом с ним расположились прочие влиятельные епископы вроде Рассела Даремского и Фокса Уинчестерского. За тем обширным столом уместились почти все члены конвокации, своеобразного церковного «парламента». Уолси не вышел рангом, чтобы присоединиться к ним, ведь он пока оставался скромным каноником Виндзора и подателем королевской милостыни.

Длинный средний стол предназначался для высшей знати, пэров и их семейств. В Англии остался только один герцог (не считая заключенного в тюрьму герцога Суффолка): герцог Бекингем, Эдвард Стаффорд. Раньше у нас были, конечно, и другие герцоги, но они, сражаясь за или против Ричарда III, потеряли свои титулы или жизни, а некоторые — и то и другое. Томас Говард, герцог Норфолк, дрался против моего отца в битве при Босворте, в итоге лишился прежнего титула и теперь довольствовался графским. Его приверженцы распространяли историю о том, как после этого сражения он якобы явился к моему отцу и заявил: «Ричард был королем, и поэтому я воевал на его стороне. Если парламент выберет нового короля, я и за него буду биться, ибо таков мой долг». Абсурдное заявление, учитывая, что парламент не назначает монархов. И более того, оскорбительно сравнивать роль правителя страны с некой глухонемой навязываемой должностью, да и сам Говард был умнее, чем приписываемое ему высказывание. Я буду держать его в графской своре, пока он не заслужит былое звание каким-нибудь доблестным деянием.

Впрочем, списки графов, как и следующих за ними маркизов, изрядно оскудели. Войны истощили их ряды. Во время моей коронации многие дворяне получили орден Бани, и теперь новоявленные рыцари сидели за столом пэров. Но я считал, что рыцарство необходимо заслужить доблестью и отвагой на полях сражений, а пока таковых не предвиделось, никого не следовало возводить в сей ранг.

Места за третьим столом, с левой стороны, занимали дорогие и близкие для нас Екатериной — по личным разумениям и душевным пристрастиям — придворные и подданные. Среди них находились леди Уиллоби, в девичестве Мария де Салинас, испанская подруга Екатерины, преданная ей с детства, теперь ставшая женой одного старого воина; лорд Маунтджой, придворный казначей Екатерины, и Эдвард Байнтон, ее дворецкий. За тем столом праздновали и мои приятели по турнирам, Чарлз Брэндон, Эдвард Невилл и Николас Карью, а также Томас Мор и Уолси. Странная смешанная компания, но все они, право, хорошо ладили между собой, или так мне казалось с королевского возвышения.

Справа от меня сидела Екатерина, а слева — моя родная сестра Мария. Я любил обеих, хотя они были такими разными. Королева округлилась после родов. Ее щеки медового оттенка сияли, смеялись ореховые глаза. Улыбалась мне и Мария, высокая и стройная, с кожей цвета слоновой кости и очами светлыми, точно холодное апрельское небо.

— Ах, любимая! — Я порывисто взял Екатерину за руку и почувствовал трепетный отклик.

Ведь минуло уже шесть недель, мы завершили обряд крещения…

— Благодарю вас. Благодарю за ваш замечательный подарок. Вы подарили мне сына.

Она ответила мне легким пожатием и рассмеялась очаровательным тихим смехом — «серебристым, словно звон испанских колокольчиков», как я думал в те дни, хотя никогда не говорил ей об этом. Сейчас я сам не могу понять, почему не делал жене комплименты.

— Не я, — возразила она, — Господь подарил его нам обоим.

— Нет. Вы, именно вы…

Незаметно, под прикрытием свешивающегося края скатерти, я запустил пальцы под пояс Екатерины и пощекотал ее, зная, что она боится щекотки, и желая вновь услышать переливы ее мелодичного смеха.

Она залилась смехом, и я убрал руку.

— Как скажете, — согласилась королева.

— Я надеюсь, вы хорошо подумали, — сказал я, поворачиваясь к Марии, — когда обещали, как крестная мать, отречься от дьявола и всех его дел, а также «от суетной роскоши и мирской славы»?

Теперь я мог поддразнить и мою любимую сестру. Мария уже вышла из детского возраста, ведь ей исполнилось четырнадцать лет. Она воображала себя девой из древних легенд, руки которой добивался славный рыцарь, сэр Галаад[30]. Честно говоря, ее красота уже расцвела как роза. Но как может принцесса отречься от суетной роскоши и мирской славы? Разве не для них она рождена?

— Одну часть обета можно исполнить с легкостью, — ответила сестра. — Я имею в виду ту, что касается роскоши и мирской славы.

— А я как раз думал, — изумленно заметил я, — что именно в этой части вы можете согрешить.

— Нет. Боюсь, меня привлекает именно дьявол. Есть нечто заманчивое… не в самом грехе, но… в дьявольских искушениях.

Она смущенно покраснела. О да! Именно плотские искушения, как она и сказала, будоражили ее кровь и душу. Страстное желание, неведомое нашей строгой матери — и Святой Деве на супружеском ложе с праведным Иосифом…

— В ближайшем будущем мы должны выдать вас замуж, — кивнув, сказал я.

— Нет! Я должна сама выбрать возлюбленного супруга, иначе мне не видать счастья…

— Я сделаю хороший выбор, — пообещал я.

— Но я… — В ее голосе прозвенело отчаяние.

— Ладно, ладно.

Похлопав сестру по руке, я встал, чтобы приветствовать гостей, и попросил архиепископа благословить праздничную трапезу.

* * *

Мы пировали, как говорится, по-царски. Не буду утомлять вас перечислением блюд. После застолья начались танцы, а затем я велел впустить в Большой зал простолюдинов. Их пригласили посмотреть костюмированное представление. Екатерине не понравилось, что по дворцу будет расхаживать чернь, и она стала отговаривать меня.

— Они будут выглядеть неуместно в королевских владениях, — протестующе заявила она.

— Чепуха, — ответил я, — забудьте ваши испанские предрассудки.

Мне сразу вспомнилось, как ее соотечественники пытались помешать отцу увидеть Екатерину до свадьбы с Артуром.

— Ваши родители могут выгнать из страны мавров, но Испания все равно останется под влиянием Востока, что так или иначе проявится, пусть даже завуалированным образом, в отношении к черни, девственницам и приверженности к прочим исламским причудам.

— Но должна же быть определенная скрытность, — настаивала она, — ведь всему есть границы.

— Пожалуй. Однако дружеское общение их не разрушает. И пока главный, основной рубеж незыблем, все остальные можно открыть.

* * *

Мы с Екатериной собирались начать бал, а потом найти других партнеров, чтобы привлечь к веселью всех гостей. Я вывел жену в центр зала, с гордостью созерцая ее как мать своего ребенка… Боже, как странно писать такие слова! Ведь потом мы стали врагами… но тогда я просто обожал ее!

Закончив первый танец, мы разошлись и выбрали других себе в пару. Я пригласил Марию. Она присела с великолепной грацией. Но едва я взял ее за руку, сестра вновь заговорила о будущем браке.

— Замужество без любви убьет меня, — заявила она.

— Вы научитесь любить супруга. Ведь он будет королевского рода, и таинство венчания подарит вам благодать любви.

Музыканты заиграли громче. И я понадеялся, что дальше мы будем танцевать молча.

— Вы не священник, однако очень стараетесь походить на него, — насмешливо произнесла она. — Ваши слова неубедительны. Интересно, испытали бы вы благодатную любовь к Екатерине, если бы она оказалась старой и бесплодной?

Грохот барабанов не смог заглушить ее слова.

— Если бы на то была Его воля, то я не стал бы противиться.

Сестра иронично усмехнулась. Зазвучала другая мелодия, сменились партнеры. Она выбрала Чарлза Брэндона; а я — Марию де Салинас.

Как же грациозно танцевала эта испанка, высокая и стройная, в отличие от моей крошечной жены, и при этом гибкая, словно клинок прославленной толедской стали!

— Теперь у вас английское имя. Никто даже не подумает, что вы испанская сеньора. Разве что после танца с вами, — сказал я.

— Да, у нас любят танцевать, — признала она.

В отличие от Екатерины Мария говорила почти без акцента, правда, иногда в ее голосе слышались несколько необычные интонации.

— Вы счастливы здесь? — вдруг спросил я. — Обрели ли вы у нас новую родину? И хотелось ли вам хоть раз вернуться обратно в Испанию?

— Нет. Лишь иногда накатывает тоска о далеком прошлом. Оно помнится уже совсем слабо, остались одни отрывочные воспоминания… Не знаю, удастся ли когда-нибудь восстановить целостную картину.

Грандиозное морское путешествие. Невероятные желания…

— Между тем вы стали леди Уиллоби, украшением и гордостью вашего супруга, — произнес я, сам поразившись высокопарности своего тона.

Мелодия вновь изменилась: опять настала пора искать новых партнеров. На сей раз я выбрал миловидную юную блондинку. Ее умение танцевать оставляло желать лучшего.

— Давно ли вы прибыли ко двору? — поинтересовался я.

На нынешние праздники ко многих нашим придворным приехали родственники.

— Нет, ваша милость. Я приехала недавно по приглашению моего дядюшки, лорда Маунтджоя.

Она кивнула головой в сторону кавалера Екатерины. Он служил ее казначеем.

— Ах да. По-моему, он родом из Йоркшира.

— Из Линкольншира, ваша милость.

Она оступилась и прильнула ко мне. Я почувствовал хрупкую мягкость ее юного тела.

— А у вас в Линкольншире не обучают танцам?

Мое поддразнивание потерпело неудачу. Девушка попыталась вырваться от меня, подумав, что я отругал ее за неловкость.

— Я научу вас, — решил я успокоить бедняжку. — У нас при дворе все хорошо танцуют. Если вы хотите здесь задержаться, то вам необходимо будет постичь сие искусство, госпожа… как ваше имя?

— Бесси Блаунт, — неразборчиво пролепетала она.

Она хотела вывернуться из моих рук и опять споткнулась. От смущения девушка вовсе остановилась. Приподняв ее за талию, я продолжал танцевать с ней, как ребенок с куклой. Впрочем, она тогда и была кукольно вялой и безжизненной.

— Я тут не задержусь, — прошептала Бесси.

— Чепуха, — возразил я. — Нельзя позволить вашей красоте пропадать в Йоркшире. Вы нужны нам здесь.

— В Линкольншире, ваша милость.

Началась новая мелодия; вступили барабаны. Девушка поспешила прочь от меня. Она не стала больше танцевать и ускользнула в темный уголок.

Когда все гости (за исключением старых и немощных) наконец присоединились к балу, мы перешли к новым, малоизвестным танцам и мелодиям. Французского посла с легкостью уговорили показать вольту, этот танец под народную музыку вошел в моду при дворе Людовика XII только прошлым летом. Там отплясывали все, за исключением самого старичка Луи, у которого уже не гнулись ноги.

Когда все поголовно увлеклись исполнением незнакомых фигур и поворотов, я выскользнул из зала, дабы проверить, как идет подготовка к костюмированному представлению. Проходя по верхней галерее, что вела из Большого зала в приемную, я заметил за стенами огромную толпу. Народ ждал обещанного зрелища. Вдали на холмах полыхали красно-рыжие костры, языки пламени взлетали ввысь, словно призывая сами небеса присоединиться к нашей радости.

— Ваша милость…

Быстро оглянувшись, я увидел испанского посла, дона Луиса Кароса.

— Por favor[31], можно сказать вам пару слов?

— Конечно, — с улыбкой ответил я, разрешая ему продолжить.

— Я хотел бы лично высказать вам мои поздравления. Это великий день и для нашей страны.

— Дочери Испании великолепны, — признал я, — и дарят Фердинанду прекрасных внуков.

Старшая сестра Екатерины Хуана уже растила десятилетнего сына Карла, который, судя по слухам, был умен. В нем уже видели будущего императора Священной Римской империи. Конечно, если он не унаследовал душевной болезни матери: ведь она получила прозвище la Loca[32].

— Si, si, — согласно пробурчал он, ему явно не терпелось перейти к беспокоящему его делу. — Ваша милость, вы уже решили, сколько стрелков дадите в помощь королю Фердинанду для отправки в Гвиану и в Северную Африку, где опять взбунтовались мавры? Ведь он крайне заинтересован, чтобы вы, его дорогой зять, разделили с ним славу новых завоеваний.

— Гм. Да. Ему было обещано… — я бросил взгляд в окно на пляшущие языки костров, на праздничную толпу, — полагаю, пятнадцать сотен стрелков. С большими луками, безусловно.

Для короля не существовало ограничений, я мог делать все, что угодно. Меня охватили неведомые доселе чувства, и душа моя пела и ликовала.

— Но по-моему, лучше послать тестю на подмогу три тысячи солдат, — добавил я, дав волю своим желаниям, — с новыми пушками. Мы испытаем их на поле боя.

— О! Ваша милость!

Разве я не поклялся отцу, который лежал на смертном одре, сражаться с неверными? Мог ли я мелочиться сейчас, когда Господь так явно выказал мне благоволение?

— Я почту за честь сразиться с врагами Христа, — заверил я посла.

За окнами колыхалось людское море. Казалось, по нему ходят волны, переливаясь, подобно змеиной чешуе. Кстати, о змеях… Необходимо проверить готовность представления. Я кивнул Каросу, показывая, что наш разговор закончен. Но он стоял как вкопанный, уставившись на меня округлившимися, почти остекленевшими глазами.

— Ваша милость… — повторил он, — ваш наряд… великолепен. Он ослепил меня!

Мне сшили огромный плащ из золотой парчи, весивший около десяти фунтов. Я с удовольствием представил, как выглядел бы в нем этот низкорослый испанец. Простаков потрясает блеск золота, они не задумываются о том, насколько тяжелы подобные наряды.

— Он ваш, — сказал я, расстегивая аграф и накидывая плащ ему на плечи.

Посол едва не согнулся, изумившись весомости подарка. О, видели бы вы выражение его лица!

Не дав ему опомниться, я открыл дверь приемной, служившей репетиционным помещением, где повторяли роли уже переодевшиеся лицедеи.

— Продолжайте, продолжайте! — повелительно произнес я.

Мне не терпелось увидеть, как они разыграют задуманный мной сюжет: миф о том, как младенец Геракл сражался со змеями, подосланными ревнивой Юноной, которая задумала убить его еще в колыбели. Я сам выбрал исполнителя главной роли. Сын сэра Джона Сеймура Эдвард, мальчик довольно рослый для своих шести лет, уже нарядился в младенческую рубашку и практиковался в удушении «змей» — длинных рукавов из переливчатого бархата, в которые для оживления этой бутафории запустили резвых молодых хорьков.

— Мне ненавистно это дитя! — вскричала Юнона, указывая на колыбель. — Юпитер согрешил, и плод его греха нужно умертвить!

Разумеется, наш младенец победил, и о счастливой развязке возвещала величественная героиня, олицетворявшая Британию:

— Так погибнут все недруги королевского отпрыска, все те, кто стремится повредить ему. Ревность, зависть и злоба не в силах противостоять воле богов, ибо их защита придает нашему принцу сверхъестественную силу.

Персонажи собирались вокруг колыбели и, воздев руки к небесам, исполняли затейливую ритуальную пляску. В заключение я появлялся среди них, облаченный в маскарадный костюм Юпитера.

Мы хотели показать свою мистерию на сцене, а затем спуститься в зал и представиться Екатерине. Ибо именно в честь нее устраивалось лицедейство; в богине, породившей на свет могучего героя, должны были узнать королеву. Пусть скажут: мол, не подобает монарху выступать в роли комедианта… Я намерен делать то, что мне нравится.

После соответствующего распоряжения народ пригласили в Большой зал. Я уже слышал, как эхо разносит гул людских голосов, перерастающий в радостный гвалт.

— Давайте начинать! — крикнул я, и в зал выкатили оснащенную колесами сцену.

Представление получилось превосходно! Всех изумили костюмы, а особенно — бутафорские змеи. В мерцающем факельном свете они выглядели как живые: зловещие, поблескивающие золотом твари вполне подходили для орудия мести ревнивой богини. Закончив выступление, мы выстроились перед зрителями, и тут меня понесло неведомо куда. Слова, которые я вовсе не собирался говорить, начали сами собой слетать с языка.

— Я вызываю на поединок любого рыцаря нашего королевства! — выкрикнул я. — Турнир состоится завтра на Вестминстерском ристалище. Приезжайте же и сразитесь с вашим королем!

Перед моими глазами все расплывалось, вместо толпы я видел каменистое взморье, где каждый камешек играл особую роль. Чудесный, волшебный берег!

— Мои подданные, — продолжал я, — все вы сегодня пришли сюда, а таких приглашений не делал доселе ни один из монархов! Подходите же смелее, посмотрим, кому достанутся мои золотые сувениры.

Я раскинул руки, предлагая народу всего себя: испытывая потребность поделиться всем, что имею. И тут чернь хлынула вперед. Меня захлестнуло горячее и дышащее людское море, неукротимый и обладающий гигантской силой многорукий исполин. Тянущиеся ко мне руки жадно срывали с моего наряда многочисленные королевские вензеля, пришитые к ткани и состоящие из двух букв: К (king — король) и H (Henry — Генрих). Все они были отлиты из чистого золота. Потом начали дергать за одежду. Теснясь вокруг меня, люди, казалось, хотели раздеть меня донага. Их прикосновения вызывали жутковатые ощущения, хотя и порождали во мне странное волнение и возбуждение. Словно меня ласкала сторукая богиня — или облепил рой крылатых насекомых.

После того как эта бесцеремонная и безумная пародия на ритуал, ежевечерне проводимый в опочивальне моими придворными, завершилась, я остался в полупрозрачных лосинах и тонкой нижней рубашке. Множество подданных увидели меня во всей красе. На мгновение мне показалось, что меня сейчас принесут в жертву. Но вот простолюдины набросились на других — Невилла, Карью и Томаса Нивета — и тоже раздели их до нитки.

Внезапно все происходящее потеряло для меня всякую прелесть. Толпа превратилась в чудовище, в клыкастого монстра, который сорвал одежды со всех лицедеев, оголил даже моего симпатичного маленького кузена Генри Куртене. Терпение мое истощилось. И я решительно прекратил это безобразие. По моему знаку вооруженные лейб-гвардейцы оттеснили зрителей от сцены и быстро выпроводили народ из Большого зала под чистые небеса прохладного летнего вечера. Веселье закончилось.

Королева сидела в напряженной позе. Когда я подошел к ней, она метнула на меня гневный взгляд.

— Вы превратили праздник в жалкую клоунаду, — заявила она. — И унизили нашего сына. Мне стыдно за то, что у меня такой муж.

Я рассмеялся. Очевидно, что, несмотря на укоры, она любила и желала меня. Да, я нарушил правила приличия, однако моя дерзость имела для Екатерины своеобразную привлекательность, задевая глубинные и тайные струны ее испанской натуры.

— Значит, мне придется одеваться самому, — ответил я, — дабы отныне и вовеки никто не узрел моего королевского тела.

В уединенной гардеробной я переоделся в новый наряд. На мне действительно осталось только нижнее белье! Я с усмешкой представил, как на следующий день люди будут гадать, что им делать с полой королевского камзола или с оторванными рукавами.

Уилл:

Трудно сказать, что более взволновало воображение моих простодушных земляков: желание заполучить дармовое золото или увидеть собственноручно раздетого ими короля вместе с его ближайшей свитой.

— Он сам разрешил им учинить такое безобразие! — потрясенно воскликнула моя матушка. — И ничуть не возражал… больше того, он же сам и пригласил их!

— И только благодаря его жене раздухарившихся зрителей выгнали на улицу, — вставил мой отец.

Это обсуждение проходило за вечерней трапезой. Родители раскладывали по тарелкам рагу в остром соусе, который должен был хоть как-то замаскировать излишнюю худобу и старость разделанного кролика. Отец сунул в рот большой кусок мяса.

— Гарри вообще мог остаться в чем мать родила, — невнятно пробурчал он, пережевывая жесткую крольчатину.

Моя мать, оторвав ломоть от черствой буханки, обмакнула его в соус.

— А если бы мы принесли домой золотые буквы, — мечтательно произнесла она, — наша жизнь переменилась бы к лучшему.

— Ну попировали бы разок-другой, — хмыкнул отец, — а что потом? Опять отвратительная тушеная крольчатина!

Он скорчил гримасу, дожевывая не слишком свежее мясо.

Родители не озадачились тем, что король жил в неведомой простым смертным роскоши и потеря золотых вензелей ничего не значила для него. Напротив, они гордились тем, что у них появился такой богатый правитель, и никак не связывали скудость своих трапез с пышностью дворцовых пиров и костюмированных балов, устраиваемых этим мастером увеселений.

А еще, несмотря на ходившие в народе разговоры, мои мать и отец не задумывались о том, что дележка королевских сокровищ могла бы обеспечить всех бедняков деликатесами до конца жизни. Хотя один мой знакомый математик вычислил, что если бы богатства нынешней королевы распределить поровну между всеми подданными, то каждый получил бы сумму, достаточную для покупки пяти буханок хлеба, подков для одной лошади и одеяла. М-да, этих денег вряд ли хватило бы на шикарную жизнь.

Но я отвлекся. К чему эти зрелые рассуждения? В то время я был ребенком и внимал рассказу о королевских золотых буквах, охваченный всеобщим благоговением, а улегшись в постель, воображал себя юным принцем. Какой же мне представлялась его жизнь? Наверняка он спит под теплыми мягкими одеялами (так грезил я, ворочаясь под кусачим покрывалом из грубой шерсти), не делает вовсе домашних заданий… У него множество скакунов и соколов… Иначе говоря, я приписывал принцу все то, что может придумать несведущий десятилетний мальчик, который мечтает о неком недосягаемом идеале.

Прошло больше недели, а мои мысли все еще крутились вокруг принца Генриха. Просыпаясь, я сразу говорил себе: «Вот сейчас няня разбудила его и наряжает в красивые одежды». Шел на улицу играть и бубнил: «А у него во дворце целые залы забиты игрушками».

В сущности, я не сильно ошибался. Сразу после рождения венценосному младенцу выделили личную свиту. В нее входили три священника, хранитель печати, парламентский пристав, кроме того, наследнику служили игрушечных дел мастера, хранители винных погребов и пекари. В Вестминстере был отведен особый зал для его будущих заседаний.

Я носился с приятелями по грязной городской улице, когда мир моих фантазий разбился вдребезги.

— Принц помер, — сказал в тот туманный сырой день мой дружок Роб, шмыгнув носом.

Здоровяк Роб жил по соседству, в третьем доме от нас. Помню, что кончик вечно сопливого носа у него горел, как свеча, а щеки были усеяны прыщами.

— Что? — пораженно спросил я, забыв ударить по мячу.

— Говорю же тебе, он Богу душу отдал. Новый принц…

Воспользовавшись моим замешательством, Роб ловко завладел кожаным мячом.

— Что? Что? — Уже не обращая внимания на игру, я бежал за приятелем, тупо повторяя одно и то же.

— Да помер принц! В чем дело? Ты оглох, что ли?

Крепкие ноги Роба завязли в грязи, и, остановившись, он недовольно глянул на меня. Я заметил, как припухли его обмороженные руки. На пальцах краснели трещинки.

— Почему?

— Почему? — передразнил он меня с заслуженным презрением. — Потому что Господь так захотел. Дурачина!

Он с силой бросил в меня мяч, и я задохнулся, получив удар в солнечное сплетение.

Ответ Роба прозвучал жутко. Много позже я узнал, что такое объяснение долго не давало покоя королю.

* * *

Король не поскупился и устроил сыну поистине роскошные похороны. На освещение одного только похоронного катафалка пошло огромное количество свечей. Принц Генрих в возрасте пятидесяти двух дней от роду упокоился в Вестминстерском аббатстве — там, где еще совсем недавно слышались возбужденные крики тех, кто смотрел на устроенные в честь наследника праздничные рыцарские турниры.

* * *

Странно, что Гарри описывает смерть первенца с почти римским стоицизмом, словно в смятении перенес мифологическое настроение на событие, произошедшее в действительности. Это было совершенно не похоже на него, обычно столь бурно выражавшего возмущение.

XIX

Генрих VIII:

На следующее утро я и думать забыл о необузданности людей и меня абсолютно не волновало то, как они поступят с обрывками моей одежды. Ибо мне пришлось заниматься устройством похорон — в то самое время, когда мы разыгрывали миф о древнегреческом герое, принц Генрих умер в своей колыбели. Мой Геракл не сумел победить змей (их послала вовсе не языческая Юнона, а кто-то другой), которые покусились на его жизнь.

Если бы он остался жить, то ныне ему исполнилось бы тридцать пять лет.

* * *

Именно тогда в наших с Екатериной отношениях возникла трещина. Ее горе вылилось в смирение и обреченность, полную покорность воле Господа. Она посвятила все свое время строгим молитвам и многочисленным религиозным обрядам, приобщилась к той ветви францисканского ордена, что проповедует умерщвление плоти всем своим приверженцам. Это обязывало носить под одеждой грубое рубище, терзающее тело, соблюдать строгие посты и часами молиться. Апологеты ордена жили «в миру», хотя их дух обитал уже в высших сферах.

Я же вернулся к занятиям пусть бренным, но необходимым. Духовные бдения, точно воронка, засасывали королеву, и то, что происходило с ней, пугало и отталкивало меня. Мне подумалось: в аскетических, подавляющих плоть ритуалах можно потерять себя… А мне следовало обрести прежнюю крепость, снискать благодать Божию. Мои деяния, конечно, оставляли желать лучшего; я еще не начал войну против врагов Христа (и недругов Англии).

* * *

Мне помог Уолси, в котором я тогда нуждался более, чем прежде. Помимо своей непосредственной церковной службы он отлично разбирался в мирских делах и досконально знал законы, управляющие людьми. Каким же был земной мир, открывавшийся перед нами, подобно бонбоньерке с соблазнительными цукатами?

Священная лига — папский альянс против Франции — жаждала присоединения к ней Англии. Его Святейшество издал документ, в коем обещал признать меня законным королем Франции, если я покорю Париж. Максимилиан, император Священной Римской империи, заявил, что готов выступить вместе со мной на поле брани.

Я мог занять свое место на этой арене, преследуя забытую мечту властителей моей державы: полностью покорить Францию. Возможно, именно этого ждал от меня Господь — но я не оправдал Его чаяний. У меня были обязанности перед государством, которые я, король, должен был исполнять столь же верно и беспрекословно, как рыцарь круглого стола — повеления Артура. Увиливание от долга означало позор и трусость. Ведь Англия некогда почти завоевала Францию, нам подчинялись ее обширные владения. Генриха VI даже короновали в Париже как французского короля. Но это случилось почти сто лет назад, в 1431 году. За это время, пока мою родину терзали междоусобицы, французы восстановили свои силы и мало-помалу отобрали назад почти все наши завоевания, и теперь мы располагали лишь скромной крепостью в Кале с ее плачевно мизерными окрестностями — девятимильной полосой побережья, протянувшейся всего на дюжину миль.

Надеюсь, Господь вновь одарит меня благосклонностью, если Франция падет перед нашим натиском. Я почти уверился в необходимости войны.

* * *

Мои придворные и советники в большинстве своем не разделяли моих убеждений. Они не ведали о моем стремлении вернуть расположение Бога и возражали против военного похода. Отец избаловал их, не затрудняя вмешательством в сложные иноземные дела, и, как все удобно устроившиеся люди, они не хотели нарушать привычно спокойный ход жизни. В конце концов именно отцовские служаки возобновили за моей спиной мирные переговоры с Францией. Отцы церкви — Рассел, Фокс и Уорхем, эта ратующая за мир троица, — продолжали неизменно перечить мне и проповедовать прописные истины, талдыча о бессмысленности, дороговизне и греховности войны. Мою сторону приняли титулованные члены Совета — Говард, граф Суррей, де Вер, граф Оксфорд и лорд верховный адмирал, для которых война являлась raison d’être[33]. Однако церковь упорно стояла на своем, и даже ученые мужи (коих я сам пригласил из Европы и всячески поощрял их труды, желая придать гуманистический лоск моему двору!) откровенно выражали несогласие со мной. Эразм, Вивес, Колет несли полную околесицу и писали всякий вздор вроде «любой, кто идет на войну ради амбиций или из ненависти, сражается под знаменем дьявола».

Однажды, устав выслушивать доводы в пользу мира, я попросил Уолси подсчитать точную сумму затрат на обеспечение и экипировку тридцатитысячной армии, дабы получить реальные цифры для дискуссии. Я не предоставил в распоряжение Уолси ни списков личного состава, ни письменных указаний. К тому времени я уже знал, что при его усердии и находчивости он не нуждается в руководстве, ему достаточно туманно выраженной просьбы.

Он пропал на несколько дней. Поскольку до нас дошли слухи о том, что воинственный Папа Юлий слег со смертельной болезнью, я решил посоветоваться со своим верным сторонником. В то время Уолси занимал скромные покои, смежные с дворцовой церковью, и держал одного слугу и одного секретаря. Я поступил вразрез с обычаями и сам отправился к нему с визитом. Но Джонатан, слуга Уолси, сообщил, что господин «временно, для уединенных трудов, поселился в одной кентской гостинице». Я окинул взглядом неприхотливую, скудно обставленную комнату. Со столов исчезли все бумаги — видимо, Уолси забрал их с собой.

— И какую же именно гостиницу он выбрал?

— Ее владелец — господин Ларк[34], ваша милость. Он содержит гостиницу под названием… — парень наморщил лоб, вспоминая, — по-моему, «Веселое утро». Около Чилхема.

Ларк, Ларк. Где же я слышал такую фамилию? «Веселое утро»! Приятное название. Поистине, можно устроить чудесную утреннюю прогулку, и я с удовольствием проедусь туда. Может, Екатерина составит мне компанию? Поскачем галопом вдвоем, подышим влажным мартовским воздухом… Но нет, эти часы она обычно посвящает усердным молитвам. Тем не менее я мог бы зайти к ней с предложением. Возможно, она захотела бы проветриться… Нет. Вряд ли.

Так мы строили ложные домыслы, отвергали любые возможности для встреч и бесед… Молча отдалялись друг от друга…

Мысленно пригласив жену и огорчившись ее воображаемым отказом, я счел себя вправе отправиться на прогулку в одиночестве.

* * *

Я наслаждался быстрой ездой. Мой конь несся галопом по голым подмороженным полям, бурой грунтовой дороге. Однако март — противный месяц, еще хуже ноября, его безжизненного двойника. Поэтому я обрадовался, добравшись до «Веселого утра» (легко нашел гостиницу на главной Дуврской дороге), уселся возле теплого камина и потребовал подогретого эля.

Дочь хозяина (она выглядела слишком юной и хорошенькой, чтобы быть его женой) необычайно взволновалась, когда я вошел. Меня уже не удивлял переполох, который обычно вызывало мое появление (до странности легко привыкаешь к тому, что тебя воспринимают как бога), но к ее трепету примешивался явный испуг. Это озадачило меня. И, желая ободрить девушку, я с подчеркнутой доброжелательностью обратился к ней:

— Я ищу одного моего придворного, Томаса Уолси. Подскажите мне, где его найти?

Ее губы нервно изогнулись в подобии улыбки.

— Отца Уолси, — прибавил я, — священника.

— М-да. Он… снимает домик на нашей ферме.

Ферме? Что за странное жилье он выбрал?

— Благодарю вас.

Ярдах в пятидесяти от гостиницы за живой изгородью скрывалось ветхое строение. Место для него выбрали удачно, иначе его неказистый вид мог бы отпугнуть постояльцев. Около домика играли два малыша. При виде маленьких мальчиков я чувствовал боль, а порой, признаюсь, меня охватывал гнев. Глаза бы мои их не видели! Я отвернулся.

Распахнув расхлябанную хлипкую дверь, я уловил свойственный металлу тяжелый запах. В нем заключалась вся сущность войны. В полумраке сновала темная фигура.

— Уолси!

Он едва не подпрыгнул — это, по правде, был единственный раз, когда я застал его врасплох, — и так стремительно повернулся, что полы его облачения всколыхнулись бурной волной.

— Ваша милость!

— Чем вы здесь занимаетесь? — Мой голос невольно прозвучал резче, чем мне хотелось.

Открыв дверь во всю ширь, я шагнул в дом и увидел на земляном полу огромные кучи щитов, шлемов, копий, кольчуг, мечей и огнестрельного ручного оружия.

— Проверяю снаряжение, ваша милость. Я собрал все его возможные виды, оценил их стоимость и сроки поставки, — с этими словами он поднял пачку бумаг и начал перелистывать их, — скорость изготовления и удобства употребления. Прежде чем сделать заказ, в первую очередь необходимо выяснить качество. К примеру, литейный цех в Нюрнберге… Его щиты, по-моему, слишком тонки, ваша милость. — Уолси вытащил из одной кучи овальный щит. — Надавите на него. Видите? Он слишком легко гнется. К тому же надо учитывать и скорость поставки, ведь, допустим, из Милана корабли будут добираться до нас целый год, а…

Он стремительно обрушил на меня поток ценных сведений; его голос взволнованно дрожал.

— Как же вы успели… раздобыть все это? — удивленно спросил я.

Ведь Уолси получил от меня задание во вторник, а сегодня была всего лишь пятница.

— Ваша милость! Я почитаю за честь выполнять любые ваши задания со всей быстротой и основательностью.

— Да уж. Я вижу. Ну и как дела, у вас уже есть какие-то цифры?

— Разумеется.

Разумеется. Я изумленно поднял бровь.

— Дороже всего, примерно в двадцать пять тысяч фунтов, нам обойдется вооружение, включая пушки. Также надо учесть стоимость оснастки и подготовки семи военных кораблей. И вы еще, по-моему, упомянули о заказе нового большого флагмана?

— Не большого, а огромного. Самого грандиозного корабля со времен Древнего Рима.

Я давно представлял себе такой корабль — многотонное военное судно.

— Мы уже обсудили чертежи с судостроителями Портсмута и…

— Все они у меня здесь, — прервав меня, сказал он и ткнул в кожаную папку, лежавшую на шатком столе.

Вместо благодарности я внезапно испытал раздражение.

— На его строительство потребуется два года, — деловито продолжил Уолси. — Теперь что касается поставок… повозок, палаток, провизии, лошадей… О, с ними куча мороки. Невозможно подсчитать точно. Может потребоваться десять тысяч фунтов, а то и вдвое больше. Но кстати! Я нашел нечто исключительно интересное! Мне известно, как ваша милость любит артиллерию, особенно пушки… Я прав?

— М-да, — сдержанно отозвался я.

— Regardez![35] — Уолси раскинул лист с чертежом огромной пушки, бомбарды того типа, что обычно используют для пролома крепостных стен. — Один литейный цех в Нидерландах готов продать дюжину этих прекрасных бронзовых… творений, названных по имени двенадцати апостолов. Вот здесь перед вами «Святой евангелист Иоанн»!

Он вложил чертеж мне в руку.

— А цена? — хладнокровно спросил я, хотя во мне уже разгорелась жажда военных действий.

Оружие и его украшения возбуждали меня, как женщины.

— Одна тысяча триста сорок четыре фунта и десять шиллингов за каждый ствол. И добавочные двенадцать фунтов за лафет.

— То есть в общей сложности…

— Шестнадцать тысяч двести семьдесят восемь фунтов.

Вопиюще дорого. Дороже, чем все прочие полевые пушки, вместе взятые. Но я должен обладать ими. Я страстно желал увидеть их воочию.

— И когда же их смогут поставить?

— Литейщики готовы отгрузить их, — торжествующе выпалил Уолси. — Этих красавиц могут привезти в Кале уже в июне.

— Молодец, Уолси, отличная работа. Но какова же общая сумма по всем статьям расходов?

— Шестьдесят одна тысяча двести семьдесят восемь фунтов.

Более чем десятикратное превышение всех правительственных расходов за прошлый год! Сумма ошеломила меня.

Словно прочитав мои мысли, он сконфуженно произнес:

— Нам придется обратиться за помощью в парламент.

— Нет. Ничего подобного! Я не намерен, точно мальчишка, просить милостыню у подданных! Оплачу все сам из королевской казны!

На обычно непроницаемом лице моего слуги отразилось явное недовольство.

— Ваша милость, ведь парламент готов выделить вам средства. Почему бы не использовать народные деньги вместо своих собственных?

— Это будет совсем не то. Я хочу не только обеспечить английскую армию всем необходимым, но и стать героем этой войны!

Вот я и выдал мое сокровеннейшее желание… Оно поразило даже меня самого.

Уолси развел руками, словно говоря: «Тогда ничего не поделаешь. Увы, я исчерпал все доводы».

— Как вам будет угодно.

Сколь великолепно он смирился с моим капризом!

— Простите, если я затрону больную тему, — продолжил мой верный сторонник. — Но декан Колет в прошедшее воскресенье опять прочел в Гринвиче проповедь против смертоубийства на поле брани.

— Придется мне… переубедить его.

Я едва не сказал «заткнуть ему рот».

— О, какое это будет облегчение для всех нас, — улыбнулся Уолси.

— До нас дошли сведения о болезни Папы Юлия. Что вы думаете об этом? Похоже, его кончина близка! И если он умрет, то как это скажется на наших военных планах?

— Судя по моим источникам, болезнь его не серьезна, она скорее дипломатического свойства. Думаю, Юлий вскоре выздоровеет. Он намерен выставить французов из Италии. В последнее время Людовик зашел слишком далеко… Не сомневайтесь, Священная лига выстоит.

— Англия, Испания, Священная Римская империя, Венеция, Папа — все против Франции! — экстатически вскричал я.

— И Англия — единственный дуб, — небрежно бросил он. — Единственный дуб среди зарослей тростника[36].

Меня поразило, что Уолси так пренебрежительно отзывается о моих союзниках. Однако человек, собравший и испытавший военное снаряжение для наших войск, наверняка имел на то основание.

— Пожалуйста, поясните ваше замечание.

Он с сомнением взглянул на меня.

— Насколько мы можем положиться на… испанского короля Фердинанда? — помолчав, задумчиво произнес Уолси. — Он втянул Англию в мнимый и бессмысленный поход против неверных.

Да, он прав. Мои стрелки высадились и погибли в Гвиане, а Фердинанд вместо нее решил атаковать Наварру.

— Понятно, что королева Екатерина склоняет вас помогать ее отцу. Но разве долг зятя совместим с долгом монарха? — Эти слова повисли в воздухе. — А император Максимилиан… вообще известный враль. Да еще и гордится своим хитроумием. Кстати, когда Людовик дважды обвинил его в обмане, он лишь расхохотался и заявил: «Он сам лжет. Я провел его трижды!» Что же касается Венеции, то у нее нет армии. Так что среди всего этого сброда вы — единственный рыцарь!

Но если доблестный воин следует истинным путем, то какое имеет значение то, что его союзники лживы? Господь направит его!

Я действительно так думал и, честно говоря, до сих пор не изменил своего мнения.

— Безусловно, мы должны мудро использовать наши средства в борьбе с дьяволом, — признал мой разумный собеседник. — Но когда альянс ненадежен… Как вы сможете победить, не имея поддержки? Мнимые соратники хуже врагов.

Но я верил в моих союзников. К тому же мне и в голову не приходило, что Уолси излишне благоволит к Франции. Обладая утонченными манерами, французы слыли законодателями стиля, а он был всего лишь сыном мясника. Но все мы порой удивляем наших родителей.

— Существует еще опасность со стороны шотландцев, — сказал я, решив сменить тему, — они не подчиняются законам чести и рыцарства. И будут не прочь напасть на нас, пока мы будем воевать во Франции.

— Они давненько заодно с французами. Их объединяет, как говорят сами скотты, давний союз. Невероятно, но так и есть!

Да уж, подумал я. Необузданные, дикие шотландцы и спокойные жеманные французы. Смехотворное содружество.

— Лучше бы оставить здесь опытного командира, способного дать им отпор, — заключил Уолси.

— Говарда, — предложил я, — Томаса Говарда, графа Суррея. Он с Севера, и ему хорошо известны военные приемы шотландцев.

В этот момент возле открытой двери заплясали два темных силуэта.

— Отец! Отец! — воззвали они.

Как мило. Эти мальчуганы прониклись симпатией к заезжему священнику.

— Мама плохо себя чувствует, — пожаловались они.

— Я занят, — резко бросил Уолси.

— Она заболела на прошлой неделе, когда вас не было с нами!

Так, похоже, Уолси приходится им родным отцом. Священник обзавелся сыновьями!

— Понятно, — процедил я. — Теперь ясно, чем вы занимаетесь в гостинице «Веселое утро»! Мы поговорим с вами позднее. В Лондоне.

Меня трясло от ярости. Какое греховное предательство!

— Нет, ваша милость! Я боюсь потерять вас. — На лице Уолси отразилась искренняя тревога. — Увы, я действительно согрешил с миловидной дочерью Ларка! Я полюбил ее… но, поверьте, готов отказаться от нее! Для меня важнее всего ваша любовь! Молю, одарите меня вашим доверием, и я не взгляну больше ни на кого другого. Никогда, никогда!

— Вы покинете ее, Уолси, — сказал я. — Иначе вы больше не дождетесь от меня милостей.

Я оттолкнул с пути славных кудрявых мальчуганов, отпрысков бывшего капеллана.

— Я брошу ее! — воскликнул он. — Никогда более я не взгляну в ее сторону! Даруйте мне вашу благосклонность, сие есть мое единственное желание, единственная потребность… — взывал мой советник, семеня сзади и едва не хватая меня за полы камзола.

— Посмотрим, что вы сделаете.

В дверях гостиницы появилась хорошенькая Джоан Ларк, с печалью и страхом глядела она на меня. Теперь я понял, почему она встревожилась, когда я приехал. Все очевидно! Я ненавидел ее, ненавидел Уолси, ненавидел их здоровых сыновей.

— Они бастарды! — заявил я, показывая на детей. — Хуже бастардов, они отпрыски священника, нарушившего обеты. Большей мерзости и не придумать!

Поправший обеты служитель церкви проклят перед Богом и людьми. Уолси, ты сам оказался ненадежным тростником.

— Я предоставлю все на волю Господа! — крикнул я. — Ему одному известно, как поступить с вами!

Я ехал среди однообразных мертвых полей, по той же дороге, что и нынешним утром, но совсем иные чувства одолевали меня. На обратном пути в Лондон в голове моей вертелись одни и те же мысли: «Уолси завел любовницу. Уолси способен на страсть. У него есть дети. Жалкий церковник! Господь дал грешному священнику здоровых сыновей и сунул их мне под нос! Почему Он так жесток? Почему Он терзает мою душу?»

XX

Наша огромная армия заняла позиции на французском берегу. Мы осадили Турне, бриллиант в оправе каменных стен неподалеку от Кале.

Да, я прибыл туда, исполнив свое желание. Конечно, у нас возникали разные проволочки и препятствия, которые расхолодили бы менее решительных людей. Но я преодолел все препоны. Меня не остановили трудности сборов, закупки снаряжения и транспортировки сорока тысяч солдат, самого большого войска англичан, когда-либо высаживавшегося в Европе. Я сломил сопротивление «осторожных» проповедников, которые предостерегали меня: «Вам нельзя рисковать собой, Англия не может потерять короля, особенно сейчас, когда нет…»

Нет наследника. Несмотря на то что шотландцы дышали нам в спину, я победил собственные страхи, все-таки назначив на время моего похода королевой-регентшей вновь беременную (хвала Господу!) Екатерину.

Я справился и с предубеждением по поводу казни предателя Эдмунда де ла Поля. Небезопасно было оставлять его живым в Англии, где заговорщики только и ждали удобного момента, чтобы освободить его и провозгласить королем. Поэтому ему пришлось закончить жизнь на эшафоте до нашего отплытия.

Уилл:

Замечу, что Генрих не стал задерживаться на данном факте и лишь коротко упомянул о нем как о деле мелкой важности. А люди называли это «весенней чисткой Тауэра».

Генрих VIII:

Мне не помешали робость и отсутствие четких планов моих «преданных союзников». Фердинанд еще не встречался со мной, а император Максимилиан прибыл один, без армии, заявив, что готов лично исполнить воинский долг под моим командованием во время осады Турне.

Этот человек с рыжеватой шевелюрой и сильно выдающимся вперед подбородком производил странное впечатление. Он казался столь приветливым и предупредительным, что никто не усомнился бы в искренности его мыслей или побуждений. Однако римский любезник умудрялся управлять Нидерландами, Германией, Австрией и отдельными княжествами, разбросанными по всей Европе от Италии до Франции! Целый день он упорно таскался за мной, пока я проверял пушки и их позиции, помогал заряжать бомбарды и стрелять из них (благодаря стараниям Его Святейшества нам поставили из Италии отличную серу, и порох великолепно взрывался), а вечером мы с ним отужинали в моем разборном деревянном доме (а он мог похвастать всеми удобствами дворцовых покоев, включая широкую кровать). Я позволил Максимилиану облегчиться на моем личном стульчаке в пристроенном к дому клозете. После ужина на массивном столе — он формально считался обеденным — мы разложили карты и принялись рассматривать их в мерцающем пламени свечей, обсуждая стратегию.

— Турне будет отлично смотреться, если разрушить его до основания, как Теруан, — с довольным видом заявил Максимилиан. — Мы осаждали Теруанскую крепость двадцать три дня. Когда она наконец сдалась, я приказал вывести оттуда всех и сровнять ее с землей.

— А я вовсе не собираюсь ничего разрушать, — возразил я, — мы присоединим эту крепость к английским владениям в Кале и… пожалуй, даже устроим там парламент!

Эта идея пришла мне в голову внезапно.

— Ваша милость! — усмехнулся Уолси. — Тогда вам придется призвать на помощь гарнизон. Добровольно в ваш парламент никто не пойдет… ведь это французы!

— Ну, с другой стороны, ведь «парламент» — французское слово, — в шутку заметил Брэндон. — По сути, оно означает «говорильня», то бишь «болтовня». Только на это парламент и способен — болтать, болтать, болтать!

— Да, да! — с готовностью рассмеялись все остальные.

— А вот Томас Мор говорит о молчаливом парламенте, — сказал Уолси. — Он собирается возглавить таких молчунов.

— Мор сам любит поболтать, и в речах его полно нелепостей, — вступил в разговор Эдвард Невилл.

Вернее, сэр Эдвард Невилл — прошло уже четыре часа с того момента, как я посвятил его в рыцари, оценив отвагу, проявленную им на поле боя.

Героев в этой кампании хватало с избытком. Я поразился тому, насколько отважным бывает простой солдат при встрече с врагом.

В первый вечер похода на нас обрушился проливной дождь, и мы с трудом пробирались вперед, увязая в дорожной жиже. В три часа утра я в своих королевских доспехах объехал лагерь, дабы воодушевить и ободрить моих людей: «Держитесь, соратники, трудное начало с Божьей помощью приведет нас к победному концу».

Внезапно раздался стук в дверь. На пороге стоял шотландский герольд, прибывший объявить войну Англии! В заключение он заявил:

— Мой король призывает вашу милость вернуться домой, дабы защищать вашу страну.

Клановый герб украшал наряд королевского гонца; на голове у него лихо сидел берет. Видимо, шотландца совершенно не волновало, что его король, Яков IV, основательно все взвесил, коварно решив напасть на нас в такое время.

— Не слишком далеко пришлось вам ехать, чтобы доставить столь малодушное послание, — после значительной паузы заметил я. — Не пристало скотту предлагать королю Англии защищаться. Передайте, что не родился еще тот скотт, который мог бы заставить нас вернуться! Деяния вашего правителя говорят сами за себя. Мы и раньше сомневались в его королевской смелости, а теперь просто убедились в ее отсутствии. Посему передайте вашему господину, что оставшийся в Англии граф Суррей отлично справится с трусливыми наскоками шотландского войска. — В тот миг на меня явно снизошло Господне озарение, и я пылко добавил: — И уведомите вашего господина, что Шотландия — мое законное владение. А он, будучи моим вассалом, поднял нынче бунт против своего сюзерена. С Божьей помощью мы достигнем победы, лишив его исконной земли. Так и передайте.

Шотландец нахмурился. Я повернулся к моему орденоносцу, рыцарю ордена Подвязки.

— Отведите его в вашу палатку и попотчуйте на славу, — распорядился я, желая соблюсти рыцарское обхождение.

— Сможет ли Говард дать им отпор? — спросил Уолси после ухода гонца. — Случилось то, чего мы опасались!

— Господь остановит их, — заявил я.

Как ни странно, я надеялся на Всевышнего, а Уолси рассчитывал на военную мощь. Он занимался обеспечением французской кампании — позаботился о доставках бочек с салом для поддержания гибкости тетивы; о весах и гирях для развешивания селитры, серы и древесного угля, необходимых для артиллерии; о запасах уксуса для охлаждения огнестрельного оружия; о кожаных бадьях для переноски пороха и так далее. Конечно, разве Бог может быть солдатом?

Сказать по чести, другие священники тоже сражались. Фокс и Рассел облачились в боевые доспехи, под командованием каждого из них находилось по сотне людей. Папа Юлий встал во главе своих отрядов. Но их, безусловно, вел Христос. А Уолси сам по себе командовал двумя сотнями.

— Бог поддержит нас во всех наших деяниях, — промолвил сэр Джон Сеймур, один из моих верных соратников, уравновешенный, надежный, хладнокровный — настоящий англичанин.

* * *

Крепость Турне пала лишь после восьмидневной осады. Каждый из «Двенадцати апостолов» (ведь я все-таки закупил эти пушки, и они оказались великолепными) дал по одному выстрелу по крепостным стенам, после чего над ними взвился белый флаг и начались переговоры. Турне сдалась нам на милость, и наша огромная армия триумфально вошла в городские ворота. Народ разразился приветствиями, величая меня новоявленным Александром. За мной ехали воины, увенчанные орденскими лентами и осыпанные цветами.

В тот день я до темноты не снимал доспехов и даже на пиру по-спартански терпел их жесткие объятия. При каждом наклоне твердость металла напоминала мне, что я стал воином и завоевателем. В такой экипировке я получил письмо от Екатерины. Отлично помню это, поскольку мне пришлось стащить железные латные рукавицы, чтобы сломать печать и развернуть пергамент. Уже сгустилась тьма, и я велел принести еще свечей, чтобы прочесть послание.

Я чувствовал себя совершенно неуязвимым, несокрушимым и знал, что новости могут быть только хорошими. Поэтому без всякого удивления или ликования прочел сообщение о том, что 9 сентября отряды Томаса Говарда, встретившись с войсками Якова IV в битве при Флоддене, артиллерийским огнем и стрелковой атакой уничтожили шотландских горцев и их командиров. Яков IV и его незаконнорожденный сын Александр погибли в ярде от английского знамени. На поле боя остались епископы Островов и Кейтнесса, аббаты Инчаффрейского и Килвиннингского монастырей (помышляли ли они о Христе?) и весь цвет шотландской знати во главе с графами Монтрозом, Кроуфордом, Аргайлом и Ленноксом.

На сырых и суровых землях Флоддена полегли двенадцать тысяч скоттов. Их попросту уничтожили. Шотландия потеряла целое поколение.

«Ваша милость, — писала Екатерина, — оцените, как я исполняю обещания; в обмен на свидетельства ваших побед я посылаю вам королевский мундир».

Я открыл присланную с письмом сумку, внутри оказался камзол из золотой парчи, который затвердел от пропитавшей его крови. Дыры и прорехи на ткани свидетельствовали об ударах алебард и мечей. Держа изодранный наряд перед собой, я испытал не радость, а страх. Мундир выпал из моих рук. Брэндон, Невилл, Карью, Брайен, Сеймур, Болейн и Куртене, мои соратники, присягнувшие мне на верность, смотрели на меня с ожиданием.

— Шотландия и ее король погибли, — сообщил я.

Они разразились восторженными криками.

— Славный денек! — взревел Брэндон.

— Наш могучий король с легкостью уничтожает любых врагов! — воскликнул молодой Куртене.

Я подошел к двери моего походного дома и взглянул на равнины Франции, подставив разгоряченное лицо свежему ветру. Всякий раз, чтобы припомнить ту минуту, мне достаточно закрыть глаза и открыть окно, позволив холодному дыханию крепкого ветра коснуться моих щек и губ. Иногда, в минуты неуверенности, я именно так и делал. И тогда вновь обретал молодость и могущество.

Уилл:

Екатерина полагала, что порадует мужа, послав ему мундир шотландского короля после прибытия в Англию пленного герцога де Лонгвиля. Можно ли назвать эти победы равнозначными!

Екатерина была очень предана Генриху, но при всей осведомленности и верности она нередко проявляла глупость в важных вопросах.

Генрих VIII:

Мы провели во Франции около четырех месяцев, а затем вернулись в Дувр, на родные берега. На меня произвели сильнейшее впечатление как города Франции — ведь до сих пор я мало что видел даже в Англии, не считая Лондона и его окрестностей, — так и сражения с превосходящими силами противника. Франция оказалась прекрасной; а я доказал свою воинственность. И теперь часть прекрасной Франции стала моим трофеем.

На протяжении всего пути от Дувра до Лондона нас встречали ликующие толпы верноподданных. Им хотелось увидеть нас, выплеснуть обуревавший их восторг, приобщиться к победам армии. На следующий год мы еще больше порадуем их, ибо вновь отправимся во Францию, на сей раз надежно сговорившись о союзничестве с Фердинандом и Максимилианом. Военная кампания этого сезона стала всего лишь началом исполнения грандиозных планов.

Уилл:

Тогда я второй раз увидел Генриха VIII. Люди толпами сходились к дороге, что вела от Дувра к Лондону, и мне тоже страстно хотелось хоть мельком глянуть на нашего молодого победоносного монарха. Казалось, мы простояли у обочины целую вечность, с нетерпением вытягивая шеи — не покажется ли вдали славное войско? Люди делились надеждами и слухами: «Король уже близко. Нет, говорят, он появится через час». Ожидание тянулось бесконечно, но я не мог уйти. Наконец почти в полдень — а народ томился здесь с первых рассветных лучей — мы узрели короля, гордо восседающего на великолепной белой лошади. В ослепительном золотом наряде он и сам казался золотоносным: его волосы, глаза, лицо сияли, как солнце. Исполненный грации и благодати, он выглядел просветленным и возрожденным, подобно рыцарю, который возвращается из святого Иерусалима. Меня захлестывало волнение, грудь распирало от огромной гордости, более подходящего слова не найти; да, я испытывал при виде Генриха живительный, экстатический восторг и одновременно благоговейный трепет, поскольку понимал, как велик наш король.

Генрих VIII:

Екатерина дожидалась меня в Ричмондском дворце. Когда мы достигли Лондона, мне уже так не терпелось увидеть ее, что я не стал тратить время на смену запыленного дорожного наряда, который не снимал со времени посадки на корабль в Кале. Но лошадям надо было дать отдых. Чтобы домчаться до столицы галопом, я выбрал самого быстрого скакуна из королевских конюшен. В походе я свято хранил жене верность. А ведь между осадами Теруана и Турне, когда мы в Лилле праздновали нашу первую победу, многие бельгийские дамы мечтали ублажить воинственного короля…

Я не изменял Екатерине, полагая, что обязан вести праведную жизнь. Ведь я дал брачный обет и должен был хранить его. Мой отец всегда оставался верным моей матери. Мне было невыносимо думать, что он мог бы так оскорбить ее.

На фоне выцветших небес башни Ричмондского дворца походили на молитвенно воздетые ввысь бледные длани. Там ждала меня супруга, носящая под сердцем моего ребенка, королева, добившаяся победы в битве при Флоддене… О, я чувствовал себя поистине счастливым.

По коридорам (мимо выстроившихся вдоль стен придворных, которые пытались привлечь мое внимание) я стремительно прошел к королевским покоям. И вот я увидел ее, она стояла в дверях — словно была простой девчонкой, а не дочерью короля Испании. В сумрачном свете ее волосы поблескивали и золотились. Наша встреча вылилась в радостные объятия, и я почувствовал, как пылко жена отвечает мне.

— О Генрих, — прошептала Екатерина мне на ухо.

— Ключи от Турне, — пробормотал я.

Я носил их на себе. И теперь, преклонив колено, преподнес их ей.

Королева жадно схватила их.

— Я знала, что вы способны брать города. Много раз в детстве я видела, как мои мать и отец возвращались с подобными ключами, отбитыми у мавров…

Фердинанд и Изабелла, изгоняя мавров из Испании, отвоевывали у них город за городом. Способен ли супруг превзойти родителей? Екатерина сравнивала нас…

Мы покинули мои покои. Темные и пустынные залы еще не успели подготовить к моему прибытию, поэтому было решено пойти на ее половину.

— Мавры, как им и следовало, убрались в Африку, — сказал я.

— Да. — Она подняла ко мне сияющее лицо. — А шотландцы, как им и следовало, убрались в горы.

В ее апартаментах мы долго обменивались поцелуями. Ее губы, как они свежи и ароматны!

— Твои губы сладки, как вересковый мед, — шутливо заметил я.

— Во мне нет ничего мавританского[37], — удивленно промолвила она, отстраняясь.

— А я уверен, что мавры принесли Испании много хорошего…

— Вы ошибаетесь… В роскоши и неге Востока ничего хорошего нет.

Внезапно мягкие и податливые губы Екатерины стали тонкими и жесткими.

— Однако девичью пору вы провели на мавританском Востоке, — поддразнил я жену, — нежились, созерцали, как переливаются и играют струи фонтанов в калифском дворце Гранады. Надеюсь, вы приобщите меня к… — прошептал я, нежно касаясь ее живота, и вдруг слова застряли у меня в горле.

Живот оказался плоским. Совершенно плоским и твердым, как ее губы, отвергнувшие заслуги мавров.

— Он умер, — тихо произнесла Екатерина. — Наш сын. Он родился ночью после того, как я получила сообщение о наступлении шотландского войска. Между полуночью и рассветом. Уорхем провел обряд крещения… — Помолчав, она добавила: — Его душа спасена.

— Но не его тело, — невольно возразил я. — Вы упомянули… о сыне?

— Да, — вздохнула она. — Младенец родился слишком слабым, намного раньше положенного срока… Но его успели окрестить! Душа его пребывает в раю.

— Теперь вы говорите как мусульманка.

Мой сын. Умер.

— Во всем виноваты шотландцы, — горько бросил я. — Они погубили его. Если бы не они, не их подлое нападение, вы смогли бы выносить ребенка. — Я отстранился от Екатерины. — Но они понесли наказание. Их короля настигла смерть.

Нынешний король за будущего короля. По справедливости ли они наказаны?

Я вновь заключил ее в объятия.

— Мы сотворим другого наследника.

И увлек жену в опочивальню. Но призывал меня туда не долг, а желание, ведь Екатерина была в самом расцвете своей женственности и красоты: королева, защитившая свое королевство, мать, оплакивающая сына, дочь Востока, способная подарить экзотические наслаждения, несмотря на то что осуждала их в силу католического воспитания.

XXI

В признание боевых заслуг я вернул Томасу Говарду утраченное им герцогство Норфолк и пожаловал Чарлзу Брэндону новый титул герцога Суффолка.

Уилл:

А титул тот стал вакантным совсем недавно, после кончины Эдмунда де ла Поля.

Генрих VIII:

Уолси тоже заслуживал награды. За последние месяцы всевидящий Господь, взору Которого открыто будущее, призвал к Себе многих церковнослужителей, освободив тем самым немало духовных званий. Я соединил все в один букет и даровал Уолси титулы епископа Линкольна и Турне и архиепископа Йорка. За одну короткую церемонию простой священник превратился во влиятельного прелата. Для него это было все равно что взлететь под облака (как снаряды из военных орудий, кои он помогал закупать).

— Для человека, недавно служившего простым священником, вы поднялись на большую высоту, — с улыбкой заметил я. — И мне это по душе.

— К чему еще я могу стремиться? — поинтересовался он с невинным видом.

— А действительно, чего еще вы можете желать? И с какой целью, если не секрет, вы задумали реконструкцию дворца?

Уолси как раз недавно взял в аренду у рыцарей госпитальеров участок земли за Лондоном в верховьях Темзы. Он уже провел совещания с каменщиками и строителями и дважды храбро проехался по обледенелым дорогам, чтобы проведать приобретенные угодья.

— Хэмптон? Да это не дворец, просто небольшой особняк. В конце концов, должен же архиепископ иметь жилье, достойное его сана.

— Для этого у вас будет дом в Йорке.

— Он старый и сырой.

— Таковы и мои дворцы. Видимо, мой друг и советник, вы намерены занять еще более грандиозное положение. Может, вам нравится цвет… кардинальской шапки?

— Несомненно. — Никаких колебаний или притворных отказов. — Кардинал влиятельнее самого архиепископа Кентерберийского. Получив этот сан, я мог бы стать вашим министром. У такого короля, как вы, должны быть слуги высшего ранга.

Его лесть казалась давно отрепетированной.

— О да. Я должен сделать вас кардиналом ради собственной выгоды. Давайте-ка разберемся. У нас теперь новый Папа. Что он за человек? Как добиться от него столь скромного титула? — Я помедлил. — Пошлем Льву хвалебное послание. И он пожалует вам кардинальскую шапку, не беспокойтесь. На будущий год к этому времени… я стану королем Франции, а вы — кардиналом!

И, Бог даст, я познаю радости отцовства. Королева вновь забеременела. Надеюсь, на четвертый раз мы получим так горячо желаемого нами — и Англией — наследника. Он крайне необходим нам.

* * *

Планы определились. В моем мире воцарился порядок, как на шахматной доске с заново расставленными на ней фигурками из слоновой кости. Как же эта доска — с клетками в виде европейских герцогств — маняще поблескивала перед моим мысленным взором! За меня выступали Фердинанд, Максимилиан и новый Папа Лев X. Мы хотели начать войну с Францией одновременно на разных фронтах, скоординировав наше наступление посредством быстрейших курьеров христианского мира (правда, оседлавших арабских скакунов). Мы с Екатериной частенько воображали битвы, в которых я и ее отец станем соратниками; ей страстно хотелось тоже сражаться бок о бок со мной. Помешал лишь ожидаемый ребенок.

— Раз мы победили скоттов, я могла бы поехать с вами! — пылко воскликнула она. — Но ни за что на свете я не подвергну опасности этого ребенка.

Она нежно погладила свой живот.

— И я тоже, любовь моя.

— Как я рада, что вы наконец встретитесь с моим отцом, — сказала королева. — И что вы выбрали… или, вернее, позволили мне выбрать для будущего принца наши династические имена Филипп и Карл.

Мне до сих пор не приходилось встречаться с Фердинандом, и я видел его лишь любящими глазами дочери, Екатерины. Но ее родственники по мужской линии, похоже, были одарены здоровьем и долголетием. Вероятно, я стал суеверным из-за обреченных на смерть Генрихов, Ричардов и Эдуардов, названных в честь английских королей. В любом случае, тогда мне казалось, что я делаю Екатерине весьма скромную уступку. Только бы она радовалась жизни, а ребенок рос спокойным и крепким.

— Все для вас, милая.

Преданность Фердинанду и Иисусу зачастую мешала ей уделять внимание мужу. Все чаще я обнаруживал, что земные потребности существуют обособленно, пульсируя внутри меня и требуя выхода. Впрочем, Екатерина мало беспокоилась по этому поводу, так что совесть моя молчала. Мне минуло двадцать три года, и я стал общеизвестной персоной. Придворные дамы и фрейлины Екатерины, в частности замужняя сестра герцога Бекингема, словно пробудили во мне беса. Я не мог равнодушно смотреть на полные груди, обтянутые лифом платья.

Когда из будуара Екатерины доносилась музыка, мой бесенок поднимал голову, точно кобра, послушная флейте факира. У королевы собирались зрелые матроны и юные прелестницы, облаченные в атласные и бархатные наряды. Они отдыхали и развлекались, наигрывая на лютне разные мелодии. Подобно сомнамбуле, я шел на эти призывные звуки и… оставался безучастным созерцателем; воображаемые наслаждения жили лишь в моей голове.

* * *

Лежавшее на столе подлое письмо смердело, как протухшая рыба. Фердинанд вел нечестную игру, он предавал меня постоянно. В тот самый час, когда я вводил войска в завоеванный Турне, он тайно подписывал мирный договор с Францией. Его подхалим и фаворит Максимилиан поступил так же.

На протяжении долгой зимы тщательно обсуждались планы, заказывалось снаряжение, пополнялись запасы (события той поры четко запечатлелись в моей памяти!). Палуба за палубой, мачта за мачтой, невзирая на бешеные расходы, в страшной спешке строился мой флагманский корабль. Работы следовало завершить к июню, на этот месяц было намечено выступление армии…

Мне даже пришлось созвать парламент и униженно обратиться к нему с просьбой сбора денег…

Фердинанд предал и бросил меня, вынуждая либо прекратить войну, став посмешищем для всей Европы, либо сражаться с французами в одиночку, своими силами.

Иуда!

Кровь бросилась мне в голову, когда перед моим мысленным взором проплывали все эти картины — обращение в парламент, суета на верфи, предательство Фердинанда с его тайным мирным договором… А чего стоили дифирамбы, которые постоянно пела этому изменнику преданная дочь?! Я почувствовал, что могу взорваться, но буквально онемел от ярости и едва не захлебнулся скопившейся во рту слюной.

Схватив мерзкое письмо, я в каком-то бреду, точно жующий гашиш неверный, бросился в покои Екатерины. Она, как обычно, предавалась «благочестивым занятиям». Я резко оттолкнул в сторону ее угодливого и елейного исповедника, фра Диего (проклятый испанец!) и, схватив его за нагрудный крест, раскрутил этого коротышку так, что он буквально вылетел из ее молельни.

Она в золотистом бархатном платье стояла на коленях спиной ко мне. Стремительно шагнув вперед, я рывком поднял ее с пола.

— Итак, мадам, что вы на это скажете? — Я сунул ей прямо под нос оскорбительный документ. — Вы давно знали об этом! И предали меня заодно с ним! Порождение Иуды, подлая иноземная… шпионка!

Екатерина схватила письмо и пробежала его глазами.

— Я ничего не знала, — спокойно ответила она.

— Ложь! Ложь!

Как смеет она увиливать от правды? Неужели она считает меня идиотом, доверчивым простаком? Возможно, я таким и был, но отныне все переменится. Боже, как же я ненавидел ее. Она заползла в мою постель, как коварная змея.

— Теперь я понял, какова ваша сущность, ваша подлая натура! Вы прибыли к нам как испанская шпионка, намереваясь сделать меня игрушкой в руках Фердинанда, его рабом галерником, сосудом бренным — ха-ха! — для его испражнений. И уж поиздевался он всласть — сначала, в позапрошлом году, над моими стрелками, потом предал меня прошлым летом, а нынче — новая мерзкая отписка. Ну-ка, выкладывайте, какие последние вести вы получили от него? Что надлежит вам, моя медоточивая шпионка, внушить мне теперь? Я уверен, что он снабжает вас указаниями. Где-то тут наверняка лежит его письмецо.

Покинув крошечную молельню, я ворвался в рабочий кабинет, где стояло бюро с запертыми ящиками.

— Да, да, оно где-то здесь, — продолжал бушевать я, схватив попавшуюся под руку деревянную шкатулку, которая, естественно, оказалась запертой.

Мощным ударом я свернул крышку, но внутри были лишь чернила и печати.

— Ну разумеется, вы не держите послание на виду. Оно спрятано. Но нет, прятать опасно. Вы дьявольски хитры и, скорее всего, выучили его наизусть, а затем уничтожили. Значит, все находится вот тут. — Я обхватил руками ее голову. — Если я вскрою и эту шкатулочку, выпадет ли из нее письмо? — Я сурово сжал ее виски.

— Вы ведете себя как безумец, — решительно и твердо ответила Екатерина.

О да, она обладала испанской храбростью.

— Как сумасшедший, а не как король, — резко прибавила она.

— Признайтесь, что он велел вам сделать, — прошипел я (это весьма отдаленно напоминало шепот) над ее ухом и пригрозил, разворачивая королеву лицом к себе: — Я все узнаю. Может, вам велели выманить у меня очередную сумму денег для сумасбродных задумок вашего отца? Или он решил ослабить Англию, отправив меня воевать в одиночку, дабы освободить наш трон для иных претендентов? И превратить нас в легкую добычу для авантюристов?.. Разве не понравилась бы ему такая идея?

— У меня нет никаких указаний, и я всегда хранила верность только вам. Если Фердинанд предал вас, то предал также и меня. Поэтому я отрекаюсь от него. — Ее преисполненный печали голос звучал весьма убедительно. — Мне горько сознавать, что мой отец мало любит меня, раз сумел так поступить с моим супругом.

Отец! Она переживает за него, а не за мужа.

— Ладно, у вас больше нет отца! Вы поняли меня? Клянитесь на кресте, — я метнулся в молельню и сорвал крест с шеи перепуганного исповедника, — что вы отрекаетесь от него. Без всяких оговорок и условий. Иначе я разведусь с вами!

Екатерина недоверчиво взглянула на меня.

— Да, я добьюсь развода! Либо вы — моя жена и преданы мне, либо — его дочь. Действия вашего родителя ставят под угрозу вашу честь. Вы не можете играть две эти роли. Клянитесь.

Она стиснула крест.

— Я клянусь в том, что всегда была и буду впредь преданной и верной женой моему суверенному господину и королю.

— Этого недостаточно! Отрекитесь от него!

Королева сдавила крест с такой силой, что костяшки ее пальцев стали мраморно-бледными.

— Я… отрекаюсь… от моего родного отца Фердинанда. — От каждого слова она сжималась, как от удара.

— Вот так. Отлично. И если вы дали ложную клятву, — я забрал крест из ее вялых вспотевших ладоней, — то обрекли себя на проклятие.

— Вам известно… что развод недопустим, — еле слышно пролепетала она.

— О нет, еще как допустим.

— Безусловно, бывают исключительные случаи… Но разводы запрещены нашим Господом.

— Конечно, в идеальном смысле. Вы вспомнили Матфея: «Итак будьте совершенны…»[38]. Родите мне сына, и тогда не будет развода.

Тут мне пришла в голову иная мысль.

— Полагаю, вам лучше вычеркнуть из памяти вашу жизнь в Испании. Не бывать в роду Тюдоров ни Филиппам, ни Карлам. Я сам подберу славное английское имя.

Не обращая внимания на струившиеся по ее щекам слезы, я направился к выходу из кабинета. Я видел перед собой не испуганную женщину, а лишь тайное орудие порочного Фердинанда, змею, вскормленную на моей груди, коронованную мной и обосновавшуюся в моем родном доме.

* * *

Остаток дня я пребывал в раздражении. Закончилась вечерня, во время которой я обычно присоединялся к Екатерине в ее молитвах. Я знал, что она будет ждать меня, но не мог заставить себя пойти к ней. Записку королева не прислала, хотя я ждал этого. Разумно. Один вид ее почерка разозлил бы меня еще больше, поскольку я тут же вообразил бы Екатерину за составлением изменнических посланий.

Я уже готовился ко сну, и вдруг меня будто ударили. Боже, как же глупо я себя вел! Нет, выдвинутые мной обвинения были вполне обоснованными, поскольку Екатерина всегда фанатично поддерживала Фердинанда — более того, одно время она являлась его полномочным послом при моем дворе. Но я напрасно дал волю ярости, обнажил свои истинные чувства. Разум мой в одночасье помутился. Я орал как бешеный, набросился, будто дикарь, на священника… Мальчишка я или мужчина? Меня захлестнул стыд.

Я взошел по ступеням на свою роскошную кровать. От Екатерины по-прежнему не было письма с просьбами вернуться и простить ее. Что ж, это ошибка с ее стороны. Но я размышлял о жене уже спокойно; мой гнев остыл.

Вольготно раскинувшись на перине, я блаженствовал. Бурный выплеск страстей истощил меня.

Развод. Откуда я выкопал такое слово? Екатерина права: христианам не положено разводиться. Христос очень четко высказался, когда его спросили об этом. Кто? Наверняка фарисеи. По-моему, они вечно заботились о благочестии. Но потом появились оговорки, исключения, допускающие расторжение брака, о чем упоминал святой Павел. Я решил выяснить это у Уолси, когда встречусь с ним завтра утром. Все-таки он был священником, даже если не углублялся в теологию.

* * *

После мессы я отправился прямиком в дворцовые апартаменты Уолси. Архиепископ уже трудился за письменным столом. Странно, отметил я про себя, почему-то сей отец церкви не удостоил службу своим посещением.

— Прочтите.

Я бросил оскорбительный испанский свиток на заваленный бумагами стол. Письмо подкатилось по стопке толстенных гроссбухов прямо в руки Уолси. Он ловко развернул пергамент своими пухлыми пальцами и пробежал его глазами быстрее, чем я описал это.

— Какая гнусность! — прошептал он. — Ему грозит нижний круг ада, где он попадет в компанию столь же презренных предателей: Иуды, Брута и Кассия. Он угодит в объятия Сатаны.

— Ладно, ладно, — умерил я обвинительный пыл Уолси.

Загробное местопребывание Фердинанда заботило меня не так сильно, как желание узнать, с кем он обнимается сейчас: казалось, тесть решил помириться со всем миром.

— Я буду отмщен. И кара настигнет его при жизни. Как вы думаете, сможем мы превзойти его?

— Неужели вы хотите воевать с ним? Да еще и с Францией?

— Я сказал «превзойти», а не «завоевать», — возразил я.

У меня сложился план, на редкость фантасмагорический и бредовый.

— Фердинанд двуличен, но я заткну его за пояс, — заявил я.

— Невозможно.

— При желании я могу достичь превосходства в любой области. Даже в лживости, — бросил я, решив озвучить мои недавние размышления. — Слушайте, Фердинанд заключил с Францией тайный пакт. А я устрою публичную церемонию братания с французами!

— С вашими извечными врагами, которых вы ненавидели буквально до вчерашнего дня?

— Люди верят fait accompli[39], считают действительным союз, скрепленный печатью. Скажите-ка… при каких условиях разрешен развод?

— Какой развод?

— Обычный развод между супругами.

— Обычных разводов не бывает. Существуют лишь исключительные причины, по которым можно разорвать связующую сущность брака.

— А если брак заключен с предательницей?

— Я полагаю… что единственное предательство по отношению к супругу — прелюбодеяние. Кроме, разумеется, того случая, когда он является действующим монархом; тогда могут быть учтены и иные формы супружеской измены. Но поскольку при этом виновница будет казнена за предательство, то он окажется вдовцом, а не разведенным. Смерть — заслуженная казнь — венчает конец королевского брака так же безусловно, как естественная кончина.

— Коротко говоря, быстрее казнить за измену и за полдня стать вдовцом, чем обращаться с прошением об аннулировании брака в Рим и полгода дожидаться его решения… — рассудил я, конечно, чисто теоретически.

Уолси поднялся из-за стола и подошел ко мне. Благодаря многочисленным официальным приемам и пирам он заметно округлился.

— Уверен, вы не имеете в виду… ваш брак! Нельзя развестись с королевой из-за лживости ее отца. Хотя, видит Бог, вы заслуживаете руки французской принцессы. Это был бы чудный подарок всему английскому двору.

Всплеск его откровенности потряс меня не меньше, чем мое теоретическое рассуждение об изменении статуса.

— Однако, Уолси… Похоже, вы недолюбливаете ее величество!

Но у него, как всегда, нашлось объяснение:

— Ну что вы, ваша милость, по-моему, королева достойна всяческой любви и восхищения. Я лишь имел в виду… что изящная юная француженка могла бы стать великолепным украшением двора, где она сияла бы, подобно бриллиантовому кольцу на вашей руке. Обворожительная принцесса, способная прекрасно танцевать и разыгрывать маскарадные представления, весело…

— Да. Понятно… — прервал я поток его красноречия.

За прошедшие пару лет Екатерина стала относиться к жизни гораздо серьезнее. Хотя Уолси не мог знать о ее тайных мавританских талантах…

— Франция с ее причудливым сочетанием изящества и упадка… Хотелось бы мне узнать, как они сказываются на женской натуре, — медленно произнес я, думая о том, что не познал еще ни одной женщины, кроме Екатерины. — Но я женат и не имею права на развод. Действительно, дочь Фердинанда не виновата в его предательстве. Ее единственной «изменой» является неспособность следовать библейской заповеди: «Оставь мать свою и отца своего». Душой королева по-прежнему в Испании. Но сама она здесь, рядом со мной, и формально хранит мне верность.

— Помимо того, она вынашивает наследника.

— Верно…

Я кивнул, хотя наши будущие дети казались мне обреченными…

— Как бы то ни было, есть много вариантов сближения с Францией, — вернулся Уолси к начатой теме.

Он выглядел взволнованным, глаза его горели.

— Правда. И другие брачные союзы. К примеру, моей сестры Марии и французского короля!

На лице Уолси выразилось волнение, словно мои слова потрясли его до глубины души.

— Ваша милость! — облизнувшись, воскликнул он. — Гениальная мысль!

— Она посетила меня в данное мгновение. Ее послал Господь. — Я говорил совершенно откровенно.

— Значит, мы расторгнем обручение Марии с Карлом Бургундским, — заявил он.

Сестра будет в восторге. Сначала ей не понравилось предложение выйти замуж за племянника Екатерины, юного отпрыска Габсбургов, который был младше Марии на четыре года. Но позднее она прониклась важностью этой помолвки, начала повсюду таскать с собой портрет суженого, вздыхала над ним. Она с радостью оставит эти глупости ради французской короны.

* * *

— Стать королевой Франции? Женой престарелого развратника со вставными зубами? Нет, нет, нет! — Мария отбросила подарок его величества: статуэтку Венеры с парящим над ее плечом Купидоном. — Ни за что!

Статуэтка упала, и у амурчика отвалился кончик мраморного носа.

— Милая сестрица, — уговаривал я, — он же король.

— Он отвратителен.

— Вы — королева Франции! Подумайте об этом, моя дорогая, подумайте хорошенько. Вас будут прославлять в песнях и стихах, вы станете первой дамой Европы. Сможете жить, как пожелаете, носить изысканные наряды, драгоценные украшения.

— А по ночам? — прищурилась она. — По ночам я буду за них дорого расплачиваться.

— Что значат пятнадцать минут заурядного долга в сравнении с двенадцатью часами власти и роскоши? — произнес я с самым небрежным видом, промочив горло хересом из дорогого серебряного кубка.

О боже, если Мария не воспримет мой прозрачный намек, мне придется применить силу против любимой сестры.

— Когда вы успели стать таким жестоким? — тихо спросила она. — Я не узнаю моего брата Генриха, вы говорите как чужой, незнакомый мне человек.

Она затронула болезненную тему. Последнее время я чувствовал, как растет во мне жестокость, как она обретает четкие формы, поднимаясь изнутри, точно скала из озерной глади, вытесняя чистую и спокойную воду. Когда с губ моих сорвалось непрошеное слово «развод» и я впервые, хоть и ненадолго, восстал против Екатерины, во мне зародилась безжалостность к людям. Тогда я еще не сознавал, что в моей душе поселился чужак. А потом начал привыкать к нему, к переменам, которые совершались со мной… Королю необходимо быть жестоким… иногда.

— Да, знакомый вам мягкосердечный ребенок вырос. Он стал королем, — признал я. — Дитя видит только то, что хочет, и воспринимает только то, что ему представляется правильным. А монарх прозревает истинное положение вещей. Поймите, Англия должна заключать выгодные государственные соглашения.

— Значит, брак вашей сестры с Людовиком — прибыльная сделка для государства?

— И для вас в том числе. Вы убедитесь сами. Кроме того, — выпалил я, — он не протянет долго. Скромная жертва с вашей стороны со временем приведет к огромному вознаграждению. Вы молоды. И сможете десятилетиями наслаждаться безбедной жизнью и титулами без ненавистного вам Луи.

Лицо ее выразило не радость, а отвращение.

— Как вы можете говорить такое… Ваши слова являются для меня более тяжким оскорблением, чем предполагаемая потеря девственности с Луи. Вы погубили в себе славного Генриха.

— Нет, он по-прежнему жив во мне, — мягко возразил я.

Сменим гнев на милость, с ней нельзя рисковать. Надо определиться с этой французской женитьбой.

— Да, он проявляется, когда вы хотите использовать свое обаяние. Ведь юный Генрих, мой брат, на редкость мил. Кто же так изменил вас? Уолси? Расчетливый, амбициозный священник…

Каждый готов был обвинить Уолси во всех смертных грехах. Он стал удобным козлом отпущения.

Обаяние молодого Генриха, однако, служило маской для растущего во мне тирана и его жестоких деяний.

Я вздохнул и сказал честно:

— Уолси ничего не делает по собственному почину. Его влияние ограничивается моей волей. Он всего лишь орудие в моих руках.

— Тогда откуда же взялся незнакомый мне Генрих? Тот, кого увлекают азартные игры, маскарадные зрелища и охотничьи вылазки в компании суетных придворных, тот, кто сочиняет непристойные стишки и избегает покоев королевы и собраний ученого общества, которые прежде частенько посещал?

— Моя милая монашка, — с усмешкой произнес я, — я же мужчина и наслаждаюсь обычными мужскими забавами.

Впрочем, вышеназванные шалости не касались супружеского долга. Прелюбодей, скачущий по чужим постелям, получал хлесткое прозвище «потаскун». Ну а я пока никуда не таскался.

— Что касается упомянутых «суетных придворных», — добавил я, — то они уже заметили, как вам нравится танцевать с герцогом Суффолком.

— Другим дамам тоже, — небрежно бросила она.

— О да. Он дамский угодник и отлично знает, что вам нужно. Герцог уже трижды женился, но по-прежнему умудряется вести холостяцкую жизнь. Вот ведь ловкач… — Мой шутливый тон скрывал зависть, которую я испытывал к находчивому ловеласу.

— Неужели я стану такой же опытной и холодной? — пожав плечами, с сомнением произнесла Мария. — Неужели последую вашему примеру?

— Вероятно, последуете. И чем скорее, тем лучше. Пока вы не растеряли красоты, с вами… в отличие от нашей старшей сестры… мы еще можем заключить приемлемую сделку.

Бедная Маргарита, недавняя королева Шотландии, а ныне вульгарная, падкая до мужчин особа, за которую не много дали бы на рынке. Уже после смерти мужа, Якова IV, она родила сына и сразу же выставила напоказ своего любовника Арчибальда Дугласа, графа Ангуса.

Стройная, ослепительно красивая Мария держала себя в строгости. Самая ценная фигура на европейской шахматной доске.

— Я выйду замуж за короля Людовика, — заявила она, четко и раздумчиво произнося каждое слово, словно выбирала их на подносе из груды других. — Я возьму с собой много фрейлин, чтобы создать там свой двор. А когда Луи умрет, я сохраню все подаренные им драгоценности. — Она помедлила. — От вас мне нужно только одно…

— И что же именно?

Разумеется, я подарю ей что-то, любой свадебный подарок, какой она только пожелает. Могу даже назвать в ее честь новый флагманский корабль.

— После смерти Людовика вы позволите мне выйти замуж по собственному желанию. На сей раз вы устроили мой брак. Но в будущем я сама выберу себе супруга.

Нет. Она слишком драгоценна для меня и для Англии.

— Невозможно…

— Тогда свадьбы не будет. Уж лучше я уйду в монастырь.

Да, она была непреклонной и упрямой — истинная дочь рода Тюдоров!

— Неужели вы настолько своенравны, что готовы отказаться от мира? Я не могу позволить вам совершить такую глупость. Поэтому согласен выполнить ваше условие, — смирился я.

Ко времени вдовства Мария станет более здравомыслящей. С возрастом мы все становимся благоразумнее. Вдруг меня посетило сомнение:

— А нет у вас уже сейчас на примете кавалера?

Она рассеянно улыбнулась.

— Мне многие нравятся, — сказала она, — как и любой девушке, наверное.

После нашего расставания я невольно задумался о ее словах. Действительно, круг моего общения изменился. Эразма и декана Джона Колета сменили Эдвард Гилдфорд и Эдвард Пойнтц, придворные подхалимы. Вместо Екатерины моим доверенным лицом в политике теперь был Уолси. Мне не хотелось молиться в одиночестве, предаваться размышлениям или сочинять музыку. Я жаждал шумных развлечений; и рыцарство казалось мне менее соблазнительным, чем власть.

Однако не все во мне переменилось. Генрих, мечтавший стать «настоящим рыцарем», жил во мне наряду с новым властным поселенцем, продолжая с беспокойством приглядывать за выходками новичка.

XXII

Чтобы Мария прибыла во Францию уже королевой, следовало заключить брак по доверенности на английской земле. Элегантный Луи Орлеанский, герцог Лонгвиль, плененный в ходе последней военной кампании, должен был представлять Людовика на церемонии венчания и произнести за него брачные обеты. Формально будучи заложником, Лонгвиль фактически содержался как французский дипломат, и именно ему король Луи послал свадебный подарок для невесты: ожерелье с гигантской грушевидной жемчужиной такой редкой красоты, что она даже получила собственное имя — Зеркало Неаполя. Я дал себе слово отдать его на оценку добросовестным английским ювелирам до того, как Мария отбудет во Францию.

Церемония венчания прошла в Гринвиче, провел ее архиепископ Уорхем в присутствии английских лордов. По моему приказу приемный зал королевских покоев украсили золотой парчой и шелком, и он превратился в подобие драгоценной пещеры, сказочной сокровищницы.

Дворцовую пристань задрапировали золотистой тканью. Из окон я видел, как покачивались на волнах роскошные баркасы прибывших на свадьбу гостей.

— Пойдемте, Екатерина, — сказал я, оборачиваясь к жене. — Пора.

Я предложил ей руку. Она подчинилась мне с молчаливой чопорностью; вот как переменились наши отношения.

У входа нас ожидал Уолси в сверкающем парчовом облачении. Он внес свою лепту в устройство этой церемонии, и Людовику следовало бы наградить его как борца за процветание Франции. Екатерина сухо кивнула архиепископу. Между ними с некоторых пор тоже возникла натянутость.

* * *

Мария выглядела очаровательно. Она оживленным голоском произносила по-французски спешно выученные клятвы любви и верности. Никому бы и в голову не пришло, что невеста могла желать иной судьбы. После обмена кольцами и поцелуями состоялось подписание бумаг. Оставалось только консумировать брак по доверенности.

Эта идея озарила меня незадолго до венчания. Женитьбу по доверенности могли не признать из-за более раннего обручения. Но с консумацией договор обретал полную силу.

— Абсурдная мысль, — презрительно фыркнув, заявила Екатерина. — Благородным особам вполне достаточно должным образом засвидетельствованных словесных обетов.

— Надеюсь, вы не имеете в виду наших с вами отцов? Ведь мы дали словесные обещания, и церемония состоялась в присутствии свидетелей. Но разве это сочли достаточным? Не потому ли вам пришлось продавать вдовье наследство, чтобы не помереть с голоду? Неужели, голубушка, вы еще продолжаете верить в благородство?

— В ваше благородство я верю, — отрезала она.

А вот Уолси по достоинству оценил гениальность моей задумки.

— Уникальность и новизна подобного обряда утвердят этот брак в глазах всего мира, — сказал он. — Такой вид консумации будет в своем роде даже более весомым, чем традиционный.

— Безусловно.

По моему распоряжению в зале заседаний поставили королевскую кровать. Занавесы балдахина не скрывали брачного ложа, и ради предстоящего действа были убраны все меховые и шерстяные покрывала.

Все гости собрались вокруг кровати, а Мария удалилась, чтобы переодеться в ночную рубашку. Екатерина с фрейлинами дождались выхода Марии, облаченной в изумительное дезабилье, торжественно препроводили ее по ступеням к кровати, уложили новобрачную на атласные простыни и пригладили ее распущенные волосы.

Затем к ложу приблизился герцог де Лонгвиль. На нем были красные лосины и башмаки. Он церемонно снял и аккуратно поставил обувь внизу, затем в сопровождении Уолси и Брэндона поднялся по лестнице, забрался на кровать и, возлегши рядом с Марией, коснулся оголенной ступней ее обнаженной ноги. Он замер в таком положении под напряженными взглядами свидетелей, и после короткой паузы архиепископ Уорхем, мельком глянув на них, торжественно произнес:

— Брачный союз консумирован!

Окружающие разразились восторженными поздравлениями и осыпали Марию и де Лонгвиля цветами.

Герцог сел и начал подшучивать:

— Если бы мне было пятнадцать лет, нам потребовалось бы гораздо больше времени, но надо учитывать возраст его величества! Однако если бы постельные дела ограничивались данной церемонией, то мужья не спешили бы так по домам с поля боя!

Мария, смущенно покраснев (как и положено невинной и благопристойной невесте), поднялась с брачного ложа, дабы надеть третий наряд — пышное платье для пиршества и бала. Гости удалились в приемный зал, а мы с Уолси, Екатериной и де Лонгвилем остались дожидаться Марию.

— Отлично, дорогая, — сказал я, обращаясь к жене. — С вашей помощью нам явилась новая королева. И свадебный пир пройдет в присутствии владычиц Англии и Франции, — добавил я, надеясь умаслить Екатерину.

Она рассердилась на меня за то, что я намеренно отстранил испанского посла от участия в нынешних церемониях.

— На свадьбе могли бы присутствовать и три королевы, если бы вы пригласили вашу старшую сестру, — неуместно заметила она.

Екатерина решила держаться отчужденно. Кто бы спорил… Я повернулся к де Лонгвилю:

— Теперь вы свободны. Король Людовик заплатил выкуп, — с усмешкой произнес я, — хотя, должен признать, вы пережили плен в свойственной французам манере.

Мой заложник изрядно раздобрел, его содержание оплачивалось непосредственно из моей казны.

Он улыбнулся и ответил на мой невысказанный вопрос:

— Вы правы. Госпожа Попинкорт, кстати, собирается отплыть вместе со мной. Полагаю, ей понравятся мои апартаменты в Лувре.

Ну естественно, за краткое время пребывания у нас де Лонгвиль успел обзавестись очаровательной любовницей. Я решил, что самое время и мне свести близкое знакомство с какой-нибудь прелестницей.

Вскоре к нам присоединилась ослепительная Мария в великолепном платье из ярко-синего шелка.

— Вы сияете, подобно ангелам на полотнах итальянских мастеров, — отвесив низкий поклон, проворковал Уолси, — ваш прекрасный образ затмевает синеву и золото небес.

— Моя королева… — Де Лонгвиль склонился в почтительном реверансе.

Мария выглядела потрясенной. Превращение из принцессы рода Тюдоров в королеву Франции произошло слишком быстро и бесповоротно.

— Теперь два королевских дома связывают родственные узы, — сказала Екатерина и поцеловала Марию в щеку.

Впятером мы вошли в приемный зал, полный ожидающих нас гостей. Их платья и камзолы казались яркими цветными мазками на кремовом фоне каменной облицовки зала; в расставленной на столах золотой посуде отражалось и множилось пламя бесчисленных свечей.

* * *

После череды предписанных этикетом поздравлений и чествований я вывел Марию на первый танец, танец брата и сестры, короля и королевы. Я сознавал, что мы производим ошеломляющее впечатление благодаря молодости, расцвету физических и духовных сил. Да, мы явно отличались от простых смертных. Более того, в тот вечер я чувствовал себя неким высшим существом, начисто забыв про обычную жизнь со всеми ее ограничениями и уязвимостью.

Екатерина станцевала только первые бассдансы и павану — степенные и плавные, они обычно открывали бал, дабы все гости могли похвастать своими нарядами. Королева была уже на восьмом месяце, и беременность протекала спокойно. Я позаботился о том, чтобы троноподобное кресло Екатерины снабдили дополнительными бархатными подушками и приставили к нему скамеечку для ее отекающих ног.

Зато положение супруги позволило мне свободно танцевать с кем угодно, а здесь собралось много привлекательных особ. Среди придворных дам появились молодые и незамужние женщины, их было особенно много в числе фрейлин Екатерины. Да, настало время подыскать любовницу. Я слишком долго медлил, не пользуясь монархической привилегией. Хотя монархическая ли она? Я оглянулся на Брэндона — он с вакхической развязностью любезничал со своей партнершей. Это просто мужская привилегия. И ее не требуется подтверждать чинами и титулами.

Очаровательно выглядела юная прелестница Кейт из Кента, племянница Эдварда Бэйтона. Легкая, как туманная дымка, она напоминала яркую эфемерную бабочку. Неплохо смотрелась и черноволосая Марджери Говард, одна из родственниц герцога Норфолка. У нее были короткие пухлые пальцы и пышная грудь. Джоселин приходилась мне кузиной со стороны нашей берчерской родни из Эссекса. Она казалась слишком наивной и впечатлительной, кроме того, грех путаться с родственниками.

А вот рядом с лордом Маунтджоем стояла совершенная Персефона.

При виде ее сердце мое исполнилось трепетного благоговения. Клянусь, у меня сразу же мелькнула мысль о дочери Зевса — когда я прочел этот славный греческий миф, то именно такой представлял себе его героиню, розовощекую деву с золотисто-рыжими кудрями, в простой белой тунике. Собирая цветы и играя на речном берегу, она вела беспечную, блаженную жизнь… и в то же время бессознательно пробудила вожделение в притаившемся боге подземного мира.

Я пригласил ее на танец. Танцевала она поистине как дитя, исполненное безотчетной радостной чувственности. Необузданное сладострастие… Да, я вожделел утех плоти, которые могла бы подарить любвеобильная наложница. И мне показалось, что она способна полностью отдаться нахлынувшей страсти. Я возжелал ее так отчаянно, что мое тело буквально задрожало. Сейчас, сейчас, я не мог ждать больше ни часа… однако надо было вести бал, менять партнеров, собеседников, выслушивать прощальные слова отбывающих гостей, созерцая постепенное угасание множества свечей…

— А вы, милая госпожа, хорошо танцуете, — проворковал я. — Возможно, вы согласитесь потанцевать со мной в иной обстановке?

Полный абсурд! Я не знал, как поступают в подобных случаях, что говорят. Вот Брэндон, известный сластолюбец, собаку съел в этом деле. Я же оставался несведущим юнцом.

Она лукаво взглянула на меня.

— В любой момент, когда вам будет угодно.

— Тогда нынче же ночью.

Достаточно ли определенно я выразился? Что, интересно, сказал бы Брэндон на моем месте?

— Я должна уехать вместе с дядюшкой, — нерешительно пролепетала красотка.

И внезапно я сообразил: она, так же как я, неопытна в искусстве и правилах флирта. Неужели она не понимает, что ее родич подчиняется мне?

— А кто ваш дядюшка?

— Уильям Блаунт, лорд Маунтджой.

Казначей Екатерины! Приятель Эразма и прочих светочей науки! М-да, более неподходящей особы не сыщешь. Но она была столь соблазнительной. Мог ли я отказаться от нее?

— Ах, Маунтджой! — Я взмахнул рукой с самым небрежным и величественным видом. — И как же вас зовут?

Но прежде чем она назвала свое имя, я вспомнил его и произнес про себя.

— Бесси Блаунт, ваша милость.

— Вы научились танцевать, — мягко заметил я. — А также полюбили придворную жизнь. Я рад, что вы не спрятали свою красоту в Линкольншире.

— Я тоже, ваша милость. Хотя до сих пор… сомневалась, вправе ли остаться…

Вот как все просто разрешилось. Вмиг стало ясно, что подразумевают вопросы и ответы, кивки и улыбки. Обещание счастливого будущего сладко манило нас.

О, неужели этот бал никогда не закончится?

Впрочем, я даже не представлял, где мы сможем остаться вдвоем. Бывалый распутник наверняка подготовил бы тайную келью для импровизированного свидания. У меня ничего такого не было. В королевских покоях не приходилось искать уединения. Чтобы попасть в мою опочивальню, потребовалось бы встревожить по крайней мере два десятка бдительных придворных. Одно дело, когда я возвращался к себе с законной супругой. А как избежать встречи с ненужными свидетелями сейчас? Этот вопрос стал источником моего крайнего замешательства.

В итоге наше случайное свидание состоялось за музыкальной галереей в тесном хранилище инструментов, где сами музыканты частенько устраивали репетиции. Там стояли скамейки и кушетка, горели свечи и факелы. Нас окружали виолы и трубы, барабаны и тамбурины. В их округлых и полированных боках отражались пляшущие языки пламени.

— Бесси, — сказал я, — мне…

Я хотел быть добрым, сердечным и убедительным. Но страсть переполняла меня, и она прорвалась наружу, едва я коснулся девичьей плоти. Покрывая поцелуями лицо Бесси, я погрузил пальцы в ее густые волосы и сорвал стягивающие их ленты, и тогда они свободными волнами рассыпались по плечам, прикрыв щеки и оставив на виду лишь полуоткрытые губы. Я жадно припал к ним. В приступе лихорадочного возбуждения я начал раздевать Бесси, встретив неожиданное препятствие в виде многочисленных завязок и застежек и стараясь ничего не порвать (вечерним туалетом Екатерины занимались фрейлины, и мне все это было в новинку). Ей пришлось помочь мне, чтобы сохранить в целости наряд.

Мы прилегли на освобожденную от инструментов кушетку, над нами пылал факел, и его янтарный свет позолотил ее тело и прелестное лицо.

— Бесси… Бесси…

Я пытался совладать со своими чувствами, по крайней мере немного сдержать их, но они взяли верх над рассудком. Притянув к себе девушку в древнем акте подчинения, я навалился на нее всем телом… О боже, она оказалась девственницей! Огненный взрыв прожег меня насквозь, вновь и вновь я прокладывал путь в заветные недра (смутно слыша ее возбужденные крики), пока их глубины полностью не открылись мне.

Постепенно, виток за витком, я мягко спускался с головокружительных высот, постигая глубочайшую земную тайну.

Крича и задыхаясь, Бесси расцарапала мне спину.

— Боже милостивый…

Приподнявшись, я привлек бедняжку к себе и нежно обнял. Она судорожно хватала ртом воздух, продолжая плакать и постанывать.

— Мне жаль, простите меня, простите…

Обезумевшее животное исчезло, оставив терзаемого угрызениями совести мужчину залечивать нанесенные страстью раны. Ненавидя сам себя, я принялся утешать Бесси. Наконец она перестала плакать и успокоилась. Я вновь начал извиняться. Она приложила к моим губам дрожащий пальчик и медленно произнесла:

— Все уже позади. И я рада этому.

Только тогда я по-настоящему осознал, насколько невежествен в общении с женщинами.

— Я вел себя как дикий зверь, причинил вам боль… нанес ущерб вашей чести, — повинным тоном произнес я, впервые задумавшись о том, что испытывает девушка, утратившая невинность.

— Если это так трудно с тем, кого жаждешь всем сердцем, то какую боль причинил бы мне человек, к которому я равнодушна…

— Но возможно, вы еще встретите… того, кто привлечет вас…

Она отрицательно покачала головой.

— Разве вы знаете женщин, умудрившихся выйти замуж по любви?

Мария. Мария и Людовик. Боже, может ли Зеркало Неаполя пробудить любовь к нежеланному супругу?

— Но теперь… как вы возляжете на брачное ложе?.. Я же ограбил вас.

— Я притворюсь…

— Но как?.. Ведь девственность уже не вернуть!

— Говорят… это легко, и многие мужчины согласны на обман.

Я весь покрылся испариной. Кушетка хранила следы поруганной девичьей чести, я готов был сквозь землю провалиться… и однако (самый страшный стыд!) после ее слов и рассуждений о брачной постели с другим мужчиной моя страсть разгорелась с новой силой.

В этот момент ее рука коснулась моей щеки.

— Нам пора уходить… Но нет… давайте помедлим, побудем вместе еще немного…

Неужели ей не хотелось сбежать? Она не презирала меня? Воистину, я ничего не понимаю в женщинах… да и, пожалуй, в собственной натуре.

* * *

Мы покинули музыкальное хранилище уже на рассвете, осторожно спустились по каменной лестнице и крадучись прошли по притихшему приемному залу, еще усыпанному цветами.

XXIII

С той ночи я стал другим человеком: познав запретную страсть, днем и ночью я жаждал обладать обнаженным телом Бесси и с удивлением обнаружил, как много существует способов для удовлетворения плотских желаний. Стоило мне придумать нечто новое, и через пару часов мы уже занимались этим вовсю. Мое воображение рисовало самые неожиданные картины, а ум охотно делил и множил варианты их воплощения; так вожделение порождает вожделение, ввергая нас в бездну греха.

Не теряя времени, я занялся поиском подходящего местечка для свиданий, подальше от королевских покоев и бдительных взоров моих придворных. (Отец Бесси, сэр Джон Блаунт, исполнял обязанности моего камергера, он входил в ближний круг придворных, участвующих в церемониальных туалетах. Чувство приличия подсказывало: нельзя допустить, чтобы он увидел на моем теле следы страстных поцелуев и уловил женский запах родной дочери.) Мое амурное гнездышко находилось поблизости от апартаментов Уолси и состояло из маленькой столовой, гардеробной и спальни. Придворный замочный мастер, как немцы говорят — Schlosser, а попросту слесарь, приладил к наружной двери замок, сделав для него всего два ключа — для меня и для Бесси.

По долгу службы Бесси надлежало присутствовать в столовой Екатерины на дневной трапезе, состоящей из трех блюд, и развлекать ее величество музыкой и чтением до вечерней пятичасовой молитвы. В те дни фрейлины много занимались рукоделием, шили и вышивали одежду для ребенка, чье рождение неотвратимо приближалось. Екатерина отказалась от вещей, оставшихся от принца Генри; они вызывали скорбные воспоминания, и она убрала их с глаз долой…

Ежедневно я присоединялся к Екатерине на вечерней службе и, сидя или преклоняя колени рядом с ней, с гордостью поглядывал на ее округлившийся живот. Мне удавалось искренне молиться за нее, нежно пожимать руку, испытывая к ней теплые чувства… и одновременно воображать, как Бесси готовится к назначенному свиданию, подогревает вино, укладывает волосы в затейливую прическу, которую я так любил разрушать, натирает благовониями сгибы локтей, колен… Да, проклятье, я стал грешником и все-таки страстно желал преступных удовольствий. Когда я переходил из молельни Екатерины в любовное гнездышко к Бесси и слова молитв на моих устах сменялись возгласами страсти, меня переполняла бурная радость — я в жизни такой не испытывал!

У нас не хватало времени на преамбулы или вежливые приветствия. В непристойной спешке с одинаковым вожделением мы беззастенчиво бросались в объятия друг друга. После двух-трех свиданий из неуклюжих, застенчивых новичков мы превратились в бесстыдных сластолюбцев.

Стоит ли мне пересказывать сейчас, в чем заключались наши плотские утехи? Стоит ли терзать себя воспоминаниями о сказочных часах и минутах, коим не суждено повториться? Пряча сласти в наших интимных местах, мы извлекали их исключительно с помощью языка, не пользуясь пальцами… Мы видели наши силуэты в окнах и зеркалах и с удовольствием наблюдали, как отражается в них множество совокупляющихся Генрихов и Бесси… Мы устраивали маскарады: к примеру, я наряжался дикарем, а она — Дианой… Сливаясь в единое целое, мы переворачивали песочные часы и подсчитывали, сколько раз нам удавалось достичь кульминации вместе и по отдельности. Иногда я украшал обнаженное тело любовницы драгоценностями Екатерины, при этом, как ни странно, сильнее всего чувствуя свою вину за супружескую неверность…

После любовных игр мы порой подкрепляли силы легкими закусками, поданными полуслепым слугой, и расходились почти молча — для того чтобы на следующий день или при первом удобном случае встретиться снова.

В тот вечер я собирался просмотреть послания, обсудить дела с Уолси и присоединиться к азартным играм моих приятелей и придворных, среди которых был и отец Бесси. Ни полнота, ни ограниченность моего бытия не являлись для меня тайной. Отдавал я себе отчет и в том, что веду двойную жизнь, хотя обе ее половины сливались воедино. Ненавидя и любя собственный грех, я одновременно желал и осуждал его. Мой проигрыш заметно вырос. Я не мог толком сосредоточиться на игре или обуздать склонность к поднятию ставок. Но разве могли меня тогда взволновать денежные потери?

* * *

Сестра отбыла во Францию со всем своим двором, роскошным приданым и эскортом. Среди ее пажей и фрейлин были и дети. На борту одного из четырнадцати величественных кораблей флотилии Марии находились два сына Сеймура, девяти и шести лет, и две дочери Томаса Болейна, десяти и семи лет.

Как-то поздним вечером в апартаментах Уолси я бегло просматривал список придворных Марии и впервые увидел это имя.

Nan de Boleine.

— Кто такая? — устало пробурчал я.

После изнуряющих забав с Бесси мне требовался отдых.

— Дочь Болейна, — пояснил Уолси.

— Какого черта они предпочли французское написание? Я даже не узнал фамилию.

— Его выбрал сам Болейн, — заметил Уолси. — Изначально его родовое имя произносилось как Буллен. Но Болейн показалось ему более благозвучным.

— Как Уолси или Вулси? — проворчал я. — Подобные изменения фамилий легкомысленны и необоснованны. Мне это не нравится. Значит, уехали обе дочери Болейна? И оба сына Сеймура? Скоро у нас не останется ни одного отпрыска хорошего рода, некому будет служить при дворе.

— Родителям хочется, чтобы их чада научились изящным манерам.

О боже, какие мучения! Долго ли еще французов будут считать законодателями всего и вся? Мой двор решительно должен посягнуть на их права.

— Немногое же они почерпнут там, — презрительно бросил я.

— Им предстоит жить при дворе, что возглавляет Франциск Валуа, герцог де Ангулемский. Пока он не стоит у власти, но… Если Мария не подарит Людовику наследника, то новым королем Франции станет именно Франциск. Он уже плетет интриги. Дети Болейна и Сеймура будут учиться именно у него, а не у Людовика.

— Дочь Людовика Клотильда стала женой Франциска, говорят, она такая же благочестивая, как Екатерина. — От усталости у меня начал заплетаться язык. — Едва ли при них двор сохранит изысканность.

— О, на мадам Клотильду никто не обращает внимания. Тон задает любовница Франциска.

Что? Наложница открыто распоряжается при дворе?

— Каков же на самом деле этот Франциск из дома Валуа?

— Похож на вас, ваше величество.

С недавнего времени Уолси называл меня исключительно так, пояснив, что «ваша милость» говорят герцогам или высшему духовенству, а к монарху должно быть особое обращение. Мне это понравилось.

— Он сложен атлетически, — продолжил Уолси, — хорошо образован, в общем… культурный человек. — Немного помедлив, он небрежно прибавил: — Говорят, что его радует порочная слава ненасытного распутника.

— Уже? А сколько же ему лет?

— Двадцать, ваше величество.

— И всех радуют его… ухаживания?

— Не всегда и не всех, ваше величество. Он чересчур навязчив, ни перед чем не останавливается, если наметил жертву. Когда мэр Марселя вручил ему ключи от города, Франциск воспылал чувствами к дочери мэра, а она, будучи честной девушкой и испытывая отвращение к взглядам и манерам герцога, решительно отказала ему. Он попытался овладеть ею силой. Но неприязнь бедняжки была столь велика, что она изуродовала себе лицо парами серной кислоты. И только ее безобразие погасило страсть Франциска!

— Трагическое спасение, — заметил я. — Ведь шрамы теперь останутся у нее навсегда.

Я помолился, чтобы Мария смогла выносить сына и избавила Францию от такого правителя.

Мое внимание привлек стоявший у камина стол Уолси, заваленный ворохом бумаг. Там скапливались все документы, касающиеся Хэмптон-корта.

— А как продвигается строительство вашего загородного увеселительного дворца? — поинтересовался я.

— Чудесно. Как раз недавно закончили прокладку сточных и водопроводных труб. Вода будет поступать из источников Кумбе-хилла, она появится на моих землях, преодолев расстояние в три с половиной мили под Темзой у Кингстона. Мне хотелось бы, чтобы вы заехали туда будущей весной, оценили успехи строителей. Можно переправиться через реку у Ричмонда и, пересев на лошадей в Теддингтоне, прогуляться по лесу.

— Нет смысла дважды пересекать Темзу. Разве дорога от Кингстона до Ричмонда не безопасна?

Лицо его приняло странное выражение.

— Я не заезжаю в Кингстон.

— Почему? Ведь это самый прямой путь.

Уолси поднялся и сделал вид, будто ему срочно необходимо пошевелить дрова в камине.

— Трудно сказать. Я знаю лишь, что Кингстон грозит мне бедами. Просто чувствую…

— Опасные заведения? Или люди? Что пугает вас?

Архиепископ отрицательно покачал головой. Я заметил, что у него растет второй подбородок. Да, молодость Уолси давно миновала. Он рано начал путь к власти, хотя сперва наделал ошибок.

— Не знаю. Просто мучает смутное опасение… У вас бывало такое?

— Нет. Ни вещи, ни места не вызывают у меня добрых или дурных предчувствий. Будущее скрыто от моих взоров.

— Вам везет, ваше величество.

Впервые я увидел на его лице выражение подлинного уныния.

* * *

Близилось время родов Екатерины. Весь двор готовился к долгожданному событию. Она со своими фрейлинами закончила шить младенческое приданое, а рожать решила в Ричмондском дворце. Я пригласил наилучших врачей и оплатил услуги арабского консультанта — ведь Северная Африка прославилась крупнейшими центрами медицины, а в одном из них как раз и учился прибывший к нам Аль-Ашкар. По некоторым сведениям, там штудировали манускрипты Галена и других античных врачевателей и приобщались к утраченным ныне знаниям. Меня, впрочем, интересовала не эзотерика, а основополагающий вопрос: как появляются на свет жизнеспособные сыновья?

В середине сентября, накануне Крестовоздвижения, у Екатерины начались схватки, и ее перенесли в родильные покои. Там были собраны всевозможные фармацевтические средства и хирургические инструменты, какие только использовались тогда в медицине. Королева лежала на пропитанном желтофиолью белье (ибо считалось, что настой желтофиоли облегчает боль), держала за руки стоявших справа и слева от нее докторов — нашего Линакра и испанца де ла Са — и стойко переносила схватки, беспрестанно шевеля губами в беззвучных молитвах. Врачи предложили ей принять болеутоляющие снадобья, но она отказалась и продолжала молиться, не сводя глаз с висящего на противоположной стене распятия.

Я ожидал в соседней комнате вместе с Брэндоном. Как и Екатерина, я был молчалив и не менее усердно возносил мольбы Богу. Они начинались, разумеется, с традиционных слов: «О Владыка, Всемогущий Господь, молю Тебя, даруй мне сына для моего царства». Время тянулось медленно, и когда вышедший из родильных покоев Линакр отрицательно покачал головой, просьбы мои к Создателю сменились отчаянными безмолвными воплями. «О помоги мне, помоги, даруй нам ребенка, молю Тебя, пожалуйста, я сделаю все, что Тебе угодно, совершу любой подвиг, отправлюсь в Крестовый поход… Я посвящу этого ребенка, равно как и Самуила, Тебе, услышь, Господи, мои молитвы, пошли мне…»

— Свершилось! — воскликнул Линакр, широко распахнув дверь.

Я вскочил с колен.

— Сын, — добавил он. — Живой.

Врач пригласил меня проследовать за ним.

Екатерина лежала, откинувшись на подушки, словно труп на смертном одре. Она не шевелилась. Что с ней… Жива ли она?

Де ла Са массировал большой, растянутый живот роженицы. Из ее промежности изливались обильные струи темной крови и стекали в серебряную миску. Иногда появлялись и кровавые сгустки. Екатерина застонала и пошевелилась.

— Взгляните на сына, — услышал я голос Линакра.

Он отвлек меня от созерцания ужасного зрелища, кое являла моя измученная схватками и истекающая кровью жена. Мария де Салинас — леди Уиллоби — уже искупала младенца, смыв с него кровь и слизь.

Каким же он оказался крошечным! Будто котенок. И я сразу понял, что он слишком мал и не выживет.

— Мы подумали, что лучше всего немедленно окрестить его, — сообщил Линакр. — И уже послали за священником.

Я кивнул, осознавая, что означают его слова. Надо окрестить его быстро, пока он не умер. Без всяких церемоний. Подойдет любой священник.

На пороге появился молодой священник, спешно призванный из дворцовой церкви, где исполнял рутинные обязанности младшего клирика. На ходу оправляя сутану, он тащил сосуд со святой водой.

— Приступайте, — велел я ему.

Мария уже вытерла ребенка и завернула в покрывало.

— Его… рубашка… — слабо запротестовала Екатерина.

— Она имеет в виду крестильную рубашку, — пояснила Мария.

— У нас нет времени, — бросил я равнодушно.

Мое сердце окоченело, как рука, прижатая к ледяному металлу.

— Рубашка…

— Она наготове, ваша милость, я принесу ее, — мягко успокоила Екатерину Мария.

Она просунула младенческую головку в красивый ритуальный наряд, но не стала расправлять его, как требовали правила таинства.

— Кто крестные родители? — спросил священник.

— Вы, Мария, и вы, Брэндон, — быстро сказал я.

Какая разница? Можно назначить кого угодно. У них не будет никаких обязанностей по отношению к выросшему ребенку.

— Имя?

— Уильям, — произнес я.

Славное английское имя.

— Я нарекаю тебя Уильямом во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Брызги святой воды окропили нежный лобик младенца.

Его быстро завернули в теплое одеяло, положили возле жаровни и дали теплого молока. Чудо, если он выживет. Господи Иисусе, молю Тебя о чуде.

Принц Уильям умер, прожив семь часов. Когда у Екатерины появилось молоко, он уже два дня лежал в могиле, одетый, точно в саван, в крестильную рубашку.

Уилл:

К зиме и до нас дошли печальные новости: король потерял очередного сына. Впервые люди встревожились и начали молиться. Прошло пять лет со времени женитьбы короля, а он все еще оставался бездетным. Я пришел к Екатерине, и мы утешили друг друга. Я старался подавить в своей душе зловещие сомнения и именно тогда решил, что впредь никогда не буду огорчать и расстраивать жену глупыми ссорами. Я глубоко сожалел, что наговорил ей много жестоких слов. И зачем я только упомянул об этом проклятом разводе? Екатерина вновь забеременела. В Англии мы ждали веселого Рождества, и я надеялся, что таким же оно будет для французской королевской четы — Марии и Людовика.

XXIV

Последние несколько месяцев я прожил в горести, но у меня оставались надежды на лучшее. Однако с ними пришлось покончить в первый же день нового, 1915 года, когда меня вновь призвали государственные дела. Умер король Людовик. Все тщательно составленные планы развеялись вместе с его последним вздохом. Францией теперь будет править Франциск I. Его супруга Клотильда получила титул действующей королевы, а моей сестре отныне суждена роль королевы вдовствующей, столь же бесполезная, как выращивание свиней в земле турков.

Согласно французским обычаям, Марию немедленно перевезли из Парижа в аббатство Клюни. Там она облачилась в белые одежды королевского траура, и монахиням поручили охранять ее до менструальных истечений, дабы Франциск убедился, что она не вынашивает во чреве наследника, способного оспорить его права на престол. Марию ждала участь La Reine Blanche — Белой королевы.

— Они держат ее в заточении, — проворчал я, обращаясь к Уолси. — Надо срочно забрать ее из Франции… вместе с приданым и свадебными подарками Людовика. Не доверяю я этим французам.

— Они не отпустят ее, покуда не убедятся, что у нее не будет ребенка. Франциск боится претендентов на трон.

— Все это ужасно досадно! И почему она сама ничего не может сообщить о себе? Мы получаем сведения о ней только от французского посла.

— Я согласен… К королеве Марии следует отправить английское посольство.

Я мерил шагами комнату, осторожно ступая по шелковому ковру, подаренному мне Уолси на Рождество. По его настоянию это драгоценное изделие теперь лежало на полу моего кабинета. И ощущение собственного богатства и власти возникало у меня всякий раз, когда я прохаживался по изысканному шелку.

— Вот вы и поедете. Как мой представитель. Под предлогом грядущей коронации Франциска. Хотя, в сущности, нам надо лишь вывезти Марию и драгоценности.

— Мое прибытие может серьезно насторожить Франциска. Лучше послать Суффолка. Всем известно, что он друг вдовствующей королевы и близкий соратник вашего величества, а кроме того, прошу прощения… герцог не способен на политические интриги.

Уолси тактично напомнил о том, что Чарлз Брэндон не отличается умом, знаниями и особой сообразительностью.

— Тонкое замечание, — признал я. — Однако он отважен и предан мне. Вполне можно рассчитывать, что он справится с заданием.

— Если ему не напрягать голову, ваше величество, а просто проявить бесстрашие и решительность.

* * *

Брэндон отправился в Дувр, готовый сесть на корабль и пересечь унылый зимний пролив, и тут в Англию прибыл посыльный с письмом, тайно вынесенным из аббатства. Прикидываясь утешителем, Франциск ежедневно наведывался к Марии, неизменно оскорбляя и тревожа ее чувства, поскольку флиртовал и приставал к ней с гнусными предложениями. Он приказал монахиням оставить их наедине, запер двери и после неудачного соблазнения попытался вынудить ее отдаться.

Меня затрясло от ярости при мысли о том, что этот развратник посмел посягнуть на мою сестру — жену его отца! Таких омерзительных извращенцев, как он, величавший себя первым дворянином Франции, издревле ждало проклятие небес! Дай боже, чтобы Мария родила наследника престола, тогда Франция избавится от порочного царствования этого чудовища! Пусть Брэндон станет защитником сестры и освободит ее из заточения.

— Молите Господа, Екатерина, — сказал я, прочитав жене о положении Марии. — Я знаю, что Он слышит ваши молитвы.

— Не всегда, — грустно возразила она. — Но тем не менее я буду неустанно просить за нее.

* * *

Господь услышал королеву, однако свобода, которую получила сестра, стала гибельной для моих надежд. С молчаливого согласия Франциска Брэндон женился на Марии, тем самым вызволив ее из тюрьмы.

— Изменник! — вскричал я, пробежав глазами его письмо. — Вероломный предатель!

В десятый раз я перечитывал его оправдания:

Милорд, так получилось, что, прибыв в Париж, я услышал множество историй, кои повергли в великий страх даже меня, а главное, королеву, и она не успокоилась, пока я не дал согласие жениться. В общем, говоря ясно и понятно, я, имея искренние чувства, обвенчался с ней, и наше воссоединение прошло столь бурно, что у меня уже возникли опасения, не ожидает ли она ребенка.

Эти строки врезались мне в память. Больше не имело смысла хранить сей подлый документ. Я швырнул его в огонь, где он быстро съежился, почернел и рассыпался в прах.

— Он украл у меня сестру!

— А по-моему, он поступил… великодушно, — робко возразила Екатерина.

Она редко противоречила, когда меня одолевали приступы ярости.

— В Испании подобные поступки могут сойти за благородство. В Англии они рассматриваются как опасное безрассудство и авантюризм.

— Брэндон спас королеву, которая находилась в бедственном положении, ведь ее честь подвергалась опасности.

— Он украл у меня ценное достояние! Теперь Мария не сможет заключить новый выгодный брак! Кого еще мне использовать как приманку для политических сделок? К тому же мы бездетны и…

— Разве вы не рады за них? Не способны порадоваться их счастью? О, вспомните, как один юноша писал:

Но Богом нам любовь ниспосылается,

И в ней мечты любые претворяются;

Ведь двух сердец союз не разорвать,

Так стоит ли нам от судьбы бежать?

— Тот юноша умер.

Когда же это произошло? Когда я осваивал премудрости королевского бытия?

— Но он спас меня. Несчастную принцессу, прозябавшую в чужой стране.

Ну, опять Екатерина завела старую песню. Ее взгляд стал мечтательным и рассеянным. Какая скука.

— Что ж, вы сделались королевой, но с тех пор минуло много лет.

Пребывая в раздраженном состоянии, я подыскивал пути для отступления.

— Надо приказать Уолси придумать для них наказание. Назначить им своеобразный штраф. Да, так и будет, — заключил я уже на ходу, поспешно покидая жену.

И Уолси нашел выход. Он предложил потребовать от Брэндона возмещения потерь, поскольку Мария лишилась пожизненного вдовьего пенсиона, выплачиваемого Францией. В общей сложности — около двадцати пяти тысяч фунтов. Если герцог Суффолк согласится на выплату этой суммы, то они смогут вернуться в Англию и я признаю их.

Уилл:

Таким образом, Брэндон, в сущности, всего лишь утратил какое то ни было влияние при дворе. Из-за огромного штрафа герцог не мог больше позволить себе роскошь придворной жизни; им с Марией пришлось удалиться в Уэсторпский манор Суффолка, где жизнь обходилась значительно дешевле. Подальше от глаз Генриха: с глаз долой, из сердца вон… По крайней мере, на это надеялся Уолси.

Генрих VIII:

Между тем я продолжал развлекаться с Бесси. Фраза Брэндона «…и наше воссоединение прошло столь бурно, что у меня уже возникли опасения, не ожидает ли она ребенка», как чья-то издевка, назойливо крутилась в моей голове. Он отлично понимал женщин и, обладая недоступным мне тайным знанием, умел ухаживать за ними, соблазнять и побеждать их. Его мужественной красоты оказалось достаточно, чтобы завоевать сердце принцессы крови. Неужели я недостаточно красив? Сомнения мучили меня до безумия. Меня терзала неуверенность в собственном обаянии. Ведь оба мы обладаем известной статью, у нас одинаковые органы… И я, и Брэндон принадлежим к мужскому полу, и нам, благородным кавалерам, доступно многое (сластолюбец из простолюдинов может позволить себе гораздо меньше)… С Бесси я стремился ко всем мыслимым удовольствиям плоти, словно жаждал до конца постичь то финальное ускользающее ощущение, считавшееся венцом чувственности. Но, несмотря на старания, я не обрел опыта, способного придать мне неоспоримое превосходство.

После свиданий я возвращался в зал, где собирались мои ближайшие придворные и друзья. Все знали, что королевская приемная является местом для отдыха, там играли в кости, музицировали, обсуждали последние сплетни и новинки моды. Там я наслаждался мужским обществом. Я был в кругу равных, и это радовало меня. По моему приказу в камин подкидывали дрова, меняли светильники и приносили вина покрепче, и тогда мы парились от жары, дуясь в примеро[40]. Трещали поленья, радовали глаз рыжие языки пламени, а благодаря приятным последствиям греховных удовольствий я ощущал себя полноценным мужчиной, таким же, как и прочие.

Пресытившись, я удалялся к себе и просил отца Бесси, моего камергера, помочь мне раздеться. От прикосновения его услужливых рук я чувствовал себя развратным завоевателем. И млел от непристойностей своих побед.

По ночам я спал без сновидений.

* * *

В середине весны Екатерина опять родила недоношенного мертвого сына. По оценке Аль-Ашкара, плод пробыл в утробе лишь пять с половиной месяцев; Линакр говорил о шести с половиной. Какая разница? Все равно этих сроков не хватало для рождения жизнеспособного наследника.

* * *

Как только мы получили разрешение врачей, я возобновил близкие отношения с женой. Теперь это был всего лишь супружеский долг. Или политическая необходимость — такая же, как подписание государственных документов в кабинете. Флюиды истекали быстро, словно чернила, когда я ставил подпись: «Henricus Rex». Я безучастно отмечал это. Моя царственность легко оставляла след. И на пергаменте, и в лоне королевы.

Страсть — почти в той же степени лишенную душевности — я удовлетворял с Бесси.

* * *

Мария вернулась в Англию, и в Дувре ее ждала церемонная встреча. Я намеренно решил не появляться там, чтобы у подданных не создалось ложное впечатление, будто я одобряю брак сестры. Теперь ее главным защитником стал Брэндон, герцог Суффолк (мной же сотворенный). Вот пусть и заботится о ее нуждах.

Переговоры между нами велись при посредничестве Уолси. Брэндона не допускали ко мне без его разрешения, впрочем, как и Марию. Но мне хотелось увидеться с любимой сестрой, поэтому я устроил нашу встречу в Лондоне на королевском баркасе. Мы с Марией вполне могли покататься по Темзе и побеседовать напоследок, прежде чем я навсегда отдам ее Брэндону.

Спускавшаяся к пристани женщина казалась выше и красивее той, которую я помнил. Присобранный в складки у ворота ярко-синий бархатный плащ струился по ее плечам, и его полами играл ветер. Она напоминала Деву Марию (хотя уже лишилась девственности). Изменилась даже ее походка.

Лодочник приветствовал ее словами: «Ваше величество».

Я громко, чтобы слуги слышали, сказал:

— Мои подданные должны знать, что она уже не королева. Она стала герцогиней.

— Я остаюсь принцессой, несмотря на титул моего супруга, — заявила Мария, пытаясь улыбкой смягчить резкость своих слов.

— Не лучше ли нам взойти на борт?

Предложив сестре руку, я повел ее в каюту, где все уже приготовили для нашей встречи наедине, — главное, там не было чужих ушей.

Мы устроились на шелковых подушках, глядя друг на друга, как двое незнакомцев.

— Итак, вы последовали зову сердца, — наконец сказал я, не придумав ничего лучшего, — как и грозились сделать.

— Я же люблю его! — воскликнула она. — Люблю, люблю, я полюбила его еще ребенком!

Весла за окном с шумным плеском погружались в воду и выныривали, рассыпая брызги.

— Неужели вы не понимаете, каков он по натуре? Бабник и волокита, а таким известны все трюки, все ухищрения, позволяющие с легкостью завоевать наивных дам.

— Неужели?.. — спросила она, и в голосе ее прозвучало необычайное торжество. — И что же он завоевал, женившись на мне? Вашу опалу и ссылку?

— Он получил лучшую драгоценность Англии.

— И вашу козырную карту. Так кто же расчетлив, братец?

Я попал в положение обвиняемого. Да, я был хуже Брэндона.

Он встретил Марию и полюбил ее, рискуя вызвать мой гнев и отправиться в изгнание. А я видел только потерю выигрыша. Когда же со мной произошли столь разительные перемены? Я возненавидел себя, возненавидел того, в кого превратился, — противное, приземленное существо, проводящее опыты на себе самом, словно на другом человеке.

Но я стал реалистом. А коронованные идеалисты обманывают свой народ. Такова правда.

За кормой расходились дуги кружевной пены; баркас стремительно рассекал воды Темзы. На портовом берегу, на Йорк-плейс, кипела жизнь. Над пристанью резиденции Уолси трепетали на ветру яркие флаги, словно приглашая пришвартоваться.

— Вы ждете ребенка?

— Да, — промолвила сестра уже другим тоном. — Должно быть, это случилось в первую же ночь. Когда он пришел ко мне в ту келью в Клюни, где меня держали в заточении.

Не надо подробностей, я не желаю ни слушать, ни представлять их, хотя не в силах воспрепятствовать этому… Господи Иисусе, избавь меня от душевных терзаний… Для меня мучительно то, что находится за гранью моего воображения, то, чего я жажду больше всего на свете. Мне нельзя открывать эту дверь.

— Я желаю вам счастья, — сказал я и взял Марию за руки. — Желаю счастья хотя бы одной из рода Тюдоров. Поскольку, как я понимаю, вы единственная, кто сумел вылететь из золотой клетки. Ведь, по большому счету, у нас несчастливая семья.

Мать. Артур. Маргарита. И теперь к ним добавился я сам, бездетный король Англии, Генрих VIII.

— Невозможно быть счастливой всю жизнь. В ней есть лишь особые вехи. Сейчас такой миг выпал мне. Он пройдет.

Значит, я мог больше не завидовать ей.

— А ваш черед еще настанет, — добавила она.

Мария была добра и любила меня, но не понимала.

— Да, конечно, — кивнул я.

— И пройдет так же, как мой.

— Да забудьте вы о мимолетности! — раздраженно воскликнул я. — Если вы размышляете о преходящем, то убиваете живое бытие! Прекратите, я приказываю вам.

— Приказ короля? — рассмеявшись, спросила сестра.

— Да.

— Вы не можете повелевать всем, есть вещи неуправляемые, не подвластные никому, — заметила она. — Как же вы этого не понимаете?

Мы уже поравнялись с Блэкфрайерс, огромным, беспорядочно разросшимся монастырем доминиканцев. Впереди маячил Лондонский мост с его девятнадцатью опорами, вскоре мы пройдем под ним. Там вихрились пенные волны.

— Нет, понимаю. Но стараюсь управлять и руководить всем. Это мой долг.

— Бедный Генрих, — усмехнулась Мария.

И тут внезапно баркас тряхнуло со страшной силой, бурлящая между мостовыми опорами вода хлынула за борт, своевольно крутя и разворачивая наше легкое судно. Несмотря на плотно пригнанную дверь, ручейки просочились внутрь каюты и потекли по укрытым ковром ступенькам.

Потом, почти мгновенно, возобновилось плавное движение. Сверхъестественно зловещая прихоть стихии! Мы оказались за мостом, в той части Темзы, где она превращается в оживленную улицу. Многочисленные баржи и лодки бороздили рыжеватые воды реки, вдоль северного берега тянулись таверны, доки и верфи. Вдали мрачно упирался в небо белый четырехугольник Тауэра.

Гринвичский дворец раскинулся на южном берегу, над ним кружили чайки. Эта подступавшая к воде громада напоминала о чужеземных краях и морских приливах и казалась далекой от столицы.

Мы почти прибыли. Я уже видел лестницу причала и лодочника, готового встретить нас и привязать наш баркас.

— А этот Франциск, Мария… — неожиданно спросил я, — каков он из себя?

— Длинноносый дьявол, — сказала она, — с вечной ухмылкой. Французы называют его «Le Roi Grand Nez»[41].

— А высок ли он? Такой же, как я?

— Да. Вы с ним примерно одного роста.

Невероятно. Я ведь считался необычайно высоким.

— А не странно ли он… У него длинные ноги?

Мне хотелось узнать, как Франциск сложен, каково его тело: мускулистое и крепкое, слабое и вялое или же пухлое и жирное? Хорош ли он собой?

— Мне не представился случай оценить их, — ответила она.

— Но вы, конечно, могли заметить…

— Модные и элегантные наряды ловко скрывают физические недостатки, — сказала Мария. — Таково предназначение одежды.

На палубу уже бросили канаты. Времени для откровенного обсуждения не оставалось.

— Что он собой представляет как мужчина?! — вскричал я.

Сестра озадаченно глянула на меня.

Баркас слегка ударился о сваи пристани. Мы причалили.

— Все мужчины одинаковы, — пожав плечами, бросила она, — более или менее.

XXV

Сразу после отъезда герцога и герцогини Суффолк Уолси получил кардинальский титул. Пожалованная ему Львом X шапка прибыла в Дувр в роскошной упаковке вместе с освященной золотой розой — дар королю за преданность католической вере. Уолси позаботился, чтобы драгоценный головной убор с надлежащей почтительностью доставили в Лондон и торжественно вручили настоятелю Вестминстерского аббатства. Затем шапку перенесли в главный алтарь собора Святого Павла, где прошел ритуал возложения, весьма театральный и помпезный. Новая алая сутана Уолси сияла на фоне древних серых камней. В ознаменование торжественного момента хор певчих вознес хвалу Всевышнему.

— Видите, какую змею вы пригрели на груди, — проворчала стоявшая рядом со мной Екатерина и чопорно поджала губы. — Он блестит, как змей-искуситель в райском саду.

Яркая метафора. Атласная мантия Уолси действительно переливалась в мерцании свечей. Но излишняя тучность лишала его сходства со змеем. Я сказал об этом супруге, зная, что церковное пение заглушит мой тихий голос.

— Тогда как демон, — не сдавалась Екатерина. — Сатана тоже гладкий да откормленный, а некоторые из его подручных прожорливы, как их двойники на земле.

— Ах, Екатерина.

Она относилась к Уолси с безрассудной ненавистью, обвиняя его во всех происходящих со мной переменах, а на самом деле он просто потворствовал их развитию; ведь зарождались они во мне самом.

— Интересно, скоро ли вы назначите его лорд-канцлером? Может, преподнесете ему эту должность в качестве рождественского подарка?

Будь проклята ее проницательность! Я действительно собирался для приличия выждать пару месяцев и устроить в декабре церемонию канцлерского назначения. Архиепископ Уорхем постарел, ему пора на покой. Кроме того, никто больше не слушал его советов в политических делах и не считался с его мнением, поэтому оставлять его на прежнем посту было бессмысленно.

— При чем тут подарок? Он заслужил это.

Екатерина промолчала, но одарила меня испепеляюще презрительным взглядом. Я не посмел спорить. Мне хотелось сдержать данное себе обещание никогда не ссориться с ней, не обижать и не огорчать ее больше. Очередная беременность должна пройти совершенно спокойно, даже если это означало потворство выходкам и капризам желчной, взбалмошной и обидчивой женщины. Сосуда, в коем росла новая жизнь.

* * *

К февралю 1516 года у нас с новым лорд-канцлером накопилось много тем для обсуждения. Давно остались позади чудесные рождественские праздники. Архиепископ Уорхем, любезно сдав государственный пост, удалился в Кентербери, дабы сосредоточиться на исполнении своих духовных обязанностей, а Уолси принял мантию самого могущественного в нашем королевстве должностного лица, вдобавок к высочайшему сану единственного в Англии кардинала.

Сожалел ли он когда-нибудь, что потерял Джоан Ларк и своих сыновей? Или счел это вполне приемлемой жертвой? Прошло всего три года с того дня, когда я приехал в гостиницу «Веселое утро» и Уолси принял такое решение. Как и подобает тактичному человеку, он никогда не упоминал о том эпизоде. Он жил сегодняшним днем. Валлийская мечтательность была чужда его натуре. Отчасти по этой причине я завидовал ему.

— Король Франциск показал себя, — лаконично сообщил он промозглым зимним утром, когда мы разбирали бумаги за огромным письменным столом итальянской работы.

Я понял, что он имеет в виду. Он намекал на то, что королева Клотильда ждет ребенка. Франциск с пугающей силой проявил не только свою плодовитость, но и воинственность. Через считаные месяцы после вступления на престол он собрал войска и выступил в поход на Мариньяно, где одержал ошеломляющую победу в сражении с папскими войсками. Французский выскочка решил отхватить Северную Италию и уже многого достиг на пути к своей цели.

— Возможно, младенец не выживет, — с надеждой предположил я.

У меня не было детей, и это терзало мою душу.

— Создается впечатление, что замыслы Франциска жизнеспособны, они сразу пускают корни и пышно разрастаются. В самом деле, похоже, ему сопутствует необычайная удача.

Уолси сей факт раздражал. Можно предугадать разнообразные хитрые маневры, но не везение.

— Все только и говорят о его проклятом дворе! О его манерах, его ballet de cour, о châteaux[42], которые он намерен строить.

— К нему просто еще не привыкли, ваше величество. Пока что Франциск — самый новый король в Европе. Это преходяще.

Уолси изящно втянул воздух, приложив нос к серебряному футлярчику с ароматическим шариком. Эту безделушку он с недавних пор стал таскать с собой.

— Ну, его уже опередили!

В подтверждение своих слов я достал письмо, полученное нынче утром, и передал его Уолси. Он цепким взглядом впился в строчки.

— Фердинанд умер. — Он машинально перекрестился. — И теперь Испанией правит Карл Бургундский!

— Да. Самым новым и самым молоденьким королем Европы стал шестнадцатилетний Габсбург.

— И сие обстоятельство говорит о том, что вы в сравнении с обоими мальцами — хитрый старый лис, — улыбнулся Уолси. — Славно, что мы избавились от Фердинанда. Он был бесполезен для нас и, более того, для всех. Ну а Карл юн, неопытен… Какие возможности открываются перед нами!

— Для маневров?

— Мы хорошо понимаем друг друга.

— Именно поэтому вам пожалованы столь важные должности.

Пришлось напомнить Уолси, что именно я возвысил его, а не сам он достиг почетного положения. Без меня он прозябал бы в ничтожестве.

— Не всеми юношами можно манипулировать, — продолжил я. — Возраст не является обязательным мерилом наивности.

— Насколько я понимаю, этот Габсбург не от мира сего, странный чудак.

— Правда в том, что для нас он темная лошадка. Таков и я был поначалу, когда только что взошел на трон.

— Мы позаботимся о том, чтобы выяснить, какова его натура, соберем информацию. У меня есть связи при бургундском дворе, глаза и уши, которые заслуживают доверия… если им достаточно заплатить.

Я невольно усмехаюсь, оглядываясь назад и припоминая примитивные шпионские методы Уолси; с тех пор они стали гораздо более изощренными. Но тогда гений Кромвеля еще не озадачился развитием этого искусства.

— Кроме того, королева может связаться с племянником, — продолжил кардинал, — и по его ответу мы поймем…

— Нет! — вскричал я. — Ни в коем случае Екатерине нельзя сообщать о смерти ее отца!

— Но это же факт, завтра он будет известен всем и каждому.

Завтра я запру ее в родильных покоях, лишу общества придворных, как и предписывает обычай. Роды вот-вот должны начаться. Я не желаю, не позволю расстраивать ее в такое время! Я не намерен терять этого ребенка из-за Фердинанда — и без того уже по его вине мной были утрачены преданность и привязанность жены. Позволим ему тихо гнить в земле и сохраним наследника.

Уолси поднялся со стула в своей переливчатой струящейся мантии. Алый атлас выглядел на редкость великолепно.

— Ваше величество, сколько раз уже королева… — Он смущенно умолк, не решаясь задать деликатный вопрос.

— Да, да, это ее шестая беременность, — повысив голос, заявил я. — Но она близится к концу и на сей раз проходит хорошо и спокойно. Не задавайте мне хитроумных политических вопросов, а молитесь за меня, Уолси, ведь вы кардинал!

Я не удивился бы, если бы он забыл, как нужно молиться. Да и обращался ли Уолси к небу хоть раз в жизни? Или он не имел призвания к духовному служению и просто потакал своим амбициям, не гнушаясь никакими средствами? Я смахнул деловые документы с гладкой столешницы, инкрустированной мозаикой.

— Помолитесь за меня, за моего будущего ребенка! Это ваша единственная миссия на данный момент.

* * *

Екатерину перевели в родильные покои 18 февраля 1516 года, и после непродолжительных схваток она родила здоровую дочь. Переполняемый счастьем, я обнял обеих и сказал:

— Мы назовем ее Марией.

И мысленно добавил: «В честь моей сестры. Пусть она будет так же привлекательна и любима, как моя сестра Мария Тюдор-Брэндон».

— Как Богоматерь, — прошептала Екатерина.

Весь двор ждал этой новости в приемной. Я распахнул створки больших дверей и встал на пороге, широко расставив ноги.

— У нас появилась прекрасная принцесса! — объявил я. — И поскольку на сей раз родилась здоровая девочка… то, пожалуй, по Божьей милости, за ней последуют такие же мальчики!

Эхо восторженных криков отразилось от позолоченного потолка.

Венецианский посол Юстиниан приблизился ко мне шаркающей походкой, всем своим видом изображая печаль.

— Мне крайне жаль, ваша милость, что после ваших предыдущих потерь на свет появилась девочка, — и он, потупив взор, прошелестел у меня над ухом: — Возможно, Господу неугодно, чтобы у вас рождались наследники мужского пола.

Болван!

— Неужели я не такой, как другие мужчины? — воскликнул я.

Юстиниан, похоже, предпочел не услышать меня.

— Неужели я не такой, как другие?.. — громко повторил я, обращаясь уже ко всем придворным.

Мне не удалось совладать с собой.

Уилл:

Да, этот вопрос не давал Генриху покоя: «Неужели я не такой, как другие мужчины…» Через много лет Джордж Болейн обрек себя на смерть, огласив на суде заявление о том, что они с сестрой Анной смеялись над недостатком мужской силы Генриха.

«В нем нет ни крепости, ни живости» — такими, по-моему, были его слова.

Конечно, суд происходил спустя два десятка лет после яростной вспышки Генриха в ответ на слова Юстиниана, но, полагаю, в этом отношении королю вечно не хватало уверенности в себе.

И что ж тут удивительного? Первая жена в конечном счете предпочла молитвы и исповедника. Вторая высмеивала его мужественность и изменяла ему с придворными. Третья утешила его, но быстро умерла. Четвертая оказалась на редкость безобразной… но тем не менее ему пришлось пойти на унижение, чтобы добиться аннулирования брака, не завершенного консумацией. Пятая предавалась пороку с размахом, выставив короля на публичное осмеяние. Ко времени шестого брака болезни изрядно подточили его тело, и ему уже требовалась не жена, а сиделка. Поговаривали, что последняя невеста Гарри ответила на его предложение следующими словами: «Сир, лучше бы мне стать вашей любовницей, чем супругой!»

Представьте же себе нашего монаршего многоженца: он встает ранним утром, исполняет королевские обязанности, но кем он становится к позднему вечеру? Неужели ему отказано в обычных мужских качествах? Отчего же он «не такой, как другие мужчины»?

Безусловно, в юности Генрих обладал крепким здоровьем. Бесси Блаунт и Мария Болейн (прошу прощения, дорогая Кэтрин) подтвердили бы это. Но, увы, мы не можем спросить этих милых дам… Нет ныне ни одного живого свидетеля, который указал бы на наличие мужской силы Гарри… или ее недостаток.

Несомненно, однако, что данный вопрос вызывал большое смятение. Любопытный факт: Генрих имел больше жен, чем любовниц.

Я упоминаю об этом только потому, что короля постоянно подозревали в распутстве. Мысль о шести женах возбуждает воображение посредственного обывателя. Он видит в браке лишь любовные игры, а не неизбежно тягостные последствия: скуку, ссоры, разочарование, правовые осложнения. Именно поэтому большинство монархов предпочитают обходиться любовницами, ведь расставание с ними безусловно легче и гораздо менее обременительно. Но совесть не позволяла Гарри часто заводить подобные связи и использовать droit de seigneur[43], за исключением крайних случаев.

XXVI

Генрих VIII:

Мы с Екатериной вместе радовались нашему ребенку. Теперь нас снова объединяли общие интересы — любовь к музыке, к наукам. Мы вернулись к спокойным дружеским отношениям. Маленькая принцесса Мария росла необычайно быстро и с младенчества воспринимала окружающий мир с восторгом. Меня и Екатерину увлекали обычные родительские заботы: поиск хорошей наставницы, выбор подходящих музыкальных инструментов; мы восхищались первыми успехами дочери, ее счастливый смех вызывал у нас улыбки. Она была способной и милой девочкой и никогда не плакала. Наши дни текли мирно и размеренно.

В следующем году королева вновь забеременела, но дело кончилось ранним выкидышем, хотя в то лето из осторожности мы не отправились в путешествие по Англии.

У нас с Уолси накопилось более чем достаточно политических сложностей из-за наступательных маневров заносчивого и задиристого Франциска на европейской сцене и тихого перехода власти к юному Карлу, который пока оставался темной лошадкой. Новоиспеченного правителя тщательно оберегал и обучал его дед Максимилиан. На другом берегу Средиземноморья с размахом заявил о себе надменный Сулейман, новый султан Турции, начавший свое правление с того, что с ужасающей легкостью завоевал все близлежащие территории. В папских владениях, оказавшихся в центре честолюбивых замыслов Франциска и Сулеймана, с нарастающей нервозностью и страхом распоряжался Лев X.

Именно Уолси (отдаю должное его умению управлять государством, ибо именно на этом поприще обнаружилось его величие) предложил, чтобы Англия поддержала договор о всеобщем мире, дабы объединившиеся против неверных братья-христиане защитили Европу от захватнических действий турков.

Это соглашение, разумеется, следовало подписать в Лондоне под моим покровительством и под присмотром Уолси, исполняющего роль папского легата.

Папа Лев с горячим интересом воспринял наше предложение, а французов я залучил к себе, использовав в качестве приманки Турне. Мы могли не только заключить европейский мирный договор, но и затеять мощный Крестовый поход против османов.

* * *

Все страны замерли в ожидании. Обширное представительство легатов, послов, лордов и прелатов из Англии, Франции, Священной Римской империи, Папской области, Испании, Дании, Шотландии, Венгрии, итальянских государств, Швейцарской конфедерации и ганзейских городов собрались в Лондоне. Перед нашим главным престолом Уолси провел кардинальскую службу и возвестил о подписании мирного договора между христианами. Кардинала Уолси, лорд-канцлера Англии и папского посла, признали «Творцом всеобщего мира». Лицо его сияло неописуемым торжеством.

Оставалось еще несколько частных дел между Англией и Францией, которые требовали решения. Одно из них касалось Турне. Мои планы удержать город в английских владениях не имели успеха. Во-первых, его содержание обходилось нам очень дорого, и к тому же попытки исправить французские пороки его жителей обернулись полным провалом. Я согласился уступить Турне Франции за шестьсот тысяч крон — на его завоевание и содержание там нашего гарнизона было потрачено больше, но мелочная скупость при наличии многообещающих планов всегда казалась мне неразумной.

Требовали рассмотрения и мои личные отношения с Франциском. По-моему, французский король и я в равной степени горели желанием увидеться друг с другом. Мы решили удовлетворить наше взаимное любопытство и договорились о встрече в присутствии наших придворных будущим летом в Золотой долине близ Кале.

* * *

Когда последние дипломатические представители погрузились на корабли, которые устремились через Английский канал, раскачиваемые крепкими осенними ветрами, я столкнулся с дилеммой весьма деликатного свойства.

Бесси ждала ребенка.

* * *

Она сообщила мне об этом сразу после окончания межгосударственных переговоров. Я не виделся с ней на протяжении торжеств, посвященных заключению Лондонского мира. По правилам приличия и дипломатического этикета со мной постоянно находилась Екатерина. Мне не приходилось, однако, исполнять супружеский долг, поскольку она снова была беременна.

Я предвкушал новые наслаждения с Бесси и ее несравненные страстные ласки. Мысли о любовнице вдруг посетили меня во время долгого и скучного застолья в Йорк-плейс, которое устроил Уолси. Льстивые хронисты писали, что сей праздник «превосходил пиры, устраиваемые Клеопатрой и Калигулой». На самом деле дух этих двух могущественных развратников был скорее свойствен моей натуре, и на этом унылом сборище не наблюдалось ничего похожего. Как могли бы мы с Бесси весело провести время, если бы мне не приходилось выслушивать венецианского посла, который нудно бубнил мне на ухо о выгодах торговых путей на Адриатике!

И вот наступил момент, когда я припал к груди Бесси и мной овладело давно созревшее желание…

— Ваше величество, я жду ребенка.

Как легко слетели с ее губ три последних сокрушительных слова!

Я выпустил ласковые руки Бесси.

— Да, — продолжила она, — он родится в июне.

Семь месяцев. Она жила в ожидании (в обоих смыслах слова), надеясь услышать от меня изъявление радости, облеченное в слова: «Как замечательно. Я пожалую вам титул герцогини N. Какое счастье. Любое ваше желание будет исполнено. Вам необходимо собственное поместье, почетное положение maоtresse en titre[44], моя милая, желанная, моя прелестная».

— Вы должны покинуть двор, — скупо заявил я.

— Да?.. — В ее глазах застыл вопрос.

— Я намерен… я подыщу для вас подходящее место. Неподалеку, чтобы я мог наблюдать за вами до рождения ребенка. Вероятно, в одном из монастырей Эссекса.

Бесси переменилась в лице.

— Но…

— Вам необходимо незамедлительно оставить службу у королевы. Продолжая исполнять обязанности фрейлины, вы можете стать причиной скандала. Это будет бесчестьем и для вас, и для нее, и для меня.

— А как же мой отец? — воскликнула она. — Ведь ему тоже придется покинуть двор! Разве не позорно для него служить человеку… соблазнителю его дочери?

— Уж не превращаетесь ли вы в благочестивую ханжу? Вначале вами владели иные настроения. Видно, вы считаете мои заботы чрезмерно щепетильными и старомодными.

— Доброе и честное имя даровано не только вам с королевой! У меня есть своя гордость и честь, так же как у моего отца, и я не представляла, что вы с такой легкостью захотите избавиться…

Какой утомительный и неприятный разговор. Неужели любые удовольствия имеют столь отвратительное послевкусие?

— Ну довольно, Бесси. Любовная игра устраивала нас обоих, мы оба испытывали наслаждение, но сейчас настала пора поговорить о благопристойности, дабы не вызвать скандал, способный повредить всем нам. И будущему ребенку.

— Я полюбила вас! Полюбила, а вы обходитесь со мной как с обузой, помехой, которая доставляет одни хлопоты…

Ужасное слово: «полюбила». Я не хотел быть любимым, зачем мне такое бремя? Непрошеная любовь тяжела…

— Никакая вы не обуза… — начал я, но понял, что, продолжая, лишь запутаюсь в хитросплетениях сложных объяснений, ведь невозможно сказать ей те единственные слова, которые она хотела услышать.

— А когда родится ребенок, что будет тогда?

— Уолси подыщет вам мужа. Ничего не бойтесь, у вас будет достойный брак.

— Уолси?!

— Поймите же, вы не будете считаться обесчещенной. О вас скажут: вот благонравная девица, которая служила при дворе до того, как ее выдали замуж.

— И вы посвятите кардинала в такое… личное дело?

— Оно не личное, Бесси.

Наши отношения завершились трагедией для нее и замешательством для меня.

* * *

Не могло быть и речи о сопротивлении с ее стороны. Мне достаточно было отдать приказ, и уже утром она исчезла бы из моей жизни.

В ту ночь, лежа один в кровати, я с ужасом и страхом размышлял о том, что же происходит, почему я не испытываю к бедняжке никаких чувств. Три года мы сливались в экстазе, веселились, пели и обменивались нежными словами. Однако в отличие от меня Бесси, очевидно, воспринимала наши отношения всерьез.

Около полуночи я забылся тревожным сном. И снилось мне, что я иду по маковому лугу и в сердцевине каждого цветка, если всмотреться получше, видно женское лицо. Черты у них разные, но все цветы похожи друг на друга. Если я соберу их в букет и поставлю в серебряную вазу, то они быстро повесят головки и вовсе засохнут за ночь. Их аромат соблазнял, но не лишал разума. Я удивился, вспомнив, что арабы использовали мак в медицине и, судя по слухам, он являлся сильным одурманивающим средством.

Утреннее солнце рассеяло странное сновидение, но грядущий день уже потерял для меня прелесть новизны.

XXVII

Екатерина пожелала, чтобы наш ребенок родился в Гринвиче, там же, где и Мария. Королеве хотелось, чтобы ее поместили в те же покои, обслуживали те же слуги и чтобы все было так же, как в предыдущий раз. Праведной христианке не пристало суеверие, но я смотрел сквозь пальцы на «слабости» Екатерины, если их можно так называть, поскольку сам разделял их. Я готов был смириться с чем угодно, ибо не знал, откуда ждать угрозы.

— Здесь я появился на свет, — сообщил я малышке Марии, когда поздним апрельским утром мы гуляли по дворцовому саду.

Мы с дочерью шли впереди Екатерины, ведь из-за чрезмерной дородности она одна занимала всю аллею. И не только потому, что донашивала ребенка. Просто она чрезвычайно располнела.

Мария взглянула на меня. Ей нравилось слушать мой голос.

— Да, именно здесь я родился, — повторил я. — И вы тоже. Тут мы обвенчались с вашей матушкой. Для нашей семьи это особое место.

Над нами сияло пронзительно-синее небо, и я чувствовал ароматы наступающей весны: своеобразное смешение запахов новой жизни и отмирания былого. Мы подошли к ограде, за которой воды Темзы ласково накатывали на камни.

— Птицы! — воскликнула Мария, показывая на чаек.

Как хорошо говорила принцесса! Какой живой и смышленой она росла!

— Верно, морские птицы, — сказал я. — Они живут вблизи больших водоемов.

Я окинул взглядом множество покачивающихся на реке лодок. На королевской пристани стоял на приколе мой долгожданный флагманский корабль.

— Англия обязана своим величием воде, — добавил я. — Она окружает наш остров со всех сторон и защищает от врагов. Мы же овладели морской стихией и заставили ее служить нам. И можем достичь небывалых успехов, если построим корабли, которые будут, как резвые лошадки, мчать нас по волнам.

— Давать смотреть, — потребовала Мария, показав на корабль «Henri Grâce à Dieu»[45].

— Нельзя, — неодобрительно помотала головой Екатерина.

— Да пусть ребенок порадуется, — сказал я.

— Вы имеете в виду, что развлечетесь сами, — смиряясь, заметила она.

Я показал нашей дочери великолепное судно, в просторечии именуемое «Большой Гарри». Запах его обшивки и еле слышный скрип канатов пробуждали во мне ликование. Я мечтал уплыть на нем далеко-далеко, уйти в открытое море…

Мария ухватилась пальчиками за капитанский лаглинь.

— Эти узелки служат для определения скорости корабля, — пояснил я, раскрывая ее пухлый кулачок и заставляя отпустить трос. — Но нам нельзя развязывать их.

Мария начала капризничать, потом заплакала. Екатерина, ожидавшая нас на пристани, подняла голову. Она стояла слишком далеко, чтобы слышать нас, но материнское чутье подсказало ей, что ребенок чем-то обеспокоен.

Мы спустились по трапу. Королева утешила дочь, взяла ее за руку и повела вдоль стены, ограждающей дворцовые земли от болотистых берегов и от самой реки. Гринвичскому дворцу требовалась защита от разрушительного действия вод.

* * *

В начале мая Екатерина отправилась в родильные покои, и мы с Марией в большом волнении проводили ее туда. Я не представлял, что появление малышки так изменит мою жизнь. То, что раньше считалось государственным долгом, показной церемонией, теперь стало частью нашей семейной истории.

Когда королева удалилась в опочивальню, Мария не хотела уходить, пока ей не разрешили напоследок пошлепать по массивным дверям. Потом она протянула мне руку и сказала:

— Пойдем молиться.

Неужели Екатерина шепнула ей это перед уходом? Или такое желание родилось непосредственно в детской душе?

— Отлично. Мы будем молиться в лучшем на свете храме.

Я привел ее в маленькую церковь францисканцев, где когда-то, совсем близко от Гринвичского дворца, обвенчали нас с Екатериной.

* * *

Я пришел в храм, как обычный человек, без всякой свиты. Мне еще не приходилось бывать там негласно, поэтому на меня обрушились новые впечатления. Сначала меня поразила таинственная сумеречность. Церковь освещалась лишь во время проведения особо важного обряда, и даже днем ее окутывал полумрак, который прорезали лишь сияющие витражи окон.

Лепет Марии затих. Она остолбенела в немом благоговении. Как и следовало ожидать, ее поразил магический, волшебный свет, озарявший центральный неф.

Я взял ее за руку и не почувствовал сопротивления. Личико Марии выражало понимание, восторг и смирение. Мы преклонили колени перед молчаливым небесным воинством и алтарем. Я думал, что девочка быстро начнет ерзать и капризничать, стремясь на свободу. Но она словно застыла, сложив перед собой ручонки. Мы с дочерью вместе помолились о здоровье Екатерины, благополучном разрешении от бремени и ниспослании наследника. Потом Мария отошла в сторонку, а я продолжал просить Господа о сыне. В витражах дробились и снова сливались красные и синие лучи, образовывая удивительно целостную картину и наполняя храмовое пространство гармоничной вибрацией живого света. Даже в день своего венчания я не видел такого потрясающего освещения; его скрывала нарочитая яркость пламени факелов и свечей.

Я ожидал, что найду Марию спящей перед молитвенной скамеечкой или тихо играющей в одиночестве. Но девочка в молитвенной позе стояла на древних камнях перед святой Анной. Взор распахнутых детских глаз застыл на священной статуе.

* * *

Екатерина не покидала своих покоев. По срокам она должна была вот-вот родить, что само по себе являлось добрым знаком. Ведь из восьми былых беременностей пять закончились выкидышем. На сей раз не возникало осложнений со здоровьем — королеву не мучили сердцебиения, водянка, у нее не отекали руки и ноги. Между нами не случалось ссор и разногласий. После смерти Фердинанда жена всецело принадлежала мне и в глубине души радовалась этому. Или так мне казалось.

Роды начались точно по предсказанию врачей. Стоял чудесный июньский день, очень похожий на тот (как говорили), когда я сам появился на свет. Все шло своим чередом, и регулярные доклады придворных лекарей вселяли в меня радужные надежды. «Королева хорошо переносит схватки… Вот они участились… Ее величество чувствует, что час приближается…»

Потом наступило затишье. Никто больше не выходил из дверей родильных покоев. Не кричала роженица, не было слышно плача младенца. Наступила пора странного безвременья. Летний день клонился к закату. Зашло солнце, сгустились сумерки, окутав реку и дворцовые земли серо-голубой дымкой.

И вдруг из-за дверей донесся пронзительный вопль. Голос Екатерины.

Но опять никто не вышел ко мне, никто не открыл дверей. Я решил, что вопреки всем запретам должен увидеть жену. Взявшись за дверную ручку, я с удивлением обнаружил, что запоры сняты. Я влетел внутрь.

Линакр ждал моего появления. По его лицу я ничего не понял. Его выражение было столь же невнятным и пасмурным, как слежавшийся февральский снег.

Я испытал облегчение. Значит, Екатерина жива; ведь при ином исходе он вряд ли хранил бы озадаченное молчание.

— Ваше величество, — лекарь сделал приглашающий жест, — королева ждет вас.

Я последовал за ним по анфиладе залов (полностью занавешенных, дабы избежать проникновения вредоносных струй воздуха, и поэтому темных и душных) в самый последний и самый сумрачный из всех: родильную комнату.

Екатерина возлежала на огромной кровати, которую окружали слуги. Они умывали и причесывали страдалицу. Вокруг еще суетились врачи, гремя инструментами, убирая тазы и пропитанные кровью полотнища. Повсюду царило оживление, словно при подготовке банкета.

— Генрих, — еле слышно промолвила Екатерина и подозвала меня жестом.

Приблизившись, я взял ее за руку. Она была такой вялой, влажной и горячей, что мне показалось, будто я держу выжатую банную мочалку.

— Что случилось?

Я должен был узнать правду. Что бы ни произошло. Екатерина жива — уж в этом-то я, по крайней мере, убедился.

— Мертв.

Одного слова хватило. Этим было сказано все.

— Сын?

— Дочь, — выдавила она, судорожно дернув головой.

Что ж, ничего особо трагичного, никакого ошеломительного предзнаменования.

— Я опечален.

Из моей груди вырвался вздох облегчения. Воля небес пока еще не казалась мне непререкаемой. А я страшился ужасного знамения…

— Можно мне увидеть ее?

Екатерина пыталась остановить меня, но я, не заметив вялого движения ее руки, обернулся и увидел у подножия кровати маленький сверток. Там лежал мертвый младенец, его лицо было прикрыто…

Осторожно я откинул покрывало, чтобы хоть раз увидеть это личико, запечатлеть его в памяти, прежде чем навеки предать несчастное дитя земле.

Но моим глазам явилась чудовищная маска, в которой не было ничего человеческого. Одного глаза не хватало, вместо носа зиял здоровенный провал, а под ним выпячивались толстые, похожие на грибы губы. Рот был полон зубов.

— Господи Иисусе!

Я отшатнулся. Слабые пальцы Екатерины ухватились за мою руку. Так вот почему она так страшно закричала, когда ей показали новорожденного.

— Кого же вы произвели на свет?

Мне стыдно за вырвавшиеся у меня тогда слова, ведь не думал же я, что она виновата в сотворении такого монстра.

Королева закрыла глаза.

— Я не хотела… не знала, кого мне довелось носить.

— Я понимаю. Простите меня.

Мне вспомнилось, с какой любовью мы смотрели на ее растущий живот… не догадываясь, какой безобразный плод развивается внутри.

— Я ляпнул глупость, видно, ополоумел от горя, — прибавил я, вновь глянув на трупик. — Хвала Господу, что вы освободились от… него. Хорошо, что он родился мертвым.

Его необходимо захоронить где-нибудь подальше от освященной земли. В глубокой могиле, дабы он разложился там и никто его больше не увидел.

Я поманил к себе Уильяма Баттса, молодого ученика Линакра.

— Пошлите за священником.

Мне хотелось, чтобы именно человек, облеченный саном, забрал этого уродца. Баттс кивнул и наклонился с намерением взять мертвого младенца.

— Остановитесь! — вскричал я. — Не дотрагивайтесь до него!

Пусть он лежит в изножье кровати, покрывала потом надо будет сжечь. А нам с Екатериной вместо участия в обряде крещения придется пройти обряд очищения и благословения.

Пришедший священник пробубнил что-то, боязливо прикоснулся к свертку и положил его в мешок. Надеюсь, святому отцу известно, что делают в таких случаях. Я не осмелился приказывать; а также не желал знать, где похоронят урода.

По моему настоянию пригласили и второго священнослужителя, дабы он незамедлительно очистил и благословил нас с Екатериной. С кровати как раз начали убирать оскверненные покрывала, и я поднял королеву на руки. Но не смел выйти из комнаты до окончания церковного ритуала. Все во мне содрогалось от страха, отвращения и недоброго предчувствия.

Я пронес ослабевшую Екатерину по всему дворцовому крылу до ее покоев, где кровать застелили свежими белеными простынями, а в открытые окна врывался чистый летний воздух. Прочь из тех зловонных покоев, пропитанных гибельным дыханием смерти, навстречу ясному белому свету. Екатерина не протестовала, когда я уложил ее в постель, будто сонного ребенка, который заигрался до темноты.

Я вышел из апартаментов королевы и увидел переминающегося в ожидании послушника из монастыря Святого Лоуренса. Он кротко и заискивающе взглянул на меня из-под черного капюшона.

— Настоятель послал меня сообщить вам… Госпожа Блаунт переведена в особую келью. Близятся роды. — Он смиренно потупился, не зная, как я восприму такую новость.

— Тогда мне нужно побывать у вас, — точно во сне услышал я собственный голос.

Все происходящее казалось странным наваждением. На мою долю выпали серьезные испытания, и я не представлял, что еще Господь может ниспослать мне. Однако я должен покориться своей участи. Даже если меня ждет еще более жуткое зрелище, следует быть рядом с Бесси и вынести это вместе с ней. Просто из человечности.

— Ведите меня, — сказал я.

* * *

Вдвоем с молодым послушником — он сказал, что его зовут Ричард, — мы от Гринвича переправились по Темзе к Тауэру. Там я велел привести из королевских конюшен свежих лошадей. Дорога до монастыря была долгой, миль тридцать.

Сначала мы проскакали по лабиринту городских улиц, уснувших в синеватых сумерках середины лета. Интересно, гадают ли сегодня на будущее, как в старину, когда солнце набирало полную силу? Пекут ли лепешки, разбрасывают ли по кровати цветки священных растений, отступая в молчаливом ожидании… Из окон не доносилось ни звука. Мои подданные спокойно спали. О боже, если бы только я мог дать им уверенность в завтрашнем дне — то, в чем они нуждались более всего! Я говорю о наследнике престола, чьи права никто не смел бы оспорить.

Мы выехали за городские стены через Епископские ворота и сразу оказались в сельской местности. Ночь окутывала нас темным покрывалом, несмотря на время летнего солнцестояния. Я не различал пути и ехал вслед за Ричардом. Он отлично знал дорогу. Она была изрядно наезжена на участке между особняком Уолси и монастырем Святого Лоуренса. Кардинал являлся его покровителем и попечителем.

Справа от нас восточный небосклон окрасился первыми лучами раннего рассвета. Я молчал, упорно стараясь выкинуть из головы навязчивую картину: уродца, которого родила моя законная жена. Все происшедшее не сулило мне добра… Темнота лишь усугубляла мое замешательство. Я вернусь к этим мыслям, когда наступит день, и ни минутой раньше! Это проклятие уже надежно захоронено.

Встало солнце. Природа вокруг нас дышала благодатной свежестью. Теплый свет заливал ровные борозды подрастающих злаков, лаская их, словно детей. Густой бархат полей обещал плодородную осень и зрелый урожай. Нашим нивам благоволила зеленая богиня.

— Почти приехали.

Натянув поводья лошади, послушник Ричард махнул рукой на восток. В первый момент я ничего не увидел. Потом мои глаза постепенно различили большое строение, сложенное из камней медового цвета.

Мы неслись галопом, ослепленные восходящим огненно-золотым диском.

С высокой сторожевой башни за нашим приближением наблюдал толстый монах, он щурился из-под руки, но потом узнал меня.

— Ваше величество! — воскликнул он и, подобрав подол сутаны, выбежал к воротам, где склонился в почтительном поклоне. — Дама проживает в доме настоятеля.

Дама… Сколь деликатное определение для положения Бесси.

Не тратя слов, Ричард показал мне на скромных размеров особняк. Он стоял в стороне от прочих монастырских построек.

— Благодарю вас, — кивнул я.

Мне понравился Ричард. Он производил впечатление сдержанного и доброго человека и совершенно не походил на аскетичного непонятливого монаха. Я начал рыться в кошеле, чтобы вознаградить своего спутника за двенадцатичасовое путешествие. Он сделал протестующий жест и посмотрел мне в глаза.

— Прошу вас… сделайте дар Богоматери от моего имени.

Богоматерь. Мадонна… Дама. Сами эти слова пробуждали почтительные чувства.

— Как вам угодно, — не стал спорить я и направился к дому настоятеля, куда поместили Бесси.

* * *

Все устроил Уолси. Он выбрал этот монастырь среди множества других. Я догадывался, что кардинал имел на то свои резоны. Что именно перевесило чашу весов в пользу этой обители: житейские удобства, спокойствие, сострадательность или анонимность?

Так или иначе, настоятель был идеальной кандидатурой по всем четырем пунктам. И вновь я мысленно одобрил Уолси, хотя в глубине души осуждал его, считая заблудшим грешником в нашем благодетельном клире.

Предупрежденный о нашем прибытии святой отец являл собой воплощение внимания и предупредительной осторожности.

Он выглядел молодо, что удивило меня. Звали его отец Бернар (возможно, в часть святого Бернара Клервоского?).

— Когда кардинал Уолси, щедрый по натуре, добрейшей души человек, прислал к нам госпожу Блаунт, — с поклоном сообщил он, — мы порешили принять ее как благородную гостью в наших собственных покоях. Ибо кто же, в сущности, может судить других? И путь сей указал нам хозяин постоялого двора в Вифлееме: ибо все наши гости посланы Господом.

Его лесть резанула мне слух, и, кроме того, сердце мое разрывалось от терзаний.

— Где она? — с трудом смог выдавить я.

— Наверху, — сказал он, поднимая руку, и многозначительно прибавил: — Над моими комнатами.

Я поднялся по каменной лестнице в эти древние кельи. Ступени укрывали ковровые дорожки, в канделябрах белели лучшие восковые свечи. Незажженные и новые: видно, тут выбрасывали огарки, не используя их до конца. Но, переступив последнюю ступень, я сразу обо всем забыл — ко мне бросился встревоженный послушник.

— Ваше величество! — Он бухнулся на колени.

— Встаньте, встаньте! — Я поднял его повелительным жестом. — Где дама?

Я мог называть Бесси этим безликим словом, как все остальные.

— У нее начались роды. Но еще не закончились пока, сир, поскольку первые.

Да, первые обычно длятся дольше всего.

Послушник посторонился; его сменил озабоченный священник.

— Повивальные бабки и наши служки приглядывают за ней, — произнес он. — Они полагают, что вскоре все закончится.

За фразой скрывалось осуждение, и я это понял. Отлично. Я повернулся к нему спиной, показывая, что не желаю более видеть его. Гораздо интереснее любоваться монастырскими угодьями. Окинув их взглядом, я восхитился царившим там порядком, простотой и добротностью. Таким я мечтал видеть мое королевство.

Я хотел было пойти в храм, прямо передо мной возвышалась его серая громада. Но побоялся пропустить рождение ребенка, а кроме того… мной овладело смущение, которое я не могу четко описать. В общем, даже после обряда очищения мне казалось, что предстать сейчас перед алтарем Всевышнего будет неслыханной дерзостью…

Тут из дверей приемной вышел юный послушник.

— Ваше величество! У госпожи Блаунт здоровый сын!

Сын…

— Она зовет вас.

Он улыбнулся. Без всякого осуждения. (Возможно, он еще слишком молод? Чересчур близок к источнику искушения?)

— Идемте.

Я прошел за юношей в приемную настоятеля, а затем в дальнюю гостевую келью. Даже мое смущение не помешало мне заметить, как шикарно обставлены монашеские покои.

Ко мне направились повивальная бабка и сиделка, у которой был вид священника, возносящего над алтарем большую гостию.

— Ваш сын, — произнесли они почти в унисон и вручили мне сверток.

Я уставился на ребенка. Господи Иисусе! Его лицо! Точная копия принца Генри…

Мне захотелось осенить себя крестом. Умерший младенец возродился в другом ребенке, который никогда не сможет унаследовать трон… в то время как королева произвела на свет отвратительное чудище.

— Генри, — пробормотал я, видя знакомые черты.

— Генри! — восторженно подхватили все вокруг.

Новорожденный казался таким же крепким и здоровым, каким был его брат. Господь вернул мне сына. Но не королева родила его…

И тут меня пробрала дрожь. Я не мог думать об этом. Я не понимал, что все это означает.

Повитуха поманила меня за собой.

— Ваше величество, пройдите сюда, она ждет.

Я вошел в смежное помещение. Обмытая, надушенная и причесанная Бесси ожидала моего визита. Как ни странно, мне она не показалась красавицей. Притворщица! После родов женщины не должны походить на куртизанок.

— Бесси, — сказал я, подходя к кровати.

Потоки утреннего света лились в окна. В солнечных лучах плясали пылинки. Раздражающе поскрипывали распахнутые рамы, впуская в келью смешанный дурманящий аромат лекарственных трав, растущих в монастырском огороде. Я представил, что пьянею от этого запаха. Мне вдруг отчаянно и неодолимо захотелось спать.

— У нас родился сын, — промолвила она.

— Да. У нас сын. Я видел его, — прошептал я в смятении, чувствуя, как кружится голова. — Он… совершенен…

Какое глупое слово. Избитое и затертое.

— Он похож на вас.

Улыбнувшись, Бесси коснулась моей руки. Наша непристойная страсть воплотилась в красоту младенца. Божьей милостью? Неизвестно. Я пребывал в полнейшем замешательстве.

— Мы дадим ему имя Генри, — сказал я.

— А какова будет его фамилия? — осторожно поинтересовалась она.

— Фицрой. Традиционный способ именования «сына короля».

Губы Бесси снова дрогнули в улыбке.

— Поскольку подобные случаи бывали и прежде, — закончил я, и улыбка стерлась с ее лица.

* * *

Младенца выкупали, запеленали и уложили в люльку. Я долго смотрел на него. Меня встревожило его сходство с умершим принцем Генри.

Моя жена родила уродца. А любовница — здорового сына.

Очевидно, Господь посылал мне некую весть. И я не мог не заметить ее ошеломляющей очевидности.

* * *

Я провел здесь остаток долгого летнего дня. Бесси уснула и спала молодым здоровым сном. Будто обессиленное животное, которому по природе совершенно чужды муки совести.

* * *

Монастырь, небольшой и опрятный, притулился у подножия пологих холмов Эссекса, похожих на застывшие, укрытые зеленым ковром волны. Я прогулялся по конюшням, по большому огородному хозяйству с аккуратными грядками пряных и целебных трав и был изрядно удивлен. Все здесь содержалось в образцовом порядке, словно в общину в любой момент мог явиться Господь и призвать монахов к ответу. Натирая до блеска петли калитки в ограде, отделявшей грядки от большого сада, безвестный брат будто выказывал радушие Спасителю, ибо кто же знал время Его прихода?

Но покои настоятеля я счел чересчур роскошными. Он мог возразить, что это, дескать, придаст монастырю пущей славы. Однако похвалит ли такое радение Христос? Захочет ли Он спать на мягкой перине, если заглянет сюда в числе прочих странников? Тем не менее сам Он, конечно, привечал гостей. И нам заповедовал быть гостеприимными. Потребует ли Он от нас удобную кровать или предпочтет соломенный тюфяк?

* * *

Генри Фицроя окрестили в монастырской церкви — изысканном каменном строении с резными украшениями, напоминавшими кружева. При этом присутствовали я и Бесси. Уолси исполнил роль крестного отца, а сестра Бесси Кэтрин и монашка из соседней обители, что в Челмсфорде, стали крестными матерями. Крестильную рубашку прислали из родовых владений Блаунтов в Линкольншире, ее скроила и вышила тамошняя мастерица. Они сложат семейную легенду о Генри Фицрое. Доброта их не пропадет даром, поскольку я мало что мог предложить этому ребенку. Хорошо, что они готовы отдать ему многое.

* * *

Я стоял рядом с Бесси, крепко держа ее руку.

— У нас есть сын, — сказал я, — и он связал нас навеки.

— Но не соединил наши сердца, как мне хотелось. О Генри…

Я властно остановил ее. Мне вовсе не хотелось отдавать ей свое сердце, и я не нуждался в ее любви и привязанности. Можно ли полагаться на столь зыбкие понятия?

— Бесси, с вами я провел лучшие часы жизни.

Я коснулся ее волос, чудных и густых.

Да, правда. Все, что было у нас с ней, я вспоминал с радостью. О счастливое прошлое! Если ты обернешься печалью и грехом — пусть. Ведь, несмотря ни на что, у нас родился сын.

XXVIII

Мы с Уолси сидели вдвоем в одном из кабинетов на Йорк-плейс. До нас доносился многоголосый хор с Темзы, а кроме того, во дворец просачивались разнообразные запахи. За открытыми окнами пекло июльское солнце. Однако Уолси не делал никаких скидок на погоду. Алое атласное облачение кардинала местами потемнело от пота, и лишь взмахи его испанского веера свидетельствовали, что ему жарко. Размером он напоминал опахало и обычно использовался в танцах. Его Уолси получил в подарок от Екатерины, когда она еще делала вид, что симпатизирует ему.

— Франциск проиграл, — сказал он. — Видно, маловато предложил денег.

Кардинал показал письмо, содержащее эти новости.

— Вот и хорошо. Глупо пожадничал, деньги-то все равно потерял.

Меня радовала каждая золотая монета, выуженная из казны Франциска. Максимилиан отошел в мир иной, оставив вакантным трон Священной Римской империи. Франциск пытался купить избирателей Германии, да Карл проявил больше щедрости. И теперь он стал императором, оставаясь также королем Испании. Это не удивило никого, кроме Франциска.

— Ловкий габсбургский юнец одной ногой стоит в Испании, а другой — в Германии, — пробурчал Уолси.

— В таком положении ему будет удобно мочиться на Францию.

Мой грубоватый школярский юмор рассмешил меня самого.

— М-да, — снисходительно улыбнулся Уолси.

— А как обстоят дела с тем безумным монахом? — вдруг поинтересовался я, застав кардинала врасплох.

Мне нравилось подлавливать его, хотя о причинах я никогда не задумывался.

— Из Германии? Вы имеете в виду Лютера?

— Да. Именно. Мне хотелось бы почитать его девяносто пять тезисов, те самые, что он вывесил на дверях Виттенбергской церкви. Закажите для меня экземпляр. Вам известно, что я люблю теологию.

Причем, смею сказать, больше самого Уолси.

— Слушаюсь, ваше величество. Лютер вызвал большой переполох в Германии. Церковь там оказалась… в общем, изрядно прогнившей. И Папа Лев… поистине, он поступил глупо, пытаясь за счет продажи индульгенций собрать деньги для строительства новой базилики. Понятно, что момент, видимо, оказался подходящим; но цели слишком очевидны. Особенно потому, что сам проект нового собора Святого Петра вызвал множество жарких споров. Многие честные христиане не видели смысла в этом начинании. А кашу заварил еще Юлий. И когда он умер, Льву пришлось ее расхлебывать.

— Безрассудство. Похоже, теперь Папе остается одно: упокоиться с миром. Но самой церкви необходима некоторая реорганизация… Это, кстати, касается и опекаемого вами монастыря Святого Лоуренса.

Мне невольно вспомнилась та община с ее тучными, суетными и порочными монахами. Среди них, разумеется, нет Лютеров. Никто там не испытывает душевных мук.

Веер Уолси затрепетал, словно крылья бабочки, и воздух наполнился благоуханным ароматом, исходившим от деревянной основы.

— А разве там что-то не в порядке? Неужели они развели грязь? Или их прием показался вам недостойным? — встревоженно спросил он.

— Как раз наоборот. Но эта обитель скорее напоминает дворец Ирода, чем Вифлеемский постоялый двор, а уж тем более вертеп.

— Да, я намеревался закрыть его в ближайшее время, — поспешно добавил кардинал. — И использовать монастырский доход на основание давно задуманного мной колледжа в Оксфорде.

— Ах да. Кардинальского колледжа. Значит, богатые монахи уступят место бедным школярам. Отлично. А что с… госпожой Блаунт? Каковы ваши планы насчет… — я специально не закончил вопрос.

— Она вышла замуж две недели тому назад. За одного из моих подопечных из Линкольншира. Я не спешил с этим делом, ваше величество, подыскивая хорошую партию, но мне пришлось наконец решиться. Выбор пал на наследника богатого состояния. — Уолси пожал плечами с виноватым видом.

— И кто же муж?

— Гилберт Тейлбойс. — Он помедлил. — Сын безумного лорда Кайма.

— Два года тому назад лорда объявили сумасшедшим! Я помню судебные слушания!

— Верно. Поэтому состояние и перешло к его сыну Гилберту, хотя сам лорд Кайм еще жив.

— А какого рода его… сумасшествие?

— Я не думаю, что оно передалось по наследству.

Но все же такая вероятность есть. В юности и лорд Кайм выглядел совершенно нормальным. Святые угодники, на что же я обрек Бесси? На брак с человеком, который в любой момент может сойти с ума?

— Не так-то просто было выдать ее замуж, ваше величество. Пришлось выбрать жениха, чье прошлое вызывало определенные сомнения.

Так же как и ее прошлое, по моей милости.

— И где же они сейчас?

— В Линкольншире. В Скейлинторпском замке, на границе обширных лесных угодий Кайма.

Она прозябает на севере, в глуши, в обществе склонного к безумию супруга.

Прости меня, Бесси.

Нет, она никогда не простит меня. Я сам не простил бы, если бы кто-то столь дурно обошелся со мной.

— А где мой сын?

И вновь тревога исказила черты обрюзгшего лица Уолси.

— С матерью.

— Но… — возмущенно начал я, удивившись, почему Уолси, нарушая мой приказ, не взял ребенка на свое попечение.

— Ваше величество, она умоляла не отбирать его. Поэтому я разрешил ей оставить ребенка, пока она кормит его грудью. В свое время его привезут ко мне. Я заставил ее подписать соответствующий документ, — убедительно пояснил он.

— Невозможно будет забрать его.

— Трудно, но возможно. Нам выгодно, что они удалены от двора и никому не известно о существовании младенца… Если, конечно, вы не решите объявить о нем во всеуслышание.

— Понятно.

Он прав. Зачем выставлять бастарда напоказ перед Екатериной? Его присутствие не принесет нам с королевой пользы, доставит одни лишь мучения, а вот Бесси он подарит хоть какую-то радость.

Я не желал больше обсуждать эту болезненную тему. Она была закрыта навсегда.

— Встреча с Франциском? — вопросительно произнес я.

Уолси понимал меня с полуслова.

— Трудно поверить, но вчера прибыло письмо, где меня просят заняться размещением французов на этой встрече.

Он вручил мне письмо.

Какой оригинал этот Франциск!

— Что ж, вам придется выполнить их просьбу.

Эта затея начала выходить из-под контроля. Рандеву двух королей вырастало в грандиозный сбор французского и английского дворов. Такого раньше не бывало ни в древние, ни в наши времена. Мои придворные разделились на две группировки, одни пребывали в диком восторге, другие с презрением восприняли идею. Но равнодушным не остался никто. Уолси принадлежал к первому лагерю.

— Должно быть, Франциск полагал, что сделать королевские шатры возьмется Леонардо да Винчи, но в связи с кончиной великого художника его надежды рухнули и… — Уолси постарался изобразить скромника.

— Но он выбрал не менее искусного мастера, — заверил я его. В кои-то веки Уолси, казалось, не заметил сарказма.

— Я хочу устроить все наилучшим образом.

Внезапно я вспомнил историю, доставившую мне огромное удовольствие: поговаривали, что Франциск купил какую-то неудачную картину Леонардо только ради того, чтобы польстить художнику и соблазнить его переехать во Францию. Ха! И вот теперь он оказался и без своих денег, и без услуг Леонардо, поимев лишь сомнительный шедевр с портретом дамы, чей вид и странную улыбку все сочли уродливыми…

— Ну а мои добрые намерения отражены на моем лице, — сказал я, почесывая отрастающую бородку.

Франциск предложил, чтобы в знак расположения друг к другу никто из нас не брился до самой встречи. Я сомневался, что борода украсит меня. Она резко изменила мою внешность.

Уилл:

Дело кончилось тем, что невзлюбившая его бороду Екатерина умолила Гарри избавиться «ради нее» от этой растительности. По-прежнему стараясь не спорить с женой и еще надеясь на рождение наследника, Генрих уступил ее мольбам и побрился. Это едва не спровоцировало дипломатический скандал, ибо Франциск при виде короля Англии выразил неудовольствие, и послам Генриха пришлось прояснить положение. Вмешалась «дражайшая матушка» Франциска, Луиза, поспешив заверить сына, что «мужская любовь проявляется не в бородах, а в сердцах», и тем самым смягчила его обиду.

Потом, перед самым отъездом, Генрих запоздало начал опять отращивать бороду. Щетина мужа не слишком оскорбила королеву и все-таки послужила знаком добрых намерений для Франциска. Вот какие «важные» вопросы приходится улаживать дипломатам.

Генрих VIII:

Июнь 1520 года. Я стоял на палубе «Большого Гарри», овеваемый попутным ветром, самым сладостным из тех, что Господь посылал смертным. Мы плавно скользили — нет, летели по Английскому каналу. Полотнища огромных парусов, раскрашенные под золотую парчу (французы сказали бы trompe-l’oeil[46] — ну, они за словом в карман не полезут, у них на все найдется ответ!), гордо раздувались, и корабль лихо несся вперед. Мы взяли курс на Кале, дабы принять участие в великом рандеву французского и английского дворов. Оно все-таки должно было состояться, несмотря на серьезные сомнения с обеих сторон.

И вероятно, сильнее всех колебалась Екатерина. Однако она тоже поднялась на верхнюю палубу и встала рядом со мной. Я отметил, с какой мучительной медлительностью она передвигается. Последние два года ее так мучила подагра, что она с трудом поднималась по лестницам. С другой стороны, я порадовался, что жена все же согласилась сопровождать меня.

— Взгляните-ка туда! Вот он, Кале!

Сам я видел его всего раз. Но возможность показать королеве наши владения доставила мне немалое удовольствие.

Впереди расстилалась Франция, мы видели плавные изгибы долин ее северного побережья. Они были похожи на прекрасные чаши. А за нашими спинами отчетливо белели скалы Англии.

— Крепость выглядит на удивление мирной и безопасной, — заметила Екатерина.

— Это правда, ведь перед вами английский порт.

Пожалуй, даже моя супруга, королева, запамятовала, что мне принадлежит часть Франции.

Ближайшие планы были расписаны до малейших деталей. Мне с моими придворными предстояло высадиться в порту Кале, а нашу с Франциском встречу — в присутствии всех сопровождающих нас лиц — решили провести непосредственно на франко-английской границе. Потом каждый из нас устроит прием на собственной земле, на территории своего государства. В избранных обеими сторонами местах возвели временные городки — роскошные, насколько только возможно, при условии, что их долговечность не ставилась во главу угла. Во дворцах из папье-маше задрапировали шелком приемные залы, соорудили на полянах фонтаны, которые будут изливать перед зрителями струи красного и белого вина.

Итак, мы приближались к берегу обширной и хорошо защищенной гавани Кале. Я ясно различал, как бурно жестикулировали стоявшие на причалах люди.

Уилл:

До тех пор я еще не считался взрослым. Но к концу последней беременности Екатерины и удачному рождению бастарда Бесси я стал почти зрелым мужчиной и готов был выйти в мир, как и многие другие восемнадцатилетние юноши. Отец определил меня учеником к купцу, торговавшему шерстью в Кале — прибыльном местечке на полпути между Англией, поставлявшей шерстяное сырье, и Фландрией, где из него делали прекрасные ткани и изделия. Нельзя сказать, что я горел желанием освоить торговое дело. Но покупать и продавать нравилось мне больше, чем околачиваться, как отец, в грязных красильных и дубильных мастерских, и поэтому я почувствовал себя вполне довольным.

В Кале, этом странном городе, жили французы, англичане и фламандцы, имевшие перед собой только одну цель: торговлю. Национальная гордость значила мало в сравнении со звонкой монетой. Когда объявили об англо-французском entente cordiale[47], в тавернах начали судачить не о будущей мирной жизни, а о прибыли. Каждый видел во встрече королей огромную выгоду.

Генрих и его двор должны волей-неволей высадиться и поселиться в Кале. Одно это уже чего-то стоило, с ликованием признали все торговцы. Правда, потом прибывшие отправятся в сказочные дворцы — их собирались построить в соседней долине из дерева и папье-маше. Ну а где, как не у местных жителей, работники станут покупать материалы и продовольствие?

Предсказания оправдались. Сооружение временных замков и пиршественных залов началось на несколько месяцев раньше и потребовало найма по меньшей мере двух тысяч человек — каменщиков, плотников, стекольщиков и художников. Для них нужны были инструменты и немалые припасы пищи.

В то время я трудился на моего хозяина по шесть дней в неделю, взвешивая поступающую шерсть и подсчитывая его прибыль; зато по воскресеньям мне давали свободу. И я отправлялся туда, где возводили королевский дворец. Прогулка не отнимала слишком много времени: Гин находился всего в пяти милях от Кале. (Вообще, наш портовый городок в самой широкой его части углублялся во Францию всего на двенадцать миль.)

Найти место строительства не составило труда — там перелопатили огромное количество земли и повсюду толпились рабочие. Я увидел, что один из них присел отдохнуть под тенистым деревом, решив перекусить на природе. Я подошел к нему.

— Если в том здании, что вы строите, будут жить всего три человека — король, королева и кардинал, — спросил я, — то где же поместятся остальные придворные?

— Хороший вопрос, — словоохотливо заметил рабочий, который был явно не прочь поболтать, и махнул рукой в сторону Кале. — Тут решили поставить палаточный городок. Его украсят множеством флагов и гербов. Грандиозное, думаю, будет зрелище.

— А вы? Откуда вы будете смотреть на них?

— Нам не положено, — произнес он с гордостью. — Не по чину нам быть среди господ.

— И что же вы станете делать, когда закончите работу здесь?

— Потом меня пошлют махать лопатой. Передвигать вон тот холм в другое место. Дело в том, что короли Франции и Англии должны встретиться точно на полпути от Гина до Ардра, а холм громоздится как раз посередине.

— А не легче ли передвинуть королей? — не удержавшись, спросил я.

Не забывайте, Кэтрин, что я был еще очень молод.

— Передвинуть королей? — озадаченно посмотрел на меня землекоп.

Вдруг мое плечо сильно сжала чья-то рука, и, обернувшись, я увидел управляющего. Он грубо отпихнул меня в сторону.

— Нечего тут болтать с моими работниками! — Бросив меня, он схватил за рукав моего собеседника. — О чем он выспрашивал у тебя? О размерах, чертежах? Какие наши секреты выведывал?

— Он хотел узнать насчет того холма, — медленно ответил землекоп.

— Проклятые французы! — крикнул управляющий, затем огляделся, поднял объемистый комок глины и яростно швырнул его в мою сторону. — Убирайся! И доложи своему Франциску, что у него нет ни малейшей надежды превзойти нас! Давай беги к своему господину!

Больше мне не удалось ничего узнать, но я и так увидел достаточно. Поэтому я направился дальше, к Ардру, ближайшему к Кале французскому городку. С соседнего холма моим глазам открылось такое же столпотворение — работники возводили жилище для французского короля. Развернув салфетку, я разложил на ней хлеб, сыр и вялое прошлогоднее яблоко, собравшись пообедать. Закончив трапезу, я начал было потешаться над горемыками строителями, но почему-то смех застрял у меня в горле. Еще ребенком я дал себе обещание честно и разумно разбираться в любых возникших у меня вопросах. Ну разве ж эти люди не дураки? Разве ж они не простофили? Французский король прискачет сюда, явится и английский, а потом они разъедутся. А лет через десять даже не вспомнят, какие стекла поблескивали в окнах этих дворцов. Но мне-то какое дело до этого?

Потому что чистой воды расточительство — строить временный дворец, признался я себе. Никого не порадует бесполезный труд ради чьей-то сиюминутной причуды, он не оставляет надежды на признание заслуг. Напоминание о преходящей природе вещей особенно опечалило меня.

Кузнец из нашей деревни, которого все считали глупцом, однажды размышлял: почему отцовская лошадь так неожиданно потеряла новую подкову? (Меня послали к нему с жалобой, поскольку отец заподозрил плохую работу.)

— Что ж, посмотрим, — степенно произнес кузнец. — Легко все списать на недобросовестность. Главное — раскопать всамделишную причину.

Королевские «анклавы» вызывали у меня досаду и возмущение, и поводов для них нашлось бы немало… На самом же деле я всего-навсего лелеял мечту попасть в круг богатых и знатных вельмож, куда дорога мне была заказана. Вот что меня злило.

Я упростил бы объяснение, сказав, что в тот самый день освободился от подобных желаний. Но определенно тогда во мне зародилась своеобразная отстраненность. Каждому хочется чувствовать себя значительной персоной, пусть в маленьком мирке, и вот я решил стать сторонним наблюдателем, который свысока поглядывает на проходящий перед ним парад человеческой глупости — как сильных мира сего, так и невежественного простонародья. В конце концов я убедил себя, что сам избрал такую жизненную позицию.

* * *

Наступил долгожданный июньский день. Королевский корабль прибывал в Кале, и мы все — до последнего жителя — должны были приветствовать Генриха VIII.

Я тоже по приказу хозяина торчал на пристани. Сначала, конечно, я послушно помог ему прибрать в лавке и украсить ее в честь монаршего визита гирляндами тюдоровских цветов — зеленого и белого, геральдическими флагами и девизами. Три дня подметальщики старательно убирали мусор и всякий хлам с главных городских улиц (все надеялись, что Генриху не придет в голову заглянуть в закоулки). Народу не терпелось вновь узреть своего короля и впервые увидеть королеву. В глубине души каждый горожанин надеялся (тщетно!), что дружеская встреча дворов Англии и Франции изменит странный статус Кале и тогда исчезнут сложности нашей повседневной жизни.

Корабль Генриха вошел в гавань — над высокими фальшбортами поблескивали золотые паруса. Мы все рты поразевали. Отряд матросов и лодочников занялся швартовкой. Но вот на палубе появился сам король.

Я смотрел на него во все глаза — третий раз в жизни. Прежде мне довелось видеть его дважды — когда он ехал в Тауэр и когда возвращался с французской войны.

«Как он изменился», — невольно мелькнула у меня мысль.

Появившийся на палубе человек, важный и величественный, вовсе не походил на того юного победителя, который красовался в седле перед народом семью годами раньше. В отличие от простых смертных он выглядел крайне невозмутимым — застывшим, словно изваянная из камня статуя.

«Но ему ведь уже под тридцать, — сказал я себе. — И уже больше десятка лет он правит королевством. Время меняет людей…»

Генрих спустился вниз и широким решительным шагом сошел по сходням на причал. Сердце сжалось от зависти при виде его наряда — великолепной дорогой одежды, пошитой из золотой парчи, бархата и атласа. Король излучал здоровье и казался красивым на редкость. Я испытал благоговейный трепет, как в те моменты, когда созерцал человеческое совершенство… совершенство, которое должно волей-неволей разрушиться. Он поднял руки, и все мгновенно затихли. Обратившись к нам, Генрих поведал о предстоящей встрече монархов. Тогда впервые я услышал, как он говорит. Особое величие негромкому голосу короля придавал бархатный тембр, и в то же время его слова разносились очень далеко. «Какой потрясающий человек», — подумалось мне.

Потом на палубе появилась Екатерина. На ней было множество драгоценностей, они горели и переливались под солнцем, и из-за сверкания и блеска я не смог различить лицо королевы. Она подняла руку, жестом приветствуя собравшихся на берегу. Затем отвернулась и, медленно спустившись по сходням, присоединилась к мужу.

Королева оказалась приземистой и старой, и по толпе прокатился сдавленный вздох разочарования. Все ожидали увидеть прекрасную молодую особу, такую, как Мария, родная сестра Генриха, а вместо этого увидели… некое подобие испанского военного галеона. Из-за стоящих колом парчовых юбок и странного, похожего на сундук головного убора (модного в Испании лет тридцать тому назад, во времена молодости Екатерины) невольно напрашивалось сравнение с тяжеловесным военным судном, да и двигалась она с такой же настороженной медлительностью и неповоротливостью. Казалось, что порыв лихого ветра вздует ее юбки, как паруса, и унесет за собой их обладательницу.

Встав рядом с супругом, королева не повернулась к нему, не удостоила его даже приветливым взглядом. Зато величественно подняла руку (рассчитывая, видимо, что в ответ народ разразится восторженными криками) и обратила свое лицо к солнцу.

Это было ошибкой. Ее немолодое лицо, которое отнюдь не красил уродливый головной убор, осветили яркие лучи. Зрители точно онемели. Все подумали лишь о том, какая же королева старая. (Позже до нас дошли слухи и о неодобрительном высказывании Франциска: «Король Англии молод и красив, но его супруга стара и безобразна», которое Генрих так и не простил «дорогому царственному собрату».) Но мы-то вполне разделяли изумление Франциска, поскольку всех нас поразила столь вопиющая разница. С одной стороны — красивый, сильный, пышущей здоровьем Генрих, а с другой — пожилая дама, вызывающая лишь раздражение и тревогу.

Генрих VIII:

Мы с Екатериной прогулялись по улицам, милостиво принимая радостные приветствия подданных. Наше шествие началось в ранних сумерках, когда дневной свет еще позволял различить в толпе отдельные лица, а закончилось уже при зажженных факелах. Удалившись на отдых в городской дом, принадлежавший богатому торговцу шерстью и предоставленный на время в наше пользование, мы начали готовиться ко сну. Но внезапно прибыл Уолси. Я покинул Екатерину (безусловно, ей хотелось остаться в одиночестве, дабы благочестиво помолиться) и сошел вниз поговорить с кардиналом.

Он переоделся в более скромное и свободное облачение — в нем было удобнее двигаться. «В таком наряде он выглядит еще толще», — высокомерно подумал я. В то время я еще оставался стройным и мускулистым и не представлял, как люди могут позволить себе так растолстеть.

Кардинал едва не кипел от возбуждения. Еще бы, два короля собирались вступить на воздвигнутую им сцену, говорить придуманные им речи и подписывать составленные им договоры. И его горячность объяснялась тем, что достигнут первый этап тщательно разработанного сценария.

Странный у меня характер: если кому-то явно хочется произвести на меня впечатление, я намеренно остаюсь равнодушным, а вот если таковое желание завуалировано, зачастую меня самого охватывает волнение.

Уилл:

Вам редко удавалось разглядеть эту разницу, и вы в очередной раз ошиблись, приняв за правду фальшивую сдержанность Анны Болейн. Как же хорошо она постигла вашу истинную натуру и ухитрялась выгодно использовать ее.

Генрих VIII:

Уолси кивнул на раздувшийся от бумаг кожаный мешок.

— Все готово. Учтены все тонкости придворного этикета, вплоть до малейшего движения брови.

— По-моему, я уже выучил их наизусть, — небрежно бросил я, специально делая вид, что меня не интересует набитая бумагами сумка. — Завтра я проедусь до границы Кале, к тому месту, где срыли холм. Моя свита последует за мной. Прибудет Франциск; мы встретимся точно посередине между Гином и Ардром, обнимемся и засвидетельствуем должное по чинам уважение, после чего откроем череду празднеств.

Он явно упал духом.

— О, дорогой кардинал, — утешил я его, — вне всяких сомнений, нас ждут непредвиденные осложнения и задержки. Лишь на бумаге все происходит без сучка без задоринки. В общем, я всецело рассчитываю на вас.

Когда же нарушилось это равновесие и он начал вести себя иначе? Когда перестал нуждаться в моем одобрении, прекратил добиваться моего расположения и резко изменился по отношению ко мне?

— Мы выступим завтра на рассвете. К сожалению, наше общество собралось не полностью, — признал я. — Половина придворных не соизволили покинуть Англию.

— Они до мозга костей пропитаны недоверием к Франции. — Уолси беспомощно развел руками и укоризненно покачал головой. — Послушать их, так они готовы вскрыть себе вены, если узнают, что в их жилах течет хоть капля французской крови, чтобы навеки избавиться от нее…

— Драматичное заявление, — заметил я.

Неужели он не оценил моих слов?

— Мы с королевой будем готовы к восходу солнца, — уточнил я, вернее, подвел итог нашему совещанию.

Кардинал неохотно удалился. Ему хотелось обсудить что-то еще, это было очевидно. А я не желал говорить с ним. Поэтому ему пришлось уйти. С улицы донесся звук его шагов, он пытался отыскать своего украшенного серебряной упряжью осла. Осел — символ смирения. Это заставило меня усмехнуться.

Однако улыбка растаяла, когда я прошелся по опустевшей гостиной. В угловом камине еще горели язычки пламени. Я сильно устал и мог бы пойти в спальные покои и присоединиться к Екатерине. Но вместо этого остался сидеть в одиночестве перед угасающим огнем. Его отблески населяли комнату зловещими тенями, не слишком приятно было смотреть и на собственную мечущуюся тень. В приступе странного смущения я вдруг позавидовал хозяину дома, торговцу шерстью. Мне представилось, какая у него тут счастливая жизнь: его радуют дела, супруга, семеро детей по лавкам. Ему куда лучше, чем королю с бесполезной женой. Нарастало отчаяние… Но отчего? Что могло повергнуть меня в такое уныние? Нет, хватит расстраиваться, оборвал я себя, покинул гостиную и поднялся по длинной лестнице в приготовленную для меня спальню.

Уилл:

Ему незачем было завидовать этому торговцу, которого я успел хорошо узнать. Он вечно пребывал в долгах, а жена ему изменяла. (Только трое из семерых детей родились при его участии!) Однако нам постоянно кажется, что наше беспросветное существование куда хуже чужой жизни, несомненно озаренной радужным весельем.

Генрих VIII:

В ту ночь мне не спалось. Я перечитал и мысленно повторил план нашей с Франциском встречи. Затем меня одолело легкое забытье — странный полусон, который порой нападает к рассвету в незнакомом месте. Он почему-то на удивление ослабляет силы, и после него чувствуешь себя хуже, чем если бы вовсе не спал. Так я и встретил тот день. В голове моей все мутилось.

Я со своей свитой выехал на встречу с французами в местечко, которое впоследствии получило грандиозное название Camp du Drap D’or[48]. Еще с римских времен эта долина была известна как Vallis Aurea[49]. Давненько она, видимо, ждала какого-нибудь нового великого события, будучи названной в честь предыдущего, происшедшего в глубокой древности. Теперь нам предстояло оправдать величие столь громкого имени.

Когда утреннее солнце вознесло свой лучезарный лик над крышами Кале, которые лепились друг к дружке, плотный людской поток уже заполнил улицы. Наша пятитысячная свита пребывала в радостном расположении духа. Все принарядились в меха, надели золото и драгоценности: ведь мы прибыли не с воинственными планами, а для демонстрации нашего благополучия и богатства. По моему сигналу сопровождающая колонна двинулась вперед, и копыта лошадей громко зацокали по булыжным мостовым.

К полудню мы обогнули небольшую возвышенность, которая загораживала нам вид на Гин. Теперь перед нами расстилался палаточный лагерь, превосходивший размерами любой из городов Англии, за исключением Лондона, Бристоля или Йорка. Там даже просматривались кварталы, обитатели которых должны были занять их согласно родству и статусу. Палаточный город прорезало пять улиц — они лучами сходились к огромной круглой площади с фонтаном.

Я услышал, как изумленно ахнули окружавшие меня придворные. Никто не ожидал увидеть такое великолепное зрелище. Даже Екатерина улыбнулась. А потом с порывом ветра до меня донеслось: «Все это дело рук кардинала».

Рядом с палаточным лагерем возвышался прекрасный дворец, правда небольшой. Ряды его окон, словно великолепные зеркала, отражали солнечные лучи.

— Взгляните, где нам предстоит жить, — сказал я Екатерине.

Королева обернулась. Она мастерски, в испанском стиле, держалась в седле. Солнце освещало ее сзади, поэтому я видел только темный силуэт. Лишь зубы блеснули, когда она заговорила.

— В городе Уолси, — вот все, что сказала Екатерина, качнув головой.

Рассерженный, я натянул поводья и отъехал в сторону.

* * *

Королевские апартаменты в так называемом сказочном дворце производили удивительное впечатление. Арабские ковры устилали полы, очень удобной была дубовая мебель с затейливой резьбой. По соседству находился большой пиршественный зал с обустроенной кухней и всеми прочими подсобными помещениями, необходимыми для достойного проведения празднеств.

Мы вошли в нашу резиденцию, дабы подготовиться к встрече с Франциском. Пришлось претерпеть длительную церемонию переодевания: при первой встрече хотелось превзойти французский двор тщательно продуманным великолепием и благородством вида.

Хотя Франция считалась законодательницей моды, мы с моими портными решили, что не будем подражать заморским новинкам (тут Франциск, безусловно, дал бы фору любому, по крайней мере, в витиеватости стиля), а воспользуемся нашими исконными английскими фасонами. Поверх пурпурного камзола на меня надели золотистый, отделанный мехом плащ, в котором я превосходно смотрелся на белой лошади. Парадную сбрую украшали фестоны из парчи.

— Такой наряд выглядит просто, ваша милость, — сказал мой главный портной. — Но изысканная простота — самая потрясающая вещь на земле.

Уилл:

Так оно и оказалось, и вы можете убедиться в этом, рассмотрев ту большую картину, что заказали для увековечивания исторической встречи. Фигура облаченного в золото и пурпур Генриха бросается в глаза на фоне всех остальных.

Генрих VIII:

Вскочив в седла, мы ждали сигнала труб с французской стороны, который должен был повторить наш герольд. После чего две огромные армии придворных двинутся навстречу друг другу под размеренный бой барабанов. Никаких приказов — и даже намека на них! Пусть со стороны кажется, что строевые маневры происходят сами по себе.

И вот в двух милях от нас проблеяла труба, и, услышав ее, наш королевский трубач дал ответный сигнал. Мы тронулись вперед. Под седоками заскрипели тысячи седел.

Довольно долго мы ехали по совершенно безлюдной на вид местности. Где же французы? Перед нами расстилалась бесконечная пустынная зеленая равнина. Рядом со мной в испанском седле гордо восседала Екатерина. Она не оглядывалась по сторонам и смотрела прямо перед собой. Мои попытки привлечь ее внимание оказались тщетными. Королева погрузилась в свои мысли и страхи, предоставив меня моим собственным переживаниям…

Наконец вдалеке что-то блеснуло — солнце отразилось от французского щита? Точно! Вот полыхнуло еще и еще раз, и почти мгновенно горизонт озарился светом. Сияющая кайма скатывалась в нашу долину, словно расстегнутое ожерелье, каждая бусина которого переливалась в солнечных лучах.

Впереди шествовала стройная и идеально ровная шеренга придворных. Но вот они расступились, оставив в центре изрядную брешь. И в глубине этого зеленого просвета появилась сверкающая фигура — словно Моисей, проходящий по дну Красного моря.

К нам приближался Франциск, его великолепный жеребец вышагивал с крайней важностью и осмотрительностью, а самого седока, казалось, совершенно не волновало, куда везет его лошадь. Разок она остановилась, приняв угощение из рук ребенка, а всадник, непринужденно подавшись вперед, похлопал ее по шее. Хорошенькое поведение перед встречей с другим королем! Я почувствовал, как во мне нарастают гнев и… обида.

И вот вальяжный француз лениво повернул коня (будто раздумывал, не пора ли спешиться и перекусить на травке!) и с величественным видом продолжил путь оговоренным курсом, устремив взор в мою сторону. Я поступил так же. Сопровождающие замерли за нашими спинами.

Мы с Франциском медленно ехали навстречу друг другу под пристальным наблюдением тысяч глаз. Я напряженно следил за приближением французского короля. Между нами оставалось каких-то десять шагов, и я уже отлично видел все детали его чертовски замысловатого наряда — король явно переусердствовал с кружевами и драгоценностями. Мы обменялись церемонными взглядами. Потом он вдруг на редкость изящно соскочил с лошади. Только что он восседал в седле, а через мгновение уже решительно шагал ко мне, радушно раскинув руки. Я тоже, спешившись, направился к нему и обнял его со всей сердечностью, какая только может быть между незнакомцами. Я ощутил, как силен мой визави. Затем мы отступили на шаг друг от друга. Так я впервые встретился с Франциском лицом к лицу.

«Да он вовсе не красив» — таково было мое первое впечатление. Я сразу заметил множество изъянов в его внешности и порадовавших меня, признаюсь, недостатков. Массивный длинный нос придавал Франциску сходство с хорьком. Но он был высок… вероятно, одного со мной роста.

— Брат! — произнес он, запечатлев поцелуй на моей щеке.

— Frère! — повторил я по-французски, тоже поцеловав его.

Мы разошлись на расстояние вытянутой руки. Франциск улыбнулся.

— Я счастлив приветствовать вас! — произнес он, сильно искажая английские слова, и внезапно вскричал: — Давайте же все обнимемся! Устроим грандиозное торжество любви!

Придворные спешились, и вскоре англичане перемешались с французами — хотя едва ли кто решился подтвердить взаиморасположение жаркими объятиями. Но между ними завязались разговоры, что само по себе уже было поразительным.

— Сегодня вечером вы будете ужинать у меня! — понизив голос, сказал Франциск на родном языке.

Его французский звучал гораздо приятнее английского. Он развернулся и, с гордостью обведя рукой разряженную толпу, воскликнул:

— Ах, если бы наши предки могли созерцать такую картину… и нашу дружескую встречу!

После этих напыщенных слов он сжал мою руку своими холодными пальцами, усыпанными перстнями.

* * *

Вечер я встретил в великолепном парчовом пиршественном зале в Ардре, сидя на королевском возвышении и снисходительно поглядывая на Франциска. Он был мальчишкой, слишком нетерпеливым и страстным. Что-то в его натуре совершенно не вязалось с королевским достоинством. Очень жаль, что Людовик не подарил Марии сына. Ведь царственность проявляется в ребенке с его первым вздохом, а Франциск подлинным величием не обладал.

И тем не менее он носил французскую корону.

Вновь и вновь я, невольно наблюдая за ним, отмечал нелепые, на мой взгляд, чулки, головной убор, выражение лица.

Король Франции.

Его христианнейшее величество.

Неужели именно он сражался при Мариньяно, завоевал Милан и уничтожил двадцать тысяч швейцарских наемников?

Рядом с ним сидела королева Клотильда, под ее платьем круглился живот. Она была на восьмом месяце. И уже родила Франциску двоих сыновей.

Я повернул голову направо и взглянул на жену. Екатерина закусила губу, видно, ее мучила боль в суставах. Однако она мужественно терпела ее.

— Ах! Вот и сюрприз! — воскликнул Франциск, увидев, что слуги внесли блюда, на которых высились желтовато-зеленые пирамиды.

К нам приближался чопорный дворецкий с золотым подносом, полном искусно выложенных фруктов. Почтительно преклонив колено, он предложил нам угощение.

— La Reine Claude![50] — объявил Франциск, взяв плод с вершины пирамиды и церемонно положив его на мою тарелку. — Сей королевский фрукт, выведенный садовниками во дворце Блуа, навеки прославит мою возлюбленную королеву, — провозгласил он.

Для вкушения сего деликатеса подали изящные приборы — вилку и нож с перламутровыми ручками, — а также вазочку взбитых сливок.

Плод оказался сочным, спелым и сладким, с легкой пикантной кислинкой.

— Он подобен моей супруге, — заметил Франциск, когда я похвалил вкус лакомства.

Английский Франциска никуда не годился, поэтому мы беседовали исключительно по-французски.

— Вам надо вывести особый фрукт или цветок в честь вашей прекрасной королевы, — добавил он.

Сплошная фальшь, как ясно показало его последнее, далекое от галантности замечание о Екатерине!

Вокруг нас за длинными, поставленными на козлы столами сидели французы и англичане вперемежку. Таков был приказ. На балу дамы и кавалеры также будут танцевать смешанными парами. Разговоры в зале велись с видимым оживлением.

— Насколько я понял, вы непревзойденный танцор, — сказал Франциск. — Это, должно быть, английский талант. Ибо прекрасные дамы, оставшиеся при моем дворе после спешного отъезда овдовевшей королевы… ах, танцуют так искусно, словно всю жизнь только этим и занимались!

После тайного бегства Марии с Брэндоном малая часть ее свиты действительно осталась во Франции. Но какое нам, королям, дело до ничтожных слуг!

— Какие мелодии вы предпочитаете? — настойчиво спросил он. — Я отдам распоряжения моим музыкантам.

— Я танцую все, что угодно. Совершенно не важно, с чего мы начнем.

— Монарх, позволяющий себе все, что угодно! — воскликнул Франциск. — Как это удивительно и приятно!

* * *

Когда столы опустели, в дальнем конце зала начали собираться музыканты. Их было не так много, как в английском ансамбле, но я надеялся, что они умеют прилично играть.

Первый танец в испанских ритмах Альгамбры предстояло вести нам с Екатериной. Она по-прежнему легко танцевала под те мелодии, что помнила с детства.

Общество почтительно встретило наше исполнение аплодисментами. В свою очередь, Франциск и его королева исполнили медленную величавую павану.

После чего Клотильда и Екатерина могли отдохнуть, а мы с Франциском, отдав дань уважения нашим женам, продолжали танцевать с другими дамами.

Франциск подвел ко мне одну красотку. Я уже раньше обратил на нее внимание и обратился к ней по-французски, но он остановил меня.

— Mon frиre, она же ваша подданная. — Он легко коснулся ее обнаженной руки. — Натуральная англичанка. Мария Болейн.

Леди отвесила мне поклон. Мне помнится платье цвета майской зелени, которое подчеркивало изящные очертания ее плеч и груди. А волосы отливали тем золотисто-медовым оттенком, что всегда приводил меня в восторг, — ткань ли то была, локоны красавицы или льющийся в комнату поток солнечного света. Откуда, интересно, узнал о моей слабости Франциск?

— Англичанка, добровольно заплывшая в сети французского двора? — пробормотал я себе под нос и пригласил Марию на танец.

В отличие от наших придворных дам она следила за каждым моим движением. Столь пристальное внимание раздражало и одновременно очаровывало меня.

— Много ли английских подданных осталось здесь? — спросил я.

— Не много, — ответила она. — Одна из них — моя сестра Анна.

Я огляделся, изображая заинтересованность. Здесь, во Франции, как я уже понял, не задавали прямых вопросов и уклонялись от однозначных ответов.

— Анна слишком юна для такого бала. Она еще не научилась делать прически. Маленькая дикарка, как говорит наш отец.

— Может, Франция укротит ее нрав.

— На это он и надеется. По правде говоря, Франция не укрощает, но придает дерзкой смелости своеобразную утонченность.

Какой прозрачный намек!

— Что ж, вернувшись в Англию, мы найдем утешение в вашем обществе.

Я произнес всего одно предложение. Все вышло намного проще, чем с неискушенной в романах Бесси.

— Как вам угодно, — ответила Мария, спокойно взглянув на меня.

Она не пыталась заинтересовать меня.

И это распалило меня еще больше. Пожалуй, здесь она стала искусной куртизанкой.

И я не ошибался, ибо хорошо изучил этот тип женщин. А искусство моей партнерши Франциск, очевидно, отшлифовал до идеального блеска. Неужели он наслаждался с ней любовными играми? Чему, интересно, он научил ее?

После случая с Бесси я решил не увлекаться женщинами. Но каковы могут быть отношения с опытной куртизанкой? Наверняка это нечто иное.

Право, воздержание утомительно. Послушное исполнение супружеского долга ничего не меняло и уж точно не избавляло от беспокойства. Поскольку совершенно не утоляло моей страсти. И в этом Мария как раз могла помочь мне.

* * *

В палаточном городе, окружавшем мой дворец в Гине, давно наступила ночь. Некоторые палатки, словно светлячки, озарялись таинственным сиянием: пламя свечей просвечивало сквозь золотистые парчовые полотнища. Постепенно огоньки угасали и растворялись во мраке.

Поддавшись внезапному порыву, я спешился и отпустил камергера, который ждал меня, чтобы проводить в спальные покои. Мне захотелось прогуляться в одиночестве и подышать ночной прохладой.

Как нежна июньская ночь во Франции! В пряном воздухе разлита чувственная истома, легкий ветерок напоминает свежее дыхание девственницы, уже вошедшей в возраст и оттого особенно манящей. Так спелый плод, который слишком долго провисел на ветке, источает аромат, привлекающий ос. Я глубоко вздохнул; приходится признать, что у нас в Англии не бывает таких чудных ночей.

Факелы горели только вокруг дворца. Я прошел по краю освещенной площадки и углубился в полосу мрака, отделявшую дворец от палаток придворных. Теплый ветерок сбросил шляпу с моей головы. Я направился за ней, но ее уносило все дальше во тьму, по прихоти ветра она кружилась и переворачивалась. Белый плюмаж мелькал, словно игривый блуждающий огонек. Этот черный призрак с белой каймой навеял смутные воспоминания, не слишком неприятные… но какие? Я перебрал памятные образы, но не нашел среди них ничего тревожного.

Ветер заметно усилился и начал срывать с меня плащ, точно нетерпеливая любовница. Я задумался о Франциске и нашей сегодняшней встрече. Внешность этого француза оправдала мои ожидания, чего нельзя сказать о его манерах. Казалось, он высмеивал все подряд и наслаждался, поражая окружающих своими выходками, не подобающими королю. Он был напрочь лишен монаршего достоинства, несмотря на все его титулы и военные победы.

Военные победы… война. Когда-то я сражался здесь против Франции. Нашего исконного врага. Французские бризы веяли нежностью, а яблоки радовали сочностью, особенно в этой местности. А ведь их наливной спелости могли радоваться сами французы…

* * *

Я провалился в сон, словно одурманенный вином, может, и впрямь опьянел от ночного воздуха. Или туманные образы, которые я силился, но не мог воскресить в памяти, стали причиной тяжелого забытья… На следующее утро я проснулся поздно, солнце заливало лежавший возле кровати яркий шелковый ковер с красно-синими узорами. Вдруг раздалось тихое металлическое постукивание, и из-за откинутого бархатного балдахина на меня уставился король Франции. По губам его блуждала сардоническая усмешка.

— Я пришел сыграть роль вашего камердинера. Мне хочется послужить вам, — заявил он, отвесив низкий поклон.

Где же камергеры? Как удалось Франциску проникнуть в мою спальню? Как он посмел ворваться сюда? Франциск застал меня в самом уязвимом положении, и с этого момента я решительно невзлюбил его, впрочем, он и раньше не вызывал у меня симпатии.

Я спустился с высокой кровати и смерил взглядом незваного гостя. Разряженный в пух и перья, он стоял подбоченившись и улыбался. Франциск наверняка догадывался, что мне захочется воспользоваться ночной вазой, однако не двигался с места. Я же был не намерен облегчаться в его присутствии.

— Как вы сюда попали? Мои гвардейцы… — сухо начал я.

— …обрадовались возможности пропустить к вам короля Франции, — закончил он.

Я огляделся. Где моя одежда? Гардеробмейстера, очевидно, отпустили вместе с остальными слугами. Что за наглость! Я решительно прошел в туалетную комнату, где хранились мои вещи. По большей части они лежали в сундуках, но часть гардероба оставалась на вешалках.

— Раз уж вы пожелали быть моим камердинером, — сказал я Франциску, — то выбирайте мне наряд.

Пусть уж болван исполнит эту нелепую миссию!

Франциск направился к длинной вешалке с крючками. На каждом висела одежда. Он задумчиво прошелся вдоль пестрого ряда и наконец выбрал бордовый камзол и подходящий к нему плащ.

— Такой наряд подчеркнет завидный цвет вашего лица, — заявил он, усмехнувшись так, будто выдал остроумное замечание.

Я поспешно застегнулся и даже накинул плащ, с неудовольствием отметив, какое редкостное преимущество получает одетый человек перед голым, особенно когда застает его со сна врасплох. Франциск продолжал бесцеремонно наблюдать за моим туалетом, и глупая ухмылка, казалось, навечно прилипла к его хитрой носатой физиономии. Он безостановочно щебетал обо всем на свете, опуская лишь одно: причину его небывалого визита.

Не удержавшись, я все-таки спросил:

— Зачем вы навестили меня?

— Чтобы узнать вас получше, mon frиre. Посмотреть, как вы выглядите в натуре.

Какой же он лжец! Я уже собирался высказаться откровенно, когда в дверях появился брадобрей Пенни, который ежедневно подравнивал и мыл мою бороду. Он принес чашу с ароматной горячей водой, полотенца, гребни, ножницы и бритву. Я опустился в кресло и отдал себя в его распоряжение.

На плечи мне легло большое белое полотенце, и Пенни, взмахнув серебряными ножницами, принялся колдовать надо мной. Франциск продолжал наблюдать, не сходя с места. Уйдет он наконец или нет? Мой гнев нарастал с каждой минутой.

— Как странно, что вы пользуетесь такими грубыми ножницами, — с притворным удивлением заявил Франциск. — Во Франции давно перешли на более изящные и удобные. Уверен, они и вам понравятся, когда у вас появится возможность сравнить их.

Я действительно возненавидел этого лицемера. Однако я не так ловок и скор на остроумные ответы, как Уолси и мой шут Уилл.

Уилл:

Ну вот, попал в одну компанию с Уолси! Комплимент или оскорбление?

Генрих VIII:

— Меня вполне устраивают привычные инструменты, — выдавил я. — Они отлично знакомы с моей бородой.

— Однако слишком старые знакомства порой приедаются… Так бывает, к примеру, в супружеской жизни!

Ножницы Пенни порхали возле моей шеи. Я не смел даже пошевелиться.

— Вашей собственной? — решил уточнить я.

— Я женат едва ли пять лет, — пожав плечами, бросил он. — И уже трое детей…

— Третий еще не родился, — резко возразил я.

— Это скоро произойдет, — мечтательно произнес Франциск. — Надеюсь, будет девочка. Я хотел бы дочку, ведь у меня уже есть двое сыновей…

— Тогда вам придется быть преданным вашей дочери так же, как вашей матери. Дочерняя любовь — высшая награда, благословенная Господом.

Весь свет знал, что Франциска с матерью связывали отношения, противные человеческой природе. Говорили, что он и шага не может сделать без материнского совета и ежедневно запирается с ней до полудня для «совещаний». Она, в свою очередь, называла его «mon roi, mon seigneur, mon César et mon fils»[51].

На мгновение самодовольное выражение исчезло с его физиономии.

— И правда, — опять улыбнувшись, продолжил он. — Я назову ее именем моей любимой матушки. Разве мыслима более великая честь?

«Очевидно, немыслима, — подумал я. — Жаль, что вы не смогли сами жениться на вашей mère»[52].

Он был поистине отвратителен.

Уилл:

Возможно, и самому Генриху захотелось бы уединиться с родной матушкой, кабы она еще была жива. Как тесно связаны ревность и отвращение? Почему никто из ученых мужей до сих пор не озадачился этим вопросом? Я лично нахожу его более увлекательным, чем унылые споры, которые нынче яростно ведутся об истинной сути евхаристии.

Генрих VIII:

Пенни закончил свою работу. Я встал с обтянутого кожей кресла, сбросил полотенце и выразительно заявил:

— Мне необходимо заняться делами.

Однако Франциск продолжал стоять передо мной с глупой улыбкой. Неужели мне надо взять флаг и помахать им перед его затуманенными глазами?

— Благодарю вас за помощь, — добавил я, — но сейчас меня призывают королевские обязанности, и нам следует разойтись.

— Вы правы, — кивнул он. — Однако мы еще встретимся… после полудня, на первом турнире.

По этикету мне полагалось проводить его к выходу. Неохотно я покинул вместе с ним спальню, пересек темную комнату и открыл дверь в большую гостиную. Добрая дюжина слуг с интересом уставились на нас.

— Bon jour[53], — приветствовал их Франциск, приподняв украшенную пером шляпу.

Приемная зала составляла шагов двадцать в ширину. Мы не прошли и половины, как Франциск вдруг резко остановился. Приложив палец к щеке, он игриво приподнял левую бровь. Потом, сдернув с головы шляпу, отбросил ее в угол.

— А давайте-ка поборемся, брат! — воодушевленно предложил французский король.

Он опять застал меня врасплох. Я не успел встать в стойку, когда Франциск, нарушая все правила, начал наступать на меня, нещадно нанося удары, и в итоге сразу опрокинул меня на спину.

Удивленные придворные смотрели сверху на мой позор. Теперь я понял, почему Франциск выбрал для меня столь тесный наряд — он буквально лишал меня свободы движений. Отступив назад, этот притворщик начал гримасничать, изображая ужас.

— О! О! Sacrebleu![54] — затараторил он.

Франциск сыпал глупыми ругательствами, однако даже не подумал протянуть мне руку и помочь встать. Он стоял столбом, всем своим видом изображая крайнее замешательство.

— Неужели у вас во Франции противнику не дают подготовиться к поединку? — спросил я, поднявшись с пола.

— Cher frère[55], всегда надо быть готовым к неожиданностям. — Он пожал плечами и закатил глаза. — Жизнь обычно наносит нам удары без предупреждения. Я лишь пытался уподобиться ей.

Я сорвал тесный плащ. Тогда уж следовало устроить бой подальше от любопытных глаз и отбросить все протоколы, запрещавшие драку между монархами!

— Тогда уподобьтесь атлету — если сможете! — и поборемся в честной схватке, — подначил его я.

— Я никогда не повторяю своих действий, — надменно сказал он, отступая назад. — Особенно успешные удары.

— Вы предпочитаете повторять ошибки? — спросил я, надвигаясь на него.

— Какая у вас тут грязь на полу.

Сдвинув брови, он с нарочитой старательностью разглядывал ковер.

— Да, французская грязь, — парировал я. — Она залетает даже сюда.

— Жаль, что вам не удалось по достоинству оценить все мое королевство. И как удачно, что вам не придется больше тут появляться. Судьба поистине благосклонна.

— Как удачно, что мы с вами «братья» и вы можете наслаждаться своими фальшивыми титулами в полнейшей безопасности.

Он вновь приподнял бровь.

— Младший брат Эдмунда де ла Поля Ричард мог бы сказать то же самое. — усмехнулся он. — К счастью, такие заявления совершенно безвредны и лишь развлекают нас обоих. — Он вновь поклонился. — À bientôt, mon frère![56]

Де ла Поль! Как посмел он упомянуть имя этого изменника, который по сей день скрывается во Франции, питая надежды, что его признают законным английским королем? А Франциск прикрывает его, держит про запас!

Я швырнул в дальний угол бордовый плащ и камзол, запачканные пылью из-за вероломства Франциска.

— Отдайте эти тряпки французскому нищему, — велел я пажу и, видя, что он расторопный малый, добавил: — Позаботьтесь, чтобы их получил самый тщедушный и уродливый голодранец.

— Сам Творец не рассудил бы лучше, — восхитился слуга и со всех ног бросился исполнять приказ.

Интересная мысль: как поступил бы с Франциском Христос? Мне казалось, что мир Спасителя четко разграничен: приверженцы с одной стороны, противники — с другой. Однако как быть с теми, кто обращает к Нему красивые речи, тая ненависть в глубине души? Есть ли притча об этом в Писании? Должно быть, есть. Я поклялся найти ее. А пока я попросил у Господа стойкости и силы духа — ведь мне приходится иметь дело с человеком, который, как я теперь понял, является ближайшим подобием его сатанинского величества на земле.

Уилл:

Генрих имел привычку преувеличивать и во всем видел повод для начала военных действий. Франциск был не антихристом, а просто распутным французом, который воспринимал жизнь как колоссальную шутку. Ему, несомненно, польстило бы почетное звание, коим наградил его Гарри, возвеличив до столь высокого ранга в демонической иерархии.

XXIX

Пока мы с Франциском вели переговоры и устраивали приемы в зеленых долинах Франции, епископ Рочестера Джон Фишер резко осуждал нас обоих.

Сам он тоже присутствовал на церемониях, поскольку состоял в свите Екатерины, но впоследствии произнес пылкую проповедь о тщете этой затеи. Впрочем, некоторые его замечания показались мне весьма ценными (а именно: все развлечения оборачиваются усталостью и скукой, наряды и украшения заманивают человека в ловушки, расставленные на других тварей, а наши суетные ожидания никогда не оправдаются). В сущности, они были применимы в любой житейской ситуации в силу одного того факта, что нам выпала судьба родиться людьми. Последнее высказывание Фишера о том, что дождь, град и «странные небесные явления»[57] грозят разрушить роскошь мнимых дворцов, подвело итог встрече на «Поле золотой парчи»: «сердечное согласие» оказалось на редкость хрупким и от него не осталось и следа, едва лишь ветер политических событий подул в другую сторону.

Меня немыслимо раздражало поведение епископа Фишера, этого старого ворчуна, который вечно лез не в свое дело. Они с моей бабушкой Бофор были, как говорится, одного поля ягоды. На смертном одре она завещала мне: «Во всем слушайся епископа Фишера». Ха! Дни моего послушания остались позади, и бабушка уже не узнает об этом. Я обращал мало внимания на брюзжание старого теолога и уж точно не просил у него советов. Но публичные проповеди, осуждающие мою внешнюю политику… их пора было запретить. И я издал соответствующие приказы.

* * *

Христианское духовенство раскололи публичные споры — одни осуждали и протестовали, другие защищались и отстаивали свою точку зрения. Немецкий монах Мартин Лютер напечатал три теологических трактата: «О свободе христианина», «Обращение к христианскому дворянству немецкой нации» и «О вавилонском пленении церкви». В последнем он открыто нападал на церковь в целом и на Папу в частности, утверждая, что наконец-то сбылось пророчество семнадцатой главы Откровения. («И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих… И на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых… И сказал мне Ангел… я скажу тебе тайну жены этой… Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена… Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями».) Очевидно, речь шла о Риме с его семью холмами и о Папе, коему все цари обязаны повиноваться.

Папа Лев заявил, что отлучит еретика от церкви, если тот не отречется от своих взглядов в течение шестидесяти дней. В ответ Лютер сжег папскую буллу об отлучении под одобрительные возгласы толпы приверженцев.

Да, сторонники Лютера ликовали — ведь народы Германии, Нидерландов и Фландрии с радостью приняли протестантское учение. Они будто бы давно мечтали отказаться от старых церковных догм, и целое поколение только и ждало, когда появится лидер, способный облечь в слова их убеждения, не меняя их.

Карл, новоиспеченный император Священной Римской империи, тотчас же издал указ, запрещающий распространение лютеранства в Нидерландах. Университетские факультеты лишились ученых-гуманистов (которые, по его ошибочному мнению, и посеяли семена ереси своими хитроумными насмешками над церковью). Лютера вызвали в суд для разбирательства его дела. Он отстоял свои убеждения и заявил: «Таковы основы моей веры. Иначе я жить не могу. Да поможет мне Бог. Аминь».

Противоречия определились, и я вдруг понял, что Лютер мой противник.

* * *

Почему я решил встать на сторону Рима? Кое-кто говорил, что мне попросту хотелось выслужиться перед Папой, а потом сбросить шкуру кроткой овечки и открыть свое истинное лицо. Ничего подобного! Отметая критические нападки, скажу, что в то время ничьи духовные доктрины меня вовсе не привлекали и я использовал религию для осуществления собственных целей. Равно оскорбительными представляются мне толки о моем крайнем непостоянстве, в силу какового — в зависимости от прихоти или настроения — я принимал ту или иную сторону.

Все эти домыслы (к разочарованию моих критиков и недоброжелателей) не имеют ко мне ни малейшего отношения. Я полагал, что учение Лютера — опасная ересь. Взятое за основу, оно могло привести к анархии. Его принципы призывали восстать против самого Христа, основателя христианства.

По моему мнению, католическая церковь нуждалась в очищении, но не в обезглавливании. И именно так я поступил с английской церковью. Просто и ясно! Почему люди любят все усложнять?

Что же касается поддержки папства, то мне еще не открылась во всей полноте моя будущая великая миссия. Написав в 1921 году трактат, я искренне выразил свое тогдашнее понимание религии. Господь не просит нас решать непосильные задачи, и не стоит порицать того, кто следует по пути духовного роста.

К еретическим взглядам Лютера относились нападки на семь священных таинств. Он утверждал, что церковь (по неясным, своекорыстным резонам) изобрела пять из них. В опальную пятерку попали таинства бракосочетания, священства, исповеди, соборования и конфирмации. Не тронул он лишь крещения и евхаристии. По толкованию Лютера, бракосочетание являлось законной сделкой; посвящение в сан он считал излишним, поскольку священники не имели особой власти; исповедоваться следовало непосредственно перед Богом, а не перед священником; соборование он рассматривал как глупое суеверие; а конфирмацию — как излишнее повторение крещения. Христос не проводил таких таинств, следовательно, Он не считал, что они ведут к спасению.

Я думал, более того, был уверен, что Лютер погряз в заблуждениях. Каждое из отвергнутых им таинств дарует благодать Божию, и я каждый раз ощущал, как она нисходила на меня. Я видел свое призвание в том, чтобы опровергнуть Лютера теоретически, дабы он не обрек новые души на вечные муки.

И тогда я решил найти все связанные с этими заблуждениями поучения Христа, все наставления теологов и отцов церкви от ее становления и до наших дней.

Это оказалось невероятно сложным делом. Ежедневно свыше четырех часов я посвящал задуманной работе. И вскоре обнаружил, что она потребовала глубочайших теологических изысканий. Я гордился приобретенными в детстве знаниями о великих священнослужителях и первых заступниках веры, но отбор нужных текстов по тонким философским вопросам был подобен подвигу Геракла. Я словно переселился в царство мертвых — интересовался лишь туманными апологиями тех, кто давно обратился в прах, и совершенно не обращал внимания на живущих ныне, на их удручающе себялюбивые заботы о личных выгодах и приобретениях. Где же истина? Я начал сомневаться и, попеременно пребывая в двух этих несоизмеримых мирах, окончательно заблудился.

Тем не менее эти занятия дарили мне покой и умиротворение. Труды древних писателей, очищенные и сбереженные, стали вечными. Как легко было в самозабвении остаться с ними навеки. О искушение, пение сирен…

* * *

Так проходили мои дни. По ночам же меня ждало поприще совершенно иного рода.

Как я говорил, мы вернулись в Англию вместе с Марией, дочерью сэра Томаса Болейна. Во Франции она, очевидно, развлекала Франциска, но играла незначительную роль, поскольку у него уже появилась постоянная фаворитка Жанна Ле Кок, жена законника. В Ричмондском дворце (там, где мой отец держал свой гардероб!) я устроил французские апартаменты.

— Я буду продолжать изучать Францию, — сказал я Марии, — и особенно те тонкости, в коих французы считаются непревзойденными.

Пришлось обзавестись снаряжением, необходимым для повторения ее подвигов с Франциском. Мария покажет мне эти игры, и я превзойду его. Да, я перенес наше с ним состязание в такие далекие сферы…

На стенах повесили ковры, на которых были изображены не библейские сцены, а сюжеты из классических произведений. Придворные краснодеревщики воссоздали для меня образцы французской мебели, и вдобавок новое любовное гнездышко украсилось множеством зеркал и канделябров, столь ценимых французскими модниками. Переступая порог, я как будто перешагивал через Английский канал и вторгался в Pays de Gaul[58].

По вторникам и четвергам Мария ждала меня в условленный вечерний час. Уже одно это придавало нашим свиданиям французский колорит. Ведь французы, гордясь своей логикой и здравым смыслом, уделяют любовным наслаждениям определенные часы и заранее назначают встречи. Можно подумать, что это ослабляет удовольствие, но разделение удовольствия и страсти лишь усиливает последнюю и облегчает достижение полнейшего удовлетворения.

Французы внесли в особый каталог всевозможные эротические позы, словно описывали некий танец. Как нежно и игриво звучали эти пояснения, как далеки были их воплощения от всяких страхов, стонов и потных объятий.

Казалось, во Франции полностью отвергали древний и естественный способ совокупления. Кавалер приближался к даме либо сзади, либо сбоку. Момент кульминации французы превратили в поэзию, назвав его «la petit mort», то бишь «маленькая смерть». Не то что англичане, придумавшие для греческого оргазма такие эвфемистические выражения, как «решающий момент» или «сладкая пытка».

Мария с легкостью посвятила меня во все эти тонкости.

— Вот поза для короля, утомленного дневными совещаниями, — как-то шепнула она.

— И Франциск предпочитал именно ее?

Меня до дрожи возбуждало то, что я отобрал у него любовницу и наслаждался ею теми же самыми способами.

— Но мог ли он после совещаний действовать так… и так… и вот эдак?..

Искусно и плавно двигаясь, Мария по нескольку раз кряду доводила себя до «la petit mort», словно избегала ответа. Это было очередное модное веяние — ни одна amoureuse[59] не достойна такого названия, если довольствуется одной-единственной кульминацией. Да, их должно быть несколько, и чем больше, тем лучше.

— А бывал ли Франциск так же хорош? — продолжал вопрошать я пылким шепотом.

— Никогда… никогда он не бывал таким… — услужливо бормотала она. — Ему не хватало вашего величия.

Подобные упражнения и лестные отзывы были всего лишь началом ее обширного творческого репертуара. Мы занимались разнообразными играми, но правила приличия не позволяют мне описывать их даже в дневнике.

* * *

Наслаждение достигло наивысших пределов и переросло в пресыщение. Я исчерпал свои желания. (Не зря епископ Фишер наставлял нас в своей знаменитой проповеди: «Главное, чтобы радости и удовольствия этой жизни не стали чрезмерны, ибо излишества приводят к усталости и скуке. Ни мясо, ни напитки не могут быть сверх меры изысканными, приятными и восхитительными, но если человек, мужчина или женщина, будет с излишним постоянством вкушать их, то в результате они ему опостылеют…»)

Между тем в дневные часы я подвижнически блуждал по теологическим дебрям, дабы завершить мой труд «Assertio Septem Sacramentorum»[60]. И обнаружил любопытное сходство между моими увлечениями. Оно заключалось в том, что излишнее подвижничество в конце концов убивает всю прелесть объекта желаний. Теологическое буквоедство и затейливые любовные игры по сути своей родственны, ибо оба занятия иссушают силы своих жертв.

XXX

Наконец я закончил свой трактат. Получилось две с половиной сотни страниц, и все по-латински. Я был удовлетворен. Теперь можно показать его людям, так сказать, поставить их перед fait accompli. (То есть перед свершившимся фактом. Видите, насколько я проникся французским стилем — я уже мыслил по-французски даже за порогом чертога наслаждений.) Экземпляры моего труда я отправил Томасу Мору, Уолси и Джону Лонгленду, епископу Линкольна и моему исповеднику, а также Эдварду Ли, канонику Линкольна. Уолси, Лонгленд и Ли вернули мне их без единого критического замечания или поправки, приложив лишь хвалебные письма.

Один Мор до сих пор не откликнулся. Он держал мой манускрипт на три недели дольше остальных. И я понял, что он действительно читает его, вероятно находя в нем огрехи.

С недавних пор Мор оставил уединение, соблазнившись ролью лондонского законоведа. В суде Звездной палаты он отстоял папский корабль, конфискованный по морскому праву. Защита Мора была столь блистательной, что Уолси, представлявший интересы короны, тут же вознамерился использовать его способности в своих целях. Он предложил ему пост докладчика прошений: сие означало, что Мор должен принимать письма на мое имя — как при дворе, так и во время моих поездок по королевству. Тогда я призвал его в Тайный совет и ясно дал ему понять, что он должен отправиться с нами на «Поле золотой парчи». Мало-помалу наш затворник втягивался в придворную жизнь.

Мор испросил дозволения поговорить со мной по поводу прочитанной рукописи. Я мог принять его в зале аудиенций, восседая на троне. Но мне захотелось побеседовать с ним с глазу на глаз, искренне, а не как королю с подданным. Его пригласили в мой кабинет, где можно было посидеть в дружеской обстановке у камина, без церемоний и свидетелей.

Я заметил, как Мор постарел. Впрочем, что ж тут удивительного? Много лет прошло с тех пор, как я подарил ему астролябию, решив по-детски настоять на своем. А ведь когда хоронили мою мать и я увидел его впервые, он был уже зрелым человеком. Теперь и я вышел из юношеского возраста, поэтому мне надлежало вести себя иначе. Королю необязательно посылать подарки для доказательства своего господства.

Мор принес манускрипт в коробке.

— Я надеюсь, в нем ничего не изменилось, — заметил я, — ведь дарственные экземпляры для Его Святейшества уже подготовлены… переписаны монахами, разумеется. Они знают толк в таких делах и весьма искусны в каллиграфии.

— Конечно, все осталось по-прежнему, — пробормотал он, вручая мне коробку. — Я обнаружил лишь один недостаток. Вы слишком явно подчеркиваете важное значение папской власти. Возможно, об этом следовало написать более тонко.

Только и всего? Волной хлынуло облегчение.

— Лютер так яростно нападал на главу церкви, что я счел себя обязанным укрепить ее устои.

— Вы преувеличиваете весомость этого сана, — мягко возразил он. — Папа Лев согнется под его тяжестью, если прочитает сей труд. Ему не потянуть такой ответственности. Как, впрочем, и любому смертному, если он попытается взвалить ее на себя.

— Но каково ваше мнение в целом? — сорвалось у меня невольно с языка.

— Я полагаю… — Он помедлил. — Это превосходное научное изыскание. Вы выказали изрядное старание в поисках цитат и…

— А суждения? Я имел в виду исследования, выводы! Что вы скажете о них?

Мор отпрянул, словно моя напористость сбивала его с ног.

— Они, безусловно… убедительны. И исчерпывающи.

Но ведь я и стремился изо всех сил наставить читателя на путь истинный.

Внезапно мне расхотелось расспрашивать его дольше. Он уже упомянул о «превосходстве», «старании», «убедительности» и «исчерпанности». Скупое одобрение. А не наивысший благоприятный отзыв. Мор, очевидно, был хорошо знаком с моим творением, но воодушевления в нем я не заметил.

Он не увидел в труде ничего гениального.

Ну и что с того? Достаточно ли Мор осведомлен, чтобы судить непредвзято?

— Я благодарен вам за то, что вы нашли время и прочли мой трактат, — процедил я, — и готов учесть ваши советы и предложения.

Для пользы моих размышлений, а не для изменения манускрипта, уже переписанного смиренными монахами на лучший пергамент.

— Нас порадовало, что прошедшим летом во Франции вы присоединились к нашему обществу, — добавил я, — а также согласились предпринять дипломатическую миссию в Кале, отдав должное Турне.

Он улыбнулся. Или мне привиделось? Природа одарила его на редкость неулыбчивым лицом. Оно постоянно носило печать мрачности и уныния.

— Итак, вы наконец приобщились ко двору, — продолжал я.

— Ваша правда. Я сам себе удивляюсь… — наконец ответил он.

— Вы привыкнете и почувствуете себя здесь как дома, — успокоил его я. — Ибо по праву принадлежите к самому высшему обществу. Блестящие умы нашего королевства должны состоять на службе у монарха, поскольку размышления ученых ценнее золота. А каждому верноподданному следует с радостью дарить свое достояние королю.

Мор молча поклонился.

Я не намеревался говорить с ним в таком тоне. Мне хотелось просто посидеть у камина, наслаждаясь доверительной беседой, дабы достичь взаимопонимания и завязать дружеские отношения. Но в манерах моего визави не было сердечности. А любезность служит отличным прикрытием равнодушия. И я ощущал его холодность сильнее, чем тепло, исходящее от огня.

— Мои умственные способности в вашем распоряжении, — сказал он.

Я не собирался распоряжаться им, мне мечталось об ином. Он же по-своему истолковал мои слова, исказив мои благие намерения и превратив их в нечто унылое и зловещее.

Ах, да пусть себе живет как хочет! Почему меня так волнует, что он думает или чувствует?

Он всего лишь человек, не хуже и не лучше прочих.

* * *

Уилл:

Этот манускрипт — роскошный подарочный экземпляр, написанный на листах пергамента и оправленный в золотой переплет, — действительно отправили Льву X. Если верить сообщениям, Папа сразу же прочел пяток страниц и заявил, что он «никогда бы не подумал, что такой труд может родиться по милости монарха, коему судьба уготовила иные подвиги, ведь даже люди, всю жизнь посвятившие наукам, не в состоянии породить ничего подобного».

Папа, благодарный за столь благочестивую поддержку, пожаловал Генриху долгожданный титул Defensor fidei — «Защитник веры». Отныне Гарри не будет чувствовать себя обделенным рядом с монархами, увенчанными витиеватыми церковными титулами.

Эта скромная книга имела потрясающий успех. Многочисленные переводы печатались в Риме, Франкфурте, Кельне, Париже и Вюрцбурге помимо других мест и распродавались они, едва только выходили из-под печатного станка. В общей сложности понадобилось двадцать переизданий, дабы удовлетворить аппетиты европейских читателей. Именно тогда Лютер вступил с поклонниками королевского таланта в перепалку, хуля автора на чем свет стоит. Генрих счел ниже своего достоинства отвечать на протестантские нападки, поручив Мору защиту своего труда.

Генрих VIII:

Мои теологические стрелы попали в цель. Я понял это по страстности отклика Лютера — он был уязвлен. Этот «одухотворенный» монах позволил себе дать против меня залп низкопробных оскорблений, сочинив ответный памфлет «Против Генриха, короля английского». Лютер обозвал меня «королем Англии, Божьей немилостью» и заявил, что поскольку тот «намеренно и сознательно выдумывает ложь против величия моего Небесного Владыки, достойную лишь ничтожных червей, то я имею право, от лица Владыки моего, забросать его английское величество мерзостным дерьмом и втоптать в грязь его корону».

— Итак, — сказал я, призвав к себе Мора, — вы можете убедиться, на каком уровне находятся мудрствования Лютера. На уровне испражнений.

Мор вяло листал страницы памфлета. Даже в его невыразительных глазах отразилось удивление (и презрение), когда он прочел выражение «мерзостным дерьмом».

— Я хочу, чтобы ему ответили вы, — заявил я. — В том же стиле.

Он явно собирался возразить, но я оборвал его:

— Ниже королевского достоинства отвечать в том же духе, и уж тем более сие не пристало Его Святейшеству. Но подданные могут воспользоваться вымышленным именем. Таким, как, к примеру, ваша «Утопия».

— Ваше величество, но почему именно я? — На лице его отразилось страдание. — Если вам нужен лишь обмен ругательствами, то есть более искусные пасквилянты. Я и слов-то таких не употребляю и уж тем более не мыслю подобными категориями. Для меня это будут адовы муки, тогда как для кого-то другого — приятное развлечение. Позвольте мне служить вам в более уместном качестве.

— Нет. Ибо мне нужен человек, способный ответить Лютеру должным образом, в том числе и в самых непристойных выражениях. Наймите матроса, он подскажет вам бранные слова; но суть дискуссии требует вашего ума.

Он явно запаниковал. Я уже заметил, что, волнуясь, Мор обычно пощипывает большие пальцы. Оттого они частенько бывали в ссадинах и царапинах. Эти движения он не мог спрятать под законоведческой мантией, даже если сохранял невозмутимое лицо.

— Должны же у вас быть скрытые, возможно, неведомые вам самому склонности, — сказал я. — Попробуйте оживить персонажа, коему нравится пачкать стены в сортире. Дайте ему волю.

— Я стараюсь подавлять мою земную ипостась, милорд.

— Тогда позвольте ей поднять голову в последний раз.

Я смягчил улыбкой непререкаемость моего приказа.

* * *

Мор ответил удовлетворительно. В его «Отповеди Лютеру», написанной под псевдонимом Уильям Росс, утверждалось, что душа Лютера «переполнена мерзостью». Мор назвал его «более грязным, чем свинья, и более глупым, чем осел», «раболепствующим буффоном, бывшим монахом, ставшим на путь сводничества», «чей рот полон смрадных экскрементов» и пригоден только для того, «чтобы дотянуться прогнившими зубами лишь до задницы облегчающейся ослицы». Он призвал читателей швырнуть обратно в Лютеров «разъяренный рот, в эту поистине полную собачьего дерьма пасть все то, что способна извергнуть его заслуживающая осуждения гниль, и излить нечистоты всех сточных труб и сортиров» на его голову. Лютер, как и ожидалось, страшно разгневался.

— Вы порадовали меня, — сообщил я Мору. — И я награжу вас по достоинству.

Честно говоря, он не проявил особой оригинальности, просто и довольно скучно обыгрывая тему «дерьма» и «сортиров».

— Особенно вам удался образ облегчающейся ослицы, — добавил я.

Единственная заслуживающая внимания находка.

— Назначьте пособие Уильяму Россу, дабы конюшни его неизменно очищались от навоза, — ответил Мор. — Прошу вас, не связывайте мое настоящее имя и звание с этой отповедью.

— Но благодаря ей вы сами очистились от тайной скверны — выпустили на волю бесенка, вашу земную, телесную ипостась.

— О да, за это я могу поблагодарить вас, — печально произнес он.

* * *

— Грубая брань, ваше величество, — заметил Уолси, глянув на лежавшую на моем письменном столе «Отповедь Лютеру».

— Верно. Я несколько смущен тем, что за меня вступился такой защитник… кем бы он ни оказался.

Уолси понюхал ароматический шарик.

— Вонь литературного дерьма не перебьешь ни корицей, ни гвоздикой, — сказал я, — к сожалению…

— Да уж, нынче все, кому не лень, могут взяться за перо и заказать печатный оттиск, потому-то книжные лавки и заполонили дрянные пасквили. — Кардинал вновь потянул носом. — Слава богу, что вы успели подарить ваш труд Папе Льву, а не этому… голландскому выскочке. И что благочестивый Папа Лев спокойно почил, не увидев столь мерзкой перепалки и воинственных памфлетов.

Я прикусил губу, стараясь подавить усмешку.

— А чувства Папы Адриана вас не волнуют?

На самом деле Уолси питал серьезные надежды на то, что после неожиданной кончины Льва Римским Папой изберут именно его. Он попытался купить императорские голоса в папской курии. Но избрали все-таки Адриана, епископа Тортосы, который воспитывал нынешнего императора Карла в его отроческие годы. По общему мнению, новый Папа был святым человеком, образованным и неспешным, как «тортосская черепаха»[61], то есть вдвое медленнее обычного.

— Я не знаком с ним.

Уолси не рассказывал мне о попытке подкупа конклава. Но мы с ним продолжали тайно следить друг за другом. Неужели он узнал, что «Отповедь Лютеру» я поручил написать Мору? Надеюсь, что нет.

Пора перейти к насущному делу: для сбора денег в преддверии войны мне пришлось созвать парламент.

Да, Франциск нарушил договор о всеобщем мире, вторгнувшись в Наварру и отвоевав ее у императора Карла. И теперь тот призывал всех участников, подписавших в 1518 году соглашение, наказать нарушителя, как того требовали его условия.

— Какие налоги вы хотите предложить?

— Четыре шиллинга с фунта, ваше величество.

— Это же двадцатипятипроцентный налог! Они ни за что не согласятся!

— Доброе имя нашего королевства стоит большего.

Неужели он утратил разум и чувство меры?

— Нет, так не пойдет. Никогда не просите того, в чем легко отказать. Это создаст плохой прецедент.

Он помотал головой. Его подбородки заколыхались из стороны в сторону.

— Они не посмеют отказать, — произнес кардинал певучим голосом, уместным на торжественных мессах, которые он, кстати, больше не служил.

Не тогда ли у меня зародились сомнения в святости и мудрости папства? Если Уолси могли серьезно рассматривать как претендента на столь высокий сан… О боже, как хорошо, что я успел написать свою книгу в то время, когда моя вера еще оставалась незыблемой.

* * *

С парламентом вышло неудачно. Выдвинув предложение о сборе налогов, Уолси разразился возвышенными призывами к войне против нарушителя мирного договора, короля Франциска. Говорил он, как всегда, красноречиво. Пожалуй, ему не составило бы труда убедить птиц спуститься с кроны дерева, дабы послушать его рулады. Он заготовил ответы на любые возражения.

Но Мор, спикер палаты общин, предложил именно то, на что Уолси никак не рассчитывал: молчание. Он заявил, что, по древней привилегии, палата общин может хранить «на редкость упорное молчание» в ответ на любые происки иноземцев. И добавил, что сие должно вполне устроить Уолси: «ввиду того, что лорд-кардинал недавно обвинил нас в легковесности речей».

Потрясающий прием. Уолси не оставалось иного выхода, кроме как покинуть собрание, признав поражение. На следующем заседании член парламента, один из кардинальских подопечных, тихо и спокойно высказался о том, что неразумно тратить деньги на межгосударственную войну, когда их можно с большей пользой потратить на подавление бунтующих у нас под боком скоттов и «заодно присоединить к владениям нашего короля Шотландию».

В результате мне разрешили ввести налог по одному шиллингу с фунта.

— А что за тихоня предложил присоединить Шотландию к нашей короне? — постфактум спросил я Уолси, когда рана, нанесенная его гордости, перестала кровоточить.

— Томас Кромвель, — ответил он. — Молодой человек из моей свиты. Он всегда начинает болтать, когда следует хранить молчание.

То есть кардинал попытался извиниться за него.

— А мне казалось, что отныне вы не считаете молчание золотом!

Его рана еще не затянулась, а соль оказалась под рукой.

— По-моему, его предложение прозвучало… достойно, — продолжил я. — В отличие от Мора. Неужели таким упрямством этот умник стремился доказать свою честность?

— Кромвель думает лишь о достижимых целях и не видит безопасных или заранее оговоренных путей… Король Шотландии… Готов держать пари, он уже видит шотландскую корону на вашей голове.

— Что ж, придется убедиться в этом.

Уголки моих губ поползли вверх в притворной улыбке. Такому хитрому способу я научился недавно, чтобы скрыть раздражение и скуку.

* * *

В итоге пришлось начать войну. Парламент обеспечил нас средствами, одобрив годичные поборы. К несчастью, их оказалось недостаточно, поскольку военные действия затянулись на три года. Мы были вынуждены раскошелиться и понесли потери, но упустили возможность решающей победы и лишились ее славы. Франциск проиграл битву при Павии, и Карл взял его в плен. Армия французов была разбита. Сражаясь рядом со своим господином и покровителем, самозванец, величающий себя «Белая Роза Йорков», — младший брат Эдмунда Ричард де ла Поль, которому Франциск сулил английскую корону, — погиб на поле боя.

— Теперь мы избавились от всех претендентов! — вскричал я, получив эту новость.

Отличный повод для радости. Но то была чужая победа.

В начале войны мы нанесли сокрушительный удар. Я призвал Брэндона из его владений в Суффолке, где он томился от скуки, и поручил ему командование наступлением. Его отряды стояли уже в сорока милях от Парижа. Но тут закончились деньги и благоприятный сезон. Выпал снег, и англичане стали отступать по обледенелым дорогам. Войска не могли провести на чужбине всю зиму; в холода невозможно обеспечить полевую жизнь двацати-пятитысячной армии. (Как обидно, что военный успех зависит от приказов генерала-мороза!) Я умолял парламент собрать деньги, чтобы весной вернуться на завоеванные позиции. И получил отказ.

Вот так шанс завоевания Франции погубили несколько самодовольных овцеводов из Йоркшира и пивоваров из Кента. Их голоса перевесили на этом чопорном голосовании.

* * *

Всем уехавшим в Европу англичанам было приказано вернуться на родину. В том числе и немногочисленным придворным, жившим при дворе Франциска. Среди них находились сыновья Сеймура и Анна, сестра Марии Болейн. Не подобало верноподданным Англии оставаться на территории неприятеля, где их могли арестовать и держать в качестве заложников. Даже поставщики французских вин спешно покинули Бордо, и трюмы их кораблей были забиты товаром.

Уилл:

Вот каким образом Анна Болейн, уже снискавшая прозвище Грешная Нэн, прибыла в Англию. Ведьма вернулась домой…

Генрих VIII:

Обращение в парламент умаляло монаршее достоинство (но как иначе — мне не хотелось опустошать королевскую казну), а отказ в деньгах стал вдвойне унизительным для меня. Издание приказа о возвращении домой наших граждан было равносильно признанию в собственном бессилии. Я не мог защитить их за границами королевства.

Нельзя сказать, что я понес сокрушительные потери в политическом плане, однако отношения, затрагивающие деликатные обстоятельства, пришли в полный разлад. По вторникам и четвергам я продолжал видеться с милой Марией Болейн (часы наших рандеву считались неприкосновенными), но как она изменилась!

Меня крайне утомляли ее капризы. Она все чаще становилась раздражительной, а порой ударялась в тоску и слезы. Короче говоря, встречи с ней перестали доставлять мне удовольствие. Я сообщил ей об этом с видом покупателя, сетующего на подпорченный товар.

— Придираться и рыдать по пустякам может жена, но не любовница, — проворчал я однажды вечером после того, как она испортила наше свидание.

Мои чресла жаждали облегчения, а вместо этого меня ждала перепалка по какому-то никчемному поводу.

— Ах! Я просто упражняюсь, — с горечью заявила она. — Этой ролью мне придется овладеть в ближайшее время.

— Вы собираетесь замуж? — решил уточнить я.

— Да, — уныло ответила Мария.

— И кто же он? — задал я вопрос, который обычно задают в таких случаях.

— Уильям Кэри. Один из ваших благородных придворных.

Кэри… Это имя ни о чем мне не говорило. Значит, хорошего ждать не приходится. Должно быть, он слишком зауряден, чтобы я мог его вспомнить.

— Его выбрал мой отец! Более того, он еще приплатил ему! Отец хочет пристроить меня… С тех пор, как он заметил… или ему показалось… что у меня будет ребенок.

Ох.

Меня охватила печаль. Мне будет не хватать Марии. Да и этого ребенка я не смогу назвать своим… Какое расстройство.

— В общем, пришлось дать денег жениху, чтобы сделать меня благопристойной дамой. Отец стремится преуспеть на придворной службе, и ему не подобает иметь внука-бастарда. Никому не хочется прослыть королевским сводником, — язвительно рассмеялась она.

— Когда же произойдет сие событие? То есть венчание?

— На следующей неделе. В воскресенье.

Сегодня четверг. Следовательно, больше свиданий не будет…

— Роль жены совсем не так… не так ужасна, как вы опасаетесь, — заверил я.

— Уильям Кэри выглядит привлекательным кавалером, — произнесла она в ответ.

— Тогда вам повезло.

— Привлекательным и… уступчивым…

Внезапно я понял, на что она намекает. Сначала я почувствовал отвращение. Но оно быстро сменилось облегчением.

— В таком случае повезло мне, — заключил я.

Уилл:

Насколько мне известно, именно в том году появились на свет вы, Кэтрин. Что скажете на это?

Генрих VIII:

После рождения уродца Екатерина больше не могла зачать, несмотря на то что я продолжал исправно исполнять супружеские обязанности. Казалось, проклятым стало само ее чрево, извергнувшее монстра. Это случилось, когда королеве было всего тридцать три года. Сейчас ей исполнилось сорок… Как быстротечна пора женской плодовитости. Для Екатерины она закончилась навсегда. Впервые я увидел ее, когда она едва вступила в девический возраст. А теперь мне оставалось лишь созерцать ее увядание. Время пролетело слишком быстро.

XXXI

В год своего тридцатилетия я отправил Льву X «Assertio Septem Sacramentorum», и он одарил меня титулом «Защитника веры». Такое звание воодушевило меня, и мысли о нем неизменно улучшали мое настроение.

Но эта радость подобна бриллианту, сверкающему на темном бархате. Ведь в действительности благоволение ко мне Господа проявлялось мало, и постепенно я начал задумываться о том, приобщен ли Его Святейшество к Божьему промыслу. Вместо отрады одобрительная санкция Папы вызвала у меня сомнения в непогрешимом превосходстве самого папства.

Ибо я почти уверился в том, что Господь отвернулся от меня. Долгожданный наследник так и не появился, а лекари подтвердили то, чего я давно боялся: детей у Екатерины больше не будет. Я опустошил казну, однако Франция опять выскользнула у меня из рук. Лет десять назад мы разбили скоттов, но они вновь собрали войска… Боже мой, неужели без конца придется воевать с ними? Омрачилась моя собственная вера в величие Англии. Все мои планы заканчивались полным провалом. Очевидно, Всевышний не намерен способствовать моему благоденствию, а следовательно, и процветанию моего королевства, покуда я не искуплю неведомой вины перед Ним.

Но в чем я виноват? Что за ужасный грех я совершил, чтобы заслужить отлучение от Его милостей? Я покаялся в прелюбодействе. Однако (да не сочтут меня непочтительным) в Старом Завете Господь вроде бы благосклонно взирал на эту слабость. У Авраама, Иакова и Давида были наложницы, от коих они имели немало отпрысков. Меня всегда озадачивало, почему Бог разгневался на Давида, возжелавшего чужую жену Вирсавию, однако смирился с тем, что в старости его утешала Ависага. И мое несчастье происходило от сознания того, что я по неизвестным причинам отдалился от Создателя. В поисках непреднамеренного греха, за который приходилось столь дорого расплачиваться, я неустанно ворошил свое прошлое.

* * *

Однако и настоящее грозило тяжкими последствиями. Что предпринять, дабы исправить свое сложное положение? Нашей дочери Марии уже исполнилось девять лет. Она стала единственной моей отрадой! Училась девочка прекрасно, хорошо освоила латынь, испанский (на котором с ней говорила Екатерина) и французский. Больше всего ей нравились занятия музыкой, и ее успехи были многообещающими. Она росла кроткой и ласковой.

Уилл:

А выросла в ожесточенную мстительницу, от правления которой все мы теперь страдаем. Куда же делась ее прежняя кротость?

Генрих VIII:

При всей моей любви к дочери я был обязан заботиться о будущем своего народа. Мария после замужества будет подчиняться супругу. А ее приданым станет королевство…

Нет! Я не мог допустить такого унижения! Разве может Англия стать провинцией Священной Римской империи или Франции? От одной этой мысли у меня голова шла кругом! А если выдать Марию за менее родовитого человека, к примеру, подыскать жениха в одном из германских княжеств или мелких герцогств Италии? Но под силу ли ему управлять великим королевством? Вдруг он нанесет Англии непоправимый ущерб?

А если Марии отпущен недолгий век (меня терзало уже одно это предположение, но я должен учитывать такую возможность), то кто же будет следующим претендентом на трон?

Мой тринадцатилетний племянник из Шотландии Яков V, малыш Джейми? Я не доверял шотландцам.

У другой моей сестры, Марии, были две дочери и сын. Однако их отец — не королевской крови, так что неизбежно появятся другие охотники за английской короной.

Те, кто предъявит на нее права, будут иметь весьма отдаленное родство с королевским домом. Но сие, к удивлению и большой печали, вовсе не умеряет аппетит. Если забытый в веках предок был облечен высшей властью, то его далекий потомок без особых усилий воображал себя на троне.

Именно это вбил себе в голову Эдуард Стаффорд, герцог Бе-кингем, ведший свой род от шестого и младшего сына Эдуарда III. У нас с ним был общий прадед: Джон Бофор, сын четвертого сына Эдуарда III, Джона Гонта. Поэтому Стаффорд похвалялся, что в нем больше крови Плантагенетов, чем во мне.

Одной похвальбой дело не обошлось. Он связался с неким монахом-предсказателем, коему якобы открылось, что герцог «будет иметь все». И Бекингем заявил: «Если уж говорить о королевском достоинстве, то я являюсь очередным претендентом на корону». А самое удручающее, по его словам, то, что Господь явно наказывал меня (за что?), «лишая процветающего потомства посредством смерти сыновей».

После ареста Стаффорда пытали и сочли виновным в измене, а в итоге вскрылось его полнейшее вероломство. Он испросил у меня аудиенции, на которую намеревался принести кинжал, спрятав его в складках одежды. Бекингем собирался смиренно преклонить колени, а потом неожиданно вскочить и заколоть меня. Но предателю не представился случай «покончить с королем Генрихом так же, как отец хотел покончить с Ричардом III».

Уилл:

Бекингем не отличался большим умом, впрочем, глупостью страдали многие отпрыски именитых родов. Наверное, ему втемяшилось, что титулы и родство обеспечивают его особе своеобразную неприкосновенность — странная уверенность в свете того, что на памяти нынешнего поколения убили трех королей: Генриха VI, Эдуарда V и Ричарда III.

Генрих VIII:

У меня были и другие родственники, еще более дальние и весьма многочисленные в силу древности нашего рода. В общем, известных мне претендентов насчитывалось предостаточно.

Я не мог оставить трон только Марии. Лишь одна женщина в Англии царствовала с 1135 года самостоятельно — Матильда. Но ее кузен Стефан (а он состоял с Мод в таком же точно родстве, как Яков V с Марией) отобрал у нее корону в результате кровавой и разорительной гражданской войны. Такого я допустить не мог.

Если бы только у меня был наследник! Если бы…

Впрочем, сын-то у меня есть. Бесси родила мне здорового мальчика. Почему же я забыл о нем?

Потому что он незаконнорожденный. Да, я признал его, но бастарда лишали прав наследования.

Льющийся из окна солнечный свет разукрасил пол узорами. Я мерил шагами свой кабинет, ломая орнамент из теплых золотистых стрел. «Неужели это действительно помешает ему стать королем? — размышлял я. — Разве не известны истории подобные примеры?..»

Скажем, Маргарита Бофор вела свой род от внебрачного сына Джона Гонта. Ходили слухи, что Оуэн Тюдор так и не стал мужем королевы Екатерины. Однако меня не устраивали такие сравнения, поскольку они подрывали устои моих собственных прав на трон. Конечно, можно вспомнить и самого Вильгельма I Завоевателя, незаконного отпрыска нормандского герцога. Имелись также сомнения по поводу того, что Эдуард III был сыном Эдуарда II. Вероятнее всего, отцом его являлся Мортимер, любовник королевы Изабеллы. А Ричард III заявил, что его братец Эдуард IV, зачатый от любовника, появился на свет, когда праведный герцог Йорк сражался во Франции.

Пусть история свидетельствует против меня. Но мой сын — действительно мой! Всем это известно. Я не мог сделать его законнорожденным. Но даровать ему титулы, приобщить к высшей знати, дать соответствующее образование, подготовить его для царствования и назвать наследником в завещании — почему бы и нет? Ему всего шесть лет, времени вполне хватит на то, чтобы народ успел узнать и полюбить его, и когда придет срок…

Я остановился. Ответ, смутно маячивший передо мной, наконец был найден. Не идеальное решение, но выход. Я сделаю мальчика герцогом Ричмондом, а такой титул жаловали только принцам. Пора приблизить его ко двору. Довольно уже ему прятаться в тени.

Екатерина, разумеется, не обрадуется. Но ей придется признать, что это единственный способ защитить Марию от самозваных претендентов на ее трон. Наша дочь заслуживает лучшей участи.

Уилл:

Лучшей участи она, увы, так и не дождалась. Оправдались самые большие страхи Генриха. Испанский король Филипп II видел в Марии лишь удобную возможность сделать Англию испанской провинцией. Он женился на ней, притворяясь влюбленным; когда же она отказалась передать ему богатства своей страны и предоставить в его распоряжение флот, он бросил ее и вернулся в Испанию. Теперь она неустанно плачет и тоскует о нем. Несчастнейшая из женщин.

XXXII

Генрих VIII:

Нам предстояла обычная официальная церемония. Наряду с моим сыном титулы получат и другие родственники: мой кузен Генри Куртене станет маркизом Эксетером; мой племянник Генри Брэндон, девятилетний сын Чарлза и Марии, — графом Линкольном. Я также сделаю Генри Клиффорда графом Камберлендом, сэра Роберта Рэдклиффа — виконтом Фицуолтером, а Томаса Болейна — виконтом Рочфордом. (Завистники посмеивались над последним назначением, полагая, что оно получено благодаря заслугам Марии Болейн. Это совершенно несправедливо — сэр Томас верно служил мне и достиг успеха во многих деликатных миссиях.)

Уилл:

При всех его дипломатических талантах он не сумел бы стать избранником, способным достойно представить Клименту вашу просьбу об аннулировании брака! Временами Генрих проявлял редкостное непонимание, и сэр Томас Болейн — великолепный тому пример. Именно ради титулов этот отъявленный придворный льстец стремился повыгоднее продать своих детей.

Генрих VIII:

Церемония состоялась в июне 1525 года в Хэмптон-корте, парадном дворце Уолси. Да, его строительство наконец завершилось. Кардинальские владения раскинулись на речных берегах, в двадцати милях от Лондона выше по течению — то есть в шести часах доброй верховой прогулки. Темза там любезно сужалась до спокойного потока, который мало зависел от морских приливов и отливов. И окрестности выглядели весьма живописно: зеленые луга, рощицы и цветущие кустарники. Воздух казался прозрачным и чистым… будто в Эдеме.

Дворцовые стены были видны с воды. Сложенные из красного кирпича, они ярко пламенели под лучами утреннего солнца. Хэмптон-корт возвышался на некотором расстоянии от пристани. Но стоило сойти на берег и подняться по крутой аллее, как взору представало великолепное здание затейливой симметричной архитектуры, окруженное широким рвом, воды которого игриво поблескивали. В сущности, ров служил лишь украшением — Хэмптон-корт не выдержал бы осады. Он предназначался для увеселения и услады чувств, и в сравнении с ним любые дворцы, даже самые роскошные, выглядели мрачными и унылыми.

Уилл:

Французы, разумеется, уже давно возводили просторные и изысканные замки, называемые шато. Им надоели тесные сырые крепости прошлых веков, где красотой и удобствами можно было наслаждаться лишь ценой потери безопасности. Екатерина оказалась права в своих подозрениях — Уолси был скорее французом, чем англичанином.

Генрих VIII:

Я никогда особо не интересовался строительством, хотя, как ни странно, любил проектировать корабли. Но, поднимаясь по широкой, радующей взор и, безусловно, уязвимой для нападения аллее к Хэмптон-корту, я вдруг испытал необычайное волнение. И оно вылилось в желание — более того, в осознание крайней необходимости — создать новый дворец, самому руководить чертежными работами… чтобы он прославил меня на суше, так же как «Большой Гарри» на море. И тут же нашлось название: «Идеал».

Я грезил наяву, но меня вывели из задумчивости картины и звуки окружающей действительности. Перед нами появились ряды домочадцев Уолси, их алые, отделанные золотом ливреи сверкали на солнце. Мы проходили мимо идеально ровной вереницы слуг — все они казались одного роста. (Я понял, что Уолси лакеев подбирает по росту, а советников — по уму, вне зависимости от внешнего вида последних. Восхитительно качественное разделение.) За ними следовали трубачи, их серебристые трубы сияли в ярких лучах утреннего светила. Прозвучали фанфары. Я придержал лошадь в ожидании продолжения церемонии приветствия.

Долго ждать не пришлось. Уолси умел рассчитывать время, и задолго до того, как он проехал под аркой великолепных въездных ворот, я услышал хруст гравия под копытами его осла.

И вот в арочном проеме возникла фигура в алой атласной мантии, которая блестела пуще серебряных труб. Уолси всегда умудрялся произвести впечатление и с первого взгляда сражал наповал. Однако сейчас его старания пропали даром. Все равно он выглядел толстым и старым. И необъятные полотнища красного атласа еще больше подчеркивали его физические недостатки, делая беднягу похожим на репу, по-дурацки разукрашенную лентами.

Уилл:

Генрих, постарев и разжирев, ловко маскировал грузную фигуру под складками расшитого золотом и усыпанного драгоценностями бархата. Плечи короля выглядели значительно шире за счет хитроумно скроенных камзолов, а напоказ он выставлял по-прежнему стройные ноги в обтягивающих чулках. Да уж, Гарри знал, как показать себя с лучшей стороны, превратив телесные изъяны в зрелище триумфального торжества.

Генрих VIII:

Он спешился, неуклюже соскользнув со своего ишака, как мешок с мукой, и медленно побрел, переваливаясь, будто утка, мне навстречу.

— Ваше величество, — сказал он, низко кланяясь (насколько позволяло пузо), — Хэмптон-корт в вашем распоряжении.

Уолси выпрямился и улыбнулся. Я приветливо кивнул в ответ. Все происходило согласно протоколу. Я сделал знак моим людям, собираясь отдать приказ. Но не успел и рта раскрыть, как Уолси вдруг вскинул руки — огромные, белые, будто рыбье брюхо.

— Нет, ваше величество. Мои слова не просто любезность, а истинная правда. Хэмптон-корт принадлежит вам.

Он начал рыться в складках своего наряда, соперничающего в блеске с солнечными лучами, и вытащил свиток.

— Он ваш, ваше величество.

Подойдя ко мне, кардинал размашистым жестом вложил бумагу в мою руку.

Это оказалась дарственная на Хэмптон-корт. Составленная по всем законам и заверенная двумя нотариусами, она гласила, что сие владение передается в дар суверену владельца.

Я огляделся. Все это — в дар? Набирающее силу солнце ярко освещало новенькую кладку красных кирпичных стен, и они уже начинали отдавать его жар, пламенея на фоне чистого июньского неба. За ними возвышались двухэтажные здания, окружавшие два внутренних двора. Великолепный шедевр. Как же Уолси решился отдать его?

Меня охватило странное смущение. Отказ выглядел бы оскорблением, а согласие могло доставить Уолси страшные мучения.

Стараясь придумать приемлемый ответ, я вскинул голову и прищурился, разглядывая небесную синеву. Но взгляд мой наткнулся на затейливо украшенные дымоходы… Соблазн был велик. Как же мне хотелось владеть этим замком!

— Благодарю вас, Уолси, — услышал я свой голос. — Мы принимаем ваш дар с огромной благодарностью.

Он смотрел на меня все с тем же преданным выражением, и мое восхищение кардиналом тут же выросло десятикратно. Превосходнейший мастер лицедейства!

Уилл:

Крайне неудачный пример для Генриха, и еще хуже, что он восторгался им. В то время, когда королю подарили Хэмптон-корт, лицо его еще было подобно чистому зеркалу; все читали по нему отражения тех мыслей, что приходили Гарри в голову. Всего за несколько лет, однако, он превратился в человека, способного сказать: «Трое могут сохранить тайну, если двоих нет в живых. Если мне покажется, что моя шляпа узнала мои мысли, я брошу ее в огонь». К концу жизни он мог провести приятный вечер с женой, только что подписав приказ о ее завтрашнем аресте. Уолси дал ему первые уроки в искусстве изощренного обмана и притворства — и, как обычно, Генрих быстро превзошел своего учителя.

Генрих VIII:

Я засунул свиток дарственной за пояс.

— Итак, проводите же нас, — небрежно произнес я, словно не произошло ничего особенного, словно сердце мое не забилось, а душа не возликовала при мысли об обладании Хэмптон-кортом.

— Разумеется.

Уолси вновь отвесил поклон и, взобравшись на осла, пригласил нас проследовать за ним во внутренний двор.

Мне не терпелось узнать, что же скрывается за грандиозной надвратной башней. И я не разочаровался, увидев квадратный обширный газон с идеально подстриженной травой и двухэтажные здания из того же красного кирпича, с большими окнами и красивой отделкой. С верхнего этажа, вероятно, открывается отличный вид на окрестные луга и Темзу. А когда солнце начинает клониться к закату…

Я замечтался, а тем временем моя лошадь встала как вкопанная. Я тронул поводья. Уолси уже поднялся на специально построенное возвышение в дальнем конце двора. Там будет происходить инвеститура. А перед помостом на траве расположатся зрители. «И вероятно, вытопчут ее», — вдруг огорченно подумал я. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то испортил совершенство моих новых владений.

Мы с Екатериной поднялись на помост. Присутствие на этой церемонии не доставляло ей радости, но оно было необходимо для придания полной силы предстоящим пожалованиям. В противном случае заговорщики могли заявить о несогласии королевы и, объединившись под таким предлогом, спровоцировать мятеж. Екатерина вняла голосу разума, она все поняла и оценила грозящую ее ребенку опасность, которую я стремился предотвратить.

Уилл:

Екатерина любила вас, глупый слепец, — единственная из ваших жен! Она согласилась бы выйти при народе обнаженной, если бы вы приказали!

Генрих VIII:

Уолси, в очередной раз проявив хороший вкус, приказал застелить грубо сколоченный из досок помост турецкими коврами. Для меня поставили великолепное кресло, дабы придать особую важность церемонии раздачи королевских почестей. Уолси подумал обо всем. С другой стороны, разве не за это я возвеличил его?

Все заняли положенные места. Приближался полдень, солнце стояло высоко. Приятное тепло раннего утра сменилось нещадной жарой. Я с тоской глянул на полоску прохладной зеленой травы в тенистой части двора. Где же мой сын?

Трубачи вновь подали сигнал. Мальчик вышел из-под арки и в одиночестве поднялся на помост. Облаченный в нарядный бархатный костюм, он выглядел очень серьезным для своих шести лет. Лицо его покрывала матовая бледность. Он шел, не сводя с меня напряженного взгляда, и когда приблизился, я заметил на лбу его поблескивающие бисеринки пота. Бедный ребенок спарился в своем плотном камзоле. И вдобавок ему было страшно. Так же и я в далеком детстве вспотел, когда шел к своему отцу по сырому залу Вестминстера. Мне вдруг живо вспомнились собственные ощущения, тяжесть меча на моих детских плечах, испуг при виде пустых, безучастных отцовских глаз…

Но я же не похож на своего отца! Безусловно, мальчик мог не бояться меня. К тому же такой красивый! Мое сердце радостно трепетало, когда я смотрел на него — воплощение всего, что я желал бы видеть в наследнике. Он даже был рыжеволос — фамильная черта Тюдоров.

Я даровал ему титулы графа Ноттингема и Сомерсета и герцога Ричмонда. Екатерина тем временем выказывала большое смятение. Она сидела рядом со мной и нашей дочерью Марией, которая разглядывала мальчика с откровенным любопытством. Затем он занял новое почетное место по соседству с двумя другими герцогами нашего королевства — Говардом и Брэндоном. Фицрой теперь возвысился над ними, поскольку титул герцога Ричмонда приравнивал его к королевскому роду. Моя сестра Мария, жена Брэндона, положила руку на плечо новоявленного герцога. Она по-прежнему прекрасно выглядела и имела довольный вид любимого и любящего человека. Значит, она счастлива с Брэндоном. Отлично.

В первых рядах придворных, как я мельком заметил, стояла Бесси Блаунт-Тейлбойс, явно наслаждаясь торжественным моментом. Она радовалась за сына — нашего сына. Моя бывшая фаворитка была все так же привлекательна, и ее белокурые локоны подчеркивали здоровый цвет лица. Я задержал на ней взгляд и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Между нами не было любви, совсем не было. Как же нам удалось зачать здорового ребенка? Чудеса!

Церемония продолжалась. Генри Брэндону, моему девятилетнему племяннику, предназначался титул графа Линкольна. Он был крупным, шумливым и нескладным, весь в отца. Я то и дело посматривал на своего сына, такого спокойного, серьезного… Он так отличался от всех прочих… Нет, Генри Брэндон совсем другой, хотя они кузены.

Затем настал черед Генри Куртене, моего двоюродного брата, графа Девона. Я пожаловал ему более высокий титул маркиза Эксетера. По правде говоря, порой у меня возникали сомнения в преданности его семейства. Но сам он был бесхитростен и страстно желал наладить дружеские отношения. Я помню его ясные голубые глаза; казалось, они смотрели прямо мне в душу, когда я произносил формулу, возвышавшую его статус. Их голубизна вызывала в памяти выцветшую синюю материю, и в них не было и намека на злой умысел. Мне придется припомнить его взгляд позже, это будет частенько нарушать мой сон, когда выяснится, что Генри стал изменником. Мне часто снилось, как он смотрит на меня, а с неба струится полдневный жар и ручейки пота стекают по моему лбу. Его же лицо выглядело столь чистым, а сам он казался таким хладнокровным, как будто был выходцем из северной Ultima Thule[62].

Мне захотелось поскорее закончить всю эту церемонию. Жара и пробудившийся голод уже изрядно раздражали меня. Должен признаться, что мне не терпелось приступить к роскошному обеду, который наверняка устроил для нас Уолси. О его пирах ходили легенды, и с каждой новой торжественной трапезой он стремился превзойти самое себя. А самое главное — в зале будет прохладно. Солнце пылало над головой раскаленным шаром.

Терпеть осталось недолго. Генри, лорд Клиффорд, стал графом Камберлендом. Сэр Томас Маннерс, лорд Руз, — графом Ратлендом. Напоследок предстояло объявить титулованных особ низших рангов: Роберта Рэдклифа ждал титул виконта Фицуолтера, а сэра Томаса Болейна — виконта Рочфорда. Когда вперед вышел сэр Томас, я почувствовал лишь огромное облегчение оттого, что церемония пожалования подошла к концу. Пока он шествовал по ковровой дорожке, я глянул на его семейство, собравшееся на помосте.

И тогда я увидел ее. Анну.

Она стояла чуть в стороне от своей матери и сестры Марии. Лиф ее желтого атласного платья скрывался под волнами темных волос — густых, блестящих и (как я почему-то вообразил) источающих свежий аромат.

Стройная изящная фигура, длинное и узкое лицо с незатейливыми чертами. Не красавица. Это признавалось во всех написанных позже посольских депешах, во всех посланиях недоумевающих очевидцев. В ее облике не было ничего общего с красотой, каковую я привык замечать в придворных дамах, она совершенно не походила на милых пухлых фрейлин, кои дарили усладу нашим досугам. Впервые заметив эту смуглую и странную дикарку, я удивился ее пристальному взору и строго посмотрел на нее. Но она не опустила глаз, как полагается королевской подданной. В них сквозило странное злорадство. Меня пробрал безотчетный страх, хотя к нему примешивалось и нечто иное…

Вынужденный вернуться к своим обязанностям, я произнес слова, сделавшие виконтом ее отца. Церемония завершилась, и все наконец отправились в Большой зал на торжественное пиршество.

Екатерина не произнесла ни слова и старалась не смотреть на меня. Я понимал, что она чувствует себя оскорбленной… но приходилось мириться с действительностью. Я коснулся ее плеча. Она так резко отпрянула, словно к ней приблизился прокаженный. Мария пританцовывала вокруг, воодушевленная предстоящим праздничным весельем. Ее никоим образом не волновала судьба герцога Ричмонда.

Возглавляя шествие, Уолси привел гостей к массивным дверям, распахнул их и отступил в сторону, желая насладиться ожидаемыми вздохами восхищения.

И он не был разочарован, ибо мы единодушно выразили свой восторг. На покрытых роскошными скатертями столах, за которыми могли разместиться около трех сотен человек, поблескивали золотые блюда и серебряные приборы. Особый, стоящий отдельно стол накрыли для королевской четы и тех дворян, которых пожаловали сегодня новыми титулами. Уолси тактично усадил моего сына подальше от Екатерины и Марии.

Я надеялся, что сын будет сидеть рядом со мной, поскольку хотел поговорить с ним и получше узнать его. Бесси отвели место за «обычным» столом. Возникла щекотливая ситуация. Леди Тейлбойс приходилась матерью главной титулованной особе сегодняшней церемонии, но не являлась моей женой — более того, она была супругой одного из моих подданных. Однако в данном случае Уолси строго следовал придворному этикету.

Генри Фицрой оказался умным мальчиком. Несмотря на легкое смущение, он отвечал на мои вопросы, но сам не стремился к разговору, в отличие от моего племянника Брэндона. Тот громогласно нес белиберду и накладывал себе блюда, не дожидаясь, пока их ему предложат.

Зал заполнился гулом возбужденных голосов. В благословенной сумрачной прохладе этот шум действовал на меня раздражающе. Я окинул взглядом ближайшее окружение. Мне не пришлось развлекать разговорами Екатерину, поскольку она явно не желала беседовать со мной. Королева сидела, опустив глаза, и выбирала изысканные яства со своей тарелки. Прошедшая церемония обидела и озадачила ее. Я понимал это, однако что же еще нам оставалось делать?

Ради спасения от летней жары окна закрыли ставнями, поэтому в зале создалась странная атмосфера безвременья, которое мы изредка ощущаем… Порой, пробуждаясь от долгого сна, мы в недоумении спрашиваем себя: «Какой нынче день? Где я? Сколько мне лет?» За стенами жарило июньское солнце, однако в зале царила прохлада, и ясный солнечный свет сменился таинственным полумраком; я был женат, но сидевшего рядом со мной сына родила другая женщина, а сам я влюбился в дочь Томаса Болейна…

Да. Я понял, что должен завоевать ее. Как странно, учитывая, что мы с ней не перемолвились ни единым словом. А ведь я всегда считал себя осторожным человеком и редко принимал решения без долгих размышлений и серьезных оснований. (Впрочем, я много тогда передумал!) Однако сейчас сомнения не донимали меня: я пылал чувствами к Анне Болейн и мне до смерти хотелось овладеть ею.

Как я прежде насмехался над любовью и влюбленными! Я ничегошеньки не понимал в науке нежной страсти. К Екатерине я испытывал уважение и относился к ней с учтивым вниманием; игривая привязанность и вожделение свели меня с Бесси; перед матерью я благоговейно трепетал. Но о любовном безумии я не знал ничего.

Мне необходимо познакомиться с Анной. Где же она? Она должна быть в зале! Но за каким столом? Так, столы пора убирать.

Я встал и сообщил о своем желании. Уолси пытался возразить, заявив, что еще не подавали десерт. А после этого запланированы состязания и…

— Только не днем, — оборвал его я. — В жару такое зрелище вряд ли будет выглядеть пристойно.

Я окинул взглядом гостей; где же она?

— Я желаю танцевать… — повелительно прибавил я.

Да, надо устроить танцы. Тогда я смогу познакомиться с ней!

— Ваше величество… я отпустил своих менестрелей, у меня сейчас нет музыкантов…

Уолси совсем растерялся. Я рассмеялся. Рассмеялся так громко, что все взгляды обратились на меня.

— Тогда будем плясать без музыки! — воскликнул я.

Какая разница? Мне просто необходимо найти ее, и во время этих поисков я вполне обойдусь без музыкального сопровождения.

— Но позвольте…

— Уолси, распорядитесь убрать столы. Слишком обильное угощение может вызвать дурное самочувствие, когда мы выйдем из зала на солнце.

Я надеялся, что мое замечание прозвучало вполне логично.

— Да, да, безусловно.

Он поспешил исполнить приказ.

И вот столы убрали, гости разбрелись по залу, обсуждая далеко не в последнюю очередь странное поведение короля, сначала одарившего титулами своего бастарда, а потом прервавшего праздничное пиршество.

Анна словно испарилась. Среди дам не было ни одной темноволосой, в запомнившимся мне ярком желтом платье. Мой взгляд издалека выхватывал желтые дамские сумочки, шали и бархотки. Желтизна мельтешила у меня перед глазами, словно множество легкокрылых порхающих бабочек. Все совершенно напрасно.

Меня охватила досада, все вдруг опротивело, и мне захотелось уйти. К тому же в Большом зале стало ужасно душно. Слишком низкие потолки словно давили на меня. Да и окна пропускали совсем мало света. Это предназначенное для веселья помещение скорее напоминало мрачную исповедальню!

Мне отчаянно захотелось глотнуть свежего воздуха, увидеть солнечный свет! О чем, интересно, думал Уолси, когда строил этот мрачный каземат? Может, вспомнил о своем аскетическом духовном прошлом? Я протолкался к боковым дверям и распахнул их. Зной хлынул внутрь, он накинулся на меня, словно ожившее чудище. Такому пеклу удивились бы даже в Святой земле. Горячая волна, не сравнимая с легкой духотой приемного зала, накрыла меня с головой.

И вдруг я заметил в саду парочку. Увидел стройную фигуру в желтом платье. Анна! Она держала за руки высокого застенчивого юношу, а потом подалась вперед, чтобы поцеловать его. Они стояли перед цветником, и вокруг них повсюду желтели цветы. Желтое платье, желтое раскаленное солнце, а прямо у моих ног — желтая россыпь одуванчиков. В сердцах я захлопнул дверь.

Уолси направился ко мне, зажав в руке желтоватую бумагу.

— Я подумал, что вам захочется прочесть…

— Нет! — вскричал я, вырывая свиток из его рук.

Он отступил и огорченно произнес:

— Но там описана предыстория Хэмптон-корта начиная с тех времен, когда эти земли принадлежали рыцарям госпитальерам и здесь находилась община их ордена…

Бедняга! Он сделал мне щедрый подарок, а я так пренебрежительно принял его. Я вернул ему документ.

— Позже, вероятно…

Я вновь распахнул двери, и меня окутал палящий зной чужедальнего юга. Шагах в пятидесяти от меня зеленел в жарком мареве сад. Там по-прежнему стояла одетая в желтое особа, но она больше не целовала высокого юношу; теперь он обнимал ее. Они замерли, как каменное изваяние, лишь воздух колыхался вокруг них.

— Кто это там? — небрежно спросил я, словно впервые увидел их.

— Анна Болейн, ваше величество, — сообщил Уолси. — И Генри Перси. Молодой Перси, наследник графа Нортумберленда. Ладный парень, он служит у меня. Отец отправил его набираться ума-разума. Генри помолвлен с дочерью Болейна… простите, сир, виконта Рочфорда. Об обручении будет объявлено, когда отец Перси прибудет в наши края. Вы же понимаете, как труден путь из пограничных графств…

— Я запрещаю! — как во сне, услышал я собственный голос.

Уолси недоумевающе смотрел на меня.

— Я сказал, что запрещаю этот брак! Он невозможен!

— Но, ваше величество, они уже…

— Ничего не желаю знать!

Ах, как я пожалел впоследствии, что не позволил ему договорить ту важную фразу!

— Я уже сказал, что не дам разрешения на этот брак! Он… недопустим.

— Ваше величество… что же я скажу Перси?

Парочка по-прежнему обнималась в саду. Теперь он играл локонами Анны. Его глупая физиономия расплывалась в самодовольной ухмылке. Он усмехался? Вот как? Одуряющий жар застилал мне глаза.

— О чем вы, Уолси? Вспомните, с какой легкостью вы разговариваете с королями, императорами и даже с Папой Римским! — опять громогласно рассмеялся я. — Неужели вам не придумать, что сказать какому-то, э-э… — я лихорадочно подыскивал сравнение для юного Перси, — глупому, долговязому, как аист, голенастому птенцу?

Захлопнув дверь, я избавил себя от немыслимого пекла и ненавистного зрелища. Уолси пребывал в замешательстве.

— Он всего лишь глупый юнец! Вы боитесь мальчишек? — подначивал я прелата. — А что бы вы делали, если бы вас выбрали Папой?

— Хорошо, ваше величество. Я сообщу ему.

Вокруг меня теснилась толпа. Назойливое внимание внутри и пытка снаружи. Пора бежать. Стены зала тисками сжимали мне грудь, потолок придавливал к земле.

— Я прикажу снести это вместилище сумрачной духоты, — бездумно заявил я, — и выстроить на его месте новый, просторный и светлый Большой зал.

Уолси выглядел совсем несчастным. Должно быть, сообразить не мог, в чем же он просчитался.

Сам не свой от возбуждения, я вытащил дарственную на Хэмптон-корт.

— Благодарю вас за подарок, — сказал я. — Но вы можете оставаться в нем пожизненно. Он по-прежнему в вашем распоряжении.

Кардинал напоминал больного бычка, избавленного от страшной участи на пороге скотобойни. (Почему-то в тот день мне на ум приходили сравнения только из царства животных!) Он сделал щедрый жест, должным образом все оформил, однако не предполагал, что придется так расплачиваться.

— Благодарю вас, ваше величество, — отвесил низкий поклон Уолси.

— Так покончите с этой помолвкой, — бросил я напоследок, решительно направившись к выходу.

Проезжая верхом по двору к реке, где ждал королевский баркас, я заметил кайму цветущих желтых бархатцев, и это вызвало у меня досаду. Мы отчалили, и всю дорогу до Лондона с берега посмеивались надо мной золотистые лютики, весело и нагло покачивая своими головками под солнцем нового лета.

* * *

Прошел месяц. Уолси ничего не докладывал мне о порученном деле, и я не встречался ни с новоявленным виконтом Рочфордом, ни с его дочерью. Обычно в середине лета я проводил рыцарские турниры и борцовские состязания, однако на сей раз они не привлекали меня. Вместо этого я погрузился в мрачное уныние и принялся копаться в потемках собственной души.

«Мне тридцать пять лет, — думал я. — В этом возрасте отец уже одержал ряд доблестных побед и взошел на трон. Он покончил с войнами. У него родились сыновья и дочь. Он подавил мятежи и уничтожил самозванцев. А что сделал я? Вспомнят ли потомки меня добрым словом? Описывая мою жизнь, хронисты укажут лишь одно: он унаследовал трон от своего отца, Генриха VII…»

Я чувствовал себя беспомощным узником, рожденным в этот мир против собственной воли. Конечно, я мог устраивать пышные торжества, командовать армиями, повелевать людьми, возвышать и низвергать их… и тем не менее оставался пленником естественных потребностей. Чего стоила одна моя бездетная супружеская жизнь! Может, отец стыдился бы меня? А как бы он сам поступил в моем положении? Хотя для него это было бы невероятно! Но мне так захотелось поговорить, посоветоваться с ним…

На смену этим безотрадным размышлениям приходило острое желание видеть госпожу Болейн. Непрестанно я вспоминал, как она стояла на помосте у замка (меня не волновало то, что я видел ее в саду с Перси), и в результате ее образ начал выцветать, словно наряд, слишком долго висевший на солнце. Я так долго думал о ней, что не мог больше мысленно представить желанный облик.

Очевидно, необходимо увидеть Анну еще раз. Ради чего? Этим вопросом я не озадачивался. Ради того, чтобы потускнело очередное воспоминание? Нет. Это я знал наверняка. Уж если я увижу ее вновь, то это будет не ради мимолетной встречи, но ради… ради чего?

* * *

Я послал за Уолси. Его сдержанные дипломатические сводки текли в мой кабинет нескончаемым потоком, но в них не упоминалось о моем тайном поручении. Он ведь понял мое указание. Неужели ему не удалось выполнить его?

Кардинал прибыл точно к назначенному часу. Как обычно, идеально причесан, одет и надушен. Добираясь до моего кабинета, он успел избавиться от армии вездесущих слуг, коих сам имел множество.

— Ваше величество, — почтительно произнес он с традиционно низким поклоном.

Выпрямившись, кардинал внимательно взглянул на меня, видимо ожидая вопросов о положении дел Франциска, Карла или Папы.

— Генри Перси… — начал я и смущенно умолк.

Мне не хотелось, чтобы Уолси догадался, как важно для меня это дело.

— Помнится, мы говорили с вами о плачевной связи сына графа Нортумберленда и дочери виконта Рочфорда… — небрежно продолжил я. — Полагаю, вы все уладили. Я же поручил вам разобраться с этим.

Он с многозначительным видом подошел ближе — на редкость проворно для его комплекции — и доверительно сообщил:

— Да, все исполнено. Несмотря на то что финал протекал весьма бурно. Я вызвал к себе молодого Перси и сообщил, как он неподобающе себя ведет, путаясь с такой глупой простушкой, как госпожа Болейн…

Тяжело отдуваясь, прелат нависал надо мной. Неужели я, не поморщившись, проглотил то, что он сказал? Как у него язык повернулся назвать Анну глупой простушкой! Однако я заметил, что кардинал не сводит с меня глаз.

— …без дозволения своего батюшки. Я заявил… — тут он вытянулся в полный рост, надувшись, как свиной бурдюк, — вот что: «Ваш отец будет страшно разгневан, поскольку он, как мне известно, уже сговорился о другой, гораздо более подходящей для вас помолвке». Тут парень побледнел и смутился, как ребенок… Ваше величество, вам дурно?

Уолси озабоченно бросился ко мне, но я, невзирая на головокружение, сумел дойти до ближайшего кресла и опустился в него.

— Нет… Прошу вас, продолжайте, — отрывисто проронил я.

— Да, да. Мне пришлось пристыдить его, но в конце концов он признал мою правоту. Пришлось даже пустить в ход угрозы. Он сказал, что они с леди Болейн… минутку, лучше я точно воспроизведу его слова: «Наш роман зашел столь далеко и о нем знало так много достойных свидетелей, что я не представляю, как можно теперь отказаться от нее, не погрешив против совести». На что я возразил…

Неужели он овладел ею? Не этот ли грех Уолси имел в виду? Я с силой вцепился в резные подлокотники, и их острые завитушки больно впились мне в пальцы.

— …«Вам, безусловно, известно, что мы с королем легко справимся с таким мелким делом. Ведь нам приходилось вести переговоры с императором и составлять документы…»

— Понятно, Уолси. Ближе к делу…

Он явно расстроился, что ему не дали напомнить о своих дипломатических победах. Но я, в отличие от бедняги Перси, мог запретить Уолси пускаться в бесконечные похвальбы. На мгновение я даже посочувствовал юнцу.

— Генри распустил нюни. Заявил, что любит простушку. Утомительное поручение, ваше величество. Он продолжал нудить о любви и готовности во что бы то ни стало жениться на своей избраннице. Пришлось послать за его отцом. Вот так-то! — Он усмехнулся, потерев рукой щеку. — И этого оказалось достаточно! Граф прибыл из Нортумберленда и отчехвостил отпрыска прямо в моем присутствии. Не вспомню точно всех выражений, но, главное, он пригрозил лишить сынка наследства, ежели тот будет настаивать на таком мезальянсе. Он называл Генри «заносчивым, самонадеянным и наглым распутником», который «злоупотребляет собственным положением»… и тому подобное.

— Но что же далее?

— Да ничего особенного, отец забрал его домой, — сказал Уолси, пожав плечами.

Он прошел в дальний конец кабинета, но уходить не собирался и взял грушу из серебряной вазы с фруктами. Смачно надкусив сочную мякоть, кардинал вернулся на место с самодовольной улыбкой. Грушевый сок вытекал из правого уголка его рта и струился по подбородку.

— Госпожа Болейн, — продолжил он, чавкая переспелым плодом и проглатывая слоги, — жутко разозлилась. После отъезда Перси она позволила себе закатить несколько неподобающе бурных сцен, показав свой дикий нрав. Посему я приказал ей покинуть двор. — Он изящно положил огрызок на серебряное блюдо. — И отослал домой. В Хевер.

Анна уехала! Ее здесь нет!

— Понятно, — пробурчал я.

— Она угрожала мне, — усмехнулся Уолси. — Извергая проклятия, заявила, что если когда-нибудь я окажусь в ее власти, то она сумеет отомстить. Какое дитя! — Он вдруг умолк, явно встревожившись. — Ваше величество! Не правда ли, смешно подумать, что какой-то соплячке взбрело в голову говорить…

— Да, да! — резко прервал его я. — Очень смешно!

Что она за женщина? Я уже понял, что госпожа Болейн не ребенок.

— Забавно… — повторил я, поднимаясь с кресла и не зная, что еще сказать.

Почему-то мне вдруг стало важно, чтобы Уолси ничего не узнал, чтобы он ничего не заподозрил…

— Вы отлично справились с моим поручением. Я благодарю вас. А теперь обсудим письма венецианских купцов…

После его ухода я начал бродить по комнатам. Анна в Хевере. Хевер находился в наших охотничьих угодьях, в дне езды от Лондона. Я поеду туда. Завтра! Нет, надо хорошенько подготовиться. Тогда послезавтра.

Не смея прекословить, Уолси не сообщил мне последней подробности, о которой я узнал много позже: Анна проклинала меня так же, как кардинала. Она испытывала к нам одинаковую ненависть.

XXXIII

Обычно, отправляясь на охоту, я брал с собой несколько слуг. Но в тот раз решил отказаться от большой свиты и взять только Уильяма Комптона и двух грумов. Желая, чтобы все прошло хорошо, я загодя — на целый день раньше выезда — распорядился на конюшне насчет лошадей и снаряжения.

Утром я проснулся задолго до рассвета. Лежа в кровати и глядя на светлеющее небо, я возблагодарил Господа за то, что Он послал нам ясный день. Я лежал и думал об одном: «Сегодня я увижу ее. Сегодня поговорю с ней. Сегодня привезу ее обратно».

Я не размышлял о том, что скажу Анне, не заучивал фраз. Обычно дар слова не покидал меня, при случае я всегда находил нужные выражения и не любил заранее готовить речи, поскольку они могли оказаться неуместными. Я представлял себе лицо Анны, когда она узнает, что ее приглашают ко двору. Как она будет рада! А потом… по возвращении… она станет моей любовницей. Ее черные волосы раскинутся на подушке, и я зароюсь в них лицом… Радость бушевала в моем сердце. Матерь Божия, когда же взойдет ленивое солнце? Я не смел подниматься раньше времени, боясь разбудить Генри Норриса, слугу, спавшего на тюфяке за моей кроватью. Моя постель будто держала меня в плену.

Наконец пробило шесть. В этот час, как обычно, появились камердинеры, чтобы развести огонь. Затем пришли гардеробмейстеры и принесли мою одежду, должным образом согретую. Норрис зашевелился на своем тюфяке и, поднявшись, сонно побрел к двери. Новый день вступал в свои права.

К восьми часам, после завтрака, я уже был в седле. Меня сопровождали Комптон и два грума. Мы рано выехали, однако прибудем в Хевер только во второй половине дня. А по пути придется сделать остановку и для вида поохотиться, что может досадно задержать нас.

Несмотря на июль, день обещал быть прохладным. Над нами сияло безоблачное небо, под легким ветерком волновались травы и трепетала листва могучих дубов.

Какой свежестью дышало все кругом! Обильные дожди последних двух недель оживили поля и рощи, подарив им вторую весну. Зеленела густая трава, солнце с трудом пробивалось сквозь многослойные кроны больших деревьев, его лучам удавалось лишь окрасить их в изумрудный цвет. В лесу стоял влажный туман, а когда мы скакали по лугам, его сменяла ясная прохлада.

И вот я поднялся на холм над Хеверским замком и глянул на него сверху. От замка в нем было одно название, на самом деле моему взору открывался укрепленный, но небольшой манор. Его окружал ров шириной футов в десять, который подпитывала речка. Вода журчала и поблескивала на солнце. В поместье я никого не увидел. Может, хозяева уехали? Я помолился, чтобы это было не так. Но по мере приближения к особняку я все больше падал духом. Дом выглядел совершенно нежилым. Видно, зря я проделал этот путь. Однако предварительное уведомление о визите короля повлекло бы за собой званый прием и прочие нежелательные церемонии.

Подъездной мост был опущен. Проехав под аркой, мы попали в пустой, вымощенный булыжником двор.

Я пригляделся к окнам. За стеклами не наблюдалось никакого движения. Из открытой боковой двери появился большой серо-рыжий пятнистый кот и неторопливо прошествовал вдоль стены. Мы оказались в затруднительном положении. Наши лошади били копытами и беспокойно прохаживались по каменной вымостке, поднимая изрядный шум. Но он, похоже, никого не обеспокоил.

— Комптон, — наконец велел я, — выясните, дома ли виконт Рочфорд.

Я понимал, однако, что если бы он был дома, то уже давно выскочил бы во двор с бурными изъявлениями радости по поводу нашего приезда. Уильям спешился и постучал в щербатую дверь главного входа. Дверной молоток издал печальный звук, но открывать не спешили. Повернувшись ко мне, слуга беспомощно развел руками и направился к своему коню. Тут дверь со скрипом отворилась. Оттуда выглянула старуха. Комптон живо подскочил к ней.

— Его величество король приехал повидать виконта Рочфорда, — важно произнес он.

Женщина выглядела смущенной.

— Но… он не знал…

Я двинул вперед свою лошадь.

— Разумеется, не знал, — сказал я. — Мы заехали случайно. Я охотился поблизости, и мне взбрело в голову повидать виконта. Дома ли ваш господин?

— Нет. Он… он… отправился в Грумбридж проверить аренду летних домов. Говорил, что вернется к вечеру.

Я бросил взгляд на солнце. Оно уже давно клонилось к закату.

— Мы подождем его, — коротко объявил я.

Женщина, видимо, огорчилась еще больше.

— Но, ваша милость, тут у нас ничего…

Я слез с коня и направился к охраняемой ею двери.

— А мне ничего и не требуется, — успокоил я служанку, — ничего, за исключением места для легкой передышки и, возможно, глотка эля перед возвращением в Лондон.

Отступив в сторону, она пропустила нас в прохладный полумрак каменного дома.

— Вот Большой зал… — Старуха проводила нас в просторную комнату, едва ли имевшую основание именоваться Большим залом. — Сейчас принесу что-нибудь освежающее, — добавила она, спешно удаляясь.

Мы созерцали полупустую комнату. На стене висел изысканный фландрский ковер. Длинный дубовый стол украшала искусная резьба, а возле огромного камина темнели новомодные комоды с ящиками.

Мои спутники смущенно топтались вокруг стола. Стульев тут не наблюдалось, а под ногами серел голый каменный пол. На дворе стоял июль, и камином сейчас не пользовались, так что мы не могли убить время, созерцая огонь.

Вскоре вернулась старая служанка. Она принесла поднос с золотистым кувшином и четырьмя кубками. Поставив его на стол, она наполнила кубки, вручив их каждому из нас. Потом оглянулась с виноватым видом, явно не зная, уйти ей или остаться. Вероятно, отсутствие слуг, готовых выполнить любую прихоть короля, можно счесть нарушением этикета, но уж совсем нелепо просить кухонную прислугу сыграть роль фрейлины. Дилемму разрешил донесшийся со двора цокот копыт: приехал Болейн. Через мгновение он ворвался в дом — должно быть, увидел королевскую сбрую лошади, привязанной во дворе, и сразу бросился разыскивать меня.

— Ах, ваше величество! Если бы я только знал! — начал он, готовый разразиться уверениями в своей преданности.

— В таком случае вы были бы колдуном, коих мне не хотелось бы держать при дворе. По правде говоря, я и сам не предполагал, что заеду к вам. Как же вы могли узнать о моей прихоти?

Он просиял улыбкой, но выражение лица оставалось тревожным, а глаза шарили по залу: нет ли там вопиющего беспорядка?

— Я польщен тем, что вы заехали без предупреждения. Сие означает, что вы считаете Хеверский замок своим домом, и я надеюсь, что вас не разочарует наш прием.

Домом? Кто же испытывает неловкость в собственном доме и, топчась во дворе, заглядывает в пустые окна? Нет, Хеверский замок — не мой дом и никогда им не будет.

— Благодарю вас, — с улыбкой ответил я и, отряхивая запыленную куртку охотничьего костюма, извиняющимся тоном добавил: — Мы охотились в ваших краях и посему…

Болейн, спохватившись, со все ног бросился проверять, хороший ли эль нам подали.

— Ваш эль превосходен, — успокоил его я, избавляя его от необходимости задавать вопросы.

— Возможно, вы желали бы подкрепиться более существенно? Дабы освежить силы перед обратной дорогой? А если надумаете задержаться… и удостоите нас честью остаться на ночь, то мы…

Болейн выглядел довольно забавно в своем неистовом желании всячески угодить мне и устроить радушный прием.

— Нет, Томас, — заверил я его. — Рано утром мне необходимо быть в Лондоне.

В зал решительным шагом вошел его сын Джордж и застыл как столб, увидев меня.

Этот красавчик лет двадцати разоделся по последней моде — на нем был превосходный бархатный костюм. Мне говорили, что юноша пишет музыку и хорошо играет на лютне. Я попросил молодого франта сыграть одно из сочинений, весьма смутив его такой просьбой. Однако он выразил готовность и принес инкрустированную перламутром лютню. Тронув струны, он спел нам песню об утраченной любви в минорном ключе. Она показалась мне весьма интересной и благозвучной, и я честно высказал свое мнение. Он показал мне свой инструмент, сделанный, по его словам, в Италии, и я должным образом осмотрел его и проверил звучание.

Затем появились леди Болейн и прочие домочадцы. Хлопоча по хозяйству, они развели в камине огонь, поскольку приближались сумерки, а вечерами и по ночам в старых каменных особняках сыро и холодно даже в июле. Но где же Анна? Почему-то я не мог заставить себя спросить, куда же она подевалась.

Солнце скрылось, но закатное зарево еще освещало землю, как бывает порой в середине лета. Болтая без остановки, Болейн семенил за мной, будто дрессированный щенок. Я не слушал его и отвечал неопределенно. Анна по-прежнему не выходила, а вскоре нам пора уезжать. Либо придется остаться и вынести долгий и утомительный ужин, устроенный в нашу честь.

Я прошел вдоль ряда окон. Стекла поблескивали в наборных свинцовых рамах. Отсюда открывался вид на крошечный сад и скромные угодья имения Болейна. Здесь протекала питающая ров речушка, по берегам которой росли плакучие ивы. Поднявшийся к вечеру ветер играл поникшими тонкими ветвями. Их темная зелень блестела, они метались из стороны в сторону, беззащитные перед его напором. Казалось, ветер терзает живые существа.

И тогда я увидел ее, она стояла у дерева: стройная фигурка с длинными распущенными волосами, взвивавшимися от ветра, подобно бурным волнам. Анна!

На ней было светло-зеленое платье, и оно тоже вздувалось парусом, вынуждая ее покачиваться, словно цветочный стебель. Потянувшись, Анна коснулась рукой ветки, и мне подумалось, что я в жизни не видел более изящного движения.

Я взирал на нее, застыв у окна. Вероятно, это продолжалось довольно долго, потому что подошедший поближе Томас слегка кашлянул.

— Моя дочь Анна, — сообщил он, — вернулась домой, кардинал запретил ей появляться при дворе. Весьма несправедливо…

— Уверен в этом, — отвернувшись, бросил я. — Мне следует побеседовать с вашей дочерью.

Еще раньше я приметил выходящую в сад дверь и устремился туда.

— Прошу вас, не надо меня сопровождать, — сказал я плетущемуся за мной Томасу. — Я хочу прогуляться в одиночестве.

Не дав ему времени на возражения, я вышел и резко захлопнул за собой дверь. Она издала особый звук — видно, была хорошо пригнана. Что ж, в зимнюю стужу виконт должен радоваться отсутствию сквозняков в его зале.

Но эта невольно мелькнувшая мысль совсем не волновала меня. В отличие от стройной особы, стоявшей в дальнем конце сада. И я решительно направился к ней.

Она, должно быть, услышала мои шаги, однако не шевельнулась, хотя я был уже в двух футах от нее. Порыв ветра вихрем взметнул ее юбки. Анна не накинула ни плаща, ни шали. Неужели ей совсем не холодно? Она по-прежнему не двигалась, лишь за ее спиной плясали пряди прекрасных блестящих волос.

— Госпожа Болейн, — громко произнес я, и она обернулась.

Чего я ожидал? Я знал, что она не похожа на сестру Марию, однако не был готов увидеть так близко это загадочное, волшебное лицо.

На меня глянули распахнутые, огромные, темные глаза, глаза ребенка.

— Ваше величество, — изумленно выдохнула она и скользнула к земле, словно взмахнувшая крыльями бабочка.

Ее темная головка склонилась предо мной, светло-зеленое платье куполом накрыло траву. Через несколько мгновений Анна поднялась, и ветер вновь завладел черными локонами. Под ними на миг скрылись ее черты — так бледная весенняя луна прячется за быстро бегущими облаками.

Но вот порыв стих, и я снова смотрел в глаза Анны. Великолепные волосы плащом окутывали ее высокую стройную фигуру.

Я не мог найти подходящих слов, но нельзя было затягивать неловкое молчание.

— Вы не пожелали присоединиться к нам в зале? — Именно такой фразой ознаменовалось наше с ней знакомство.

Она смело взглянула на меня.

— На закате я люблю гулять в саду. Когда поднимается ветер и облака стремительно летят…

— У вас поэтическая натура, — бросил я довольно резко. — Однако даже поэтам надоедает одиночество.

— Да. Мне говорили, что в Лондоне есть кварталы, где художники, поэты и актеры… собираются и весело проводят время. Мне нравится бывать в таком обществе! — воскликнула она запальчиво.

Мне вспомнились мои собственные мечты о бегстве и странствиях по морям. У нас были похожие желания… сходные душевные порывы.

— Но, леди, там царят распущенные нравы, — попытался я поддразнить ее.

Что, интересно, она ответит?

— Это не пугает меня. Я могу по собственному выбору принимать или не принимать участия в их развлечениях.

Она обожгла меня взглядом. Бледное лицо, обрамленное черными волосами… Я вздрогнул от непонятного страха, почувствовав легкое покалывание в затылке. По спине побежали мурашки…

— Может, вы предпочли бы стать цыганкой и жить с этими бродягами? Вообще-то странствующие артисты считаются заядлыми грешниками.

— Нет. Заядлые грешники живут здесь, в Хевере, в суровом заточении. Так велел кардинал. Он отослал меня сюда за то, что я посмела полюбить обрученного мужчину!

— Но здесь же ваш дом.

Она оглянулась на прогретые солнцем золотистые камни.

— Я никогда не считала Хевер своим домом.

— Тогда возвращайтесь ко двору, — сказал я. — Возвращайтесь и служите королеве. Вы будете ее фрейлиной. — Мои слова вызвали у нее легкий вздох. — А ваш брат Джордж, — добавил я, подчиняясь внезапному порыву, — станет моим камердинером. Вам следует поехать вместе.

Улыбка озарила ее лицо, словно солнечный луч.

— Правда?

— Правда, — серьезно подтвердил я.

Она рассмеялась, и вдруг исчезло взбалмошное создание с колдовскими волосами — я увидел женщину, возлюбленную, которую я ждал целую жизнь. Как все просто, поразительно просто!

— Вы вернетесь? — потрясенно спросил я.

— С удовольствием, — сказала Анна.

Я взял ее за руку, и мы вместе направились к дому ее отца.

* * *

Странно было вновь войти в зал и обнаружить, что там все осталось по-прежнему, в то время как сам я изменился совершенно. Видя, что к нам направляется встревоженный Болейн, я отпустил руку его дочери.

— Я желаю, чтобы госпожа Анна вернулась ко двору, — заявил я, не дав ему открыть болтливый рот. — И Джордж также.

— Но ведь кардинал… — начал он, наморщив лоб.

— Да пусть катится к черту ваш кардинал! — вскричал я так, что все мгновенно повернулись в мою сторону, и мне пришлось понизить голос. — Король здесь я. Ежели я говорю, что госпоже Анне и господину Джорджу следует быть при дворе, то мнение кардинала уже никого не волнует. А если я решу, что кардинал должен удалиться в архиепископство в Йорке, то ему придется отправиться туда, причем без промедления.

Меня трясло от гнева. Кто правит в нашем королевстве, я или Уолси?

Но я понял, что подразумевал Болейн, выказав недоумение. Он боялся и почитал кардинала больше короля. Любопытно, много ли моих подданных солидарны с ним?

* * *

Я со своим эскортом выехал в обратный путь уже в сумерках. В лучшем случае мы достигнем Вестминстера после полуночи. Как только скрылся из вида наш гостеприимный виконт, мои спутники, заверившие его, что ничуть не голодны, начали копаться в седельных сумках. Там лежали завернутые в салфетки съестные припасы, приготовленные для нас утром на королевской кухне. Слуги жадно набросились на еду прямо на всем скаку.

Как ни странно, мне совершенно не хотелось есть. Луна, ее последняя четвертинка, появилась на небе, лишь когда мы подъехали к лондонским предместьям. Однако я по-прежнему не чувствовал ни голода, ни усталости, напротив, меня переполняла удивительная бодрость. Взошедший месяц озарял спящий Лондон, и, глядя на него издали, я подумал, что нет на свете более прекрасного города, более счастливого правителя и более благословенной страны.

Анна возвращалась ко двору!

* * *

И уж тогда она станет моей любовницей… нет, возлюбленной, ибо слово «любовница» слишком ограниченно, чересчур затерто. Моя возлюбленная, наперсница, единомышленница. Да, я нашел родственную душу. Я, так долго тосковавший в одиночестве, нуждался в понимающей спутнице. Вместе мы сможем стать единым целым. И звезды будут освещать наш путь, ярко сияя с небес…

Что же со мной происходило? В Анне таилось нечто неотразимо притягательное для меня, словно, положив голову ей на грудь, я мог познать все, что пожелаю, открыть любые двери мира…

В основе своей чувства необъяснимы. Прелесть Анны затрагивала самые глубины моего существа. Я ощущал могущество ее призыва, его неодолимую силу.

XXXIV

Через две недели мне предстояло отправиться в поездку по графствам Англии. А когда я вернусь, меня будет ждать Анна. За время моего отсутствия она освоится при дворе. В предвкушении скорой встречи каждый день моего путешествия (обычно так радующего меня) казался лишь очередным шагом на пути к заветной цели, к осуществлению моего желания…

* * *

Но, вернувшись и нанеся традиционный визит Екатерине, я был разочарован, не обнаружив среди ее фрейлин Анны.

— Я назначил в вашу свиту новую фрейлину, — сказал я, когда мы наконец остались наедине, — госпожу Анну Болейн.

Королева резко обернулась и взглянула на меня.

— Да. Вместо ее родственницы…

— Она совершенно не похожа на свою сестру, — поспешно сообщил я.

Пожалуй, слишком поспешно. Екатерина, одетая во все черное, возвела глаза к небесам.

— Хвала Господу.

— Госпожа Анна скромна и целомудренна и крайне нуждается в образовании.

— Вы, видимо, хорошо знакомы с этой дамой. Неужели она станет вашей следующей любовницей?

Екатерина заплакала. Ее полное тело сотрясалось от рыданий. В ярком свете полудня было трудно скрыть расползшуюся фигуру. Мне хотелось обнять и утешить ее, но одновременно что-то убивало это желание.

— Я не собирался огорчать вас, — сказал я. — Просто поинтересовался, прибыла ли она…

— Я не допущу! — вскричала Екатерина и медленно, тяжело ступая, двинулась ко мне. — Сначала та тварь Блаунт, потом красотка Болейн… и обе в моей свите, обе щеголяли передо мной…

— Конечно нет! — Я остановил ее, повелительно выставив вперед руку и изображая полное негодование. — Жена моя, вы забываетесь! У меня нет любовниц уже три года. И я не желаю заводить новые связи… А если бы и захотел, то разве мог бы мой выбор пасть на худосочную девственницу Болейн. К тому же она совсем недавно прибыла из Франции!

Екатерина замерла.

— Должно быть, нет, — согласилась она.

«Ей присуще поистине королевское величие», — вдруг с невольным восхищением подумал я о жене.

— Госпожа Анна не способна порадовать мужское воображение, — презрительно бросил я.

Однако меня она не только радовала, но и возбуждала. Покинув покои королевы, я отправился на поиски Анны. Там и сям мне попадались стайки юных миловидных фрейлин, но ее среди них не было. Притворно улыбаясь, я проследовал к выходу, размышляя, где же она.

* * *

Казалось, Анна пряталась от меня, хотя я не знал наверняка, прибыла ли она ко двору, поскольку Екатерина хитроумно избежала ответа. Зачастив в ее покои, я ни разу не встретил там Анну. Она не появлялась и в свите королевы, когда та присутствовала на церемониях. Я был близок к отчаянию, но не смел спросить жену во второй раз.

Последующие несколько недель стали для меня настоящей пыткой. Мысли об Анне настолько завладели мной, что я с трудом заставлял себя заниматься неотложными государственными делами. Так было и в тот день, когда я принимал торговцев шерстью из Кале.

Мне совершенно не хотелось выслушивать их жалобы. Возможно, в силу личных неурядиц я вообще вел себя крайне недружелюбно. Тогда я мечтал об одном: получить разрешение духовника и на время уйти от мира. Меня не волновало, что придется расстаться с богатыми нарядами и покоями. Полное одиночество и возможность отвечать только перед Богом представлялись мне благом более ценным, чем все дворцы, убранства и королевские почести, вместе взятые.

Но никто не мог дать мне передышку. Я оставался королем. А посему должен быть в распоряжении моих подданных. Простолюдин мог принять схиму, но я — никогда.

Впрочем, редкого отшельника мучили такие страсти. Я безумно вожделел Анну. И сгорал от желания изменить все — и себя самого, и всю свою жизнь.

* * *

Купцы прибыли на аудиенцию в приемный зал. Они трещали как заведенные о нормах торговли шерстью, денежном обмене и ужасно утомили меня. От их трескотни у меня начала раскалываться голова, и я, извинившись, попросил разрешения ненадолго удалиться в кабинет.

Отдыхая там, я услышал голоса, доносящиеся из-за двери. К залу примыкала общая галерея, и я разрешил пропустить туда слуг, сопровождавших торговцев.

— Нет, но его величество должен защищать наши интересы в Кале, — раздался чей-то высокий ворчливый голос.

— Король ничего не смылит ни в торговых, ни в денежных вопросах, — возразил другой собеседник; он казался более дружелюбным и явно более сведущим. — О таких делах заботится кардинал. Может, наше положение следовало бы обсудить как раз с ним?

— Святые отцы не правят государством, — саркастически пробасил третий участник разговора, — хотя Уолси иного мнения. Жизнь частенько принимает неожиданный оборот, и, по-моему, такой казус вскоре произойдет с великим кардиналом.

— Да его ничем не удивишь! — вскинулся второй собеседник.

— Да, кардинал умен, — признал бас, — однако одной смекалки мало… Разве не правда? То ли дело проницательность. То бишь дар предвидения, умение предсказывать будущие события. Уолси прискорбно недостает дальновидности. Он отлично знает, что будет завтра, однако не способен заглянуть дальше.

Должен признаться, что к этому моменту я уже ловил каждое слово. Разговор шел интересный. Поскольку пятнадцать с лишним лет никто не смел говорить королю Англии правду в лицо, ему пришлось унизиться до того, чтобы подслушивать.

— Пока он вполне благополучен.

— Пока да, — подхватил басок. — Но я предсказываю, что его золотые деньки продлятся недолго.

— Почему же… — начал второй собеседник.

— Вы ни черта не понимаете! — перебил его ворчун. — Торчите там в своем Кале! Вы небось впервые оказались при дворе?

— Ну да, — признал басок.

— Так что же вы повидали в жизни кроме вонючей шерсти да случайного приезда короля! Тут люди совсем иного пошиба. Они по-другому себя ведут, и мысли у них другие…

— Какие люди, Роб? — вмешался басок.

— Придворные, вот дурак!

— Сам ты дурак. Они такие же, как мы с тобой… — Он немного помолчал. — Да и король тоже. Конечно, посмотришь на него и скажешь: вот Аполлон, сошедший на землю, а уж богат, не нам чета… И все-таки он всего лишь человек. И гораздо больше нашего его терзают всякие заботы. Более того, просыпаясь по нужде, он тоже лезет под кровать за ночным горшком.

Троица дружно рассмеялась.

Неужели они представили себе эту картину?! Очень неприятно. Я подошел ближе, чтобы лучше слышать.

— Нам всем приходится пользоваться горшками, — согласился ворчун. — Они не нужны только мертвецам. Но что с того?

— Ничего особенного. Ты прав, Николас. — (Итак, первого собеседника звали Николасом.) — Несомненно, и Господу нашему приходилось облегчаться, пока жил среди нас на грешной земле. Но сие ничуть не испортило Его миссию.

Да, басовитый шутник явно за словом в карман не полезет. Кто же он, интересно? Я решил познакомиться с ним. Говорить так о нашем Спасителе!.. Однако ничто человеческое Ему было не чуждо, разве не об этом проповедовали церковные соборы? А значит, Он должен иметь…

Я резко отбросил пришедшую в голову мысль. Пора возвращаться в приемный зал.

Посланцы прекратили шуметь и молчаливо ждали моего возвращения.

Я опустился в роскошное кресло и кивнул, разрешая им продолжить. И они сразу затараторили так, словно за время моего отсутствия придумали множество новых вопросов.

— Ваше величество, весы, применяемые в Кале… — начал один торговец.

— Полагаю, надо заменить старые методы взвешивания овчины на более совершенные, дабы точнее определить объем чистой шерсти, — встрял другой.

— А кто же изобрел их? — спросил я. — Французы?

Один из мужчин шагнул вперед, явно собираясь принести извинения.

— Да, — смущенно сказал он. — Им удалось придумать отличный способ взвешивания шерсти…

Повсюду французы! Когда же я освобожусь от них?

— Я благосклонно отношусь ко всему, что может принести Англии наибольшие доходы, — заметил я. — А посему предоставляю вам, господа, право самим решить, что будет для нас более выгодным.

Они представили несколько других петиций, и я уделил им должное внимание. Потом, к счастью, аудиенция завершилась. Купцы поспешили к выходу на галерею, чтобы впустить слуг, ибо эти важные особы никогда сами не таскали свои гроссбухи и плащи. В зал хлынула толпа людей.

Кто же из них тот басовитый насмешник? Как мне узнать его в этой толчее? Осторожный парень — ни разу не произнес имени своего хозяина! Определенно, он нравился мне все больше.

Торговцы озабоченно собирали свои товары и раздавали указания слугам. Я начал прохаживаться среди них. Внезапные паузы в разговорах и почтительные поклоны сводили на нет мои поиски. Как только я приближался к человеку, он оборачивался, улыбался и замирал, как испуганный кролик. Вот проклятье! Разве не естественно, что королям порой хочется узнать настроение своих подданных?

Мне так и не удалось услышать ничьих голосов, поскольку все умолкали при моем приближении. Но когда вся компания двинулась к выходу (предстояла очередная аудиенция), у самых дверей моего уха коснулась одна фраза — и тембр показался знакомым. Я подошел к торговцу с помощником, которые уже накинули плащи и складывали свертки.

— Прошу прощения, — сказал я.

Оба они, вздрогнув, уставились на меня. Я обратился к низкорослому парню:

— Не вы ли прогуливались недавно по галерее?

— Было дело, — без колебаний пробасил он.

— И вы обсуждали там с приятелями нашего кардинала… И упомянули о том, что даже король пользуется ночным горшком.

Слуга нахмурился, но явно не желал отступать или увиливать.

— Ну я, — заявил он, смело взглянув мне в лицо.

— Не думайте, что я вас подслушивал, — высокомерно добавил я. — Просто ваши голоса звучали излишне громко…

С чего я вздумал оправдываться перед этим простолюдином?

— Мое внимание привлек ваш голос. — помедлив, сказал я. — И понравились ваши весьма разумные речи. К тому же вы обладаете своеобразным юмором. Мне нужен шут. И я приглашаю вас остаться при дворе в этой должности.

Он остался невозмутимым.

— Милорд, я не обучен шутовскому ремеслу. Вряд ли уши придворных вытерпят мои прибаутки.

— Ничуть. Непристойности им нравятся куда больше проницательных замечаний. А при дворе хватит места для всех. Мне нужен откровенный бесхитростный собеседник…

— Скабрезности вылетают из моего рта значительно легче, чем высокоумные суждения, — с усмешкой ответил он.

— Значит, вы согласны? — спросил я. — Мне очень не хватает такого шутника, как вы.

— Из-за того, что королева Екатерина стала чересчур набожной?

Он был прав, однако недопустимо дерзок.

— Придержите ваш язычок! — услышал я собственный голос.

— Что проку в шуте, которому приходится держать язык на замке?

Все это время его хозяин недоверчиво следил за нами.

— С глазу на глаз вы сможете говорить все, что захотите, — признал я. — Но не на людях. Мы оговорим запретные темы.

Уилл:

Вот так я и попал на службу к королю Генриху. Чистая случайность играет порой величайшую роль в жизни. Уверяю вас, я и вообразить не мог, что сам король услышит мои слова! Мы всего-навсего болтали с приятелями — довольно бестолковыми! — в ожидании наших хозяев, и что я там натрепал, толком не вспомню.

Но знакомство с королем я не забуду, покуда жив! Он выглядел удрученным, расстроенным и совсем не походил на юношу, которого я видел много лет тому назад на пути в Дувр, и на богоподобного красавца, явившегося народу в Кале. Теперь он стал зрелым человеком, обремененным многими делами и заботами. Что побудило меня поступить к нему на службу? В то время я сам не понимал этого. Рядиться в шутовской костюм и развлекать тупоголовых придворных мне вовсе не хотелось. Но король мне нравился. И он нуждался во мне. (Разве не лестная для тщеславия мысль?)

Он не позволил мне вернуться в Кале с хозяином, настояв, чтобы тот прислал с оказией все мои вещи. По правде говоря, нажил-то я не много. И вот в одно мгновение простой ученик купца оказался в числе королевских приближенных.

Я быстро сообразил, что при дворе человек лишается свободы. Двор подобен компостной куче — разлагающаяся человеческая масса бродит и булькает, и в пестроте этого распада много комического.

А на вершине восседает сам король, пытающийся приглядывать за бурлящим варевом. Поэтому своим «домочадцам», дабы те неизменно были у него под рукой, он раздает должности в правительстве. Меня поразил цепкий ум Гарри и почти сверхъестественная память на мелочи. Он не забывал обо мне, даже погружаясь в пучину государственных дел или развлекаясь в толпе своих лизоблюдов.

Генрих VIII:

Уилл так и не научился практичной придворной учтивости и именно благодаря этому стал моим шутом. Как показали дальнейшие события, он «не пришелся ко двору» и наоборот. Однако для меня его остроумие и наблюдательность были бесценными. Я любил беседовать с ним наедине.

XXXV

По поводу какого-то праздника — уже не помню, какого именно, — Уолси готовил прием для сотни с лишним гостей. Он тайком представил мне на утверждение их список. Я добавил в него несколько фамилий, включив госпожу Анну, и вернул ему бумагу лично в руки, поскольку королю не полагалось знать об этом.

Будет ли она там? Отправит ли ей Уолси приглашение? И если да, то примет ли она его? Я все-таки выяснил, что госпожа Болейн прибыла ко двору. А вдруг она откажется из-за усталости… или просто не уразумев, зачем кардинал пригласил ее. Ведь она не скрывала своей неприязни к увеселениям, которые он устраивал. Боже мой! Есть ли на земле место, где я мог бы увидеться с ней, не прибегая к чужой помощи?

Этикет требовал, чтобы король являлся на такие балы инкогнито, в маскарадном костюме, и я решил нарядиться французским пастухом. Но как пойдешь без свиты? И я взял с собой пятерых придворных, компания которых была мне приятна, — славного Брэндона, моего кузена Куртене, Уильяма Комптона, Эдварда Невилла и Томаса, отца Анны.

Октябрь подходил к концу, но денек выдался погожий и теплый. Удовольствие сулила и вечерняя прогулка вверх по Темзе. Вскоре на небо выкатился округлый лунный диск и залил сиянием речную гладь. Мне с моими спутниками предстояло добраться до Йорк-плейс и там дождаться нужного момента, дабы украсить праздник своим появлением.

Весла с плеском погружались в волны, и этот звук вселял в меня надежду. Вода всегда успокаивала меня. Анна будет там; я знал, что будет. Дай-то боже, чтобы она приехала!

Кардинальский дворец располагался почти в центре Лондона, и мы быстро добрались до пристани. Теперь, когда Хэмптон-корт формально принадлежал мне, Уолси с неохотой приглашал меня туда, хотя сам продолжал частенько бывать там.

Причал украсили гирляндами из осенних цветов, а в аллее установили ряды светильников. Все окружающие пребывали в игривом настроении. Мои спутники вели себя развязно, возбужденно толкались и похлопывали друга по плечам, словно намеренно привлекая к нам внимание. Я резко осадил их, и они, угомонившись, последовали за мной в глубину сада.

Возле дворца мы остановились. Благодаря зажженным в залах факелам и свечам окна Хэмптон-корта ярко желтели во тьме. Я показал на них моей свите, и в этот миг свист и грохот заглушили наши голоса, а затем раздалось несколько громких всплесков. Запоздалый пушечный салют.

— Нас приветствуют, — сказал я. — Как любезно, учитывая, что мы играем роли чужеземцев.

Я окинул взглядом лица моих спутников. Сумрак, озаряемый лишь луной да льющимся из дворцовых окон светом, скрадывал их черты.

— Надеюсь, вы все говорите по-французски?

Они кивнули, не слишком дружно.

— Вот и славно, ведь нам придется изображать заблудившихся французских пастухов. Вперед, друзья.

Я провел их к массивной двери и постучал. Нам тут же открыли. Привратник вытаращил глаза, притворно изумляясь при виде наших нарядов.

— Где ваш господин? — требовательно спросил я на утонченном французском.

Чей-то голос быстренько перевел слуге мой вопрос. Он поклонился и жестом пригласил нас следовать за ним.

Дворец освещался ярче, чем казалось снаружи. Перед нами простирались длинные столы, накрытые для пиршества. В огромном камине потрескивали дрова, и зал гудел от голосов — однако при нашем появлении они постепенно затихли.

Подскочивший к нам распорядитель поинтересовался причиной нашего прихода. Играя свою роль, я ответил по-французски. Тогда он недоуменно развел руками и повернулся к своему господину. Уолси сидел под балдахином в роскошной красной мантии. Завидев нас, он поднялся с массивного резного кресла и вразвалочку двинулся вперед. Атласные одежды скрывали его походку — казалось, он тихо плывет к нам.

— Чужеземцы?! — воскликнул он. — Как вы попали сюда?

Я ответил по-французски, на что он огорченно всплеснул руками, словно признаваясь в плохом знании сего языка.

— Заблудившиеся французы! Пастухи! — многозначительно объявил он гостям. — Мы враждуем с их королем, но должны оказать им гостеприимство.

И кардинал радушно усадил нас за один из длинных столов.

Задолго до его любезного приглашения я успел мельком оглядеть собравшихся. Здесь ли Анна? Мне не удалось отыскать ее.

В Хэмптон-корте я отведал разных деликатесов, и эту трапезу впоследствии описывали как «великолепную и блестящую». Таковой она, очевидно, и была, учитывая сверкание серебра и золота и изобилие отменных блюд. Но я ничего вокруг не замечал, поскольку мне не терпелось выяснить, присутствует ли среди гостей одна особа. Что мне в изысканных яствах или драгоценных приборах и кубках? За пятнадцать лет я успел привыкнуть к ним!

Пиршество подошло к концу, начались увеселения. Нам показали костюмированные пантомимы, а затем всем желающим предложили сразиться в шаффлборд[63] и нодди[64]. Нам волей-неволей пришлось обойти все столы, играя с гостями за счет Уолси. Он расставил повсюду чаши с дукатами. И за каждым игровым столом я безуспешно искал госпожу Анну.

Наконец по распоряжению кардинала трубач подал сигнал окончания игр.

— Я готов вновь занять место в кресле под балдахином, — заявил Уолси, присобирая складки блестящей атласной мантии. — Но по моим догадкам, среди нас есть персона, имеющая больше прав на столь высокое положение. Прошу вас, господа, если вы знаете этого человека, то укажите мне его, дабы я мог воздать ему должные почести.

Что за глупые игры! Как они мне надоели. Честно говоря, я уже изнывал от скуки.

— Да, господин, — ответил записной придворный льстец Генри Куртене, — мы признаем, что к нам по пути присоединился один знатный вельможа… И если вы сумеете узнать его, то он с удовольствием откроет свое лицо и примет ваше почтительное предложение.

Пронзительные глазки Уолси быстро забегали. Он сразу исключил менее рослых «пастухов». Но помимо них остались я, Эдвард Невилл и Чарлз Брэндон. Брэндон был толще меня и шире в плечах, и Уолси тут же наверняка это отметил. А простоволосый Невилл (хотя и не снимал маску) держал свою шляпу в руке. Как раз его роскошная, поблескивающая в факельном свете рыжая шевелюра и сбила Уолси с толку.

Дородный кардинал шагнул к Невиллу.

— Кажется мне, что сия персона скрывается под маской вот этого господина в черном плаще, — сказал он, жестом предлагая Эдварду занять его место.

Тот медлил, не зная, как лучше поступить. Пришлось спасать его. Рассмеявшись, я сдернул с лица маску. Остальные последовали моему примеру.

Прелат пришел в замешательство.

— Ваше величество, — тихо произнес он, — как же я мог так обмануться!

Спустя много лет он признался, что счел это дурным знаком.

Но задним числом все можно назвать знамением. Я привел бы в пример множество случаев — и задержавшийся на пути в Англию корабль Екатерины, и явившуюся мне во сне белолицую даму… При таком подходе всю нашу жизнь надо рассматривать как плохое предзнаменование и бояться любых начинаний.

Праздник между тем шел своим чередом. Быстро поборов смущение, Уолси приосанился и дал приказ продолжать веселье.

Перед началом костюмированного бала на галерею поднялись музыканты. Наша пастушечья шестерка должна была исполнить замысловатый круговой танец с избранными дамами.

Где же госпожа Анна? Оглядывая зал, я по-прежнему не находил ее. Кардинал предусмотрительно приказал потушить изрядную часть факелов. В тусклом свете я различал лишь женские фигуры в атласных платьях и головных уборах. Дамы выстроились вдоль стен в несколько рядов, но рассмотреть хорошенько удавалось лишь тех, кто стоял впереди.

Из первого ряда мне улыбнулась госпожа Карью. Она хорошо танцевала. В конце концов, она ничем не хуже других. Я уже направился к ней с намерением пригласить на танец, когда вдруг увидел Анну. Сначала перед моим взором блеснул лишь жемчуг, сияющий над чьим-то лбом, словно небесный ореол. Потом я разглядел долгожданные черты.

Она стояла у стены, в самой тени, словно вовсе не желала танцевать. Ничто не выдавало ее присутствия, за исключением блестящих жемчужин, охватывающих ее голову.

К всеобщему и ее собственному изумлению, я решительно направился к ней. Она пристально наблюдала за моим приближением.

— Ваше величество. — Анна поклонилась.

Я предложил ей руку, и мы вместе вышли на середину танцевального круга.

Здесь было светлее, и я заметил, что удивительный венец госпожи Болейн состоял из жемчужин, нашитых на бархатную шапочку. В ответ на мой комплимент она сказала, что этот изысканный головной убор привезла из Франции, где нынче такая мода. Ее низкий голос резко отличался от манеры пищать, принятой у наших придворных дам. Наряд Анны также выделялся — платье с длинными рукавами почти полностью скрывало руки. Такой фасон она придумала сама. И мне он показался очаровательным. Теперь-то я знаю, почему ей понадобилось удлинять рукава, — чтобы скрыть колдовскую отметину! Но когда я вел ее за руку в танце, то совсем не догадывался о наличии маленького шестого пальца, так искусно она прятала его…

Танцевала Анна легко и изящно — лучше, чем любая из англичанок. Когда я похвалил ее успехи, она лишь пожала плечами и вновь отнесла это к заслугам Франции.

— Там я всему научилась. В этой стране все хорошо танцуют. Французы как раз считали, что я мало преуспела в танцевальном искусстве.

— Франция, — рассмеялся я. — Она же насквозь фальшива, там и лукавство возносят до уровня искусства. Французы потеряли душу, потому что слишком озабочены внешней оболочкой.

— Вы чересчур строги к ним, — возразила она. — По-моему, не стоит с легкостью отвергать то, что может доставить подлинное наслаждение… в том числе и способность оценить игру.

— Тактичное определение фальши и обмана.

— Как раз в этом заключается разница между англичанином и французом, — усмехнувшись, заметила она.

— Кстати, французский король весьма преуспел в притворстве, — проворчал я.

Что, интересно, думает она о Франциске?

— Точно! И он очаровательно играет!

Франциск очарователен?

— По крайней мере, ваша сестра так полагала, — осуждающе произнес я.

Анна вздрогнула и опустила глаза.

— Да, по-моему, она восхищалась им, — сказала она, помедлила и добавила: — И у нее имелся большой выбор для сравнения.

— Вероятно, как и у вас, — бросил я. — Впрочем, вам теперь придется искать сравнений на наших берегах.

Вот так я едва не выдал свои чувства. Ее присутствие, ее близость воспламенили меня. Я должен обладать ею!

— Если только… вы сами не подпали под чары Франциска…

Я должен узнать это немедленно, очень важно сразу все выяснить. Я не мог удержаться от завуалированного вопроса, неизвестность невыносима…

— Нет. Мне известно лишь то, что говорила Мария.

Мария? Она что-то рассказывала сестре? Я порадовался, что не стал больше встречаться с ней после первого года ее замужества. Разве благовоспитанная дама будет делиться интимными подробностями? Развратница, только развратница!

— Я совершенно неопытна в подобных делах, ваша милость, — скромно проронила Анна. — И нуждаюсь в наставнике.

Никаких сожалений о Перси, с которым она самовольно обручилась?! Даже в тот момент меня поразило ее непостоянство. Но я сразу отбросил нежеланную мысль. Более того, я нашел ей оправдание. «Вот, — сказал я себе, — это доказывает, что она не любила его по-настоящему».

— Я могу научить вас, — без обиняков заявил я.

— Когда? — с равной смелостью поинтересовалась она.

— Завтра. Давайте встретимся…

Ох, где же нам встретиться?

— …на музыкальной галерее Большого зала…

Когда же Екатерина отпускает ее?

— …в четыре часа пополудни.

Любимое время для любовных приключений. Именно тогда менестрели заканчивали репетиции. Анна ловко высвободила руку и присела в реверансе.

— Благодарю вас, ваша милость, — беспечно сказала она и ушла.

Ее походка навеяла мимолетное, но неприятное воспоминание о ловко ускользающей темной змее, которую я однажды увидел под стенами элтамского сада…

Завтра может начаться новая жизнь. Завтра.

Придворные в ожидании собрались вокруг меня, на их лицах поблескивали серебряные маски. Мы продолжим бал… да, будем плясать целую ночь. Пусть Уолси прикажет принести новые факелы!

* * *

Галерея менестрелей была темной и совершенно уединенной. Сюда не проникали солнечные лучи, что падали из длинного ряда окон и освещали Большой зал, к стене которого она примыкала. Впрочем, Анне нечего было бояться яркого дневного света. Молодость делала ее безупречной.

Я пока еще не решил, чем заняться с ней. Да, несомненно, мне хотелось, чтобы она стала моей любовницей. И после страстных объятий… Как ни странно, я думал о близости больше ради Анны, чем ради себя. Я не нуждался в таком подтверждении нашей связи, поскольку ощутил духовное родство с Анной в тот самый момент, когда впервые увидел ее в Хэмптон-корте, — странное притяжение возникло мгновенно. И поэтому физическое соитие могло стать важным именно для нее. Женщины так нуждаются в определенности. Без этого она не считала бы наши отношения прочными.

Я пребывал в волнительном ожидании. Гнездышко (пустующее со времени постепенного расставания с Марией Болейн) уже привели в порядок. Я приказал вымыть, проветрить и обновить его, а также застелить кровать лучшими простынями, отделанными брюссельским кружевом. Через полчаса я приду туда с Анной… а через час мы начнем нашу совместную жизнь. Чем бы это ни обернулось, к чему бы ни привело…

Ожидание затягивалось. Под окнами Большого зала постепенно меняли очертания прямоугольники света. Солнце садилось, и они удлинились до узких полос, а потом выцвели и исчезли. Зал погрузился в туманный полумрак.

Анна не пришла. Она нарушила наш уговор.

Может, Екатерина задержала ее. Она вдруг понадобилась королеве для какой-то церемонии. Не исключено, что та прониклась к своей фрейлине симпатией и пожелала сделать своей наперсницей.

Анна настолько располагала к себе, что это казалось вполне вероятным.

Я уже собирался спуститься по узкой каменной лестнице, но тут ко мне робко приблизился паж.

— Мне велели передать послание, — с запинкой произнес он, после чего протянул письмо, поклонился и поспешно ретировался.

Я развернул листок.

«Ваша милость, — гласило оно. — У меня не хватило смелости прийти на нашу встречу. Я опасаюсь за свое целомудрие. Нэн де Болейн».

Она бережет целомудрие? Боится? Да она меня дразнит! Она же призналась, что могла бы предаться разврату с художниками в их каморках! А короля она остерегается! Бред! Она готова отдаться любому пачкуну, но только не Генриху!

Согласившись прийти сюда в условленное время, она заставила меня ждать! И вместо того, чтобы явиться, прислала пажа! Словно сочла ниже своего достоинства произносить вслух столь неприятные вещи. Видно, я сам был ей неприятен. Я, король!

* * *

Через две недели я избавился от Анны. Она уехала обратно в Хевер. Мне не составило труда удалить ее от двора: всего-то написать распоряжение, поставить свою подпись, присыпать песком и запечатать. По велению монарха подданные отправляются туда, куда он сочтет нужным, и выполняют любые его поручения. Но, видит Бог, я не имел власти над женой, дочерью и воображаемой любовницей. О женщины! Они правят нами весьма искусно, почти незаметно и чрезвычайно ловко.

XXXVI

Поначалу, когда осень перешла в зиму, я скучал без Анны. Меня тянуло к ней по-прежнему и даже еще сильнее. Однако причины я не понимал…

Но так не должно быть. Отчего возникла эта привязанность, если чувство мое осталось безответным? Ради чего тратить столько сил? В конце концов, я связан узами брака, у меня есть жена Екатерина…

Потом навалилось множество дел, в первую очередь я хотел найти выгодную партию для принцессы Марии. Для заключения успешной сделки брака надо было проявить политическую дальновидность.

О господи, я становлюсь похожим на отца!

* * *

В начале 1527 года многообещающим представлялся брак Марии с французским принцем. Безусловно, сами мы не могли предложить союз императору; он стал слишком силен после сокрушительной победы над Франциском. Как раз сейчас его распоясавшиеся солдаты хозяйничали в Риме — осадили папский замок, грабили город. Дай волю триумфатору, он стал бы новоявленным Юлием Цезарем.

Правда, Цезарь уже принадлежал далекой истории. (Но истории захватнической… Когда-то римлянам удалось завоевать Англию — и одного раза было предостаточно.)

Для переговоров о браке в Лондон прибыл Габриель де Граммон, епископ Тарба. Мы с Уолси встретились с ним у фонтана во внутреннем дворе Хэмптон-корта. Низкое весеннее солнце грело слабо, и хорошо еще, что высокие стены защищали нас от всесильного ветра. Я отметил, что вокруг уже зеленела трава.

Высокопарный епископ напоминал отвратительную жабу. Он начал с того, что огласил длинный список условий и предложений, и в заключение заявил:

— Мы нуждаемся в подтверждении правомерности претензий принцессы Марии как вашей законной наследницы.

— Я прошу вас пояснить ваши сомнения, — откашлявшись, произнес Уолси.

Глянув на меня, он скривился так, словно хотел сказать: «Ох уж мне эти законники».

— Суть их в следующем. — Жаба поднялась в полный рост и выпятила грудь. — Папа Юлий Второй выдал разрешение на брак принца Генриха с вдовой его брата, принцессой Екатериной, ранее обвенчавшейся с принцем Артуром. Тем самым мы имеем случай женитьбы на вдове брата… что непосредственно запрещено Священным Писанием! Книга Левит, восемнадцатая глава, шестнадцатый стих: «Наготы жены брата твоего не открывай, это нагота брата твоего». И далее, в главе двадцатой, в стихе двадцать первом: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они».

Он шумно вздохнул, приоткрыв толстые губы, и продолжил:

— Вопрос в том, имел ли вышеупомянутый Папа право давать диспенсацию! За всю историю церкви такое разрешение было даровано единственный раз. И оно вызывает сомнения. Является ли принцесса Мария законнорожденной? Или брак ее родителей — честных и набожных — вовсе не является таковым? Мой господин желал бы уточнить данный вопрос, прежде чем объединиться с вашим родом.

Разрешение… Да, давным-давно предлогом для отказа от помолвки, который меня вынудили подписать, послужил как раз библейский запрет. Но я уже забыл, какие приводились доводы.

— Был всего один подобный случай? — удивился я.

Мне всегда казалось, что наш брак необычен.

— Один-единственный, — просипела жаба.

— Но Папа же выдал соответствующее разрешение, — вкрадчиво произнес Уолси. — И следовательно, этот вопрос исчерпан.

— Нет! Существуют известные обстоятельства, библейские заветы, коими нельзя пренебрегать… — упорствовал де Граммон.

— Ах, но ведь сказал Христос Петру: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе»[65]. Спаситель наделил апостола Петра — первого Папу — всей полнотой власти! А Ветхий Завет не связан с христианством.

— Вы заблуждаетесь! Напротив…

Кардинал и епископ прочно сцепились теологическими рогами. Мне нравилось слушать их дискуссию. Нравилось, да… но черная рука уже схватила меня за горло, а в голове назойливо крутились библейские слова: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они». И спор святых отцов перестал занимать меня. Внезапно я понял, что именно все эти годы говорил мне Всевышний.

Я пожалел, что не прочел вовремя письмена Господнего послания, не удосужился изучить третью книгу Моисея, Книгу Левит…

Мне стало дурно. Нас овевал свежий весенний ветер, но я начал задыхаться и, резко встав, отступил от стола. Тучные прелаты встревоженно воззрились на меня.

— Продолжайте, продолжайте, — пробормотал я. — Заканчивайте дискуссию. Мне необходимо побыть одному и немного прийти в себя.

Я решительно направился к реке, запретив им тащиться за мной.

— Ваше величество, — окликнул меня Уолси, — здесь заложены новые сады. Общей площадью две тысячи акров. Возможно, вам захочется взглянуть на труды садоводов?

— Нет-нет, — отмахнулся я.

Поглощенный духовными размышлениями, я не мог уделить внимание столь земной заботе, как планировка сада.

«Мы венчались с Екатериной… Наш брак — кровосмесительная мерзость в глазах Господа. Именно поэтому наши дети гибли один за другим. Восемь детей… а выжила лишь одна слабая девочка!»

Я перешел через мост и зашагал по тропе вдоль берега.

«Жизнь во грехе… гнусном перед Богом…»

Потеряв счет времени, я бродил, одолеваемый мрачными мыслями, и опомнился только в прибрежной деревне Санбери. Как я попал сюда? Домики дремали в лучах послеполуденного солнца, и селяне, должно быть, были уверены, что им нечего бояться, ибо они находятся под защитой короля… Короля, жившего во грехе, смертном грехе, и вынужденного нести за оный суровое наказание.

Я повернул назад. По крайней мере, теперь я узнал, в чем моя беда. Можно покаяться и все исправить.

Но лишь на обратном пути, чувствуя, как закатное солнце греет мне спину, я до конца разобрался во всех сложностях своего положения.

Мой союз с Екатериной, по сути, не был законным. Нас никогда не связывали священные обеты. Я не мог жениться на ней; такой брак запрещен Богом.

Следовательно, я оставался холостяком.

* * *

Мы проводили благочестивого епископа Тарба во Францию, настоятельно советуя ему обсудить поднятые вопросы с тамошними теологами. Искренность моя была притворной. Я уже не тот Генрих, погрязший в простодушном невежестве, каким был до встречи с похожим на жабу де Граммоном. Охваченный страшным волнением, я не мог, однако, поделиться своими тревогами ни с кем, даже с Уолси. И уж тем паче с Екатериной! Я должен избегать не только разговоров с ней, но и супружеского ложа. Нельзя продолжать нарушать божественные заповеди. И тогда меня начали мучить воспоминания об Анне. Я страстно хотел увидеться с ней, овладеть ею, завоевать ее. Ведь у меня нет жены, я холостяк. Теперь мне все представлялось в другом свете, и я вновь почувствовал себя юношей.

Но это одержимость! Безумие! Как прекратить эту пытку, что терзала мою душу и сердце?

Уилл:

Генрих действительно вел себя как сумасшедший. Бурная радость то и дело сменялась вялой рассеянностью. Много времени он тратил на составление списков цитат и консультации с теологами. Он напускал на себя умный вид, а порой сотрясал воздух победными кличами. Король не слушал моих шуточек, но любил бывать со мной. И упорно прятался от Екатерины.

Обычно он сжигал свои записи, но как-то раз проявил небрежность, забыв листок на письменном столе.

И тогда я все понял: он страдал любовным недугом, который заставляет нормальных людей выглядеть нелепо, а королей походить на идиотов. Но время обычно излечивает такую болезнь.

Генрих VIII:

Да, я желал встретиться с ней. Анна должна быть моей! Она завладела всем моим существом. Ее колдовские чары действовали сильнее имевшихся у меня противоядий.

Мне захотелось объясниться ей в письме. Однажды бессонной ночью я почти до рассвета сочинял это послание. После пробуждения я переписал его начисто, но остался недоволен: оно не передавало моих истинных чувств. (Странно, как изменяются облеченные в слова мысли!) Мне пришлось начать все заново. Но какой стиль лучше выбрать, чтобы потрясти ее, какие найти слова? Замешательство делало мои усилия бесплодными.

Обычно я очень серьезно отношусь к своим письмам, подолгу обдумываю их, потом записываю, исправляю, уничтожаю неудовлетворительные результаты. Но однажды я вернулся в свой кабинет после поздней трапезы, где выпил слишком много вина и слегка опьянел. Сразу усевшись за письменный стол, я бездумно написал следующее:

Моя госпожа и повелительница моего сердца!

Я принадлежу Вам душой и телом. Поверьте, боль разлуки для меня достигла невыносимой остроты, и, будучи неуверенным в удаче, не зная, найдется ли в Вашем сердце место для искренней ко мне привязанности, я удерживаюсь пока от обращения к Вам как к моей возлюбленной.

Но если Вам будет угодно взять на себя обязанности королевской фаворитки и отдаться мне душой и телом, дозволив (если Ваша суровость смилостивится над моими страданиями) остаться Вашим преданным слугой, то я обещаю, что не только по праву назову, но и сделаю Вас моей единственной возлюбленной, отбросив все прочие сердечные привязанности, и буду с рыцарской преданностью служить Вам одной.

Если Вы не соизволите ответить письменно, то известите меня иным образом о том, где мы могли бы увидеться и побеседовать, ибо я всем сердцем жду нашей встречи. На этом заканчиваю сие послание, не смея более утомлять Вас.

Написано рукой того, кто охотно стал бы Вашим.

К. Г.

Искренне описав свои чувства, я испытал огромное облегчение, покончив с былыми терзаниями и изощренными недомолвками. С удивительной порывистостью, даже не перечитав, я запечатал письмо, вызвал сонного курьера и немедленно отправил его в путь. А потом упал на кровать и забылся тяжелым сном.

* * *

Тщетно я ждал ответа — пылкость и волнение сменились кротким терпением. Потом мной овладело раздражение. По прошествии двух недель, не получив от Анны даже краткой записки, я впал в ярость.

Значит, она полагает, что может игнорировать королевское письмо? Уклониться от свидания, как в тот раз?

Дрянь! Ведь я король и могу приказать ей! Неужели она не понимает этого? Мое терпение истощилось. Я покажу ей, насколько она бессильна передо мной.

Я отправил лаконичное распоряжение, потребовав ее незамедлительного прибытия в Лондон для аудиенции у короля.

И начал готовиться к встрече с Анной в своих покоях.

XXVII

Конец апреля выдался не по сезону жарким. Несмотря на обилие пчел, окна держали распахнутыми настежь, и в комнату врывался легкий послеполуденный ветерок. К сожалению, мои покои выходили на запад, и к вечеру в них проникали не только потоки свежего воздуха, но и косые полосы солнечного света, горячего, словно печка. Не потому ли я так взопрел?

Ожидая прихода Анны в своем кабинете, я критически глянул в зеркало, оправленное в чеканную металлическую раму. Вскоре мне исполнится тридцать шесть. В этом возрасте многие мужчины начинают полнеть или, того хуже, умирают. Однако я оставался таким же стройным и статным, как дюжину лет тому назад, — так утверждал мой портной. Талия — двадцать пять дюймов, а грудь — сорок два. Прожита почти целая жизнь, а Генрих все тот же! Я гордо расправил плечи и приблизил лицо к зеркалу, украдкой, точно вор, косящийся на привязанный к поясу пухлый кошель. Этакий красавец, этакий щеголь, подумал я и собрался залихватски подмигнуть зеркальному двойнику. Но когда мои черты в зыбком отражении обрели четкость, я заметил вокруг глаз резкие лучики морщин. Падающий сзади свет еще больше подчеркивал их глубину.

Да, юность миновала.

Написать такое ничего не стоит, но как потрясает первое понимание этой утраты.

Но я же всегда считался молодым! Сначала я был младшим братом Артура, потом стал самым юным королем христианского мира и супругом Екатерины.

«Артур умер, — говорило мне отражение, — ты старше Франциска и Карла. Екатерина тебе не жена, и ты хочешь стать мужем девушки, которая лет на двадцать моложе тебя».

Ты еще не стар… но…

Почему же? Ведь я основательно рассчитывал остаться молодым на всю жизнь!

Мой двойник сурово и безжалостно взирал на меня. «Только по глазам я могу точно определить возраст», — утверждал Уилл. Увы, из зеркала на меня глядели глаза далеко не молодого человека. Из моей груди вырвалось древнее как мир стенание.

«Когда же молодость покинула меня? — мысленно восклицал я. — Нет, я не готов… нет. Еще так много надо сделать… Мне нельзя стареть!»

Вероятно, во всем виновато обманчивое освещение! Я развернулся в другую сторону. Стало еще хуже. Я бросился закрывать ставни. Любой болван знает, что падающий сзади свет безжалостно правдив. (Почему же я не учел этого сразу?)

Все бесполезно. Правда, морщины стушевались. Но взгляд остался циничным, усталым. В двадцать лет на мир не смотрят такими глазами.

Вот какие переживания одолевали меня перед встречей с госпожой Анной.

* * *

И что я скажу даме моего сердца? Я теперь не мог предложить ей то, что хотел. Так зачем же я вызвал ее на аудиенцию?

Четверть часа я нервно ходил взад-вперед. От стены до стены. Мне становилось все жарче. Странно, ведь солнце уже клонилось к закату. В мыслях крутилась глупая поговорка: «Дни дольше, жары больше».

Я налил бокал разбавленного водой вина и залпом выпил его. Между этим присловьем и духотой в апартаментах не было никакой связи. Что творится в моей голове? Что за расстройство мыслей? Я потерял способность разумно рассуждать. Надо сосредоточиться на чем-то простом. Вот блестящий золотой ободок на цветочной вазе. В ней ветви рано зацветшей яблони, они к утру увянут…

— Ваше величество, к вам госпожа Болейн.

Яблоневый цвет тут же был забыт. Анна уже прибыла!

Ей понадобится несколько минут, чтобы пройти по разделявшим нас залам.

Она появилась в дверном проеме моего кабинета рядом с преградившим ей путь гвардейцем. Я сразу узнал ее стройную фигурку — она опять в желтом, выглядит как дитя. По моему знаку стражник пропустил ее.

Анна отчего-то запомнилась мне более рослой. Красота ее сразила меня. Когда я пошел ей навстречу, на ее лице появилась странная соблазнительная улыбка. Она стремительно приблизилась ко мне, присела в реверансе и выпрямилась.

— Вы посылали за мной?

В ее голосе прозвучало искреннее — или мастерски разыгранное — недоумение.

— Да.

Я жестом предложил ей следовать за мной, не желая, чтобы наш разговор достиг ушей охранника. Широко расставив ноги, он маячил в дверях и заинтересованно наблюдал за нами. Вот досада! Очевидно, он полагал, что воинский долг обязывает его хранить бдительность, потому и застыл там как истукан.

Сам не знаю, почему я тогда отвлекался на посторонние детали, анализируя и комментируя их про себя. Зачем я, мечтавший увидеть Анну столько месяцев, упорно думал о безымянном страже теперь, когда она стояла передо мной?

Я повернулся к ней. Она взглянула на меня.

«Совсем ребенок, — неожиданно подумал я, — гладкое лицо, глаза ясные и… пустые? И все же — богиня. Немыслимо красива. А во взгляде… нет, не пустота, а сокрытые глубины неведомых наслаждений».

— Сир?

Анна вновь склонила голову, увенчанную блестящими, как вороново крыло, волосами. И посмотрела на меня все с тем же непонимающим, озадаченным выражением.

«Сколько же можно терпеть! — мелькнула гневная мысль, но ее тут же решительно сменила другая: — Осторожность не помешает…» Все мои дальнейшие заявления представляли собой беспорядочную смесь противоречивых порывов.

— Мы пожелали, чтобы вы вновь вернулись ко двору. Нам необходимо ваше присутствие.

— Я нужна многим людям или только вашему королевскому величеству?

Она возмутительно дерзка! Я смерил ее взглядом. Потом решил ответить честно. Что я теряю?

— Нашему королевскому величеству. Да, ваше присутствие необходимо мне лично. Это вас больше устраивает?

Она предпочла уклониться от ответа на прямой вопрос, как обычно поступают те, чьи чувства не отличаются пылкостью.

— Что же вам, ваша милость, могло понадобиться от меня?

Целомудренное дитя… Нет, Анна Болейн далеко не дитя. Кто же она на самом деле?.. Ведь эта загадочная особа смотрит на меня не как на короля, а как на мужчину. И полагает, что позволительно дерзить мужчине, осуждать его поступки. Стародавние женские ухватки. Как все это знакомо… и пагубно.

— Я хочу, чтобы вы стали моей женой, — словно в тумане, услышал я свой голос.

Я сделал предложение.

Именно этого в глубине души я желал.

Потом в ушах у меня зазвенел переливчатый смех. Я с отвращением вздрогнул. А она повернулась ко мне спиной. Я увидел желтую бархатную накидку, скрывающую узкие плечи и талию.

Застывший охранник сверкнул суровым взглядом и мужественно грохнул копьем по полу, напоминая, что он здесь и готов защитить своего короля от любого оскорбления. Болван!

— Убирайся! — взревел я.

Он мгновенно исчез.

Анна вновь смотрела на меня со странной усмешкой.

— Вашей женой? — произнесла она. — Но у вас уже есть супруга. Королева Екатерина.

— Она не жена мне по закону! Мы жили в грехе…

И внезапно я начал изливать свои душевные переживания и рассказывать, как росло во мне чувство вины перед содеянным.

Эта девушка, столь же привлекательная, сколь и насмешливая, не хотела слушать меня. Ее удлиненное лицо выражало недоверие, когда я цитировал какой-то забытый закон времен Генриха I, не имевший для нее значения.

Наконец ее губы дрогнули.

— Когда? — произнесла она.

Одно-единственное потрясающее слово!

— Без промедления, — сказал я. — Самое большее через год. Это дело решенное. Я колебался лишь потому… потому, что не знал ваших желаний.

— Моих желаний?

— Да, госпожа! Ваших желаний! Одно у вас имелось, как мне известно! — Голос мой начал срываться, но я уже не мог остановиться. — И не стройте тут передо мной наивную скромницу!

Внезапно я задрожал от ярости, видя ее уклончивость, притворную наивность и расчетливость. Опомнись, Генрих, ведь ты король!

— Все эти месяцы, — меня словно прорвало, и я начал выкладывать то, о чем поклялся молчать, в чем едва мог признаться себе даже в мыслях, — я любил вас и хотел обладать вами. Но вы играли со мной, терзали меня, давали глупые ответы на мои просьбы и предложения!

Я почти кричал. Интересно, слышат ли слуги в соседней комнате? А она взирала на меня с озабоченностью. Это выводило меня из себя.

— Итак, я спрашиваю вас в последний раз: станете ли вы моей женой? Станете ли вы королевой?

Вот так. Предложение сделано. Как будто помимо моей воли вырвались у меня эти слова.

— Ваша милость, — медленно произнесла Анна, — вашей женой я быть не могу, поскольку она у вас уже есть. А любовницей быть не хочу.

— У меня нет жены! — взревел я. — Я же сказал вам!

Она промолчала.

— Вы не верите мне! Считаете, что я лгу?

Я шагнул к ней. Она не отпрянула, а, напротив, подалась вперед, словно хотела прильнуть ко мне. Я сжимал ее плечи, стискивал пышные бархатные рукава и чувствовал под ними ее тонкие хрупкие руки.

— Это не ответ на мой вопрос, — продолжил я, — когда Папа признает меня холостяком к нашему взаимному согласию, выйдете ли вы за меня замуж?

Она подняла на меня глаза.

— Да. Я выйду за вас замуж. Если Папа освободит вас от прежнего брака.

Я наконец разжал пальцы и заметил, что на бархате остались влажные следы. Испорченный наряд. Придется послать ей новое платье.

— В течение года, — заявил я.

— Вы уверены? — спросила она.

В ее голосе прозвучали нотки сомнения, однако в нем впервые проявилась сердечная теплота.

— Абсолютно, — заверил я ее.

Она улыбнулась. Мы прояснили все вопросы. Поэтому я позволил ей удалиться — мы расстались как два незнакомых человека.

После ее ухода я ощутил, что меня сотрясает дрожь. Взять Анну Болейн в жены? Но я же ненавидел ее! Однако мне удалось быстро подавить эту мысль.

* * *

Несколько часов я нежился в лучах той особой радости, которая бывает в жизни крайне редко — когда исполняется наше заветное желание. Возлюбленная согласилась стать моей женой.

Как же мне следует обратиться к Папе? Я не сомневался, что он с готовностью признает венчание с Екатериной недействительным. Он отменял брачные союзы и по менее весомым причинам. Моя заблудшая сестра Маргарита добилась того, что Папа расторг ее супружеские узы с графом Ангусом лишь на том основании, что через три года после битвы при Флоддене ее первый муж мог быть еще жив.

Я долгими бессонными ночами перебирал в уме все сложности своего двадцатилетнего брака. Библейские тексты неопровержимы, и они со всей очевидностью подтверждались смертью моих сыновей. Господь хотел, чтобы я искупил свои грехи.

День, когда я сделал предложение, сменился не менее жаркой и душной ночью. Я взволнованно мерил шагами опочивальню. Теплый яблочный аромат навевал грустные мысли. Анна. Анна. Где же она? С кем она беседует в это самое мгновение?

Какая разница, строго оборвал я себя. Скоро она станет моей женой. В будущем году в это самое время мы уже уединимся с ней в опочивальне…

Слово Папы — вот ключ к моему счастью. Понтифик должен незамедлительно признать мой первый брак незаконным. Уолси сможет устроить это. Надо срочно послать за ним.

* * *

А пока стояла проклятая духота и длилась бесконечная благоухающая ночь.

* * *

Уолси пребывал в смущении, нет, похоже, в ужасе… Во всяком случае, в его глазах мелькнула легкая тревога.

— Ваша милость, но королева…

— Вдовствующая принцесса, — поправил я его. — Вдова Артура. Ее подлинный титул — вдовствующая принцесса.

— Да, но принцесса Екатерина, — ловко подобрал он безобидное и правильное определение, — является дочерью покойного короля. И еще важнее то, что она приходится тетушкой ныне здравствующему императору. Благочестивому правителю, который, безусловно, почувствует себя косвенно оскорбленным тем, что его родственница живет в грехе.

Именно этого я и ждал! Уолси всегда рассуждал практично. Никаких отклонений в сторону морали, никаких сбивающих с толку дискуссий. Я мог положиться на него.

— Действительность часто бывает неприятна. Императору уже пришлось смириться с Лютером.

— Но сразу два неприятных факта… — начал кардинал и изящно протянул руку к вазе с фруктами, с вопросительным видом глянув на меня.

Я кивнул. Он выбрал прошлогоднее дряблое яблоко. Других фруктов весной еще не было.

— …большинство людей обычно переваривают с трудом, — закончил он, надкусил яблоко, разочарованно посмотрел на него, обнаружив вялую мякоть, и снова положил в вазу.

— Те, кому выпало стоять на вершине власти, должны этому научиться. Как и вы. Как любой, кому уготовано стать Папой.

Лицо его просветлело. Он еще лелеет надежды на папство. Ах, вот если бы Уолси стал понтификом, этого разговора попросту не понадобилось бы. Но бессмысленно рассуждать о несбывшемся. В 1523 году некий незаконнорожденный отпрыск дома Медичи, узаконенный Львом X, стал Климентом VII, сменив на папском престоле несчастного Адриана.

— Но ведь папам не чуждо ничто человеческое.

— Да, их тоже ждет загробная жизнь, — улыбнулся я.

— И у них есть свои заботы. Мирского свойства, — угрюмо добавил он.

— Уж не сочувствуете ли вы лютеранам? — насмешливо поинтересовался я. — Разве Папу можно сравнивать с обычным мужчиной? Разве Его Святейшество волнуют земные дрязги?

Нынче утром Уолси был явно не настроен шутить. А я, как ни странно, наоборот, пребывал в жизнерадостном игривом настроении. Все будет по-моему. Такая уверенность вселяет бодрость и наполняет душу радостью.

— Ваша милость, сейчас нам не до шуток. Расторжение брака с вашей женой будет нелегким делом. Да простит меня ваше величество, это было бы легче сделать до того, как Карл стал императором… Нет, ведь тогда ее отец… впрочем, к тому времени он уже умер. В тысяча пятьсот восемнадцатом году…

— Да вернитесь же в наши дни! — рявкнул я.

Что происходит с Уолси? Даже в райском саду могли возникнуть досадные недоразумения!

— На дворе тысяча пятьсот двадцать седьмой год! И я живу во грехе почти двадцать лет! Мне хочется скорее покончить с этим, а не слушать вашу глупую болтовню.

Я никогда не видел его таким встревоженным. Но следующий его поступок заставил меня усомниться в трезвости его рассудка: он вдруг бухнулся на колени.

— Ваше величество, я умоляю вас…

Слезы заструились по его щекам. Театральные рыдания. Уолси отлично умел изображать трагедию.

— …умоляю, не затевайте этого дела. Оно повлечет за собой множество бед…

Как посмел он разубеждать меня? Я глянул на тучную фигуру, смехотворно покачивающуюся на коленях. Кардинал плакал. Несколько капелек оросило пол кабинета.

— Встаньте!

Притворные слезы мгновенно иссякли, когда он понял, что публику это не растрогало. Медленно и неуклюже Уолси поднялся с колен.

— Вы же кардинал, папский легат, — напомнил я. — И вам отлично известны каноническое право и процедуры проведения церковных судов. Какой подход нам лучше использовать?

Я предпочел умолчать о его бурном изъявлении чувств, дабы избежать обоюдного замешательства. Он мудро последовал моему примеру.

— Полагаю, нам не помешает здесь, в Англии, устроить небольшое церковное судебное разбирательство… относительно интересующего нас вопроса, а потом предоставить конфиденциальный отчет о наших предварительных решениях Его Святейшеству. Тогда это можно будет подать как… мелкое семейное дело, ради которого вовсе не стоит тревожить Ватикан.

Даже рыдая на коленях, прелат напрягал свой изворотливый ум, который, должно быть, никогда не отдыхает.

— Превосходно, — сказал я.

— Я сам буду председательствовать на этом суде. Для пущей важности нужно привлечь и других сановников. Как вы смотрите на Уорхема? Он ведь архиепископ Кентерберийский.

— Превосходно, — повторил я.

Это был первый шаг на избранном пути, самый важный и самый трудный. После него все становится значительно проще.

Уолси провел «тайное» слушание моего неблагополучного матримониального дела. Он и Уорхем изучили факты и установили, что мой брак нельзя считать законным. Эти сведения надлежало послать Папе Клименту, коему оставалось лишь издать обычное решение о признании супружества недействительным. Все легко и просто. Почему же все пошло не так, как мы предполагали?

* * *

Суд состоялся в Вестминстере в конце мая 1527 года. Главными судьями были Уолси — legatus a latere, папский легат, — и архиепископ Уорхем в качестве советника, а Ричард Вулман выступал в роли моего представителя. Но мои самые радужные надежды рассыпались в прах. Так называемые выводы гласили, что обстоятельства моего брака действительно сомнительны и должны быть рассмотрены более авторитетными умами, предпочтительно в Риме. Папа будет исследовать запрос и выдаст независимое заключение. Иными словами, мое дело должно было выйти за рамки семейного.

Уилл:

Генрих не знал, что это уже произошло. Слухи о «великом королевском деле» (как эвфемистически называли аннулирование этого брака) быстро распространились среди подданных. Любому лодочнику, каждой уличной девке было известно, что король пожелал избавиться от жены. В неведении пребывала лишь одна непосредственно связанная с этим делом особа — королева Екатерина.

Генрих VIII:

Я пришел в ужас, когда мой шут Уилл весьма робко протянул мне популярный в Лондоне новостной листок, где описывались интимные подробности и изъяны моего брака. Если об этом говорят в народе, то наверняка сплетни дошли и до Екатерины! Значит, мне предстоит неприятный разговор, еще более затруднительный из-за того, что я не виделся с ней недели две. Она все больше погружалась в благотворительные дела и религиозные обряды, в которые мне, разумеется, не хотелось вмешиваться. Кроме того, надо признаться, меня настолько поглотили мысли об Анне, что я с трудом мог думать о чем-то другом.

Известие о том, что Екатерина никогда не была мне законной женой, будет оскорблением, поистине мучительным ударом для ее набожной натуры. Перед выходом я подкрепился большим кубком вина.

Коридор был безлюдным. Очень странно! Обычно там толпами слонялись придворные, щеголяя новыми бархатными камзолами. А сегодня никого. Неужели все отправились на охоту? От волнения волосы у меня на затылке стали влажными. Как бы мне хотелось тоже оказаться на охоте — да где угодно, только не здесь.

Стража пропустила меня в первую приемную королевы. Я нервно прохаживался по аванзалу. Мне нужно встретиться с Екатериной, однако видеть ее я вовсе не желал. Наконец меня пригласили в гостиную, и я покорно пошел за чопорной фрейлиной. Она уверена, что служит королеве… Но королевы в Англии нет. Вот что из всего этого вышло: я обманывался сам, что привело к заблуждению многих, в том числе почтенную придворную даму.

* * *

И вот мы встретились лицом к лицу. Екатерина явно огорчилась, что ее оторвали от молитв. После мессы она обычно целый час стояла на каменном полу, преклонив колени, и просила помощи у Создателя.

— Чем обязана, милорд?.. — вопросительно произнесла она и направилась ко мне, приподняв свои пышные юбки.

Екатерина по-прежнему предпочитала испанскую моду времен ее юности. Перед моим мысленным взором невольно возникла Анна в новом красивом платье, но я мгновенно прогнал ее образ.

— Значит, теперь я должен заранее договариваться о встрече с моей Екатериной? — рассмеявшись, сказал я, зачем-то пытаясь шутить.

— Вам же известны мои молитвенные часы и… — начала она.

— Они беспрерывны, мадам, — ответил я.

Она ответила мне гневным взглядом. Я взирал на нее с удивлением. Когда же так изменились наши отношения? Мы стали посторонними людьми, которых страшила встреча друг с другом. Я обратил внимание, как скованно двигается Екатерина, и припомнил, что под одеждой она постоянно носит власяницу, следуя суровым заветам нищенствующего ордена святого Франциска Ассизского. Вероятно, то было суровое испытание для ее нежной кожи.

— Екатерина, — сказал я. — Я пришел обсудить с вами крайне важный вопрос.

Мне подумалось, что такое начало будет уместным.

Она медленно приблизилась. Я отметил, что даже днем она надевает атласные платья.

— Неужели?

— Да…

Я медлил, не зная, как приступить к щекотливой теме. В тот момент стоявшая передо мной Екатерина казалась мне грозным благочестивым воинством.

— Вы знаете, что недавно для переговоров по поводу помолвки принцессы Марии и французского принца к нам приезжал епископ Тарба. Он упомянул об определенных препятствиях… одним из которых является…

— Препятствиях?.. — В ее пристальном взгляде сквозило удивление.

— …наш брак, — решительно заявил я. — Поскольку вы были замужем за моим братом, многие ученые мужи полагают, что наше супружество не могло быть освящено церковью, вследствие чего возникает вопрос о законном рождении Марии и…

Продолжить мне не удалось, ибо Екатерина начала кричать и размахивать руками, как ветряная мельница.

— Как смеет кто-то ставить под сомнение разрешение Его Святейшества? Да и наши с вами отцы с чистой совестью признали наш брак. Они оба…

Наши отцы? Сколько же лет минуло с тех пор… Когда-то они имели большое влияние, а теперь их забыли все, кроме Екатерины.

— …дали согласие! Более того, благословили нас. И они вели праведную жизнь!

Неужели? Только не Фердинанд, а уж если говорить о моем отце… кто знал, что было у него на душе? И тот и другой подчинялись Папе, соблюдая законы политической игры. Наверное, этим и ограничивалась их праведность.

— Возможно, они действительно жили благочестиво, — сказал я, чтобы немного утешить Екатерину. — Но даже добродетельные люди допускают ошибки. А в действительности сам Господь давным-давно осудил наш брак. Как бы ни мучительно…

— Господь? — возмущенно перебила меня Екатерина, гордо выпрямившись.

— Да. Мы хоронили детей одного за другим. У нас нет наследника. Никогда еще английский король так сильно не нуждался в законном преемнике, и не бывало еще, чтобы все его сыновья умирали, как не случалось и того, чтобы король женился на супруге своего брата.

— У нас есть принцесса Мария.

— Дочь не удержится на троне. Если она выйдет замуж… и муж ее, как должно, будет королевского рода… то в итоге Англией будет править иноземец. Если ж она останется в девушках, род Тюдоров прервется и опять начнется гражданская война. У Ланкастеров и Йорков полно родственников. Какой исход вашей праведной душе кажется предпочтительнее?

— На все Божья воля. Какие бы испытания Он ни послал нам, сие есть Его воля. Мы должны покориться.

Неужели она не способна делать логические выводы?

— Увы! Мы как раз нарушили Его закон и Его волю! Мы с вами согрешили! И за это Господь карает нас!

Она начала перебирать четки. Я так и не сказал главного. Струсил. Мне следовало прямо сообщить ей о своем решении.

— Екатерина, — сказал я, подходя к ней. — Я обсудил наш брак со сведущими теологами. Они кропотливо изучили Священное Писание и пришли к заключению, что законность наших супружеских уз вызывает большие сомнения. Вероятно, последние восемнадцать лет мы с вами жили в грехе. И пока этот вопрос не прояснится, нам следует поселиться отдельно и соблюдать целомудрие: мне — как холостяку, а вам — как вдовствующей принцессе. Вы можете выбрать любую королевскую резиденцию, и я желаю…

Екатерина взглянула на меня глазами, исполненными обжигающей силы.

— Я не ваша жена? — только и произнесла она убитым, глухим тоном.

— Не знаю, — ответил я. — Церковники должны вынести решение. А пока совесть не позволяет мне…

Она разразилась слезами… громкими мучительными рыданиями. Я бросился успокаивать ее, говоря, что это всего лишь формальность… что я по-прежнему люблю ее… и хотел бы, чтобы она осталась моей женой, но…

Плач не прекращался. Я не знал, что делать, и помчался прочь, стремясь найти спасительный покой в тишине своего кабинета.

Почему всегда все кончается слезами? И почему я сбежал?

* * *

Следующие несколько месяцев я провел замечательно — в двойственном положении не женатого, но и не холостого мужчины. Моя незаконная жена пребывала в безутешной печали, а будущая — в нетерпении и огорчении. Уолси подвел меня. Его великолепный план о «тайном суде» в Англии закончился неудачей. И это еще мягко сказано, поскольку впоследствии изменилось отношение ко мне в Англии… более того, во всей Европе. Причем далеко не в мою пользу.

И что мне оставалось делать в этой двусмысленной ситуации? Жить с Екатериной? Хранить целомудрие? Анна непреклонно заявляла, что возляжет со мной лишь на супружеское ложе.

Я предпочел воздержание. И теперь понимаю тех, кто утверждает: оно способствует усилению самосознания и самоконтроля. В течение шести лет — подумать только! — я вел монашескую жизнь и в течение этого времени стал другим человеком, более решительным, умеющим справляться со своими чувствами. Научившись владеть собой, я обрел большое влияние на других, иными словами — новое могущество, которым должен обладать истинный король.

XXXVIII

Мы с Анной ежедневно гуляли в садах, частенько захаживая в одну беседку, которая ей очень нравилась. Она любила пройтись по сумрачной виноградной галерее, густо увитой резной зеленой листвой и пронизанной солнечными лучами, которые сплетались в изумрудное кружево.

При наших встречах мне так хотелось заключить ее в объятия и погладить блестящую гладь агатовых черных волос, что я едва сдерживал свои порывы. Но чувство долга останавливало меня.

Ради приличия Анна настояла, чтобы внешне мы поддерживали прежние отношения: я играл роль супруга Екатерины, а она — незамужней девицы на выданье. Ее положение было куда веселее моего. Ей полагалось щебетать с поклонниками, а мне — держаться рядом с внешне степенной, но на самом деле глубоко возмущенной Екатериной.

Между тем в своих покоях она упорно строчила тайные письма племяннику, императору Карлу, умоляя о помощи, — эти послания, разумеется, по моему приказу перехватывали и их копии подшивали в архив. В попытках защитить наш брак она проявила безрассудную смелость, призывая иноземные силы! Екатерина притворялась настоящей англичанкой, но ее поступки опровергали это. Она считала, что Карл может вмешиваться в дела Англии и что я отступлю перед его имперской волей.

Со своей стороны, я тоже упорно шел по ложному следу, пытаясь добиться от Папы признания исходной незаконности моего брака. Кроме того, наши многочисленные посредники отправились в Рим, дабы получить дозволение на завершение процесса в Англии, и потерпели неудачу. Папа Климент не имел намерения передавать кому-либо свои полномочия. Он настаивал, что такое дело может быть решено только в Ватикане.

* * *

Проводя в ожидании долгие месяцы, я постоянно видел Анну, пламенный предмет моей страсти, в окружении красивых молодых людей… и в том числе ее кузена, Томаса Уайетта.

Во всех прочих отношениях Уайетт мне нравился. Я ценил его как талантливого поэта. Вдобавок он имел способности к дипломатии и музыке. Но он уже обзавелся женой, и посему ему незачем было добиваться чьей-то благосклонности. К тому же странно искать внимания кузины. Анна уверяла, что они выросли вместе в Кенте. Мне не нравилось, однако, как братец с сестрицей поглядывали друг на друга. Они вели себя неподобающе.

Я хорошо помню (хорошо помню? Да я просто не в силах вычеркнуть это воспоминание из памяти!) чудесный майский день — прошло около года после дурацкого «суда» Уолси, и мои сердечные желания оставались все так же далеки от исполнения. Придворные собрались покатать шары. На ровно подстриженной лужайке установили множество деревянных кеглей, и мужчины состязались в бросании тяжелого шара, стремясь сбить как можно больше аккуратно установленных фигур. Екатерина восседала в резном кресле, точно шахматная королева, и даже Брэндон и Уолси соблазнились и вышли на свежий воздух ради наших праздничных забав. Брэндон еще не расплатился полностью за свое «непослушание» и потому обычно избегал встреч с кардиналом. В тот день, правда, все были в приподнятом настроении. На лужайке царили мир и согласие. Приехала моя сестра Мария, что особенно радовало меня.

Игра в шары проходила крайне оживленно. Брэндон еще не растерял силу, хотя былую сноровку уже утратил. Его шар то и дело со страшной скоростью пролетал мимо цели. По этому поводу он частенько разражался хохотом. Его не волновал выигрыш.

Уайетт был ловким игроком и искусно метил в самую большую группу кеглей. Всякий раз, делая точный удар, он небрежно посмеивался, словно показывая, как мало это значит для его. В финальном круге он сбил больше всех фигур.

Смысл игры заключался не только в том, чтобы поразить определенное число мишеней, — шар победителя должен был прокатиться как можно дальше по лужайке. Последние шары оставались лежать там, где остановились.

Уайетт бросил свой снаряд очень далеко, и когда он долетел до мишеней, я услышал счастливый смех. Оглянувшись, я увидел, что к нам присоединилась Анна. Она приплясывала, хлопая в ладоши, и Уайетт поклонился, с воодушевлением восприняв ее одобрение. В свою очередь, он медленно приблизился к ней и в полушутливой манере поцеловал ее протянутую руку. Она залилась звонким хохотом.

Обхватив покрепче деревянный шар, я прицелился и запустил его в цель. Он врезался в самый центр, разбросав кегли, точно дохлых уток, прокатился по лужайке и настиг шар Уайетта.

— Ах! Удачный удар! — сказал я, указывая на мой шар мизинцем с именным кольцом, подаренным мне Анной.

Уайетт не мог не узнать его. Он вышел вперед с усмешкой. Мне почему-то не понравилась его походка.

— С вашего разрешения, ваша милость, — поклонился он, — я должен проверить дальность пути.

На ходу он начал крутить на пальце какую-то странную вещицу на длинной цепочке. Это был медальон Анны. Я часто видел его у нее на шее. Поигрывая цепочкой, Уайетт не торопясь шагал по свежескошенной траве.

Я выразительно глянул на Анну. Она тоже посмотрела на меня, но на лице ее я заметил лишь выражение смущения. Не стыда, не вины.

— Я вижу, меня обманывают.

Я развернулся и направился к дворцу. Мне не следовало так откровенно показывать обиду, но я был ошеломлен.

Уайетт не видел, насколько я разгневан, и продолжал идти дальше. Остальные придворные, как мне позже сообщили, онемев, следили за происходящим. А Екатерина, поднявшись с кресла, поспешила за мной.

— Милорд, — окликнула она меня.

Обернувшись, я с удивлением посмотрел на нежеланную спутницу. Невзирая на теплое майское солнце, она вырядилась в излюбленное зимнее платье и старомодный нелепый головной убор, полностью скрывающий ее волосы и перегруженный украшениями. Екатерина прошла быстрым шагом всего дюжину ярдов, но от тяжести своего наряда уже изнемогала от жары.

— Да?

— Прекратите! Прекратите сейчас же!

Ее трясло от волнения, а лоб покрылся блестящими каплями пота. Я промолчал.

— Мне невыносимо видеть, как вы позоритесь на глазах у всех. И ради кого… — Ее голос сорвался, но она кивнула в сторону Анны, которая даже не обернулась мне вслед. — Перед всем двором! Неужели я должна смотреть…

Внезапно я выплеснул на нее свой гнев, словно она была в чем-то виновата. Хотя от ее слов моя обида усилилась.

— Тогда перестаньте смотреть, мадам! — вскричал я. — И хватит преследовать меня!

Она потрясенно замерла в скорбной позе, а я величественно удалился в свой кабинет, где наконец обрел долгожданное уединение.

Там, по крайней мере, было прохладно. И пусто. Камердинеров отпустили погреться на мягком майском солнышке. С особым удовольствием я налил себе вина, избавленный от церемонных услуг одного из неповоротливых болванов. Всегда следует щадить чувства других. Даже слуг. Увы. Поэтому любой малости приходится ждать добрых полчаса, когда сам ты можешь управиться за полминуты.

У вина был приятный вкус. Я налил второй кубок, наклонился и, стащив башмаки, с силой запустил их в стену. Один, ударившись о ковер, выбил густое облако пыли. Какой толк во всех этих льстивых бездельниках? Грязь и пыль, небрежение и лень. Все вокруг вызывало отвращение.

— Ваше величество, Маргарита Савойская не обрадовалась бы, видя, как вы обходитесь с ее подарком.

Резко развернувшись, я увидел массивную фигуру Уолси. Очевидно, он воспользовался первой же удобной возможностью, дабы удалиться в прохладную тень. По взгляду, брошенному им на графин, я понял, что он не прочь выпить и ждет моего предложения. Вместе этого я пробурчал:

— Она не узнает…

— И все-таки…

Он успел незаметно переместиться к столику с вином. Внезапно жадный поп тоже стал мне отвратителен.

— Делайте что хотите. Выпейте хоть все.

Иных приглашений ему не понадобилось. Графин быстро опустел. До меня донесся громкий звук отрыжки, хотя Уолси, должно быть, счел этот звук еле слышным. Затем кардинал сосредоточился и взглянул на меня с такой же скорбной маской на лице, каковую обожала нацеплять Екатерина.

— Ваша милость, — печально начал он, — мне грустно видеть вас в таком удручении.

— Тогда действуйте! Покончите с моими несчастьями! — я невольно сорвался на возмущенный крик. — Ведь это в вашей власти!

Он сдвинул брови, всем своим видом изображая глубокую задумчивость. Это производило впечатление на советах, но я привык к его уловкам и знал, что Уолси желает выиграть время.

— Вы же кардинал! Папский легат! Вы представляете Его Святейшество в Англии! Сделайте же что-нибудь!

Он по-прежнему хмурился.

— Господи, неужели я должен сам покончить с этим? Покончить любыми средствами! Меня не волнует, какими они будут!

И, говоря это, я ничуть не преувеличивал.

* * *

Вечер я провел в ожидании в своих покоях. Пришлет ли Анна мне весточку? Сделает ли любезную попытку показать, что Уайетт ничего для нее не значит?

Нет. Она не соизволила.

XXXIX

С того дня ситуация начала меняться. Уолси наконец выпросил у Его Святейшества разрешения проводить некоторые судебные дела в Англии. Обязательным условием являлось присутствие двух папских легатов. Кардинал Кампеджио уже выехал к нам из Рима. Его путешествие могло продлиться не один месяц, с учетом того, что путешественник был стар и страдал подагрой, но теперь у меня появилась надежда на успех. Я желал этого больше всего на свете. Исход моего дела казался предрешенным, и я уже воображал скорую свободу от уз, кои с каждым днем все сильнее раздражали меня.

Екатерина стала еще более надоедливой Она изображала скорее заботливую мамашу, чем жену. Анна навязывала мне свои капризы, неизменно уверяя, что они необходимы для сокрытия наших планов.

— Если кардинал узнает, что мы обручены, то не сможет с подлинным усердием отстаивать вашу правоту, — заявила она. — По-моему, он полагает, что вам следует обручиться с дочерью Людовика Двенадцатого, французской принцессой Рене. — Ее мягкий голосок споткнулся на этом имени. — Ему давно опостылел ваш испанский альянс.

О, как порхали во время нашего разговора тонкие пальчики Анны, поглаживая затейливую резьбу кресла. Любые ее движения отличались такой изящной легкостью, что я следил за ними, словно за лебедем, скользящим по глади пруда. Прекрасно и элегантно. Как все, что она делала.

— Итак, надо ввести в заблуждение кардинала? Это нелегко сделать, — предупредил я ее.

— Легче, чем вы думаете, — с улыбкой заметила она.

Ее глаза странно блеснули, и я вдруг почувствовал тревогу. Потом взгляд Анны неуловимо изменился, и я вновь увидел перед собой мою любимую юную красавицу.

— Все будет хорошо, — заверил я ее. — Через пару недель я получу свободу. Долгожданную свободу. И мы сможем обвенчаться.

Я взял ее за руку. Ответив на мое пожатие, она подняла глаза.

— Порой мне кажется, что я не дождусь, когда стану вашей женой…

Могу ли я назвать тот миг счастливейшим в моей жизни? Я достиг вершины своих желаний, и прочие дела мало волновали меня.

Между тем в королевстве все знали о моей брачной дилемме и не менее страстно, чем я, ожидали прибытия папского легата. Стояла ранняя весна 1529 года. Почти два года бесчисленных посольств и делегаций потребовалось для получения папского разрешения провести наш суд в Англии.

По прибытии в Лондон папский легат Кампеджио с удовольствием поведал мне, что сам Климент посоветовал Екатерине осознать нужды государства и удалиться в монастырь, как сделала преданная Жанна де Валуа, дабы король Людовик мог вновь жениться ради появления наследников. Его Святейшество был обязан освободить любого от земных уз ради приобщения к небесным.

Я преисполнился радости. Такое решение устроило бы всех. Екатерина и без того проводила много времени в молитвах и богослужениях. Она исполняла обеты францисканцев и имела необычайную склонность к монашеской жизни. Климент избавился бы от затяжного и чреватого осложнениями суда. А я, возможно, избежал бы неодобрения подданных, которые любили принцессу Екатерину и выражали недовольство низким происхождением Анны.

Через пару дней Кампеджио в сопровождении Уолси притащился к Екатерине и радостно представил ей эти разумные предложения. Та отказалась, заявив, что «не имеет призвания к монастырской жизни», но могла бы смириться с ней, если я, в свою очередь, дам обет жить как монах.

Эта женщина дразнила меня! Она с удовольствием насмехалась надо мной и противоречила мне на каждом шагу. Именно тогда я возненавидел ее. Мне претило ее самодовольное чувство превосходства надо мной. Она гордо несла титул испанской принцессы, наследницы древнего королевского рода, считая меня всего лишь потомком новой династии, основанной валлийским выскочкой. Вот как она относилась ко мне. И полагала, что легко добьется союзничества сторонних сил: императора, ее племянника, и зависимого от него Папы. Она словно говорила, забавляясь: «Пусть малыш Генрих хозяйничает в своем маленьком королевстве, мне достаточно щелкнуть пальцами, чтобы заставить его подчиниться».

Ладно, отлично. Я готов встретиться с ней — на арене папского суда.

В Англии впервые состоялся суд, на котором особам королевской крови предстояло ответить на известные претензии перед иноземными властями.

Судебное заседание проводилось в Блэкфрайерс, доминиканском монастыре. У подножия моего трона в полном облачении сидели Уолси и Кампеджио. На десять футов ниже находилось кресло Екатерины. Она поклялась, что вовсе не придет, — мол, считает правомочным только решение, принятое в Риме. А ведь Его Святейшество препоручил это своим легатам! Она вела себя как глупая и своенравная упрямица!

Однако в день открытия моя незаконная супруга все же соизволила явиться.

— На заседание суда вызывается Екатерина, королева Англии! — раздался голос судебного исполнителя.

«Ну вот, — подумал я, — сейчас она увидит, насколько праведно и серьезно наше дело. Теперь она наконец все поймет».

Екатерина медленно вошла в зал и направилась к своему креслу. Но вдруг резко повернула направо, прошествовала мимо кардиналов и поднялась по ступеням. Шагов за пять до моего трона она внезапно опустилась на колени.

Я почувствовал, как лицо мое покрылось испариной. Неужели эта женщина обезумела?

— Сир, — начала она, устремив на меня глаза и пытаясь поймать мой взгляд. — Ради нашей былой любви я умоляю поступить со мной согласно высшей справедливости. Прошу вас о сострадании и сочувствии, ибо в вашем королевстве я всего лишь бедная чужеземка. И только вы, как глава английского правосудия, можете защитить меня…

Она поистине сошла с ума! Все с напряженным вниманием следили за нами, такого в суде еще не видали. Я и сам был поражен. Екатерина по-прежнему смотрела на меня в упор. Глядя на нее, я с трудом узнавал любимую мной когда-то молодую женщину. Ее место заняла враждебная особа, вознамерившаяся либо подчинить меня своей воле, либо выставить дураком.

— Я призываю Господа и весь мир в свидетели, — продолжила она, — что с неизменным смирением была вам верной и послушной женой, всегда согласной с вашей волей и желаниями. Только ради вас я полюбила всех тех, кого любили вы, несмотря на их враждебное отношение ко мне. Оставаясь вашей спутницей жизни более двадцати лет, я родила вам много детей, хотя Богу было угодно призвать их на небо…

Она поникла, переживая мучительные для нас обоих воспоминания. Я страдал не меньше. Потом Екатерина вновь подняла голову и приступила к главной части своего отлично отрепетированного выступления:

— Господь свидетель, что на супружеское ложе я взошла девственницей, ибо до вас меня не познал ни один мужчина. Но признание этого лежит всецело на вашей совести.

Она замолчала, едва не прожигая меня взглядом. Как посмела она так поступить со мной? Выставила напоказ мою юношескую неискушенность! Сама она, будучи в первую брачную ночь далеко не девицей, должна была понимать мое тогдашнее смущение. И теперь ей захотелось унизить меня!

Я хранил снисходительное молчание. Екатерина, потупив взор, произнесла заключительные слова своей проникновенной речи. Они прозвучали глупо и неуместно. Умолкнув, она поднялась с колен и еще раз посмотрела на меня — правда, на сей раз с ненавистью, — развернулась и направилась к выходу. Очередной поступок невиданной дерзости.

— Мадам! — окликнул ее судебный исполнитель. — Суд вновь вызывает вас!

Он трижды повторил приглашение.

— Мне все равно, — ответила она. — Ваш суд не является беспристрастным… Я не желаю участвовать в непристойном разбирательстве.

И она покинула зал.

Все пристально следили за ней, пока ее низкорослая фигура не исчезла во мраке коридора.

Такое поведение сочли бы невероятным в любом правовом суде. Отказавшись занять предназначенное для ответчика место, она попыталась призвать к ответу самого истца.

И более того, она постаралась выставить меня дураком! Такова была ее главная цель. Неужели она рассчитывала, что я вымолвлю хоть слово?

Екатерину объявили не подчинившейся воле суда, и заседание продолжилось. Оно оказалось на редкость неинтересным и утомительным. Множество пожилых людей доложили о собственных амурных подвигах в пятнадцатилетнем возрасте (дабы подтвердить мужскую зрелость Артура), после чего суд начал упорно искать того, кто дал бы неопровержимое подтверждение консумации брачных отношений Артура и Екатерины. Разумеется, свидетелей не нашлось, поскольку никто не прятался под кроватью новобрачных. Разбирательство тянулось день за днем, а кресло Екатерины неизменно пустовало.

Ее защитники — Уорхем, архиепископ Кентерберийский, занимавший нерешительную позицию, и епископы Фишер (опять он!); Стэндиш из епархии святого Асафа, Тансталл Лондонский, Ридли из епархии Бата и Уэллса и Хорхе де Атека, испанский духовник Екатерины, — только запутали дело. Их доводы звучали бессмысленно. Мои же представители выдвинули убедительные доказательства. Но это не имело значения — на последнем заседании, когда оставалось лишь вынести вердикт, поднялся Кампед-жио и объявил, что наш суд необходимо приостановить, поскольку он ведется по римским законам, а из-за жары все суды в Риме закрылись до октября.

Пока прелат дрожащим голосом зачитывал это заявление, в зале царило молчание, но потом поднялось волнение. Очевидно, дело закрыли, намеренно не вынесли никакого решения и отозвали обратно в Рим.

Вслед за Кампеджио встал Брэндон и грохнул своим мощным кулаком по столу.

— Слава старой доброй Англии померкла тех пор, как у нас завелись кардиналы! — взревел он.

Собрание возмущенно зашумело. Я был вне себя от ярости.

XL

Уилл:

Бедный нерешительный Папа, посылая Кампеджио в Лондон, дал ему множество инструкций, главная из которых гласила: ничего не решайте. Затягивайте суд как можно дольше. А затем сообщите, что дело вновь переходит на рассмотрение в Рим. В данном случае Кампеджио лишь исполнял приказ понтифика, и вопрос представлялся все более неразрешимым в связи с тем, что Франциск, совершив последнюю отчаянную попытку вновь захватить Северную Италию, потерпел сокрушительное поражение. Император разбил остатки его сил в битве при Ландриано, и теперь, когда вся пыль осела, Папа с Карлом заключили полюбовный Барселонский договор[66]. Императорские войска покинули Рим, предоставив Клименту свободу действий. Курия и ее кардиналы дружно вернулись в Вечный город и вскоре затребовали возвращения дела Екатерины (всегда Екатерины, а не Генриха) для окончательного полномочного рассмотрения, дабы через несколько дней представить его на суд консистории под председательством Папы. Кампеджио не имел иного выбора.

Но Уолси был потрясен. Это подорвало его власть. Папа — духовный патрон Уолси — предал его. А другой господин, король, чувствовал себя преданным. Эти двое могли стереть его в порошок, как зерно на мельнице.

Генрих VIII:

Итак, они — Екатерина, император, Папа Климент — полагали, что победа осталась за ними. Дескать, посмеемся и выбросим из головы притязания короля Генриха VIII, которые нельзя счесть весомыми. Они заблуждались. Сильно заблуждались. Но как же мне следовало поступить?

Я решил порвать с Папой. Он не оправдал моих надежд… более того, предал меня. Никогда больше я не обращусь за помощью в Рим.

Нужно покончить с Уолси. Он тоже подвел меня. Должно быть, исход дела кардинал знал давно — в конце концов, он же видел папские инструкции.

Уолси располагал полнейшими сведениями о жизни понтифика, от целебных трав, применяемых для лечения геморроя, до главных семейных связей кардиналов Римской курии, и тем не менее не сумел помочь мне в важнейшем деле моей жизни. Он оказался всего лишь отличным управляющим и поставщиком, но не был дальновидным, находчивым и тем более проницательным политиком. Впрочем, Уолси вполне устраивал меня в мои юные годы.

Но теперь я перерос его и мог постоять за себя сам.

Надо взять все в свои руки. Избавившись от Уолси, я пойду до конца… куда бы ни увлекла меня избранная дорога.

Кампеджио собирался покинуть Англию и обратился ко мне за разрешением на отъезд. В то время я жил в пригородном Графтонском маноре, где мне с большим трудом удалось разместить папского легата. Сопровождавший его Уолси в смятении обнаружил, что для него там места не нашлось. На сей раз я не желал, но был вынужден говорить с ним. Многие придворные и советники упорно добивались, чтобы я избавился от услуг кардинала, и даже обвиняли его в измене. Законным поводом для этого послужило то, что Уолси «посягнул на власть короля» — нарушил древний закон об утверждении папской власти в Англии без предварительного согласия монарха. На самом деле они попросту ненавидели его.

При встрече со мной потрясенный Уолси вел себя крайне почтительно — такого я не ожидал. Пытаясь вернуть мое расположение, он юлил передо мной, точно щенок, готовый лизать руки хозяина. Его поведение вызвало у меня грусть и отвращение. Мне совершенно не хотелось видеть его в столь униженном состоянии.

— Ваше величество… Его Святейшество… я не знал… но я могу все исправить…

Нет, не такие слова желал я услышать от него, всесильного высокомерного Уолси.

Я дал ему разрешение удалиться в отставку. Странно даже подумать, что мы никогда больше не встречались с ним. Когда на следующий день я с Анной вернулся с охоты, они с Кампеджио уже уехали. Я знал, куда Уолси направился, поэтому послал вслед Генри Норриса. Тот догнал кардинала верхом и вручил ему от моего имени перстень в знак продолжения дружеских отношений.

Думаю, Норрис был изрядно обескуражен, когда довольный Уолси сполз с мула, рухнул на колени в дорожную грязь и, обхватив перстень (и руку слуги), с дикой страстью покрыл его поцелуями. Я опечалился, представив эту картину.

Однако я не мог вернуть Уолси былое могущество. Он подвел меня в великом деле, и лишь мое милосердие избавило его от обвинителей, требующих его головы. По моему желанию и распоряжению ему надлежало удалиться в митрополию Йорка и там до конца своих дней спокойно и смиренно исполнять свои духовные обязанности, не ропща на судьбу.

* * *

Но как раз это оказалось Уолси совершенно не под силу. Он не смог вынести того, что лишился власти. Вересковые пустоши Йоркшира не смирили его дух. Ему претило жить в такой глуши. Он стал полностью зависим от благ столицы, жаждал дворцовой роскоши, атласных нарядов, столового серебра, золотых кубков, а также интриг и тайных козней. Кардинал рассудил, что вполне достоин занять высокое положение — если не при моем дворе, то, к примеру, на службе у императора или Папы, которые могли хорошо заплатить за нужные сведения.

Мы перехватили письма прелата, содержавшие такого рода предложения. Роль курьера исполнял его итальянский лекарь, Агносисти. Абсурдная затея. Видно, Уолси совсем отчаялся.

* * *

Мое сердце исполнилось печали. Выбора больше не оставалось. Уолси сам предоставил доказательства своей вины. Его многочисленные враги при дворе и в парламенте давно кричали о необходимости наказать вероломного кардинала, причем самым суровым образом. А теперь он совершил очевидную измену, которая каралась смертью.

Долгие месяцы я пытался охладить их негодование. Но в итоге мне пришлось подписать документ на его арест за государственную измену. Иного выхода не было.

К тому времени Уолси уже перебрался из Йорка на север, в свою дальнюю епархию. А в Йорке находились владения Перси.

Так уж распорядился Господь, чтобы Генри Перси (тот долговязый и голенастый жених Анны), будучи главным тамошним лордом, оказался единственным, кто по праву мог арестовать Уолси.

Сам я туда, разумеется, не поехал. Но свидетели описали мне эту удручающую сцену: отряд ворвался в приемные покои Уолси, отчего тот пришел в крайнее замешательство. Он встретил незваных гостей в потрепанном платье, едва ли не босой. От пустого камина веяло ноябрьским холодом. Однако кардинал величественно приветствовал их, словно находился в Хэмптон-корте. Сначала он не узнал никого из прибывших. Потом его увядшее лицо озарилось светом надежды — в задних рядах он увидел Перси. Старый добрый знакомый! Уолси будто забыл, что лет пять тому назад расстроил его помолвку и неудачливый женишок наверняка испытывал к кардиналу далеко не дружеские чувства.

И вот прелат радушно бросается навстречу Перси, своему бывшему подчиненному. Памятуя о былой роскоши собственных дворцов, он всячески извиняется за нынешнее запустение и скудость обстановки. Затем воодушевленно подзывает Перси. Он смущенно следует за стариком, слушая пустую болтовню.

— В будущем мае я стану проводить конфирмации в Йоркской епархии, — сообщает Уолси с важным видом. — Так же как и церемонии венчания. Летом их всегда бывает больше. Мне, знаете ли, пришлась по вкусу простая сельская жизнь…

— Милорд, — говорит Перси очень тихо.

Прелат не слышит и продолжает нести чушь.

— Милорд, — повторяет Перси, кладя руку ему на плечо, и срывающимся голосом объявляет: — Я должен арестовать вас за государственную измену.

Уолси приходит в смятение. Они обмениваются пристальными взглядами — подвергшийся несправедливым нападкам юноша и опальный кардинал. Месть не всегда бывает сладка. С годами жажда мести выдыхается, и она уже не приносит удовольствия.

Уолси выводят из дома. Комендант Тауэра Кингстон встречает его, чтобы доставить под охраной в Лондон.

— Ах, господин Кингстон, — говорит кардинал. — Вот вы и прибыли за мной.

Его замечание озадачивает слушателей.

Но до столицы Уолси не добрался. Перед выездом из его скромного поместья в Кахилле он пожаловался на боли в животе. (Не сам ли он их спровоцировал? До известия об аресте у него ничего не болело.) К концу первого дня пути здоровье пленника значительно ухудшилось, и его эскорту пришлось попроситься на постой к монахам Лестерского аббатства.

Оказавшись в стенах монастыря, Уолси устроил великолепное представление, предсказав собственную смерть.

— В восьмом часу на восьмой день, — смиренно заявил он напоследок, — я явлюсь среди вас, дабы помочь упокоить мои бренные останки.

Это сильно потрясло благочестивых братьев. (Как он мог узнать точное время? Разве что принял яд, скорость действия которого была ему известна.)

Он улегся на простой тюфяк в каменной келье. А потом призвал своего слугу Джорджа Кавендиша и монаха. И тогда произнес свои последние слова:

— Если бы я служил Господу с половиной того рвения, с которым служил моему королю, то в мои почтенные лета Он не оставил бы меня беззащитным перед лицом врагов.

А затем (как говорится) он повернулся лицом к стене и умер.

Я обрадовался, услышав о его мирной кончине. Уолси обдурил придворных волков. Суда за измену не будет. Неужели старик принял отраву? Смелость придала ему благородное величие!

Воззвав к Богу, он предпочел умереть в каменной келье Лестерского аббатства, а не в шикарном доме настоятеля монастыря Святого Лоуренса. Успел ли он покаяться? В ад или в рай отлетела его душа?

* * *

Меня охватило чувство полного одиночества. Уолси покинул этот свет. Мой отец сошел в могилу. И Екатерина умерла для меня — ей уже не быть моей советчицей. Я мог положиться только на самого себя. А мне предстояло множество дел.

Перед моим мысленным взором предстала длинная дорога в Рим. Я мог бы вступить на нее, но долгое путешествие сулило чрезмерные затраты и унижения. И при всем этом вердикт Рима вызывал сомнения.

От торного пути ответвлялась скромная тропа. Она уводила прочь от Ватикана, от Уолси, от всего привычного и знакомого, и неизвестно где заканчивалась. К тому же сей путь не обещал быть легким и коротким. Однако он манил меня. По нему я буду двигаться вперед, вопреки всем тем, кто пытался мешать мне. Что ждет меня в конце дороги? Может, она приведет меня к самому себе?

XLI

Я крайне нуждался в совете. У меня не было ни четкого плана, ни стратегии его осуществления. Я отказался от поездки в Рим и не собирался больше участвовать в судебных разбирательствах. Однако отсутствие папского вердикта связывало меня по рукам и ногам.

Злорадное ликование Анны по поводу гибели Уолси (в своих покоях она с друзьями отметила его смерть, разыграв костюмированное представление «Нисхождение в ад кардинала Уолси») оказалось преждевременным. В сущности, он попросту свел счеты с жизнью, и его смерть ничего не решала.

Анна, вознамерившись занять место Екатерины, с которой я прежде советовался по любому поводу, указала мне на вероятное разрешение великого дела. Она упомянула, что их домашний священник Томас Кранмер — доктор богословия в Кембридже — предложил поставить этот больной вопрос перед крупнейшими европейскими университетами и провести опрос теологов. Пусть измыслят выход из щекотливого положения. Если удастся привлечь большинство богословов на нашу сторону, Его Святейшество будет вынужден прислушаться к их мнению.

Откуда же взялся такой умник? Кем бы он ни был, его рассуждения показались мне разумными. Я пожелал встретиться с ним и, несмотря на его возражения, настоял, чтобы он приехал ко двору.

С первого взгляда я понял, что Кранмер с его клочковатой, криво обкромсанной шевелюрой, явившийся к королю в потрепанном платье университетского богослова, не создан для придворной жизни. Однако он явно принадлежал к тем благородным душам, которых не пугает ни богатство, ни бедность. И мне он сразу понравился.

Очевидно, он понимал, какое тяжкое бремя я несу. Вместе мы выбрали университеты, чьи исследования могли представлять для нас интерес: в Англии — Оксфорд и Кембридж, во Франции — университеты Орлеана, Бурже, Парижа и Тулузы; в Италии — университеты Феррары, Павии и Болоньи; а также известные учебные заведения Германии и Испании.

Я велел ему привлечь для этой работы лучшие умы и обещал оплатить затраты из казны короля — буквально из королевского кошелька. Он робко улыбнулся и удалился.

Между тем предстояло вытерпеть очередное Рождество. Справа от моих покоев поселилась Анна, а слева — Екатерина. Протокол требовал, чтобы мы с Екатериной присутствовали на придворных рождественских празднествах, несмотря на то что все королевство знало о нашем разрыве.

Сама она вела себя так, будто ничего не случилось. Екатерина отличалась удивительной терпеливостью. В Испании переговоры о ее браке с принцем Артуром тянулись десять лет. В Англии вдовствующая принцесса более семи лет ждала, пока завершатся обсуждения условий нашей помолвки. Поэтому она с легкостью пережила то время, что пролетело с начала «великого королевского дела».

Ей нравилось главенствовать на праздничных церемониях. Она продумывала мельчайшие детали, вплоть до выбора подарочных шкатулок для каждой кухарки или судомойки. Придворные ценили ее внимание, им льстило, что добрая королева Екатерина думает о них.

Добрая королева Екатерина. Это обращение раздражало меня. Каждое ее появление — а с недавнего времени она полюбила общаться с народом — люди приветствовали, пылко восхваляя «благословенную королеву Екатерину». Чем радостнее ее встречали, тем чаще она выходила к подданным. По нескольку раз на дню Екатерину можно было увидеть на балконе, или же она прогуливалась по дворцовым дворам, предназначенным для общего пользования. Она расточала улыбки и добрые пожелания, разбрасывала сувениры и монеты только ради того, чтобы услышать, как хвалят ее и ругают меня. Пришлось запретить ей это удовольствие, невзирая на ее крайнее огорчение.

Однако в течение тех двенадцати рождественских дней мы проявляли уместное дружелюбие по отношению друг к другу, стараясь не замечать огромной трещины в наших отношениях.

Анне пришлось жить затворницей, поскольку никакой роли на этих праздниках ей не отводилось, а времена, когда она могла появиться при дворе как простая фрейлина, давно прошли. Она не покидала своих покоев и бродила по ним в глубокой задумчивости. Заглянув к ней как-то вечером, я обнаружил ее в скверном настроении. То был особый вечер — Двенадцатая ночь. Однако в апартаментах Анны царило отнюдь не праздничное настроение. Меня встретила разгневанная фурия.

В будуаре тускло мерцала одна свеча. Анна облачилась в ночную рубашку из рубинового бархата и распустила по плечам струящиеся черные волосы. В мерцающем зловещем свете она выглядела сверхъестественным, почти безумным существом.

Едва я вступил на порог, ко мне бросилось черно-красное привидение. Дьяволица…

— Не устали ли вы веселиться? — завизжала она.

Огонек свечи двоился в ее глазах, и казалось, они метали искры.

— Устал, — ответил я.

— А я устала торчать здесь в одиночестве! До меня доносилась лишь развеселая музыка…

Она резко отвернулась.

— Музыку вы частенько слышали и раньше. И услышите вновь.

У меня трещала голова от утомления. Я искал утешения, а не пламенных страстей.

— Когда же? — кинулась ко мне Анна. — Сколько лет мне придется праздновать Рождество в затворничестве? Вы бросили меня одну…

Как же болит голова… Яркое пламя камина, всегда радовавшее мой взор, как будто померкло. Мне было очень неприятно, но я выпрямился, собравшись с духом, и сказал:

— Простите, сударыня. Я не намерен навязывать вам свое общество. И мне не нравится выслушивать брань. Доброй ночи.

Не дав ей времени возразить, я покинул комнату и закрыл за собой дверь.

Недолго думая, я направился к Екатерине. Умиротворяющей, доброй Екатерине.

Когда я вошел, фрейлина расчесывала щеткой ее волосы. Они были длинными и на концах еще сохранили медовый оттенок. Но в целом их цвет напомнил грязновато-бурые воды Темзы.

Заметив меня, Екатерина поднялась, с улыбкой взяла меня за руку и подвела к мягкому креслу. И села как можно ближе. Сияя глазами, она подалась вперед.

— Я так рада, что вы пришли повидать меня! — воскликнула она.

Я молча улыбнулся в ответ.

В камине тихо потрескивали охваченные пламенем дрова. Я подошел к нему и тут услышал жутковатое завывание разыгравшейся за окнами снежной вьюги. Переплеты дребезжали на ветру. Как чудесно отдыхать сейчас в теплой комнате.

От хорошо разгоревшихся дров веяло жаром. Остановившись в пяти шагах от камина, я протянул к нему ледяные руки. Екатерина присоединилась ко мне — хотя она едва ли мерзла.

Лицо ее озаряла радостная улыбка. В отблесках огня мне привиделась милая девушка, которую я встретил в далекой юности. Но потом Екатерина тоже принялась укорять меня.

— Вы теперь не заходите ко мне… мы больше не видимся за общими трапезами… Я сижу здесь, забытая и отвергнутая, в моих покоях пусто, как в чистилище…

Она с такой силой вцепилась в мою руку, что я мог думать только о том, как освободиться.

А принцесса продолжала жаловаться, припоминая мои оплошности и оскорбления, нанесенные ее особе. Я уже мысленно взмолился, чтобы у нее отсох язык. Но она и не думала умолкать. Тогда я разозлился.

— Вы сами виноваты в том, что чувствуете себя отверженной и заброшенной! — вскричал я и, понизив голос, добавил: — Вы же распоряжаетесь на своей половине и можете делать все, что угодно, жить так, как вам заблагорассудится!

— Но лишь с позволения мужа, — произнесла она с шутливым подобострастием.

— У вас нет мужа! — вспыльчиво возразил я. — Он умер, умер почти тридцать лет тому назад! А я не муж вам. Я уже получил заключения знаменитых ученых богословов!

Екатерина гордо выпрямилась.

— Ученые! Глупцы и невежды. Вы сами знаете правду.

— Да, знаю. И эту правду указал мне Бог.

— Решать будет Папа, — самодовольно заявила она. — Ему известна Божья воля.

Божья воля. Что понимает в этом Климент? Теологи разбираются в вопросах веры гораздо лучше.

— Слово за сведущими учеными лучших университетов, досконально изучающими наше дело. А если и после этого Папа не решит его в мою пользу, то я обвиню его самого в ереси и перестану подчиняться ему.

Дрова в камине затрещали, выпустив сноп искр. Неужели я действительно сказал то, что думал? Екатерина пристально смотрела на меня. Тем не менее сказанного не воротишь. Покинув ее покои, я пошел обратно в Анне.

Я поведал ей о случившемся, о том, что наговорил Екатерине. Вырвавшиеся у меня слова испугали меня самого. Но Анну взволновал лишь мой визит к незаконной супруге, а не вызов папской власти.

Стоя в бархатной ночной рубашке у двери в свою спальню, она горько рассмеялась.

— Вам следовало быть умнее и не спорить с испанкой, — заметила она, переведя дух. — Вам еще ни разу не удавалось переубедить ее…

Я собирался возмутиться, но ее мрачный вид заставил меня помедлить.

— Однажды ее доводы настолько убедят вас, что вы решите примириться с ней, — печально произнесла она со слезами в голосе.

Я запротестовал, но Анна жестом вынудила меня замолчать. Ее глаза увлажнились, а по-лисьи заостренное лицо задрожало от едва сдерживаемых рыданий.

— Ради вас я отказалась от всего, — плаксиво протянула она, намеренно держа дверь полузакрытой, чтобы я не мог войти и обнять ее. — А теперь поняла, что вы вернетесь к Екатерине. Вас обяжут сделать это. Я отвергла несколько выгодных предложений руки и сердца, а нынче на меня уже никто не обращает внимания. Меня считают королевской шлюхой! Моя юность пропала понапрасну! Мне не остается ничего, кроме… Я даже не представляю, что теперь будет со мной!

Она зарыдала и захлопнула дверь.

Я остолбенел. Сейчас я завидовал монахам, избавленным от женских силков. Если бы я стал архиепископом Кентерберийским…

Но мне выпала иная судьба. Мы вынуждены идти путем, предначертанным свыше.

* * *

Если я перестану подчиняться Папе, то кто же займет его место в моей жизни? Я уже сомневался в главенствующей роли Рима, а не только в личных достоинствах Климента. Приоритеты сместились.

Разговаривая с Екатериной, я порывисто заявил, что не собираюсь повиноваться понтифику, вне зависимости от того, какое решение он примет. Я действительно больше не верил в его высшую духовную власть.

Не знаю, когда это случилось… но в глубине души я был уверен, что он не является наместником Христа, — функции папской власти рукотворны и значат не больше, чем затейливые рождественские представления с фигурками из папье-маше.

Я упорно стремился стать идеальным королем и долгое время считал, что обязан жить в согласии с Его Святейшеством. Каким же простофилей я оказался! Испытывал священный трепет перед папской властью, добивался ее одобрения! Троекратный дурак… Но с глупостями покончено, покончено!

* * *

Не думайте, что все это время Англия жила без канцлера. Скорее она обошлась бы без Папы. Хотя, скорбя о кончине Уолси, я продолжал оттягивать выборы его преемника.

Сразу после отставки Уолси многие придворные претендовали на эту должность. Меня изумило, как много государственных мужей совершенно необоснованно считают себя достойными ее.

К примеру, герцог Норфолк. Он обладал всеми преимуществами своего влиятельного титула и древнего дворянского рода, но ему плачевно не хватало воображения, а его чрезмерная консервативность в те дни вряд ли сослужила бы Англии добрую службу.

Или герцог Суффолк. Брэндон, мой старый друг и зятек. Будучи талантливым и неутомимым воином, он не обладал, однако, качествами, необходимыми канцлеру. Он не смог бы справиться с такими сложными обязанностями.

Рвались к власти и священники: пронырливый Гардинер, престарелый Уорхем, вспыльчивый Фишер, елейный Тансталл. Но церковников мне уже хватило. Я перестал доверять прелатам, полагая, что им не под силу улаживать мои дела. Мне хотелось видеть на этом посту ученого, государственного деятеля, законоведа.

Кого же еще, кроме Томаса Мора?

* * *

Да, именно Мора. Я решил немедленно увидеться с ним. Мне взбрело в голову нанести визит в его особняк в Челси, куда меня ни разу не звали. Это даже интереснее. Я в приглашениях не нуждался.

Челси, небольшая деревенька, находилась в трех милях от Лондона. Добрый час мы добирались туда по реке. По собственному выражению Мора, он предпочитал жить вдали от столичной суматохи.

Королевский баркас обогнул излучину Темзы. Впереди расстилались лишь обрамленные лесами поля. Лондон остался позади. Подобравшееся к зениту солнце позолотило сверкающую водную гладь, стало жарковато.

Судно подошло к причалу. Он был предназначен для маленьких лодок, и там не нашлось места для нас. Но мы могли стать на якорь и посреди реки. Едва он нырнул в воду, в поместье Мора началось страшное волнение. Большая ладья привлекла всеобщее внимание. Окрестные пахари побросали плуги и собрались поглазеть на невиданное зрелище. Люди заполнили весь берег, оставив едва заметный проход.

На гребной лодке меня доставили к причалу. Я надеялся, что застану сэра Томаса дома и в благодушном настроении. Его расположение было самым важным. Выбравшись на дощатый пирс, я направился к дому Мора, стоявшему довольно далеко от реки. За моей спиной раскачивалась легкая лодка.

Причал оказался очень длинным. Почти до самой воды тянулся пологий, покрытый травой склон. Ее зелень была столь насыщенной и яркой, что напоминала шелк. Возможно, такой блеск и густоту травяной ковер приобрел благодаря тени могучих дубов, чьи кроны заслоняли полдневное солнце.

Наконец я ступил на коротко подстриженную мураву. Пасущиеся поблизости козы лениво подняли головы, оценивающе глянув на меня узкими желтыми глазами. Но быстро потеряв интерес к моей особе, они вновь принялись пощипывать травку.

Кроме коз, я никого не заметил. Залитый светом послеполуденного солнца дом выглядел пустым. С одной стороны выстроился ряд ульев, и мой слух уловил сонное жужжание обитавших там пчел.

Я разочарованно вздохнул. Похоже, зря пришлось проделать этот путь. И все-таки я испытал своеобразное торжество, наконец воочию увидев личные владения Мора.

Позади меня заскрипели доски под ногами гребцов и нескольких придворных, которые последовали за мной. Они о чем-то болтали, кто-то даже напевал. Вряд ли они обрадуются, когда я сообщу им, что придется несолоно хлебавши возвращаться в Лондон. Вероятно, стоит отдохнуть полчасика на газоне, наблюдая, как скользят по Темзе величавые лебеди и легкие лодки. Это зрелище радовало глаз.

Вдруг из дома кто-то вышел. Очевидно, служанка. Завидев нас, она развернулась и убежала обратно. Через мгновение на крыльцо выскочила стайка слуг, а к окнам припали любопытные лица. До меня донесся поднявшийся внутри шум.

На задний двор выходила массивная деревянная дверь. Внезапно она распахнулась, и к нам торопливо направилась низкорослая полная женщина. Чтобы было ловчее идти, она слегка приподняла свои юбки. За ней на некотором отдалении медленно шли несколько домочадцев.

— Ваша милость!.. Ваша милость!.. — запыхавшись, восклицала она, приближаясь к нам. — Нам так… нам так…

Я узнал леди Алису, жену Мора.

— Нам очень приятно… — перебил ее спокойный знакомый голос, который я так желал услышать. — Никогда еще мы не имели удовольствия…

Легко обогнав жену, Мор встретил меня с довольной улыбкой.

— А я никогда еще не имел приглашения, — вдруг произнес я, и в этих словах неожиданно для меня самого прозвучала обида.

Почему, интересно, в присутствии Мора мне всегда вспоминаются те черные дни, когда любимчиком считался Артур? Вечно я стремился заслужить одобрение, вечно чувствовал себя ущемленным.

На лице Мора появилось выражение заинтересованности.

— Вот я и решил нанести вам визит… по собственному почину, — с запинкой закончил я.

— Вы самый желанный гость в нашем доме, — ответил он на редкость умиротворяющим бархатным тоном.

Однако я знал, что он кривит душой.

Я порывисто обвел рукой его владения.

— Прекрасно, Томас, — сказал я. — Здесь у вас просто мирская идиллия.

Он слегка приподнял бровь. Видимо, счел меня дураком. И он был не одинок, я полностью разделял его мнение. Мне вдруг захотелось оказаться в сотнях миль отсюда.

— Да, середина лета сравнима с идиллической порой… — согласился он.

Нет, вы не дурак, казалось, подразумевали его слова. Вы очень милый человек. Да, этим-то Мор и был опасен. Он неизменно побуждал собеседника почувствовать себя разумным и приятным, несмотря ни на что.

— Давайте постоим немного и послушаем… — мягко прибавил он.

Легкий ветерок шелестел листьями; тихо гудели пчелы; издалека доносился мерный плеск речных волн. Но меня больше завораживали не звуки, а движение и свет. Слегка покачивали разноцветными головками окружавшие дом шток-розы; вокруг золотистых, сплетенных из соломы ульев летали озабоченные пчелки; игривый пестрый свет пронизывал кроны деревьев. Здесь легче дышалось, в воздухе витали тонкие ароматы дальних лугов, садов. Чудесный эликсир, в котором смешались запахи цветов, скошенной травы и плодородной земли, словно прочистил мои мысли.

— М-да, — произнес я после затянувшегося молчания. — Да…

Леди Алиса выглядела весьма встревоженной.

— Ваша милость… — с запинкой пробормотала она, — не угодно ли вам разделить с нами простую трапезу? Вам и вашей… свите… — Она робко покосилась на моих спутников. — Вы же понимаете, все так неожиданно, и мы не подготовились…

Взгляд Мора заставил ее умолкнуть.

— Мы прибыли не ради трапезы, — сказал я. — Кто же думает о еде в летнюю жару?

— Алиса, пусть принесут эля, — распорядился Мор. — Не сомневаюсь, что гребцам хочется пить после долгого плавания. К тому же против течения.

Мои спутники благодарно посмотрели на него, а он повернулся ко мне. Его серо-зеленые глаза едва не обожгли меня.

— Не угодно ли вам прогуляться, пока готовят освежающие напитки? — Его ласковый голос звучал с неотразимой повелительностью.

Мне оставалось лишь подчиниться.

Он повел меня в сторону розария, граничившего с садом. Солнце светило нам в спину. Перед нами маячили наши длинные тени. В детстве меня пугали дурные приметы, и я боялся наступать на свою тень. Даже сейчас я невольно старался как можно реже делать это.

Мор показал мне несколько розовых кустов, о выращивании которых он заботился с особым старанием, а потом без обиняков произнес:

— Впрочем, вы же приехали по другим делам.

— Верно, — тут же согласился я. — Я хочу, чтобы вы стали лорд-канцлером. Вместо Уолси.

Раз уж он предпочитает говорить начистоту, то почему бы мне не последовать его примеру?

Я ожидал, что Мор выкажет тревогу либо недоверие. А он расхохотался, заливисто и звонко.

— Я? Вместо Уолси? — успокоившись, произнес он. — Но я же не принадлежу к клану священнослужителей.

— А мне и не нужен священник! Вы христианин… и более праведны, чем большинство церковников!

— А вы, ваша милость, совершенно уверены, что вам необходим христианин?

Неужели он издевается надо мной?

— Разумеется!

Сцепив руки за спиной, Мор задумчиво вышагивал вдоль аккуратно подстриженных розовых кустов. Остановившись в конце ряда, возле алых роз, он обернулся.

— Я не могу, — спокойно заявил он. — Простите меня.

Он застыл передо мной. Его силуэт обрамляли кровавые пятна цветов.

— Почему же не можете? — требовательно спросил я.

— Великое дело вашей милости…

Я отмахнулся.

— В ведении лорд-канцлера…

— Но предыдущий канцлер, — прервал он меня, — серьезно занимался этим вопросом.

— Потому что он был кардиналом и имел право руководить легатским судом. Теперь это дело приобрело иную окраску и…

— И стало государственным делом, которое потребует еще большего участия вашего канцлера, будь он священником или законоведом. Я не могу…

— Томас, — вдруг сказал я, — а каково ваше личное мнение по данному поводу?

Отвернувшись, он с чрезмерной пристальностью начал разглядывать розовый бутон. Я ждал. Наконец Мор понял, что не может больше тянуть с ответом.

— Я полагаю… — его обычно уверенный голос звучал слабо, — что королева Екатерина является вашей настоящей женой. А если это не так, то отмена вашего брака должна быть всецело во власти Папы.

Я внутренне возмутился, холодный гнев поднимался из глубины души, грозя затуманить ясность моих мыслей. Я поборол его.

— И из-за этого вы отказывается от канцлерства.

Я удивился и порадовался своему бесстрастному тону. Ледяная волна пошла на убыль. Холод стекал по спине, точно вода. Я овладел собой.

— Отчасти. — Он улыбнулся. — Я смогу хорошо служить вашей милости, только если искренне и безоговорочно приму на себя все трудности этой должности.

Мы покинули розарий, подошли к фруктовому саду и открыли калитку в старой кирпичной стене. Передо мной тянулись ровные аллеи деревьев, отстоящих друг от друга ярдов на пять. Аккуратно подрезанные ветви шатрами раскинулись над землей.

— Сливы, — пояснил Мор, показав на дальний левый ряд. — Дальше вишни. Вот перед нами яблони. А груши высажены вдоль другой стены.

Мор направился по яблочно-вишневой аллее. В эту пору все плоды выглядели одинаково. Я шагал вслед за Мором, хранившим молчание, которое сводило меня с ума.

— Господь уже вынес вердикт этому браку! Он проклял меня! — воскликнул я с мучительной болью.

Мор остановился и повернулся ко мне.

— Я согрешил, — пылко продолжил я. — И должен искупить этот грех! Иначе Англия погибнет! Погибнет!

В глазах Мора мелькнуло недоумение, и он шагнул ко мне. Однако я уже не видел ни его, ни солнечного летнего дня. Передо мной зияла черная бездна отчаяния. Почти без памяти я упал у вишневого дерева. Да, мою страну ждет крах, она не переживет новых гражданских войн.

Я почувствовал на плече чью-то руку. Надо мной склонился Мор.

— Ваша милость?

— Моя совесть указывает мне истинный путь, — наконец выговорил я. — Пусть придется спорить с целым миром, ничто не поколеблет моей уверенности в том, что я обрел истину.

Я поднялся на ноги, устыдившись приступа собственной слабости, и украдкой глянул на Мора. Он пристально смотрел на меня, но я никогда прежде не видел на его лице такого выражения. К удивлению примешивались благоговение и еще какое-то неуловимое чувство.

— Я готов стать вашим канцлером, — спокойно сказал он. — При условии, что вы проявите равное уважение к голосу моей совести.

Тот вечер завершился веселым ужином. Для нас устроили pique-nique[67], как на французский манер назвала леди Алиса незатейливую пирушку на свежем воздухе. На лужайке поставили длинные столы, покрытые белыми скатертями, концами которых играл в сумерках легкий ветерок. Принесли простые деревянные тарелки и глиняные бутыли со сплюснутыми боками. Затем появились огромные блюда с земляникой, кринки со свежими сливками. Угощали нас и приправленным ясменником майским вином, разлитым в объемистые кувшины.

Дети Мора пели и играли на лютне. Присоединившиеся к пирушке слуги начали отплясывать вместе с моими гребцами. Маргарет Мор, старшая и любимая дочь Томаса, держалась за руки с Уиллом Ропером, своим женихом. Мор смеялся. Я смеялся. Когда длинные тени протянулись по ярко-зеленой лужайке, я осознал, что никогда не был так счастлив. Жизнь могла быть прекрасной.

XLII

Стоило мне вернуться в Лондон, как радужное настроение рассеялось. Там меня ждала куча дел, которую я должен был разгрести. Припоминаю, что я ретиво взялся за них. Прибыл вердикт от университетских ученых, и он (в целом) оправдывал мои намерения (возможно, благодаря аргументу, выраженному в золотых монетах). Но Папа остался непоколебим, хотя меня уже не волновало его мнение. Этот план был наивным с самого начала, и затея Кранмера не помогла мне получить развод.

Мор, Кранмер, Уолси — никто не справился с задачей, решение которой для меня было жизненно важным. Воспоминания об Уолси расстраивали меня. До сих пор приходилось разбираться с его наследством. Наш замечательный кардинал оставил свои бумаги в полном беспорядке. Но пора покончить с этим. Ведь Уолси отправился к праотцам уже больше года тому назад.

К своему удивлению, я обнаружил, что один из слуг кардинала был в курсе всех его финансовых дел. Остальные попросту сбежали, но Кромвель продолжал работать на покойного хозяина, преданно стараясь восстановить его честное имя. Оказалось, именно этот трудяга в 1522 году убедил парламент в том, что Шотландия к нам ближе, чем Европа.

Я заинтересовался, узнав это, и послал за ним.

* * *

Природа наградила Кромвеля приплюснутой головой, сильно смахивающей на грубо вылепленный горшок, и узкими маленькими глазками. Людей такого типа обычно забываешь, как только они исчезают с глаз долой.

Поначалу я принял его за смышленого слугу самого мелкого ранга. Однако он знал все о доходах и расходах Уолси, вплоть до последнего фартинга, потраченного на хозяйство. Сложилось общее мнение, что я решил взять его в советчики благодаря этой его осведомленности. Но важно не просто ловко складывать и вычитать. Важно уметь говорить. И в этом отношении мне повезло. У господина Кромвеля в запасе имелось множество интересных историй. Вначале он повествовал о других, а в конце — и о себе самом.

Вышеупомянутый Кромвель, сын кузнеца из Патни, долгие годы провел за границей, сначала был кондотьером в итальянских войнах, затем — купцом на антверпенском рынке и в ходе торговых сделок глубоко изучил общее право и поднаторел в адвокатских тонкостях. У меня создалось впечатление, что он являет собой редчайшее из созданий: совершенно аморальное по натуре, но аскетичное в своих желаниях и нуждах. Благодаря этим качествам Кромвель оказался необычайно стойким к искушениям — нарядам, женщинам, изысканным блюдам, — которые заловили в ловушку кардинала. Не тот ли он человек, которого я искал для разрешения своего вопроса? Я намекнул, что у меня есть «трудности» деликатного свойства. Он кивнул.

Спустя несколько дней он известил меня, что имеет некоторые «предложения» по моему «великому делу». Таким образом, один эвфемизм переплелся с другим.

Я пригласил Кромвеля на личную встречу, чтобы подробно обсудить его план. И он с необычайным пылом принял мое приглашение.

* * *

Он появился в моем кабинете сразу после утренней мессы, зажав в руке шляпу, его темные, прямые, аккуратно расчесанные волосы влажно поблескивали. Я еще не успел позавтракать и совсем не ожидал его так рано. Поднос с копченым угрем и сыром ждал меня на столе. Тем не менее я любезно встретил Кромвеля, предложил ему войти.

— Меня заинтересовали ваши предложения, — начал я, взяв с письменного стола его послание и помахав им. — Я много думал над ними.

Я ожидал ответа, но его не последовало. Кромвель с уверенным видом внимательно слушал меня.

— Мне хотелось бы, чтобы вы более подробно пояснили ваш план, — продолжил я. — Обременительно порой доверять все мысли бумаге.

Он улыбнулся, догадавшись, что я имею в виду. Потом подозрительно оглядел комнату.

— Здесь никого больше нет, Кромвель, — сказал я. — Вы можете говорить свободно.

Дабы подтвердить свои слова, я быстро подошел к шпалере и похлопал по ней. Ничего, кроме вылетевшей пыли, она не скрывала. Внезапно меня охватила беспричинная радость (с недавних пор мое настроение стало тревожно изменчивым, после завтрака я частенько воодушевлялся, а к обеду погружался в уныние, не узнавая сам себя).

Я устроился на низеньком табурете; Кромвель тоже сел, подвинувшись поближе ко мне.

— Итак, ваша милость, я всесторонне изучил данное затруднение. И по моему скромному разумению, у нас есть гораздо более весомые камни преткновения, чем этот брак. Он предназначался лишь для того, чтобы Господь открыл вам путь к другим размышлениям и вы задумались о переменах, какие ранее нельзя было вообразить.

— Переменах? — не понял я.

Как и многие придворные, он не брезговал лестью. Это утомляло меня. А обоняние дразнили запахи эля и копченого угря. Надо бы поживее покончить с разговорами!

— Некоторые из подданных вашей милости подчиняются вам лишь наполовину.

Сделав паузу, Кромвель многозначительно приподнял брови. Он надеялся заинтриговать меня, но мне его замечание показалось откровенной глупостью. Увидев, что я нахмурился, он поспешно продолжил:

— Наше духовенство. Все церковники присягают Папе. Разве могут они быть вашими верными подданными? Как учил Иисус Христос: «Никто не может служить двум господам…»[68]

— Понятно, понятно, — прервал его я. — Но так повелось испокон веков. Небесное царствие отделено от земного.

— Так ли уж испокон, ваша милость? Если под страхом смерти подданный подчиняется иноземному правителю вместо своего короля… что же в этом божественного? Разве сие не есть предательство? — Он выдержал паузу. — Разве ваша милость не несет ответственность за всех англичан? Разве не Сам Господь повелел вам заботиться об их благоденствии? В древние времена не было пап, а только христианские правители, коим надлежало хранить истинную веру…

Он продолжал развивать свою замечательную теорию, рассуждая о том, что глава государства уполномочен Всевышним оберегать своих подданных от ущерба телесного и духовного; что он творит верховный суд в стране и духовенство обязано присягать на верность именно ему, а не епископу Римскому, который попросту узурпировал духовную власть. И утверждение полновластия короля будет способствовать восстановлению древнего, праведного, ниспосланного Господом закона.

— Такова Божья воля, — заключил Кромвель. — Он недоволен нынешними порядками. Они извращают истинное учение. Именно поэтому появились такие проповедники, как Уиклиф, Гус и Лютер. Вот почему Рим унижен и Папа превратился в дрожащего пленника императора. Все это знамения, и они указывают на то, что вам должно восстановить справедливость. Иначе кары будут умножаться. Помните библейский Израиль, когда Ахав…

— Да-да, помню. — Мне уже нестерпимо хотелось есть; я взял со стола кубок эля и сделал большой глоток. — Ваши идеи весьма интересны, но пока они сводятся к досужим разговорам. Уолси тоже любил порассуждать. Но не пора ли уже перейти от слов к делам?

Как ни странно, он хорошо обдумал свой план. Я не разочаровался. Кромвель порывисто подался вперед, его узкие, как у ящерицы, глаза блеснули.

— Народ стонет под бременем чудовищной ноши, — заявил он.

Я должен излечить его от расточительного пристрастия к высокопарным речам. Неужели никто, кроме Анны, не может разговаривать со мной обычным языком?

— Но сам он не в силах освободиться от нее. Лишь один человек способен разорвать вековые оковы. Король.

— И как же? — хмыкнув, поинтересовался я.

— Народ последует за вами, подобно тому как племена израильские последовали за Моисеем.

Последнее сравнение показалось чрезмерным. Почему бы мне не порадовать себя кусочком угря? По-моему, мнимый оратор не заслуживает уважения. Склонившись к столу, я выбрал лакомый на вид кусок и взмолился:

— Прошу вас, выражайте свои мысли попроще.

Он усмехнулся, чего уже много лет никто не делал в моем присутствии. Его речь, лишенная груза лести и выспренних сравнений, потекла совсем иначе.

— Духовенство не способно отринуть папскую власть самостоятельно. Народ — тем более, если только не поднимется всеобщее восстание, какое вспыхнуло в Германии. Но нам с вами оно вовсе не нужно. Нет. Освобождение должно произойти на высшем уровне. А самое главное, оно вовсе не должно походить на мятеж. Люди всегда хотят незыблемого порядка. Мы должны сохранить его видимость, даже разрушая устои.

В его глазах заплясали огоньки. Он казался безумным. Под ложечкой у меня засосало от страха. Я потянулся за очередным куском угря, словно приятный вкус рыбы мог погасить подступившую дурноту.

— Церковь должна остаться неприкосновенной, — продолжил Кромвель, — и сохранить былую традиционность. Никаких побеленных стен, никаких поверженных изваяний. Все останется как прежде, за одним исключением: главой церкви в Англии станет не Папа, а король. Следует принять новый закон, не дожидаясь народных волнений. Добрые англичане согласятся с ним с кротостью овечек.

Он торжествующе откинулся назад и сложил руки на животе.

— Соблазнительная картинка. И как же достичь этого?

— Парламент наделит вас всей полнотой власти. И тогда вы сможете поступать так, как вам заблагорассудится. Примите решение о признании брака недействительным…

— В парламенте заседают люди. Не все одобряют мой разрыв с Екатериной. На самом деле, — мрачно признался я, — большинство на ее стороне. Народ тоже всячески сочувствует вдовствующей принцессе.

— Зато всех до единого возмущают привилегии духовенства. Пусть это будет первым шагом на пути вашего отделения от Рима. Обе палаты с легкостью ополчатся на церковников. И когда мы победим их, вы будете обладать желанными полномочиями. При условии, разумеется, что станете до самого конца держать парламент в неизвестности относительно ваших истинных целей.

Я молча взирал на него, менее пораженный его предложениями, чем ликованием, с которым он выкладывал их. Приняв мое молчание за согласие, он пустился во все тяжкие.

— Между тем вы добьетесь подчинения священников. Можно обвинить их в выдуманных прегрешениях, наказать и заставить по ходу дела признать вас главой церкви. Тем самым будет установлен прецедент, и они окажутся в нелепом положении… А уж потом вы можете закрыть монастыри! — завершил он с триумфальным видом.

Должно быть, на моем лице отразилось смятение, поскольку Кромвель поспешно добавил:

— Иноземные ордены, ваша милость! Они отсылают свои доходы за пределы Англии, истощая ее богатства, подобно пиявкам, высасывающим кровь больного! Они погрязли в роскоши! В разврате! Богатые шлюхи становятся аббатисами, а монахи рассеивают свое семя по всем окрестным деревням. Об их похотливости складывают поговорки! Еще во времена Джона Гонта Чосер клеймил безнравственность этих показных святош. Они не приносят нашему королевству никакой пользы, поскольку опустошают казну, и Христос осудил бы таких Его представителей!

Мне вспомнился пышный приорат Святого Лоуренса, давший приют королевской любовнице и бастарду… Но я также подумал и о тихих, обнесенных медово-желтыми стенами монастырях, в изобилии разбросанных по всей стране, и о братьях, которые проводят свои дни, усердно возделывая поля, изучая манускрипты, выращивают овец, прядут шерсть и дают кров пилигримам и нищим бродягам. Без них…

— Нет, — возразил я. — Монастыри нужны Англии.

— Это рассадники порока, — прошипел Кромвель. — На каждого праведного набожного монаха приходится десяток гуляк и пьяниц. Не случайно же лучшие вина поступают к нам из монастырей! Вы полагаете, что все, кто носит рясу, живут в голых кельях, молясь по ночам, постясь и истязая свою плоть? Этим славится только лорд-канцлер. Нет же, большинство монахов… уверяю вас, они валяются в постелях с потными деревенскими шлюхами, не обращая внимания на укоризненные взгляды распятого Христа.

Пылкость его речей заметно возросла. А к чему, интересно, он упомянул лорд-канцлера? Я взял кубок эля, но Кромвелю освежиться не предложил. Еще чего. Он придвинулся уже вплотную ко мне. Я не люблю, когда люди подходят слишком близко. Пришлось отодвинуться подальше вместе с табуретом.

Кромвель вздохнул и, похоже, успокоился.

— Вижу, вы не верите мне. У вас на уме лишь легенды о праведных отшельниках. Позвольте хотя бы проверить наши «Божии дома». Больше я ни о чем не прошу. Я представлю вам результаты, а судить о них вы будете сами.

До чего же противным и вкрадчивым стал его голос!

— Поговорим об этом позднее.

Мне не хотелось больше обсуждать данную тему. Она слишком терзала меня.

— Как вы предлагаете использовать для достижения цели парламент? — произнес я, возвращаясь к более приятному вопросу.

Да, он уже все продумал. Парламент, ополчившись на церковников, примет положения, урезающие их ненавистные привилегии и особое каноническое право, которое позволяло святым отцам самостоятельно вершить суд и избегать ответственности по общему законодательству.

Таким образом, духовенство будет вынуждено передать власть в мои руки. И в результате церковь подчинится королю. Низшие церковные чины потеряют традиционные льготы, а высшие сановники признают меня верховным судьей. Изменения будут происходить постепенно, шаг за шагом, и только в конце станет понятна общая картина. Мне подчинятся все до единого подданные королевства. В Англии закончится пора папской юрисдикции. Полновластным правителем стану я, Генрих VIII. И смогу освободиться от Екатерины, да еще и разбогатеть.

Уже направляясь к выходу, Кромвель весело, словно говоря о чудесной погоде, добавил:

— Английская церковь располагает доходами, в два с половиной раза превосходящими поступления в королевскую казну. Досадно, что такие деньги уплывают в Рим.

Кромвель поклонился и исчез за дверью.

Я изумленно смотрел ему вслед. Стать во главе церкви? Разрушить древний порядок?

День вступал в свои права, и солнечный поток хлынул в южные окна. Предложения Кромвеля вели к настоящему перелому. Изменение законов в Англии могло развязать мне руки.

Кабинет озарился ярким светом. Мне вспомнилось, с каким удовольствием лет двадцать тому назад я выбирал обстановку для этих покоев. Я с радостью поменял старомодную и ветхую отцовскую мебель на новые блестящие образцы итальянских мастеров, сорвал проеденные молью ковры и заказал новые шпалеры.

Но изменить незыблемый прежде уклад жизни? Заново перестроить королевство? Хаос. Пыль. Многие воспримут это болезненно. Обнажится уродливый скелет государства, лишенный старой плоти и еще не обросший новой. Однако что делают с ветхим и прогнившим строением? Его сносят. Так по воле Господней был свергнут Древний Рим! Ведь что творится в нашей стране? Пороки, упадок, храм, который шатается под гнетом разврата своих служителей…

В одном из укромных уголков моего кабинета стояла скамеечка для молитвы. Над ней в нише белела статуя Девы Марии, вырезанная из слоновой кости, а у подножия изваяния мерцала свеча. Ее огонек пропадал в свете дня. В растерянности я направился туда.

Дева Мария смотрела на меня, и на краткий миг я увидел в ней ожившее лицо моей матери. Потом слоновая кость будто застыла и обрела привычную гладкость. Я молился, просил наставить меня на путь истины. Но ничего не почувствовал, мой внутренний голос молчал. Как согласиться на такие перемены, не заручившись поддержкой Всевышнего? Я не мог самовольно принять решение столь исключительной важности.

Поднявшись с молитвенной скамеечки, я прошел в опочивальню. Мне захотелось прилечь и немного подумать, а может, и вздремнуть.

Я с удовольствием отметил, что в моих покоях никого нет. Камердинеры не думали, что мне может взбрести в голову поваляться в постели в середине дня; они ожидали, что я в ближайшее время выйду в столовую к обеду. Я тихонько прикрыл за собой дверь и вдруг услышал, как что-то упало с негромким стуком. Это был медальон, изображавший сцену из римской жизни, один из тех, что Уолси заказывал в Италии. Терракотовое украшение разбилось. Я спокойно собрал черепки. Не тот ли это знак, которого я ждал? Или причиной падения стал разболтавшийся в стене гвоздь?

* * *

В ту ночь я спал прерывисто и беспокойно. В снах моих мелькали фигуры монахов и монахинь. Одни взирали на меня с осуждением. Другие безмятежно занимались пчеловодством, ткачеством или трудились на полях, а иногда картина переворачивалась вверх тормашками. Потом возник образ Папы, напоминавшего мне то Уолси, то вдруг моего отца. Водрузив на голову папскую тиару, он укоризненно глядел на меня. «Куда же подевались накопленные богатства? И что вы сделали с моим королевством? Есть ли у вас наследник? Приняты ли новые и справедливые законы? Увы, не зря я сомневался…» К счастью, его заключительных слов я не услышал — облик отца растаял в тумане, скрывшись от моего внутреннего взора.

Пробудившись, я увидел в окне бледнеющее предрассветное небо. Неужели мне все это приснилось? Отец… Уолси… Папа. Всю жизнь я был почтительным и послушным сыном, поверял этим людям свои самые заветные желания и честолюбивые замыслы. Но тщетно стремился порадовать их, всегда терпел неудачу. Сколько бы я ни старался, в ответ слышал лишь еле уловимое ворчливое одобрение… Словно они говорили: «Что бы ты ни делал, все это далеко от идеала».

Отныне с ними будет покончено. Мне давно пора обрести независимость. Долой вечно недовольных критиков. Я поднялся с твердым намерением сразиться с тем единственным из этой троицы, кто был еще жив.

XLIII

Без промедления я приказал созвать конвокацию[69]. Для осуществления моего плана было важно застать священников врасплох, не дав им возможности узнать, что их ждет. Собрание высших сановников (высшее духовенство епархий Кентербери и Йорка представляло всю церковную власть Англии) было потрясено. Их обвинили в измене за посягательство на власть короля, иными словами, за распространение в Англии папских булл без моего предварительного разрешения. Заслужить помилование они могли, уплатив денежное взыскание в сотню тысяч фунтов и подписав бесхитростный документ, в коем они с сожалением признавали свой грех и обращались к королю, величая его главой английской церкви. Всего лишь штраф да какая-то там бумага! Какое простое решение, не правда ли? Намного проще, чем бесконечные интриги и ухищрения, изобретенные Уолси для завоевания благосклонности Климента. Все былые посольства и суды не имели значения в сравнении с этим пергаментом, содержащим несколько сокрушительных слов нового титулования.

Поначалу конвокация артачилась, пыталась защищаться и оправдать свои действия. Но в итоге святые отцы сдались, заплатили деньги и подписали требуемый документ. Высшая церковная ассамблея государства справедливо провозгласила короля главой церкви.

Я с интересом ждал ответа Папы Климента. Безусловно, наш документ обеспокоит этого слабовольного упрямца и даст ему понять, что я намерен освободиться от властной руки Рима. Гораздо проще было бы Его Святейшеству подписать буллу, расторгнув мой брак с Екатериной, и тем самым сохранить в подчинении Англию, приносящую столь лакомый доход. Ведь это не сложнее, чем подписание конвокацией невинного с виду документа.

Но нет. Этот упорствующий осел отказался. Он издал предупреждение, угрожая мне отлучением от церкви. Климент запретил выступать в защиту признания моего брака незаконным, пока по данному делу не будет вынесено решение — судя по всему, в Риме. Неужели болван не понял, что теперь меня не остановить? Если он действительно, а не притворно желал справедливого суда, то мог бы наложить запрет молчания в отношении любых обсуждений моего дела, а не только тех, где доказывалась недействительность королевских супружеских обетов.

— Пусть Папа хоть десять тысяч раз отлучит меня! Мне совершенно безразлично! — вскричал я, узнав о его новых происках.

При этом присутствовали Кромвель и Анна. Она выглядела радостной. Последнее время она упрекала меня в нерешительности, полагая, что меня обуревают сомнения. (Все вокруг так считали. Прежний Генрих мог бы проявить слабость, но не нынешний.)

Она захлопала в ладоши.

— Ах как славно!

Кромвель лишь ухмыльнулся.

— Теперь в римском болоте начнется океанский шторм, — сказал он.

— Пусть Папа делает что хочет… но ему придется смириться с тем, что будет угодно мне!

А в мои намерения входило отделение церкви Англии от ее римского первоисточника, с использованием парламента в качестве разрушительной силы. Я настроил его членов против духовенства.

Обе палаты мои предложения встретили охотно — едва ли с большим ражем разгоряченные псы преследуют раненого оленя! Церковь понесла серьезный урон, а им надлежало сломить ее сопротивление.

Первая линия атаки представляла собой предупреждение об отмене традиционной дани Риму. Это было самым уязвимым местом на папской шкуре. Климент безмолвствовал. От угроз парламент перешел к действиям и вынес вердикт о прекращении ежегодного сбора в пользу папской казны. Копье попало в цель.

Второй убийственный закон запрещал обращаться с жалобами и исками в Рим — в силу того, что король является высшей и верховной властью в своем королевстве.

Третий акт налагал запрет на созывы конвокации и издание законов без предварительного королевского согласия и разрешал королю назначить комиссию для внесения изменений в каноническое право.

Папа Климент, продолжая бездействовать, лишь сетовал и гневался.

Четвертый закон по сути своей давал королю полномочия самому назначать епископов. И почти сразу вышло постановление, чрезвычайно важное для Климента и гласящее, что отныне Англия не будет отправлять в Рим ежегодную лепту (известную как «Пенс святого Петра»).

По существу, перемены в государстве основывались на двух столпах: любви и жадности. И та и другая побуждают нас подвергать риску наши жизни, если нет иного выхода. Разумеется, мощный удар по кошельку мог бы образумить Климента.

Увы. Он был либо дураком, либо истинным праведником. Поскольку я точно знал, что последним он не был, то, значит, волей-неволей ему доставался шутовской колпак.

Заключительный акт имел отношение к обвинениям в ереси. Отныне их надлежало рассматривать не в церковном, а в мирском суде. Это постановление очень порадовало народ и привело священнослужителей в крайнее замешательство.

Таким образом, после окончания реформаторских трудов парламента английские попы лишились львиной доли былых полномочий. Я возглавил церковь; высшее духовенство не могло больше созывать или даже назначать епископов без моего согласия; Рим остался без наших денег. Папа потерял остров верноподданных, завоеванный в шестом веке святителем Августином, первым архиепископом Кентерберийским.

* * *

Не думайте, что все эти перемены произошли в одночасье. Пока заседал парламент, жизнь шла своим чередом. Я продолжал осваивать тонкости того положения, которое французы очаровательно называют mйnage а trois — любовным треугольником. Формально я по-прежнему считался супругом Екатерины. Мы еще соблюдали этикет, исполняя роли короля и королевы, появлялись вместе на всех праздниках и приемах. В отдельных покоях дворца жила Анна, которая формально числилась фрейлиной Екатерины. Ситуация сложилась и невыносимая, и смехотворная. Решительной насмешкой было то, что наш mйnage а trois имел одно существенное отличие от всех прочих: меня любили две женщины, но я хранил целомудрие.

К тому же меня осаждали со всех сторон. В моей правоте начали сомневаться большинство ранее поддерживавших меня придворных. Народ при каждом удобном случае славил «добрую королеву Екатерину» и поносил Анну.

* * *

Мы с Анной частенько посещали церковь монахов-францисканцев поблизости от Гринвичского дворца. Обычно там наряду с неизменно внушающими благоговейный трепет службами с кафедры произносились проповеди, которые наводили на размышления о высоком. Однако когда ветреным февральским днем мы пришли туда на мессу, на меня накинулся проповедник.

В храме было сыро и зябко. Несмотря на пылающие жаровни, стужа проникала всюду. Я заметил, что Анна то и дело вздрагивает. Она была такой худенькой, что шубы не спасали ее от холода. Ее часто знобило. После Рождества она уже несколько раз простужалась.

На кафедре появился монах. Но вместо интересного теологического вступления он вдруг завопил:

— Помните ли вы историю Ахава, царя израильского? Он отворотился от Господа и начал поклоняться фальшивым богам. Да, царь Израиля стал служить Ваалу! Однако его грехи, право, не сравнятся с грехами его жены Иезавели. Она подстрекала его к еще более нечестивым деяниям. Пророк Илия пытался предостеречь его. Но Ахав, слепо следующий за Иезавелью, не внял Божьему гласу! Погрязнув в корыстолюбии, он возжелал виноградник своего соседа Навуфея. Царь предложил ему щедрую цену, но Навуфей отказался. Царь Ахав не привык, чтобы ему отказывали. Никто не смел ему противоречить. Вернулся он домой мрачным. Иезавель спросила, что тревожит его, и когда он поведал ей печаль свою, она сказала: «Встань, ешь хлеб, и будь спокоен; я доставлю тебе виноградник Навуфея…»[70]

Умолкнув, монах обвел прихожан свирепым взглядом, точно сыч, забравшийся на высокую ветку и высматривающий мышей.

— И что же она сделала? Она устроила церемонию, где Навуфею отвели почетное место… а потом два подкупленных ею лжеца пришли и обвинили его принародно в том, что он хулил Бога и царя. Люди поверили, вывели Навуфея за стены города и побили камнями до смерти. Вот как доставила Иезавель виноградник в «дар» своему мужу!

Прихожане ловили каждое слово проповедника.

— Но явился Илия к царю и сказал ему: «так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь… псы съедят Иезавель за стеною Изрееля».

В церкви воцарилась такая тишина, что стали слышны завывания ветра за толстыми каменными стенами.

— И вот подобное происходит ныне в нашем царстве. Царь, отвернувшийся от Господа и от истинного наместника Христа на земле, совращен фальшивыми богами! Царь стал жадным до денег и мирских услад и возжелал бы ограбить не только Навуфея, но самого Господа! Царь одурманен новоявленной Иезавелью, и сия грешница погубит не только его, но и веру. И скажу я так же, как Илия говорил Ахаву: псы будут лизать и твою кровь!

Анна побледнела. Прихожане начали перешептываться. Проповедник зловеще воззрился на меня. Он надеялся подавить мой дух, пробудить чувство вины. А я решил разочаровать его и спокойно продолжал сидеть в королевской ложе.

* * *

Позже в своих покоях Анна не выдержала и разрыдалась. Она припала ко мне и с невиданным доселе жаром умоляла поддержать и защитить ее.

— Полно, полно, милая, — ободряюще ответил я. — Если вы собираетесь стать королевой, учитесь владеть собой. Нельзя же расстраиваться из-за разных пустяков, глупостей, сказанных любым дураком. Он всего лишь самозваный проповедник. На будущей неделе я позабочусь о том, чтобы он получил ответ с той же самой кафедры. Поживем — увидим. Не унывайте, любимая. Послушайте. Я доставил вам…

— Это не пустяки… и их все больше… я не хотела говорить вам… не хотела беспокоить… но, видно, придется… — в страхе лепетала она.

Очевидно, библейская история сильно огорчила ее. Я мягко взял Анну под руку и подвел к камину, где мы удобно устроились в креслах. Потом, налив вина, я передал ей кубок. Она взяла его дрожащей рукой.

— Итак, какое же особое значение вы могли придать его речам? Он всего лишь фанатичный монах, пожелавший напугать нас. Подобно той кентской праведнице со всеми ее «пророчествами», которая бродила по деревням, предрекая нашу гибель.

— Они ненавидят меня, — сказала она. — Ненавидят, все ненавидят… О ужас!

— Ничего ужасного. Мне приходилось выслушивать и более страшные обвинения.

— Нет. Дело не в этой проповеди… А один случай… меня пытались убить…

— Кто?

— Толпа женщин. На прошлой неделе. Я собиралась ужинать в одиночестве в королевском особняке на набережной, недалеко от Тауэра. И вдруг пришел тамошний слуга и сообщил, что к дому приближаются семь или восемь тысяч простолюдинок с палками и камнями. Они хотели дождаться моего выхода, наброситься на меня и убить! Я выглянула в окно и увидела их. Они были разъярены! Я бросилась к моей лодке, чтобы переправиться через Темзу. Женщины подняли жуткий вой и начали бросать мне вслед камни, выкрикивать проклятия! — Она содрогнулась. — Могу ли я надеяться на спасение, если столько людей проклинает меня?

— Почему вы не рассказали мне об этом?

— Потому что… мне не хотелось усугублять ваши тревоги. И еще, как ни странно, мне верилось, что если я буду молчать, тот случай обернется просто ночным кошмаром… Но теперь он стал явью.

— Толпа помешавшихся баб, и ничего больше. В нашем королевстве их полно. Не забывайте: вероятно, каждый десятый человек в мире наполовину безумен, а в Англии живет более трех миллионов. Поэтому сумасшедших у нас предостаточно. Так что все это ерунда, — заверил я ее (и себя). — Ничего не значащие пустяки.

XLIV

Конечно, я не считал это чепухой. Народ невзлюбил Анну. Отчасти потому, что хранил преданность Екатерине. А еще англичанам не нравилось, что король хочет жениться на своей подданной. Мой дед Эдуард IV так и поступил, чем вызвал страшное возмущение, хотя ради этого ему не пришлось расстаться с другой женой. Однако так велики были мои любовь и решимость, что никакие препятствия меня не пугали.

Между тем состояние mйnage а trois становилось почти невыносимым. Я покидал Анну, отправляясь с Екатериной на королевскую охоту или в официальные путешествия по стране. Однако в освободившемся после Уолси дворце на Йорк-плейс покои для королевы были не предусмотрены, и мы с Анной жили одни. И вели себя так, словно она уже стала моей женой и королевой — моя возлюбленная сидела рядом со мной на пирах и приемах. Но на следующий день игра заканчивалась. То и дело случались посольские приемы, ради которых пришлось отреставрировать Вестминстер, и на них неизменно присутствовала невозмутимая Екатерина.

Ситуация дошла до предела летом 1531-го. Минуло уже четыре года с тех пор, как Уолси созвал свой «тайный» суд, дабы рассмотреть наше семейное дело, и два года с того злосчастного кардинальского судилища, устроенного Уолси и Кампеджио. Мне исполнилось сорок, и это событие нагнало на меня необычайную меланхолию. Первый здоровый ребенок у меня появился восемнадцать лет тому назад, однако я дожил до пятого десятка, а законным наследником так и не обзавелся.

Летние месяцы предстояло провести в Виндзоре. Екатерина, похоже, решила не упускать меня из виду. Если я солнечным днем выходил в сад прогуляться в одиночестве, она следовала за мной поодаль, будто большая черная тень. А прохаживаясь по галерее из-за грозы, когда под окнами дротики дождевых струй терзали кусты шиповника и роз, я мог не сомневаться, что вскоре Екатерина тоже выйдет из зала.

Она не только упорно липла ко мне, как замазка, которой стекольщики укрепляют стекла в свинцовых переплетах, но также старалась держать подальше от меня Анну, вынуждая ее часами сидеть за картами. Играя в обществе королевы в козыри и онеры[71], Анна лишалась возможности пройтись со мной по берегу или саду. Екатерина неуклонно поддерживала видимость благодушия, однако с тем же постоянством строчила коварные письма Папе и своему племяннику, императору. Лишь раз она обнаружила свои истинные чувства. Во время одной из нескончаемых карточных партий Анна проиграла, оставшись с королем.

— У вас был отличный шанс выиграть за счет короля, леди Анна, — заметила Екатерина. — Но вы попытались превзойти всех. Вам нужно либо все, либо ничего.

* * *

Так больше не могло продолжаться. Терпение мое истощилось. Один вид Екатерины заставлял меня дрожать от еле сдерживаемого гнева. Я понимал: необходимо уехать, это проще всего.

Я велел Анне подготовиться, сообщив, что завтра рано утром мы отправимся на охоту и в путешествие по стране.

В тот вечер меня охватило сильное возбуждение — я предвкушал скорую свободу. Одно за другим разрывались звенья цепей, связывавших меня с прошлым и порождавших лишь гневное бессилие, — Уолси, Папа Римский, Екатерина. Сгорая от нетерпения, я не мог дождаться отъезда.

Уилл:

Генриха обвиняли в трусости за его обыкновение избегать тех, от кого решил избавиться. Тайком, не простившись с Екатериной, он покинул на рассвете Виндзорский замок, уклонялся от встреч с Уолси после его отставки, удалился с майского турнира, когда Анна бросила платок рыцарю, которого он счел ее любовником, и никогда больше не виделся с ней, отказался говорить с Екатериной Говард и Кромвелем, узнав об их «преступлениях».

Но, хорошо изучив натуру этого человека, я полагаю, что в данных случаях его действиями руководила благоразумная осторожность. Как Екатерина, так и Уолси не раз клялись, что за какой-нибудь час в личной беседе смогли бы убедить короля изменить решение. В общем, он сам понимал свой характер и не давал шанса проявиться собственной неуверенности. В сущности, Генрих отличался сентиментальностью, его было легко растрогать. Однако он знал, что должен делать (пусть это причиняло ему боль), и не хотел, чтобы его разжалобили.

Генрих VIII:

Стоял июль, и было тепло даже на рассвете. Я слишком поторопился и уже давно стоял во дворе, готовый к отъезду: ждал, когда посветлеет… и придет Анна. Наконец она появилась в сером охотничьем платье и шляпке. В тусклом утреннем свете я с трудом разглядел ее. Улыбнувшись мне, она сонно зевнула. В отличие от меня Анна всегда хорошо спала.

Когда небо на востоке поголубело, наша небольшая компания — с нами отправились брат Анны Джордж, кузен Фрэнсис Брайен и еще пятеро придворных — выехала с мощеного двора. Цокот лошадиных копыт показался мне неестественно громким. Наверное, в глубине души я боялся, что его услышит Екатерина.

Вскоре замок остался далеко позади, и я вздохнул свободнее. К этому времени солнце уже сияло вовсю, обещая чудесный летний день. Анна ехала рядом со мной, о чем я мог только мечтать последние четыре года, путешествуя по королевству. Остальные тактично отстали от нас.

Над нами зеленела густая листва раскидистых деревьев. Я глянул на Анну, с изумлением отметив, как красит ее серый цвет. Хотя она выглядела прекрасно в любом наряде — в отличие от большинства женщин.

Когда на узкой тропе наши лошади сблизились, я склонился в ее сторону.

— Мы больше не вернемся к прежней жизни, — сообщил я.

Она недоумевающе взглянула на меня, потом слегка помрачнела. Я предположил, что она беспокоится о своих драгоценностях, книгах, нарядах, оставшихся в Виндзоре.

— За вашими вещами мы пошлем позже. Безусловно, я оставил там больше вас! — Тут мой голос дрогнул. — Да, гораздо больше. Я покинул Екатерину. Навсегда.

Анна устремила на меня недоверчивый взор. И я опрометчиво продолжил:

— Я никогда больше не увижу ее! Не чувствую к ней ничего, кроме ненависти! Она сделала все возможное, чтобы погубить меня. Но до сих пор изображает заботливую жену. Да, я не желаю больше встречаться с ней!

Анна улыбнулась.

— И далеко мы собрались сегодня, любимый?

— В Дирфилд. Остановимся в королевском охотничьем домике.

* * *

Дирфилд представлял собой полуразвалившееся ветхое строение, его обожал мой дед Эдуард. А мне он нравился потому, что резко отличался от вычурных официальных дворцов. В домике с низкими балочными потолками насчитывалось всего десять комнат, грубо обшитых досками. Полы перекосило, поскольку нижние балки уже начали провисать. Внизу находился большой зал с каменным очагом, служивший одновременно столовой и гостиной. Здесь запросто собирались за одним столом, чтобы поболтать.

Дирфилдский охотничий домик неизменно дарил мне иллюзию того, что я, будто обычный человек, выбрался на отдых, желая поохотиться, погулять по лесам, поужинать запеченной без всяких затей олениной и посидеть перед камином за кубком вина рядом с любимой женщиной. Тем вечером сбылись мои мечты.

Отблески огня озаряли прелестное лицо Анны. Мы сидели рядом, я смотрел на нее, невольно удивляясь тому, что природа могла сотворить подобную красоту. Я подумал об уютной верхней спальне и широкой, хотя, должно быть, жесткой кровати. Может, сегодня Анна отдастся мне? Ведь я окончательно порвал с Екатериной.

Мы остались вдвоем. Я склонился и поцеловал ее… сначала легко, потом более страстно. Вскоре я так возбудился, что уже едва сдерживался. Неловко теребя завязки ее лифа, я поразился тому, как покорно она позволила мне развязать их, разрешила ласкать и целовать свои груди. В свете пламени на ее щеках и шее плясали причудливые тени, но это лишь усиливало страсть и новизну давно забытых ощущений. В смятении я с трудом поднялся на ноги и потянул Анну за собой. Мы молча поднялись по старым, изъеденным временем деревянным ступеням. Когда мы дошли до спальни, страсть моя достигла такой силы, что в случае необходимости я мог бы, не задумываясь, выбить дверь. Но этого не понадобилось. Она легко открылась; никто не запирал ее. Но, взяв Анну за руку, я почувствовал сопротивление. Она застыла как вкопанная перед порогом.

— Нет… нельзя, — сказала она.

Я едва не взорвался.

— Боже мой! Да войдем же в спальню!

— Нельзя. Если я сделаю это, то все пропало. — Не сводя с меня умоляющего взгляда, она мягко высвободила пальцы и прижалась ко мне. — Я так хочу быть с вами, но не могу. Наш ребенок должен родиться в законном браке. Иначе ради чего столько страданий? Уступив вам, я действительно заслужу данное мне людьми прозвище… королевской шлюхи.

Не дав мне времени опомниться, она выскользнула из моих объятий и убежала по коридору в сторону своей комнаты. Я провел очередную бессонную ночь.

* * *

Зато дни радовали меня. Охотничьи вылазки с рассвета до заката, великолепные вечерние трапезы из добытой дичи, лютневая музыка и карточные игры возле камина в милой дружеской атмосфере.

Потом прибыло ожидаемое письмо от Екатерины. Очередная из ее тошнотворных, приторных уловок. Она выражала сожаление, что не смогла встать пораньше и проститься со мной. И была бы рада узнать, все ли у меня хорошо.

Безусловно, все отлично, раз я не вижу ее! Зловредная стерва! Я немедленно сел и настрочил ответ… подчеркнув, как мало ее волнуют покой и здоровье короля, раз она стремится погубить и то и другое. А на самом деле я чувствовал себя значительно лучше с тех пор, как удалился от нее. Не затрудняясь прочесть написанное, я вручил письмецо курьеру. Хватит с меня ее лицемерного притворства!

Следующая неделя прошла спокойно, затем пришло другое послание. В нем она упрекала меня, заявляя, что я обязан был попрощаться с ней.

Зачем? Чтобы лишний раз поругаться? Когда мы покинули Дирфилд и перебрались поближе к Лондону, я наконец решил созвать совет. Меня заботило уже не частное, а государственное дело. Я хотел, чтобы все узнали о причинах и следствиях моих действий. На совете мы общими усилиями составили официальное письмо вдовствующей принцессе, поставив ее в известность, что я не желаю более видеться с ней, ибо ее неповиновение крайне меня огорчает.

Когда через месяц мое путешествие закончилось, совет известил ее о том, что король возвращается в Виндзор и повелевает ей переехать в старый особняк Уолси. Чем раньше, тем лучше. После чего Екатерина должна удалиться в новую постоянную резиденцию, выбрав ее по собственному желанию.

Свершилось. Свершилось! Я с трудом верил в это. Но почему же к моему блаженству примешивалось отчаяние?

* * *

О том, что я расстался с Екатериной, очень скоро узнали все — и многие не одобряли меня. Увы, одновременно начали выходить парламентские законы, устанавливающие церковные реформы. Народ, видимо, понимал, что рушатся древние устои, и страшился неведомого будущего.

Пятнадцатого мая 1532 года конвокация признала меня «единственным верховным главой церкви Англии на земле». А шестнадцатого мая Мор отказался от должности канцлера.

Он принес мне свои должностные печати, те самые, которые с огромной неохотой пришлось сдать Уолси.

Помню, я сидел один в своем кабинете и читал. Мор удостоился приглашения войти — можно сказать, я сделал для него редкое исключение. И дело тут не в гордыне, просто здесь было мое убежище, своеобразное святилище, и любое постороннее вторжение могло осквернить его. Но Мора я считал человеком особенным.

— Томас, — сказал я, поднимаясь, чтобы приветствовать его. — Как славно, что вы навестили меня именно сейчас!

Я не кривил душой, последнее время меня одолевали грустные мысли, а Томасу Мору всегда удавалось приободрить своего короля. Однако я заметил скорбное выражение его лица. Кроме того, у него в руках был какой-то сверток. Неужели Томас приготовил подарок?

— Ваша милость, — начал он, — мне больно говорить…

И тут я все понял. Понял еще до того, как он начал разворачивать бумагу. Он решил бросить меня.

— Нет, Томас! — прервал я его, словно это могло что-то исправить. — Вы не можете! Я нуждаюсь в вас!

— Вашей милости не нужен тот, кто не поддерживает вашу политику. К сожалению, последние события так подействовали на меня, что я более не могу добросовестно служить вам.

О, только не это!

— Почему? — взмолился я.

— Решение конвокации признать обвинение в измене и провозгласить вас «верховным главой церкви Англии» не оставило мне выбора.

Его спокойные серые глаза встретились с моими.

— Но это не имеет отношения к канцлерству!

— Канцлер обязан думать обо всем, ваша милость. Ведь я ваш главный министр. А если я не могу с чистым сердцем поддержать ваши реформы, то какая же от меня польза?

— Огромная! Народ любит вас. Пэры прислушиваются к вам. В Европе ценят ваш ум. Вы самый уважаемый человек в Англии.

— Иными словами, вы хотите, чтобы я номинально занимал эту должность, дабы придать ауру ангельской чистоты королевским деяниям. Ваша милость, даже ради любви к вам я не могу поступиться своей совестью. Это моя единственная драгоценность. Как вам известно, — рассмеялся он, — я не беру взяток. Я покинул суд по ходатайствам таким же бедным, каким вошел в его двери, а нынче средств у меня поубавилось, поскольку, смею заметить, мне пришлось потратить изрядную сумму, чтобы перевезти сюда пожитки из Челси.

Я не знал, что ответить. Все его слова были правдой. Я хотел, чтобы он поставил печать одобрения на избранной мной линии правления. Если бы Мор поддержал меня, мне простили бы все, что угодно. Мне стало очень стыдно.

— Томас, мне нужно, чтобы вы остались, — просто сказал я.

— Я не могу, ваша милость, — так же просто ответил он.

Вот так все и кончилось. Он передал мне большую государственную печать и золотую цепь, кисло улыбнулся и закрыл за собой дверь.

Томас меня бросил! Светлейшая голова, самый разумный голос, глубочайший ум среди всех известных мне людей. Неужели теперь все отвернутся от меня? И ради чего я боролся? Порой я сам не понимал этого. Знал только то, что должен продолжать борьбу.

XLV

С Екатериной худо-бедно удалось договориться. Однако, не подчинившись моему распоряжению, она не выбрала постоянной «удаленной резиденции» и упорно отказывалась покидать окрестности столицы.

Ну что ж, отлично. Придется указать ей будущее место жительства. Я решил, что это будет Амптхилл в Бедфордшире, северное поместье в сорока милях от Лондона.

По моему приказу к Екатерине отправилась депутация из тридцати советников для передачи следующих распоряжений: в двухнедельный срок переехать в Амптхилл; на две трети сократить штат придворных слуг; впредь не титуловать себя королевой; признать меня верховным главой церкви Англии.

Как я и ожидал, она пренебрегла выполнением двух последних пунктов и заявила, что с удовольствием отпустит любого из тех слуг, кто не считает ее королевой, и что совесть не позволяет ей назвать «своего мужа» главой церкви.

Ох! Какова женщина, невыносимо зловредная упрямица! Цепляться за несуществующие узы… с такой трогательной и возмутительной патетикой!

А Мария… Ее высокомерие и грубость показали, что она всецело дочь своей матери, от моей натуры ей не передалось ничего. Она твердила то о Екатерине, то о церкви и о том, как несправедливо я обошелся с обеими. Честно говоря, при всей любви к дочери я не знал, что мне делать с ней, но отлично понял, как враждебно она теперь ко мне относится. С глубокой печалью я отправил эту шестнадцатилетнюю девушку вместе с ее придворными в поместье Бьюли в Эссексе.

Следовало срочно покончить с оппозиционерами и скептиками, которые начали плодиться в моем королевстве. Возможно, они быстрее утихомирятся, если Уорхем, архиепископ Кентерберийский, обвенчает нас с Анной. Высший прелат в нашей стране, для английских подданных он исполнял роль папского заместителя. Вдобавок он проводил брачную церемонию, скрепившую наш «союз» с Екатериной. Ему будет проще, чему кому-либо, объявить незаконным мое первое супружество. Надо настоять на этом.

К моему удивлению, Уорхем отказался. Более того, осудил мои «сладострастные желания», а по поводу отделения от папской власти прочел мне суровую отповедь. Я был рад, когда избавился от его присутствия.

Оставшись один, я принялся бродить по своим покоям. Положение по-прежнему казалось безнадежным. Мор покинул меня. Высший церковный сановник страны не пожелал обвенчать меня с Анной. Папа продолжал угрожать мне отлучением. На моей стороне оставались только Анна и парламент.

И вот, когда я совсем было отчаялся в своем предприятии, обстоятельства изменились с внезапностью летней грозы.

Вмешался Господь, забрав к себе Уорхема. Несмотря на то что святой отец достиг весьма почтенного возраста и давно разменял девятый десяток, я не надеялся, что скоро отделаюсь от него. Я знал его с самого детства, и в моих глазах он был не простым смертным, а прежде всего богоданным и вечным слугой Господа.

Уорхем умер в августе 1532 года. Пора подыскать нового архиепископа — того, кто готов уступить мне. И кому же оказать такую честь? Я уже знал ответ: Томас Кранмер.

* * *

Кранмер изумился, когда я сообщил ему о его назначении. Пытаясь возражать, он заметил, что является всего лишь обычным священником. Разумеется, епископская мантия…

А я напомнил ему о Томасе Бекете[72], который, как известно, был дьяконом.

— Но, ваша милость, — запинаясь, произнес он, — Бекета канонизировали, он поистине святой, в то время как я…

— Вы тоже святой человек. В этом у меня нет сомнений, Томас. Послушайте! Да у вас даже имена одинаковые! Разве сие не есть доброе предзнаменование?

Он смотрел на меня смущенно и виновато. Еще ни один кандидат на сан архиепископа Кентерберийского не воспринимал известие о своем повышении с меньшей радостью.

— Я с легкостью получу от Папы необходимые буллы… то есть этот епископ Римский… утвердит все в должное время, без задержки. На будущий год вы уже вполне освоитесь с вашими обязанностями высшего духовного лица Англии!

И вновь Кранмер поднял на меня горестные глаза. Я был воодушевлен, а он опечален!

— Да, ваша милость, — наконец выдавил он. — Благодарю вас, ваша милость.

* * *

Теперь я знал, в каком направлении надо идти, путь прояснился. С архиепископом Кранмером, которого должным образом утвердит Климент (вскоре его угрозы будут не страшны, ибо папская власть перестанет распространяться на Англию), моя церковь вновь будет законной. Независимый от Папы, однако назначенный и утвержденный Римом, Кранмер обвенчает меня с Анной, а заодно объявит о недействительном браке с Екатериной.

Анна ликовала. Наконец-то, после пяти с лишним лет ожидания, наши планы близились к завершению. Эти буллы прибудут без задержки. Между тем я мог еще больше порадовать ее: мы с Франциском назначили встречу в Кале, и Анна поедет туда фактически королевой. С недавних пор Франциск стал проявлять сочувствие ко мне и интерес к моему делу — по некоторым подозрениям, из-за противоборства с императором — и воспылал желанием встретиться и обсудить многие вопросы.

Впервые с 1520 года, спустя двенадцать лет, я вновь собрался пересечь Английский канал и увидеть Франциска. С тех пор мы оба лишились старых королев и обрели новых. Полагаю, мы потеряли гораздо больше, чем получили, но старались не задумываться об этом.

Анне предстояло стать моей женой, и я счел вполне уместным, чтобы она начала носить королевские драгоценности, формально еще принадлежавшие Екатерине.

Я отправил к незаконной супруге посыльного с требованием отдать их — и получил отпор. Впрочем, иного я и не ждал. Она заявила, что без лично написанного мной приказа и пальцем не шевельнет. Дескать, только такой документ убедит ее, что супруг помутился рассудком, раз полагает уместным отнять у нее фамильные сокровища. А сама она не может отказаться от них «ради такой безнравственной цели, как украшение особы, являющей собой воплощение греховности христианского мира и навлекающей поношения и позор на короля».

Почему она так упорно досаждала мне? Правда, Екатерина никогда не угрожала мне, но дразнила меня и порой приводила в ярость. Она мелочилась, и это выглядело жалко.

Ходили слухи, что мы с Анной хотим обвенчаться во Франции. Какие глупости! Королевская свадьба состоится на земле Англии, и церемонию проведет английский священник. Тем самым будет утверждена непреложность нашего брака.

* * *

Увидев Франциска, я сразу отметил, как он постарел. Потом мне пришло в голову, что он подумал то же самое обо мне. Мы оба изумленно взирали друг на друга. На сей раз мы не утруждали себя устройством «Поля золотой парчи», а попросту договорились о встрече в королевском маноре вблизи границы Кале.

Франциск заметно прибавил в весе и облачился в еще более кричащий по сравнению с прежними наряд. Юношеский задор его сменился стойким цинизмом. Возможно, сказалось пребывание в испанской тюрьме после поражения, нанесенного Карлом. Нынче Франциск безудержно растрачивал свою жизнь в охотах и развлечениях. Достигнув тридцати восьми лет, он так и не стал настоящем государем, словно предпочел предать забвению обременительные королевские заботы. Рядом с ним я чувствовал себя глубоким старцем. А все последние пять лет! Как они изменили меня! Прежде я был неопытным правителем. Меня всячески опекал Уолси. А теперь… теперь я ни от кого не завишу. Порой это удивляет меня самого. Однако я понимал, что еще топчусь на пороге нового мира, присматриваясь к нему, дабы обвыкнуться и сделать решительный шаг.

* * *

Все пошло не так, как мне хотелось. Возникли досадные сложности из-за того, что со мной приехала Анна — пока незаконная королева. Ее отказалась принимать новая жена Франциска (ему пришлось вступить в этот брак в обмен на свободу), сестра императора. И сестра Франциска, Маргарита, последовала ее примеру. Это обидело Анну, поскольку в детстве она служила в ее свите при французском дворе.

А когда Франциск в разговоре весьма неуклюже заметил, что герцогиня де Вандом — дама (как бы это сказать?) с подмоченной репутацией, Анна, и без того оскорбленная, была задета до глубины души. В итоге она, увешанная драгоценностями Екатерины, сидела в одиночестве, пока я встречался с Франциском за пределами Кале.

Нам многое пришлось обсудить. В основном разговор шел о Клименте и Карле — вернее, о наших общих страхах и напастях. Франциск предложил провести во Франции папский совет, касающийся моего брака. Он обещал убедить Его Святейшество в том, что я готов признать любое решение, какое вынесет это собрание. Я скептически отнесся к его словам, поскольку сам толком не знал, как поступлю, если Папа после стольких лет сочтет мои притязания обоснованными.

Мы вернулись в Кале, где я нашел Анну в тихом унынии. Она сетовала, что так и не ступила на ту землю, где прошли ее юные годы. Там тепло принимали ее сестру, которая некогда грела постель французского короля. А сама Анна, отказавшая как Франциску, так и мне, в награду получила прозвище «пучеглазая шлюха». Да и, судя по всему, во Франции ее считали особой низкого положения.

* * *

Я вошел в королевские покои и увидел дивную картину. Анна спала в мягком кресле. Ее голова откинулась назад, рот приоткрылся… Крайне возбуждающая поза… хотя Анна, должно быть, приняла ее бессознательно. На ее шее поблескивало Екатеринино колье. Подойдя ближе, я разглядел, что она нацепила сразу все украшения: серьги, браслеты, ожерелья. Стремясь показать, что пренебрежение окружающих ей нипочем, она решила нарядиться по-королевски, словно заявляла: «Что бы вы там ни думали, а я все равно буду носить эти драгоценности. Даже если мне придется наслаждаться ими в одиночестве».

Я стоял, глядя на нее. Бедная Анна. Во сне она казалась юной; я будто вновь видел ту девушку, в которую когда-то влюбился. Она отдала мне свою молодость, выдержала общественную клевету и теперь ожидала от меня решительных действий. И вот эта поездка во Францию, вместо того чтобы возвысить Анну, закончилась опять-таки ее позором. С каким-то детским упрямством она надела королевские драгоценности, а потом, устав от переживаний, случайно уснула.

Стоя совсем близко, я любовался ею. Ее редкостную красоту подчеркивал приглушенный свет — большая свеча горела на столе рядом с креслом. Игриво мерцали грани самоцветов, покоившихся на груди Анны.

Я позвал ее по имени, слегка коснувшись рукава платья.

Она не пошевелилась.

— Анна, — повторил я, на сей раз нежно потрепав ее по плечу.

Она медленно приоткрыла глаза и взглянула на меня. Вид у нее был смущенный.

— Ах, — наконец сонно пробормотала она, опустив взор.

Очевидно, она собиралась тайно покрасоваться в роскошных украшениях и снять их задолго до моего возвращения. И поэтому, обнаружив их сейчас на себе, пришла в замешательство.

— Вы осваиваете роль королевы, — вырвалось у меня, — вам это совсем не помешает.

Помотав головой, Анна пыталась сосредоточиться и стряхнуть остатки сна.

— Я нечаянно задремала… — пролепетала она.

— Так я и понял, — заметил я, рассмеявшись.

Она не поддержала веселья. Напротив, вяло поднялась с кресла и стала ходить по будуару, теребя в пальцах кружева. Молчание затянулось. Анна делала круг за кругом, будто безумная. Мне надоели эти сомнамбулические движения.

— Анна, в чем дело? — спросил я как можно мягче.

Однако она продолжала взирать на меня пустыми глазами — открытыми, но бессмысленными.

— Анна, — настойчиво повторил я, — вы должны рассказать мне, что вас так терзает.

Она глянула на меня со странной печалью, словно знала ответ, но не желала говорить. Я видел такое выражение на лице Марии, когда лет в семь-восемь ее заставляли признаться в какой-нибудь оплошности.

— Просто… я всего лишь грущу. — Она коснулась драгоценностей. — Мне нравится играть с ними. Они поистине королевские. И когда я остаюсь одна, то верю, что сбудутся все ваши обещания, я стану вашей женой. Меня будут уважать во Франции, и самому французскому королю, а не его шлюхе придется устроить мне пышный прием.

Она приблизилась ко мне и обхватила руками мою голову:

— Ах, Генрих, увы… пока король Англии — мой единственный друг.

— Но вы, безусловно, будете английской королевой, — заверил я ее. — И тогда у вас появится множество друзей. Так много, что вы не сможете разобраться, кто же из них относится к вам с непритворным дружелюбием.

Она сдавленно рассмеялась.

— Так говорят облеченные властью особы. Но мне кажется, что я всегда сумею распознать настоящих друзей.

— Значит, люди, обретая могущество, теряют проницательность?

Она повернулась кругом.

— Да! Ведь никто не осмеливается говорить вам правду. Всех заботит лишь собственный успех, все, точно голодные лошади, проталкиваются к кормушке. И на всякий случай заранее рассыпаются в комплиментах.

Я поморщился.

— Анна, постарайтесь быть немного доброжелательнее.

— Ни за что! Ведь со мной никто не был добрым!

— А как же я?

— Временами. — Она снова принялась слоняться по комнате. — Да, как многие мужчины, вы держите при себе двух дам. Мне перепадают безделушки и подарки, а Екатерине — церемониальные почести. Две жены! Странно, что вы еще не уподобились туркам и не обзавелись гаремом. Насколько мне известно, мусульманский закон разрешает иметь четырех наложниц.

Во мне начал подниматься гнев.

— О Мадонна! Прекратите же, Анна! Не доводите меня до крайности.

Она замерла у камина — молчаливая, холодная, как статуя. В отблесках огня складки платья казались высеченными из камня. Затем Анна вновь заговорила:

— До крайности? За двадцать с лишним лет вы успели познать много женщин! На любой вкус — от набожной Екатерины до моей уступчивой сестры Марии! А я все еще девственна! — Она начала наступать на меня. — Вы отняли у меня возлюбленного, когда мне не было еще и двадцати. А что предложили взамен? Ничего. Ничего, кроме ожидания и… оскорбительных поношений.

— Я предложил вам свою любовь… и трон.

— В какой последовательности?

Она разразилась язвительным звонким хохотом.

Мне очень не понравился ее смех. Но потом она повернулась ко мне, и, увидев ее лицо, я забыл обо всем на свете.

— Я не могу сделать вас королевой до нашего венчания, — сказал я. — Кранмер поженит нас. Но пока Папа не возведет его в сан архиепископа, любые проведенные им ритуалы не будут иметь законной силы. Более того, спешка испортит все наши планы. Но осталось совсем недолго. Мы должны потерпеть.

— Потерпеть?! — вскричала Анна и бросилась к кофрам и сундукам.

Лихорадочно открывая их, она начала разбрасывать свои наряды.

— Все это мне заказали, когда впервые представили ко двору! А нынче эти платья поблекли и вышли из моды! Сколько же еще ждать?

— Всего лишь несколько месяцев, любимая.

Я надеялся успокоить ее.

— Несколько месяцев! Несколько лет! Несколько десятилетий!

Лицо Анны сморщилось, а губы искривились в уродливой гримасе.

— Как некрасиво, — укоризненно заметил я. — Королеве не подобает так вести себя.

Лицо ее разгладилось, она взяла себя в руки.

— Да. Королеве следует быть терпеливой и многострадальной. Как ваша Екатерина. Сначала десять лет ждать обручения. Еще семь лет — венчания. А затем лет шесть терпеть, пока король развлекается с полюбовницей… последней в длинном списке.

— Анна, вы несправедливы. Вам же известно, что остальные…

— Ничего для вас не значили? Почему же тогда вы возились с ними?

— Я не могу…

— Вы не можете ответить? Нет, вам просто нечего сказать!

Она тряхнула длинными густыми волосами и усмехнулась. Мной овладел гнев, сделав меня своим рабом.

— Я отвечаю так, как мне угодно!

Резко шагнув вперед, я крепко схватил Анну за плечи. Узкие, щуплые плечики, лишь тонкий слой плоти защищал ее хрупкие кости. Я ожидал, что она поморщится, но ошибся.

— Ради вас я подверг опасности мое королевство! Разрушил древние устои, поссорился с Папой и императором, даже любимая дочь отвергла меня… что же еще могу я сделать для доказательства того, что вы значите для меня больше всего на свете?

Лицо ее по-прежнему хранило отчужденное, самодовольное выражение, и это окончательно вывело меня из себя.

— А вы, однако, не проявили ко мне простой благосклонности… той благосклонности, что дарит возлюбленному любая молочница. Зато имеете дерзость примерять королевские драгоценности!

Взмахнув рукой, я рванул ожерелье на ее шее. Я не удосужился расстегнуть его, нить лопнула, и самоцветы с глухим стуком попадали на ковер. Руки Анны взлетели к горлу. На нежной коже выступил тонкий красный рубец. Она задохнулась от возмущения, но не забывала пристально следить за тем, куда укатился каждый камень.

— Ваше беспричинное буйство свидетельствует о незрелости, — обиженно заявила она, поспешно собирая жемчуга и рубины.

Вскоре она выпрямилась с полной пригоршней сверкающих камней. Однако, взяв ее за руки, я с силой развел их, и драгоценности вновь рассыпались по полу.

— А ваша поспешность говорит о жадности, — парировал я.

Она вызывающе взглянула на меня. Ее красота по-прежнему покоряла меня, но почему-то мое чувство к Анне окрасилось легким оттенком неприязни.

— Вам не удастся больше сдерживать мою страсть, — услышал я собственные слова.

И сказанное мной произошло наяву.

Склонившись, я властно поцеловал Анну. После легкого сопротивления она с внезапной пылкостью обняла меня.

Никогда еще она не порождала во мне столь пламенного возбуждения. Я понял, что та ночь — промозглая октябрьская ночь на французском берегу — подарит мне счастье, которого я дожидался шесть лет… более того, всю жизнь.

Я целовал ее лицо, волосы, шею, грудь. Прижавшись ко мне, Анна дрожала всем телом. Я перенес ее на подушки и меховые покрывала, громоздившиеся у стены возле камина. Наконец-то моя возлюбленная всецело принадлежала мне.

Я не мог ни о чем думать; мой мозг умер, его место занял бездонный источник страсти. Я сознавал лишь, что люблю ее и сейчас она отдастся мне. Все прочие мысли улетучились из моей головы.

Анна была безвольна, но не равнодушна… податлива и уступчива. Зная, к чему приведет мой порыв, она не сопротивлялась. Она приняла случившееся так же, как приняла меня.

Мы соединились, и это обожгло, потрясло меня до глубины души, до экстаза. Где-то внутри меня прозвучал голос: «Отныне ты станешь другим человеком. Со старым покончено». И одновременно казалось, что все только начинается. Я рвался к свету, свободе, парил в райской эйфории.

А потом… наступил неизменный конец. Однако все завершилось удивительно мягко. Спустившись на землю, я почувствовал близость Анны. Она смотрела на меня. Ее глаза сияли новым светом. Она погладила меня по щеке. Обнаженное тонкое тело едва прикрывала меховая полость, лежавшая возле камина. О, Анна стала другой! Знакомым было только лицо, обрамленное длинными волосами. Густые пряди рассыпались по груди, и мой нескромный взгляд не мог проникнуть сквозь их черный шелк.

— Анна… я…

— Ш-ш-ш… — Она нежно приложила пальчики к моим губам, вынуждая умолкнуть, медленно приподнялась и поцеловала меня. — Ничего не говори.

Какой щедрый подарок — позволение молчать, хранить таинство чувств!

Мы долго лежали рядом в полной тишине. Заметно похолодало, огонь в камине почти погас. Я поднялся, собираясь подбросить новых дров. Ее рука вспорхнула легкой бабочкой и остановила меня.

— Не надо, — сказала Анна. — Пусть гаснет. Уже поздно.

Молча одевшись, я покинул ее будуар. Я потерял дар речи, и мне было нечего сказать даже самому себе.

XLVI

Следующие несколько дней во Франции прошли в мелких хлопотах. Я делал все, что надо, хотя мысли мои витали далеко. Я не мог забыть те три часа в будуаре Анны, однако окружил их воображаемой непроницаемой завесой, словно не смел прикоснуться к священным дарам этой ночи. Анну я с тех пор не видел. Даже во время возвращения в Кале она не выходила из своей каюты на нижней палубе и не искала встреч со мной.

* * *

После прибытия в Англию мы с Анной не встречались еще пару дней. Она занималась обновлением своих дворцовых покоев и, казалось, монашески избегала общества. Я предположил, что она переживает из-за своего поведения во время нашего пребывания во Франции, поэтому решил убедить ее в том, что ей нечего стыдиться или бояться.

* * *

Дверь открылась, и с порога на меня пристально взглянула необычайно красивая, но… незнакомая женщина. Оказывается, я почти забыл ее образ, он лишь изредка, невольно всплывал в моих мечтах. Порой в каком-то помрачении мне хотелось никогда больше не видеть ее. И в то же время я тосковал о ней.

Она тоже смотрела на меня, как на чужого.

— Что вам угодно? — вежливо спросила она.

— Мне угодно поговорить с вами наедине.

Было раннее утро, и она поняла, что я действительно хочу лишь побеседовать.

Она впустила меня в свои покои. Здесь, в Ричмонде, обстановка отличалась скудностью. Лучшие вещи она держала в любимой резиденции на Йорк-плейс.

— Не знаю даже, с чего начать, — выдавил я.

— Начните сначала, — предложила Анна, небрежно опираясь на каминную полку.

Она не переживала и вовсе не боялась нашей новой встречи!

— Да. Сначала, — невольно повторил я. — Сложно объяснить…

— Между теми, чьи сердца стучат в унисон, не бывает сложностей, — легко закончила она за меня.

Я прочистил горло. Ее замечание было редкостным заблуждением. Но это из-за ее молодости.

— Поймите, — начал я, — что во Франции…

Она резко развернулась, ее юбки взметнулись волной и опали.

— Нет уж. Тут и понимать нечего. За исключением того, что я вела себя как дурочка.

Я бросился к ней (по-дурацки выглядел именно я) и схватил ее за плечи.

— Милая Анна, вскоре по моему приказу пройдут особая церемония и месса… вам будет пожалован один из самых высоких аристократических титулов в нашем королевстве. Вы станете маркизой Пембрук. Не женой маркиза, а единовластной владелицей Пембрукшира!

Она выглядела потрясенной. Кровь отхлынула от ее лица, и оно побелело как мел.

— Совершенно независимой и полноправной главой рода, — продолжил я. — Этот титул навечно закрепится за вами и вашими потомками. В Англии равной вам будет лишь одна леди, маркиза Эксетер, да и то благодаря своему супругу. А вам не придется ни с кем делить это высокое имя, более того, такой титул жаловался всегда исключительно королевским родственникам. Мой дядя Джаспер Тюдор был графом Пембруком.

Я ожидал увидеть на ее лице выражение трепета или признательности, но ошибался. Вместо этого Анна взглянула на меня с невыразимой печалью.

— Неужели это все, чего я достойна? И мне не суждено стать королевой?

— Ничего подобного! Такое пожалование предназначено лишь для одурачивания Папы. Поскольку ему в голову придут те же мысли. И он тут же выдаст буллы Кранмеру — да-да, вашему Кранмеру! — и назначит его архиепископом Кентерберийским. Благодаря чему мы обретем свободу! Рукоположенный Римом Кранмер утихомирит возмущенных консерваторов, а затем объявит наш брак с Екатериной незаконным… И очень скоро обвенчает нас. Это лишь тонкий отвлекающий маневр, любовь моя, и ничего более!

Она задумчиво помолчала. На ее хорошеньком (хотя последнее время озабоченном) личике отразилась напряженная работа расчетливого ума… ума, равного Уолси. С большой долей вероятности я мог прочитать ее мысли: «Я отдалась ему. И возможно, уже жду ребенка. Что же будет, если, несмотря на его обещания, мне так и не удастся стать королевой?»

— А мои потомки? — невозмутимо спросила она.

— В жалованной грамоте будет указано, что ваш титул унаследуют все наследники мужского пола. И намеренно не оговаривается, что они должны быть законнорожденными.

— Почему же только мужского? Значит, моя дочь не получит титул, который безраздельно принадлежит мне?

— Анна… сложность вопроса о равных правах дочерей и сыновей как раз и привела меня к нынешнему положению! Неужели вы не понимаете…

— И когда же состоится эта церемония? — с улыбкой прервала она меня.

— Уже через пару недель. В Виндзоре. Закажите себе наряды, любовь моя. И отнесите расходы на счет личной королевской казны.

Смягчившись, она подошла и поцеловала меня. В считаные мгновения мы преодолели множество королевских покоев и оказались в моей опочивальне.

* * *

Я устроил Анне так называемое пожалование во время воскресной мессы в виндзорской часовне Святого Георгия. Этот готический храм с веерными сводами, светлый и блистающий, недавно обрел новый облик. Мне подумалось, что там будет вполне уместно провести задуманную мной церемонию, равных которой никто не устраивал.

По правде говоря, это было первое из моих беспримерных деяний, и меня еще очень волновало, что скажут люди. Начнут ли они роптать? Смирятся ли с неизбежностью, скрыв недовольство под любезными масками? Или на их лицах отразится откровенное осуждение?

Я пригласил Анну на королевский помост и, пожаловав грамоту, предложил огласить текст. Читала она на удивление громким чистым голосом, словно с вызовом предлагала герцогам Норфолку и Суффолку, французским и императорским послам, сановникам и прочим свидетелям найти в ее речи хоть одну оплошность. Так она держалась всегда: безрассудно дерзко и независимо. Как раз такой я любил ее и в итоге за это же возненавидел.

Когда Анна закончила, я подошел к ней и накинул на ее плечи отделанную горностаем алую мантию — новый титул давал право носить ее. Увенчав диадемой блестящие волосы новоявленной маркизы Пембрук, я завершил церемонию. Она поблагодарила меня любезно — но с такой холодной сдержанностью, словно обращалась к незнакомцу, — и после того, как в очередной раз зазвучали трубы, развернулась и величественно покинула часовню.

Я оглядел собрание, пытаясь уловить настроение присутствовавших. В воздухе повисло напряжение: никто не шелохнулся, полная неподвижность выдала и совершенное единодушие.

«Проклятье!» — подумал я, но тут же спохватился. Чего я, собственно, ожидал? Я сам с трудом выдерживаю день в новых башмаках. Поначалу они всегда досадно жмут или натирают. Но пройдет неделя-другая, и уже кажется, что вы родились в них. Точно так же придворные вскоре примут и Анну!

* * *

К вечеру того же дня я нашел ее в гостиной на Йорк-плейс.

Анна переоделась в простое светлое платье, не потрудившись украсить его драгоценностями. На столике поблескивала диадема, а со спинки кресла свешивалась алая бархатная мантия — должно быть, маркизе не хотелось убирать их.

Я одобрительно оглядел комнату. Обстановка отличалась изысканностью. Возможно, такие же перемены ждут и другие дворцы — из них наконец будет изгнан испанский дух. С огромным облегчением я отметил исчезновение исповедальни и покаянной молельни Екатерины, мрачная ниша превратилась в уютный закуток, освещенный солнцем. Здесь можно было отдохнуть и поиграть на лютне.

Вся лучась радостью, Анна пылко приветствовала меня. Мы слились в любовном объятии, совершенно забыв о показной благопристойности, явленной нами всего несколько часов тому назад.

— Вы ведете себя вовсе не как благородная маркиза, — заметил я.

— Зато благородными стали мои чувства! — парировала Анна, вырвалась из моих рук, едва не сбросив диадему, которую надела набекрень, и заливисто рассмеялась.

Я подошел и снял с нее украшение.

— Королевская корона подойдет вам лучше, — произнес я, ласково приподняв ее густые блестящие волосы и обнажив тонкую шею. — Хотя вас вряд ли устроит традиционная корона святого Эдуарда. Ваша шейка согнется под ее тяжестью. Придется заказать новую, более легкую корону.

— Разве моя шея недостаточно крепка?

Она вызывающе глянула на меня.

— Нет, просто старая корона ужасно тяжелая. Но не волнуйтесь, у вас будет новая. Прежние могли носить только особы с бычьими шеями.

— Такими, как у вас с Екатериной? — рассмеялась она.

Поистине, она напоминала шаловливого ребенка и казалась даже моложе принцессы Марии.

— Да. Для такой тяжести не годятся лебединые шеи, что соперничают с гибкими ивовыми ветвями и стеблями нарциссов.

Она расхохоталась, закинув назад голову.

— Тогда закажите для меня легкую корону, любовь моя, — сказала она, взяв меня за руки и увлекая в свой будуар.

Ее волосы волнами рассыпались по плечам. Анна заразительно смеялась; смеялся и я; никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым, никогда не любил ее с такой страстью. Полагаю, что в тот сумасшедший, ослепительно яркий день мы и зачали Елизавету.

* * *

Первый день нового 1533 года. Отстояв целый день в Большом зале Хэмптон-корта на церемонии приема и раздачи подарков, я едва держался на ногах. За окнами белело низкое небо, а внутри все блистало огнями и золотом. Горели светильники, мелькали бархатные наряды, лилось вино. Я сделал много дорогих подарков — их выбирал Кромвель, ибо у меня не было времени на такие мелочи, — и получил в ответ множество бесполезных и льстивых подношений.

Вернувшись к себе, я порадовался окончанию праздничной пытки. Я послал за Анной, и она явилась почти мгновенно.

— Счастливого Нового года, любовь моя.

Я вручил ей в подарок очередную драгоценность. Мне думалось, что ей уж надоели блестящие побрякушки. Но сегодня, увидев иерусалимский сапфир, она онемела от восторга.

— Я еще не оправил его в кольцо или брошь, — пояснил я. — Этот самоцвет привезли в Англию крестоносцы, сражавшиеся бок о бок с Ричардом Львиное Сердце. Более трех веков камень покоился в древнем сундуке, завернутый в эту замшу еще в Святой земле. Почему-то до сих пор мне не хотелось тревожить это сокровище.

Поняла ли она мой намек?

Она нежно коснулась древней замши.

— Ничто на свете не сделает этот подарок более драгоценным. Вот подходящее для него местечко, — сказала она, аккуратно сложила сверток по старым складкам и убрала в бархатный мешочек.

Ее глаза сияли невиданным доселе блеском.

— У меня тоже есть для вас новогодний подарок. Ваше сокровище из Святой земли послужит для него благословением… Я буду беречь его вечно.

Она стояла передо мной с пустыми руками.

— И где же он? — спросил я.

— Он… Я подарю вам ребенка.

В воздухе повисли четыре слова, произнесенные ее тихим голосом и значившие для меня больше, чем все богатства крестоносцев. Я онемел от исступленного восторга.

— Анна…

— Он родится в конце лета.

Кроме ее имени, мне не удалось вымолвить ни звука.

Значит, все верно: свершенные мной перемены праведны.

* * *

Всю ночь я ворочался в кровати, попеременно испытывая то головокружительное ликование, то прозаическое уныние, подобно больному оспой, которого по очереди терзают жар и озноб. Радость была велика: Анна ждала ребенка, моего долгожданного наследника…

Но хватало и трудностей: надо обвенчаться с Анной, пока она беременна, и наш брак должен выдержать любые удары закона, какой бы молниеносной силой он ни обладал. А еще было бы славно — необязательно, но очень кстати, — если бы удалось короновать Анну. Благодаря пышной церемонии новая королева затмила бы образ Екатерины в народной памяти. Хотя задача не из простых…

Итак… для начала необходимо законное венчание. Без него все прочее бессмысленно. Надо как можно скорее получить буллы от понтифика. Для достижения этого следует отвести глаза римским святошам… то есть показать, что я полностью утратил интерес к Анне, и добиться расположения папского нунция дель Бруджио. Климент должен быть убежден, что назначение Кранмера архиепископом Кентерберийским — легкая блажь короля и более чем скромная цена за то, чтобы надежно удержать его в папских объятиях.

Но для осуществления этого плана Анне придется подыграть мне — притвориться, что она смирилась с отставкой и готова покинуть двор. Я был уверен, что она с удовольствием примет участие в этом представлении.

* * *

Однако Анна сильно обиделась.

— Сидеть взаперти в собственных покоях? Рыдать на глазах у слуг? Никогда!

— Анна, это крайне необходимый обманный маневр.

— Опять будем «дурачить Папу» — как вы заявили мне осенью?

— Точно.

— Ну уж нет! — вспыхнула она. — Вы каждую свою увертку норовите обрядить в папскую мантию. Думаете, я полная дура и не могу понять, что вы на самом деле задумали?

— Анна… — Я терпеливо объяснил ей, в какие хитросплетения мы попали из-за необходимости соблюсти все законы, и заключил: — Только тогда наш ребенок будет считаться законнорожденным.

— Ребенок! Ребенок! Неужели отныне вы станете твердить мне только о нем? А какой удел достанется Анне? Бедной, несчастной Анне?

Лицо ее приняло выражение несказанной муки. Затем она вскочила и бросилась в соседний будуар. Я вдруг осознал, что в ярости сжимаю и разжимаю кулаки. Я готов противостоять кому угодно, могу манипулировать Папой, парламентом, подданными… Но лишь в том случае, если Анна будет моей союзницей, а не противником.

Она вернулась и приблизилась ко мне не совсем уверенной походкой.

— По-моему, надо как можно скорее обвенчаться, — спокойно произнесла она.

Сильный аромат розовой воды, которой она сполоснула рот, почти заглушал запах рвоты.

— Нам необязательно дожидаться Кранмера, — продолжила она. — Он сможет узаконить брак позже… задним числом. Для того и нужны архиепископы и папы. А обвенчать нас может любой священник.

— А как же публичная церемония… разве не о ней вы мечтаете, разве не об этом грезят все знатные дамы?

— Обычные женщины — да. Но у меня есть… любовь короля… и мне не нужно ничего подобного. Я только хочу стать вашей женой перед Богом.

Она права. Венчание, проведенное обычным священником и должным образом засвидетельствованное, не менее законно, чем пышная церемония в соборе. Возможно, оно будет подлинным таинством… Мое настроение заметно улучшилось. Не так ли поступил мой дед Эдуард, тайно обвенчавшись с Елизаветой в канун майских праздников?..

Тайные ритуалы… какая роскошь для короля! Анна то и дело открывала мне новые пути, которые раньше казались невозможными…

XLVII

В конце января, когда холод проникает сквозь стены, под пустынными сводами Брайдуэллского дворца гуляли ледяные сквозняки, заставляя дрожать и часто кланяться пламя свечей. Они горели повсюду во множестве — ленивое солнце не желало подниматься часов до девяти, и в пять утра еще царила ночь. Мутно темнело окно, залепленное мокрым снегом. Возле него стоял смущенный и заспанный капеллан Эдвард Ли. У наших свидетелей тоже был слегка оторопевший вид.

Я нарядился в украшенный вышивкой камзол мшисто-зеленого оттенка и новый плащ с капюшоном, подбитый лисьим мехом. Остальные наспех надели что под руку попало, получив срочное приглашение явиться в мансарду. Заранее никого не оповещали, опасаясь того, что, узнав о тайной церемонии, кто-то попытается помешать ей.

Появилась Анна. В светло-голубом платье и меховой накидке она выглядела блистательно, несмотря на сонное выражение лица. Я предложил ей руку, мы прошли к алтарю и встали рядом.

— Вы можете приступать к брачной службе, — сказал я капеллану Ли.

— Но, ваша милость, у меня нет разрешения и никаких распоряжений от Его Святейшества…

— Они уже получены, — солгал я. — Позже вы убедитесь, что Папа дал одобрительную санкцию на брак.

В некотором замешательстве он приступил к древнему ритуалу. Я сжал руку любимой. Голова у меня шла кругом — наконец Анна станет моей женой! Скромная церемония без оглушительных фанфар и высокопоставленных церковников. И никаких завершающих ее торжеств и турниров. Вместо всего этого — безрадостный тайный обряд с Анной, не имевшей даже свадебного платья, под музыку завывающей за окном зимней вьюги. Пламя свечей трепетало на ветру, проникавшему в узкие щели растрескавшегося строительного раствора. Холод стоял жуткий, и, когда настало время обмениваться кольцами, мои пальцы совершенно закоченели.

Никто не ликовал, когда все закончилось. Молчаливая вереница свидетелей покинула мансарду и, как призрачная тень, растворилась в сером утреннем сумраке.

Оставшись одни, мы с Анной переглянулись.

— Что ж, жена моя… — нарушив затянувшееся молчание, начал было я.

Мне хотелось поздравить ее в легкомысленной, шутливой манере, но это желание пропало, когда я взглянул на нее: ее молодость и красота, да и вся ее жизнь теперь принадлежали мне.

— Ах, Анна!.. — только и воскликнул я.

Обняв новобрачную, я ощутил, как все мое существо наполняется живительными силами. Как долго длилось ожидание, но оно благополучно завершилось, и судьба окончательно соединила меня с Анной, ныне моей законной женой.

* * *

Следующие несколько дней пролетели как сон. Я словно находился между небом и землей: днем, облаченный в парадные одежды, подписывал разные бумаги, в общем, выполнял королевские обязанности, а по ночам, сбрасывая торжественную маску, становился любящим молодоженом, тайным мужем Анны.

* * *

Январь закончился, начался февраль. Папа по-прежнему медлил. Из Рима не поступало никаких известий. Излишняя настойчивость могла бы выдать меня. Поэтому приходилось терпеливо ждать… а уж терпению жизнь меня научила.

* * *

Середина февраля. С карнизов свисали длинные сосульки, снега навалило выше колен. Дни стали длинными, и, судя по теням, до весны осталось недолго. Приближалась Пепельная среда, день покаяния. За ней последует Великий пост…

* * *

Перед началом поста я устроил скромный воскресный обед. Хотелось выпить вина, вдоволь поесть оленины и прочих яств, что будут запретными грядущие сорок дней. Я пригласил только тех, кого действительно желал видеть: Брэндона, Карью, Невилла и… Нет, не стоит врать. Честно говоря, лишь эту троицу я считал близкими людьми, а остальных гостей — Кромвеля, отца Анны и ее брата с женой Джейн — позвал из политических соображений… Болейнов — ради Анны, Кромвеля — чтобы он дал хоть немного отдохнуть своим тайным осведомителям. Потупив глаза, Анна сидела в окружении своих родственников, как и подобает незамужней девице. Ее девичья скромность пробудила во мне сладострастие, и я с удовольствием подыгрывал ей — эта игра воспламеняла мои желания больше, чем когда мы оставались в уединении.

Колеблющийся свет канделябров едва освещал ее фигуру, оставляя лицо в тени. Столовая была погружена в полумрак. В великолепном шкафу, который стоял у стены, поблескивала серебряная посуда в византийском стиле — подарок венецианского дожа. Как красиво смотрелась она в отблесках живого пламени; византийцы вообще создавали одни шедевры…

— Взгляните на это великолепие, — небрежно сказал я сидевшей рядом со мной вдовствующей герцогине Норфолк. — Эта серебряная посуда… разве не подобна она такой блестяще одаренной женщине, как маркиза Анна?

Герцогиня ответила мне пронзительным орлиным взором.

— Как вы могли сказать такое? — укорила меня Анна на следующий день, когда мое легкомысленное замечание распространилось среди придворных.

Да, высказывание, сделанное во хмелю, не кажется остроумным при отрезвляющем свете дня.

— Во всем виновато вино, — заключил я, устав оправдываться и давать пояснения.

— Хвала Мадонне, следующие сорок дней обильных возлияний не предвидится!

— Когда закончится пост, вы будете гулять со мной, не таясь, как моя жена и королева.

Это прозвучало как обещание.

— В канун Пасхи вы пойдете на службу рядом со мной, одаренная всеми титулами и королевскими драгоценностями!

— В канун Пасхи?

— Да. Поэтому все сорок постных дней вы можете молиться лишь о благополучном разрешении от бремени и долгом счастливом царствовании. Так все и будет… клянусь.

Через три дня наступила Пепельная среда. Промозглый холодный день. Седой пепел на моей голове… «Помни, человек, что ты прах, и в прах обратишься».

«Прах…» — прошептал я, всем сердцем пытаясь постичь эту молитву, хотя во время поста 1533 года прахом еще не был. Меня переполняли надежды и радость жизни, ко мне пришло благословенное счастье — я был королем Англии, и Анна стала моей женой.

* * *

Двадцать второе февраля. Ранним утром Анна вышла из часовни, и во внутреннем дворе ей случайно встретилась компания придворных. Среди них она заметила Томаса Уайетта.

— Том! — воскликнула она, бросаясь к нему с протянутыми руками.

Ее громкий голос колокольчиком прозвенел в морозном зимнем воздухе.

— Ах, Том! Последние дни я просто мечтаю о яблоках. О простых яблоках, Том! И никто не может их достать! Ну что за прихоть, ума не приложу. — Она боязливо оглянулась. — Король говорит: «Должно быть, вы ждете ребенка!» Но я ответила ему: «Нет! Нет, не может быть!»

Рассмеявшись, она повернулась и убежала, оставив кавалеров в смущенном безмолвии. Но молчание не длилось долго, и вскоре новость обсуждал весь двор. Достигла она и моих ушей.

* * *

— Анна! Что означала ваша выходка?

Теперь настал мой черед отругать ее.

Сидя возле окна, она лениво перебирала струны лютни. Через окно проникал тусклый свет, казалось, все кругом изнемогало от тоски и уныния. Зима давно всем опостылела.

— Ничего, — вяло пробормотала Анна. — Я не понимаю, что на меня нашло…

Ее равнодушное оправдание вполне сошло за извинение. У меня не нашлось сил продолжать обсуждение.

— Несомненно…

Я взглянул на блеклые луга с однообразно серыми проплешинами пожухлой прошлогодней травы и пятнами почерневшего снега. Сколько же еще ждать? Когда придут вести из Рима? Южные дороги уже очистились.

— Проклятый Климент! — в сердцах воскликнул я.

Анна продолжала играть на лютне.

— Проклятая Екатерина! — добавил я для пущей важности. — Я отправил к ней очередную делегацию с повелением отказаться от своих претензий. Она не супруга мне и никогда не была ею. Однако упорствует по-прежнему. Точно попугай, твердит одно и то же: «Меня законно обвенчали с принцем Генрихом. Его Святейшество одобрил наш брак. Я была, есть и буду женой короля до самой моей смерти».

— До самой смерти? — Анна отложила лютню. — Некоторые попугаи живут очень долго… Не запереть ли ее в золотую клетку, чтобы она пела свои песни без слушателей?

Да уж. Я окинул взглядом унылые, тянущиеся до горизонта просторы. Можно, разумеется, отправить Екатерину в местечко, где подобный пейзаж не меняется круглый год. Пусть поет псалмы куликам!

Бакден, построенный из красного кирпича, был вполне пристойным (по меркам Эдуарда III) дворцом в епископских владениях Линкольншира, и находился он на границе обширных болот, что тянутся вдоль восточного побережья страны — в так называемой Восточной Англии, древнем королевстве с таинственной историей и нездоровым климатом.

Приказ я издал незамедлительно. Вдовствующую принцессу надлежало срочно перевезти в Бакден.

Пусть себе томится на болотах!

* * *

Через пять дней прибывший из Амптхилла курьер доложил, что Екатерина протестует против переезда в Бакден, не признает никаких титулов, кроме королевского, и заказала для своей свиты новые ливреи — они украшены золотым вензелем, сплетенным из начальных букв наших имен. Я едва не взревел от ярости, когда мне вручили собственноручное послание этой особы. Имя адресата было написано знакомыми жирными черными каракулями — дабы привлечь мое внимание.

Я вскрыл письмо. Оно натурально передавало настроение Екатерины, словно сама она предстала передо мной во плоти. Разумеется, в нем не содержалось ничего особенного, лишь привычные упреки, которые завершались опостылевшими мне заверениями в вечной любви, преданности и верности. Тьфу! Когда же она начнет ненавидеть меня? Я мечтал об этом.

Почему она не выражает своей злобы? У нее есть для этого все причины. Любая нормальная женщина давно прокляла бы меня. Но не Екатерина Арагонская, дочь Фердинанда и Изабеллы, гордая испанка. Ненависть ниже ее достоинства. Именно поэтому так трудно договориться с ней на разумных условиях.

Опустившись на подушки, я взял свою миниатюрную арфу. Музыка, только музыка способна успокоить мою душу.

Менее получаса мне удалось провести в блаженном уединении, его нарушил Генри Норрис, самый преданный из моих камергеров.

— Ваша милость, — встревоженно произнес он, — прибыл посланник от Его Святейшества.

Я вздрогнул. Долгожданные папские буллы для Кранмера!

Норрис прочел мои мысли.

— Увы! Хороших новостей нет. Доставлено распоряжение Климента, в коем вам предлагается удалить Анну и воссоединиться с Екатериной… под страхом отлучения от церкви.

— Отлучения?!

— Да.

В дверях за Норрисом маячил Кромвель. Я пригласил его присоединиться к нам. Меня не обеспокоило, каким образом Кромвель и Норрис узнали содержание папского письма.

— Знает ли посланник, что мне доложили о его прибытии?

— Конечно нет! — негодующе возразил Кромвель. — В том-то и дело. Если вам угодно, мы позаботимся о том, чтобы ему не удалось передать письмо в ваши руки. Тогда ни вам, ни ему не придется беспокоиться о дальнейших событиях. Климент же удовлетворится тем… что, очевидно, его распоряжения никому не известны.

— Это то, что нужно.

Кромвель позволил себе легкую улыбку.

* * *

Я послал за Анной. Мне хотелось услышать, что она, со свойственной ей непосредственной живостью, скажет по этому поводу.

Анна явилась без промедления. Моя сладкая как мед любимая жена действовала на меня целительно — так в детстве нянюшкина камфорная мазь облегчала боль в горле, когда я простужался.

— Как сегодня дела, любовь моя? — ласково спросила она.

— Ничего хорошего, — проворчал я и сообщил последние новости.

Анна посмеялась над письмом Екатерины, особенно развеселили ее новые ливреи с вензелями, символизирующими любовный союз. Но потом ее смех резко оборвался, и на лице отразилось страдание.

— Несчастная отвергнутая женщина, — медленно произнесла она. — Трудно любить того, чьи чувства потеряны безвозвратно.

Я настороженно взглянул на нее, но, похоже, она просто рассуждала.

— У ирландцев есть печальная триада об ожидании, — продолжала Анна. — Невыносимо горько ждать смерти и не умирать; угождать и не дождаться одобрения; и ждать того, кто не идет.

— Но я не иду к ней из-за вас. И вы ее жалеете? — удивился я.

— И да, и нет… Нет — потому что сделанного не воротишь. Да — потому что и я когда-нибудь могу оказаться на ее месте.

Абсурдная мысль. Можно ли представить Анну тучной, пятидесятилетней, изводящей себя молитвами и домогательствами к охладевшему мужчине. Никогда. Анна предпочла бы смерть.

— Бестолковый разговор, — заметил я и, меняя тему, сообщил ей о папском распоряжении.

— Значит, опять придется играть с ним в прятки? — весело спросила она.

— В такой игре вы преуспели. А теперь, любовь моя, вам придется научить этому искусству и меня.

Долгие годы она ловко пряталась от меня, заставляя терзаться и мучиться, но теперь я мог насладиться ее мастерством, более того, получить от него реальную выгоду. Мне не терпелось посмотреть, как она будет водить за нос римского посланника.

Сгустились сумерки. Вскоре Норрис принес нам ужин и охапку дров для камина. Вечер сулил приятное уединение. Анна с улыбкой смотрела на сдержанного, тактичного камердинера, тщательно исполняющего свои обязанности.

Всем своим видом он давал понять, что не стоит обсуждать при нем наши тайные планы.

В камине потрескивал огонь; его жар разгорячил мою кровь. Я изрядно распалился, однако, подобно своему слуге, сохранял внешнюю чопорность и вежливым кивком поблагодарил его, когда он убрал со стола остатки трапезы. Норрис подкинул в камин пару благоухающих поленьев и, испросив дозволения удалиться до утра, закрыл за собой дверь.

Я отнес Анну в кровать, застланную свежими простынями, которые выгладил другой усердный слуга.

— Ах, женушка, — сказал я, лежа на спине и обнимая Анну. — Вас нельзя не обожать!

Приложив ладонь к ее округлившемуся животу, я испытал чувство необычайной полноты бытия.

Почему же тогда я не мог плотски любить ее? Почему вдруг мое мужское естество стало таким же мягким, как девичьи груди? Непостижимая тайна. Мои чресла пульсировали, но вяло.

Я отвернулся, скрывая мучительное смущение. Но Анна все поняла; конечно поняла. Если бы она сказала хоть слово, оно повисло бы между нами навеки.

— Уходите! — сказал я. — Быстро уходите.

* * *

Оставшись один в опочивальне, я сидел, устремив взгляд на огонь. В воздухе витал сладостный аромат. Игриво пляшущие языки пламени словно издевались надо мной.

Мой взгляд упал на письмо Екатерины, лежавшее на конторке. Я взял его и бросил в камин. Глядя, как чернеет пергамент, я не смог подавить горькую усмешку. Порой мы сами не знаем, чего хотим.

На следующее утро, при ярком солнечном свете, вчерашняя слабость показалась мне случайной и несущественной. Пока Норрис одевал меня, я, весело посвистывая, похвалил его и сказал, что благоухание в спальне было восхитительным.

— Надеюсь, это способствовало вашему удовольствию, — скромно отозвался он.

— Безусловно! — воскликнул я, одарив слугу сияющей и, как мне казалось, искренней улыбкой.

Он выглядел удовлетворенным.

— Полагаю, папский посланник провел бесполезный вечер? — с облегчением перевел я разговор на другую тему.

— Да.

— Где он сейчас?

— Нарушает пост с герцогом Суффолком.

Ха! Я прыснул от смеха. Чарлз Брэндон ненавидел Папу почти так же, как я, хотя и по менее веским причинам. Однако Рим с большей готовностью признал недействительными два его предыдущих брака — это служило для меня ободряющим примером перед тем, как я начал собственные переговоры с понтификом.

— Полагаю, Брэндон в беседе с посланцем Климента упомянет, что я охочусь в Нью-Форесте, в двух-трех днях пути от Лондона. Придется поискать меня там…

— Я напомню ему об этом, — сказал Норрис, не выказав ни малейшего удивления.

Меня поразила его выучка. Откланявшись, он ушел, чтобы отправить гонца с уведомлением в дом Суффолка.

Я надеялся, что папскому приспешнику доставит удовольствие бесплодная вылазка. Возможно, ему даже повезет подстрелить вепря, хотя это будет и не та добыча, за которой он должен охотиться.

«А тот, кого хотят загнать, как зверя, — подумал я, решительно поднимаясь с кресла, — сейчас пойдет освежиться да принарядиться, ибо дела не ждут. Королю надо хорошо выглядеть, чтобы производить на подданных впечатление».

Я еще не закончил с утомительными утренними церемониями, когда мне доложили, что Кромвель настоятельно просит аудиенции. Тогда я с облегчением отослал цирюльника и парфюмера, особенно последнего. Он предложил несколько новых приятных ароматов, «дабы расшевелить подмороженную зимнюю страсть». Эти дразнящие запахи пропитали комнату, действуя как досадное напоминание о прошедшей ночи. Раздраженно ворча, я повернулся, чтобы приветствовать Кромвеля.

— Ваша милость! — воскликнул он.

По его обычно мрачной физиономии блуждала ухмылка, не сулившая, на мой взгляд, ничего хорошего.

— Что случилось? — небрежно спросил я, пытаясь скрыть охватившую меня тревогу.

— Ваша милость, я принес… наше освобождение.

Он взмахнул руками, и на стол, точно гончие с холма на равнину, выкатились два свитка. Я заметил покачивающиеся внизу папские печати.

— Владыка небесный! Я не желаю их видеть! Убирайтесь и скажите, что я не принял вас. Болван!

Рассмеявшись, он взял бумаги, мотнул головой и направился ко мне через отвратительное ароматическое облако «зимней страсти» с непоколебимой уверенностью, как Моисей по дну Красного моря.

— Да нет же, ваше величество, ваши молитвы услышаны, — мягко возразил он.

— Буллы… — прошептал я. — Долгожданные буллы!

— Разумеется. — Он почтительно вручил их мне. — Они как раз прибыли в Дувр с ночным кораблем. И посланник сразу привез их сюда.

Быстро развернув свитки, я аккуратно расправил их концы. Действительно, Папа Климент одобрил кандидатуру Томаса Кранмера и подписал указ о его назначении архиепископом Кентерберийским.

— Ну проныра, ну Крам! — такое прозвище родилось в этот момент заговорщицкого веселья.

Я был вне себя от радости.

— Примите поздравления, ваше величество. Вы победили.

Кромвель снова неприятно ухмыльнулся.

Я пожирал глазами пергамент — написанные по-латыни распоряжения и важную подпись. Я победил. Прошло шесть лет с тех пор, как был отправлен первый запрос о признании недействительным моего брачного союза. Менее упорные или малодушные люди, взвесив все препоны, могли бы отказаться или устрашиться. Они не завладели бы документом, который в марте 1533 года получил я, английский король Генрих VIII.

Начиная с того самого дня все свои дела я решал самовластно, никогда более не интересуясь сторонним одобрением или разрешением.

— Да. Победа.

— И каково это?

— Великолепно!

* * *

Между тем первый папский приспешник упорно тащился по мартовским хлябям к Нью-Форесту, уинчестерским лесным угодьям, а я принимал его более удачливого собрата в Гринвиче.

Я пил за Климента лучшие вина, заботливо интересовался его здоровьем, восхвалял мужество, с коим он перенес лишение свободы, и прочие заслуги. А затем быстренько отправил второго гонца обратно в Европу на первом же подвернувшемся корабле. Кранмера же я подготовил для возведения в сан архиепископа.

— …Немедля, — пояснил я. — Пока Климент не передумал. Я понимаю теперь, почему он послал распоряжение об удалении Анны и воссоединении с Екатериной. Это послание должно было прибыть вместе с подтверждением вашего архиепископства. А мне предстояло проглотить их разом, словно детское слабительное в куске пирога. Папа снарядил разных посыльных, остерегаясь дорожных грабителей и иных неблагоприятных инцидентов. Но просчитался! Господь явно поддержал нас, не дав этим людям встретиться в Англии.

— А я полагал, что именно Кромвель позаботился о том, чтобы они разминулись, — спокойно заметил Кранмер.

— На то была Господня воля, иначе колесо фортуны повернулось бы иначе, — возразил я. — Вы примете сан здесь, в Вестминстере, в капелле Святого Стефана. Но сначала, дорогой Томас, мы должны кое-что обсудить. Безусловно, вы сочли мои намерения озадачивающими. А какое впечатление они произвели в Европе? Ведь вы в январе ездили с дипломатической миссией к императору…

Прелат смотрел на меня ясными голубыми глазами.

— Абсолютно никакого. Прошу прощения, ваша милость, но если о вашем «великом деле» у нас судачат на каждом углу, то там о нем будто и не слышали.

— Абсурд! Наверняка оно крайне беспокоит императора! По-моему, в Германии вас более увлекало ваше собственное «великое дело». Или я не прав? Ну и как, вы сумели распрощаться с ней? Женатый архиепископ! Если бы об этом узнали, то о нас могла бы пойти дурная слава.

Кранмер продолжал спокойно глядеть на меня. Право, порой его невозмутимость сильно раздражала меня.

— Держите ее в качестве любовницы. Истинная церковь позволяет иметь любовниц, но не жен.

— Разве вас, ваша милость, не поражает такое ханжество и лицемерие? — вяло проронил он.

Тут уж я потерял терпение.

— Бог ты мой! Вы что, записались в реформаторы? Уж не собираетесь ли вы взяться и за меня после получения сана? Стать протестующим Бекетом? Предупреждаю, дорогой Томас, успеха вы не достигнете. Я не выношу предательства. Лучше уж сознайтесь сейчас… поделитесь откровенно своими планами. Не упражняйтесь в лицемерии, которое вы так гневно осуждаете в иных случаях.

Воцарилось долгое молчание… очень долгое. Наконец Кранмер произнес:

— Я ваш человек.

— Вот и славно.

Приторный аромат еще не выветрился. Мне давно хотелось избавиться от него, и я предложил:

— Давайте выйдем отсюда. Посмотрим на весеннее утро.

На галерее я подвел Кранмера к кушетке, стоящей возле залитого солнечным светом окна. Мы присели.

— Есть некоторые сложности… — начал я.

— Не надо недооценивать меня, ваша милость.

Он справедливо упрекнул меня. Тогда я высказался прямо:

— Наша цель заключается в том, чтобы вы заменили Папу. Именно вы будете вершить церковный суд в Англии, следовательно, принятые вами решения не могут быть без вашего ведома обжалованы Его Святейшеством. Придется порвать устоявшиеся связи с Римом. Об этом позаботится парламент.

— Как? Разве это в его власти?

— У парламента есть такие полномочия. А по какому праву в конце концов Рим установил в Англии свою юрисдикцию? Своеволие. Да-да! Вся сложнейшая церковная структура, возникшая в нашей стране, — соборы, аббатства, приходские священники, странствующие и проповедующие монахи, монастыри — все опирается на сомнительный фундамент. Постановления Рима? А парламент теперь проверит и отменит их.

— Нужны особые законы?

Ах! Наконец-то он оживился, заинтересовавшись каноническими тонкостями. Отлично. Позволим ему поплутать в них.

— Парочка, — с улыбкой ответил я, вызвав его удивление. — Достаточно двух. Первый — о запрете обжалования ваших решений в Риме, второй — о выдвижении и посвящении в епископы без предварительного согласия Папы. Я еще не придумал название для этого закона… Нужно что-нибудь безобидное.

— Я понимаю. Папа не сможет назначать высшее духовенство в Англии и осуждать его последующие деяния. У нас Рим станет impotens[73].

Неужели обязательно надо было использовать это слово?

— Да, именно так.

— Парламент согласится принять такие законы? — тактично поинтересовался Кранмер.

— Я убедил их, что эти законы большого значения не имеют. И постарался подробнейшим образом описать им картину моих приятельских отношений с Климентом. Может ли преданный сын повредить хоть чем-то духовному отцу? Разумеется, нет. Кто получает епископство, какой суд рассматривает апелляции — все это не волнует простых людей.

Он медленно поднялся с диванчика и потер лоб.

— Вы совершаете ошибку, — произнес он с огромной печалью.

Теперь мне придется выслушать очередные «предостережения». Неизбежные помехи королевской власти! Уныло вздохнув, я терпеливо ждал продолжения.

— Вы пожалеете о том, что предоставили парламенту такие полномочия. Раз он будет принимать законы, никто не помешает ему и отменять их. Если с вашего согласия парламент избавится от духовной и законной власти Папы в Англии, к кому вы потом в случае необходимости обратитесь за поддержкой? Вы же делаете парламент правителем Англии. Вот чего я опасаюсь, ваша милость. Вы устраняете далекого, пусть непостоянного, но морально крепкого и сильного партнера и заменяете его чуть ли не соседом, которого обуревают мирские страсти.

Только и всего?

— Но я же сам руковожу действиями парламента, — усмехнулся я. — Это дитя я держу в ежовых рукавицах.

— Дети растут, ваша милость. И когда ваш сын будет еще ребенком, парламент может возомнить себя его старшим братом. Кто станет править тогда?

— Я не позволю парламенту вознестись слишком высоко и вновь ограничу его полномочия после разрыва с Римом.

— Подрезанные живые изгороди растут гуще и быстрее, это подтвердит вам любой садовник. А люди, вкусившие власть, аппетит теряют редко.

Он странно глянул на меня, словно хотел что-то добавить, да передумал.

— Сейчас я вынужден воспользоваться их услугами. Или вы предпочли бы, чтобы я распустил всю эту братию и правил самовластно, как Нерон? Силы небесные, какая заманчивая мысль! — Я улыбнулся. — Но боюсь, как раз этого не потерпят мои подданные. Король не всегда может поступать по своей воле… Надо обходиться тем, что есть.

Я глянул в окно на помутневшую Темзу, уныло несущую свои воды к морю.

— Тем не менее я учту ваше предостережение, — серьезно сказал я, похлопав Кранмера по плечу. — И знаете, Томас, я прихожу к выводу, что вы обладаете политическим чутьем. Это меня радует!

Он вяло усмехнулся.

— А теперь перейдем к более приятным вещам. К вашему посвящению. Сия восхитительная церемония…

* * *

Такой она и оказалась. Но еще более приятным для моих ушей был предшествующий ей простой обряд в уединенных покоях Вестминстера. Там Томас Кранмер в присутствии благоразумных свидетелей торжественно заявил, что не намерен подчиняться Папе, если распоряжения оного пойдут вразрез с волей короля, законами королевства или законом Божиим. Первые два пункта соответствовали моим творческим замыслам, а третий, безусловно, допускал мое собственное толкование.

Перемены начались.

XLVIII

Я решил, что Страстную седмицу новый архиепископ проведет с невиданным размахом.

— Так ли уж необходимо все это, ваша милость?

Кранмер выглядел несчастным в меру своей осторожности. Он действительно склонялся к реформаторам, но не смел открыто высказывать свои убеждения.

— Безусловно.

— Даже…

— Даже преклонение перед распятием в Великую пятницу. Я сам возглавлю процессию кающихся.

Кранмер попытался улыбнуться.

— Ползком к распятию? — рассмеялась Анна. — Это же пережитки седой древности! Любовь моя, вы сотрете себе колени в кровь.

— Придется потерпеть. Необходимо соблюсти все ритуалы, даже те, что отжили свое, дабы убедить народ: разрыв с Римом не означает отказа от истинной веры. Ну а после Страстной пятницы наступит Пасха.

— И вы представите вашу новую королеву…

Мы стояли возле большого окна в королевских покоях Вестминстера, куда прибыли перед Страстной седмицей. Внизу по двору аббатства сновали, словно муравьи, вереницы послушников. Они тащили охапки ивняка и ветки вербы для грядущего Вербного воскресенья.

— Да. У нас есть личные причины для празднования, и в подготовке к нему мы провели намного больше сорока постных дней.

Она рассмеялась, раннее апрельское солнце ярко освещало ее молодое лицо, исполненное надежды, и я почувствовал, что душа моя поет.

— Мы не будем дожидаться пасхального восхода солнца. Нет, вы выйдете со мной на первую ночную праздничную службу в канун Пасхи.

Ее глаза радостно вспыхнули.

— У меня есть новое серебристое платье. Оно будет красиво сиять в свете факелов!

— Вы будете подобны сказочной королеве, — улыбнулся я.

* * *

Двор собрался на празднование Вербного воскресенья. Я дал понять, что хочу видеть всех, и никто, разумеется, не ослушался. Хотя я скрывал, почему это так важно для меня. На торжественную обедню в Большом зале Вестминстерского дворца пришло около сотни человек. Наряды не отличались разнообразием; все новое и лучшее приберегалось для главной пасхальной службы. Да, представляю, какую великолепную картину предстоит мне увидеть ближайшей ночью!

Анна стояла среди придворных дам, официально она еще числилась фрейлиной королевы, хотя ее бывшее величество ныне звалась вдовствующей принцессой Уэльской и к тому же давно не жила при дворе. Поэтому как бы абсурдно и глупо ни выглядела почтительная свита, я держал ее во дворце.

Мне вспомнилось, сколько молодых красавцев ждало меня возле моих покоев, едва я успел стать королем. Где-то они теперь? Уильям Комптон, Эдвард Гилдфорд, Эдвард Пойнтц — все умерли. А те, кто еще жив — Карью, Невилл, — изрядно постарели, раздобрели и обзавелись двойными подбородками, причем ума в их головах за прошедшие двадцать лет явно не прибавилось.

На мгновение я представил, каким будет Уэстон через двадцать лет. Пока он выглядел миловидным, почти как юная девица, а такая красота быстро увядает; к сорока годам подобные херувимчики становятся пресыщенными жизнью баловнями, чьи лучшие подвиги остались в прошлом. Ему бы лучше побыстрее жениться, найти приличную партию. Анна увлеченно щебетала с ним. Порой мелкие детали остаются в памяти, но мы не придаем им значения… Так вскользь бросаешь взгляд на дерево, которое начинает терять листву, и остаешься безучастным.

Вот уже Кранмер появился перед нами в полном блеске епископского облачения. Воздев руки, он благословил наше собрание.

По залу прошел священник с серебряной чашей и окропил нас святой водой. За ним следовали два клирика в покаянных пурпурных мантиях, вручая веточки вербы каждому «пилигриму».

Кранмер торжественно произнес:

— В давние времена люди приветствовали приход нашего Господа в Иерусалим пальмовыми ветвями, так давайте же и мы воздадим Ему должное. Храните бережно сии скромные ветви мира во славу Господа, и да поможет Он вам в духовных странствиях.

Потом он развернулся и степенно, медленно, символически повторяя процессию входа в Иерусалим, провел нас в аббатство, где отслужил столь великолепную и полную мессу, что ни один самый ревностный папист не смог бы обвинить нас в склонности к лютеранству или отказе от истинной веры.

* * *

Великая среда. В этот день Страстной недели по традиции поминали Иуду, ибо именно в среду тот пришел к Иисусу и задавал вопросы, выясняя, где Он будет на следующий день, — дабы, сообщив о том первосвященнику Каиафе и прочим старейшинам синедриона, заработать свои тридцать сребреников. Должно быть, Иуда вкрадчиво выспрашивал: «Господь мой и господин, с кем Ты разделишь пасхальную трапезу?» А немного погодя небрежно интересовался: «А на какой улице тот дом, где мы соберемся перед заходом солнца?»

Какая подлость! Ненавижу шпионов. Я не представлял, какие чувства испытывает соглядатай. А тот, кто нанимал его? Мне казалось, что если человек полагается на доносы шпионов, то он отдает себя в их власть. Поначалу они могут доставлять ему правдивые сведения, но потом появляется искушение обмануть и хозяина, и тогда начинается полная путаница. Я же всегда рассчитывал только на себя и доверял тому, что видят мои собственные глаза.

Близился вечер, пора было идти на службу — на общую темную исповедь. В огромном аббатстве погасят все свечи одну за другой — так один за другим покидали Иисуса ученики.

День был сумрачным, что усугубляло боль невосполнимой утраты. Гнетущее настроение усилилось, когда заунывно запел хор и начал меркнуть свет в центральном нефе собора.

Казалось, мы попали в могильный склеп, в холодную каменную темницу. Я усердно старался представить состояние нашего Господа, оставшегося в одиночестве на этой земле. Те жуткие дни между дружеской Тайной вечерей и славным Воскресением теологи называют Часом Сатаны. Тогда Христос переживал все скорби человеческие, чувствуя, что Отец Небесный покинул Его.

Поежившись, я поплотнее запахнул плащ. Как же быстро ученики сбежали от Него! Как скоро забылись пасхальное вино, огни свечей, душевное тепло… Наши попытки припереть к стенке дьявола ничтожно слабы. Вечно он преследует нас, и нам приходится противостоять ему один на один.

Я оглянулся, но ничего не увидел. До меня доносились покашливания и шорохи, люди во тьме были разобщены и одиноки.

Именно так нечистый и правит — разделяя нас.

Но ничто не может отделить нас от Господней любви, как говорил святой Павел.

Ничто, кроме отчаяния.

Значит, отчаяние — слуга дьявола.

* * *

Великий четверг. Тайная вечеря. Христос омыл ноги ученикам, сказав Петру: «Если не умою тебя, не имеешь ты части со Мною»[74]. Как делали в незапамятные времена английские короли, должен и я омывать ноги нищим — их должно быть столько, сколько лет мне довелось ходить по земле. Значит, в зале капитула Вестминстерского аббатства меня ждет сорок один оборванец.

И я вошел туда. На каменных скамьях у стены, удивленно озираясь, сидели нищие. Все босые — не потому, что сняли обувь, а потому, что им нечего было снимать…

Я опустился на колени перед человеком, который будто бы олицетворял первый год моей жизни. Этот костлявый старик напоминал больную птицу, и его мозолистые задубевшие ступни походили на когтистые лапы. Полив его ноги теплой розовой водой, я отер их полотенцем.

У следующего на щиколотках краснели язвы. Струйка зеленоватого гноя стекла в серебряную умывальницу, замутив воду. Я знаком подозвал Норриса, и он принес чистую умывальницу для очередного босяка. Прошло более часа, и наконец я подошел к последнему нищему.

Во время процедуры омовения я ничего не чувствовал. Кроме стыда за собственное бесчувствие.

* * *

Страстная пятница. Строгий пост, сидение взаперти в крошечной, скудно обставленной келье. Целый день полагалось молчать, запрещались разговоры, улыбки, пение. Дозволялась только черная одежда. Даже металлические языки церковных колоколов заменили на деревянные, дабы звучали они слабо и приглушенно. На столе лежал кусок мяса на потребу червям и для напоминания нам о гниении, ожидающем всех смертных.

Три часа — время смерти, время Сатаны. Храмовое полотно наполовину скрывает распятие, а мы отданы во власть тьмы.

И я ощутил… явственно ощутил, как холодная рука схватила меня за горло. То, что казалось притворством, игрой, стало действительностью. Я всеми потрохами почуял присутствие дьявола. Господь отдалился, но во время того ритуального испытания никто не взывал к Нему. Бессилие, бессилие…

И вот опять все мы, подобно стае черных ворон, собрались в аббатстве. Теперь Кранмер, открывая большое распятие, трижды нараспев скорбно повторил:

— Вот древо креста, на котором был распят Спаситель мира.

Мы, преклонив колени, ответствовали:

— Придите, поклонимся!

Распятие покоилось на подушке, на алтарных ступенях. Кранмер подполз к нему на коленях, поцеловал и смиренно распростерся перед ним на каменных плитах.

После него наступил мой черед. Я устрашился своей высокомерной самонадеянности. Да, мне пришло в голову покаяться… в политических целях, дабы показать народу невинность и безгрешность моих помыслов при назначении Кранмера архиепископом. Но теперь я боялся, что меня погубят суетные намерения. Не поразит ли меня гнев Господа у алтаря так же, как былых правителей, осмелившихся оскорбить Его притворным бескорыстием в храме Божьем?

Я пополз по холодным камням к алтарным ступеням. Руки мои дрожали.

— Помилуй, — вдруг услышал я собственный шепот, — помилуй, Господи! Даруй мне прощение.

Сердце мое бешено колотилось, голова шла кругом. Он выжидает, а когда я осмелюсь коснуться святого креста, уничтожит меня.

Сейчас! Протянув руки, я ухватился за крест и припал к нему, как к скале. И в тот же миг мощный поток пронизал все мое тело, наполняя покоем и изумительным умиротворением.

Я перевел дух. Раньше я понимал покой как отсутствие страха, боли, печали. Теперь ко мне пришло озарение: покой во всей его драгоценной полноте — это особое состояние, вытесняющее все прочие чувства.

Приложившись лбом к священному древу, я прижался к нему с такой силой, словно желал вобрать в себя Его чистейшую небесную сущность. Мне хотелось, чтобы она заполнила меня целиком.

Но вскоре ощущение священного Присутствия исчезло. Остался смертный, припавший к обычному деревянному кресту. Кранмер ждал, когда я поднимусь и освобожу место для покаяния следующего грешника. В странном оцепенении я встал и вышел из аббатства.

* * *

Субботнее утро, канун Пасхи. Из окна лился резкий солнечный свет, и его яркость показалась мне более безжалостной и пугающей, чем тьма прошедшей ночи. Взяв ручное зеркало, я увидел лучистые морщины на моем лице. На тыльной стороне ладоней появилась едва заметная сеточка, кожа напоминала шкурку ящерицы. С годами она станет совсем дряблой…

Иисусу не суждено было дожить до моих лет. Ему не приходилось бороться с подступающей старостью, ожидая приближения конца. Так как же удалось ему познать все человеческие скорби?

Отлично понимая, что мои сомнения граничат с богохульством, я плеснул в лицо пригоршню холодной воды.

* * *

Насмешливо-жестокий день клонился к закату, и я вернулся в настоящее, отбросив мысли о будущем смертном часе. При дворе царило радостное оживление, безотрадная пора Великого поста заканчивалась, прошли голодные и покаянные дни Страстной седмицы… Всех охватило предчувствие праздника. Никто из евреев не ждал с такой пылкостью захода солнца перед началом священной субботы, как мы с Анной той вечерней зари. Точно дети, мы следили за темнеющим на востоке небосклоном и ликующим хором встретили появление первых звезд.

— Свершилось! Наступила Пасха! И теперь всех ждет новая жизнь! — радостно вскричала Анна.

— Да, любимая, — улыбнулся я. — Каждый священник в нашей стране, отслужив пасхальную мессу, будет молиться за вас как за королеву. Об этом объявят во всеуслышание, и народ будет почтительно и громогласно повторять ваше имя. Три миллиона англичан вслед за отцами церкви воскликнут: «Так направь же душу избранной служанки Твоей, Божьей милостью королевы Анны». Вы услышите хвалу от каждого из них, и тогда наконец душа ваша успокоится!

Она беспечно рассмеялась.

— Только если я и вправду услышу гул ликующих голосов и пойму, что все хором произносят сии драгоценные слова!

Я взглянул на нее. Мне удалось выполнить обещание, данное ей много лет тому назад. Я позаботился о том, чтобы сегодня вечером вся Англия назвала ее королевой. Ожидая наступления глубокого вечера, я думал, что ради этой женщины отказался от жены, оскорбил папский престол, подверг опасности наше королевство… Я завладел маленькой и теплой ладонью Анны, поднес ее к своим губам, прикоснулся к гладкой коже. Никакой сеточки морщинок — даже намека нет.

— Я должна одеться! — Она капризно, как ребенок, вырвала у меня руку. — Ах! Скорей бы! Я устала считать дни, часы, минуты.

— Служба начнется в десять вечера, — напомнил я. — Двор соберется в Большом зале, откуда начнется общее шествие к храму.

* * *

Я ожидал Анну в окружении многочисленных придворных. Все облачились в новые, специально заказанные платья, и в факельном свете наряды и драгоценности радужно поблескивали, словно летние бабочки. Какая блистательная ночь после долгого мрака! Сейчас я публично скажу те слова, которые прежде произносил лишь наедине с собой.

— Мои дорогие друзья, — начал я, подняв руку, и молчаливое внимание воцарилось еще до того, как я успел опустить ее. — С огромной, невообразимой радостью сообщаю вам, что теперь у вас есть королева… моя возлюбленная Анна. Моя законная супруга.

На меня были устремлены все взоры. Но стояла тишина. Они что, оглохли?

— Да! — повторил я. — За те двадцать четыре года, что я был вашим королем, избранным и миропомазанным монархом, мне не удалось подарить Англии то, что надлежало иметь по богоданному праву: любящую и законную королеву. Божьей милостью, отныне она есть…

В дальнем конце Большого зала распахнулись двери, и появилась Анна в великолепном серебристом наряде. Она выглядела столь необычно и ослепительно, что казалась неземным существом. Я, онемев, смотрел, как она шествует к королевскому возвышению. Глаза придворных пристально следили за ней, но их лица по-прежнему оставались непроницаемыми.

— Королева Анна, — почтительно сказал я, предлагая ей руку, и она, приняв ее, легко поднялась по ступеням и встала рядом со мной.

После чего я воодушевленно провозгласил:

— Королева Анна!

— Королева Анна, — вторили люди.

Но радости в голосах не прозвучало. Поклоны и реверансы придворные сделали, исключительно воздавая дань традициям.

— Благодарю вас, мои верные подданные! — резко воскликнула Анна. — Мы благодарим вас.

Нет, не так, хотелось мне сказать ей. Надо по-другому. Другим тоном. Что ж, придется позже объяснить ей некоторые тонкости.

— Да обретете все вы ту радость, что ниспослал мне Господь, подарив столь добродетельную королеву и смиренную, преданную жену, — произнес я.

Кругом натянуто улыбались.

— Теперь у вас будут целительные кольца! — выкрикнула Анна тем же пронзительным надменным голосом и открыла переливающийся, затканный серебром кошель.

Что она задумала? Неужели вспомнила о древнем обычае раздачи железных колец — по поверью, они помогали тем, кто страдал от судорог и подагры, и приобретали целительную силу только в Страстную пятницу с благословения истинного монарха. Очевидно, Анна тайно заказала эти кольца и провела над ними священный ритуал, собираясь раздать их нынче вечером. Почему же она не предупредила меня заранее?

— Подходите, мои верные подданные. Я облегчу ваши муки и исцелю ваши болезни. Вчера ваша любящая королева благословила эти кольца.

Анна вытянула перед собой ладонь с пригоршней железных колец. Никто не тронулся с места. Она вновь призывно взмахнула рукой. Я повелительно сделал приглашающий жест. Тогда люди начали медленно приближаться и брать кольца с той же охотой, с какой домохозяйка подцепляет дохлую мышь, чтобы выбросить.

— Благословляю вас! — твердила Анна тоном, по ее мнению достойным королевы; она, несомненно, все отрепетировала — не посоветовавшись со мной.

К счастью, эта ужасно неловкая сцена завершилась.

Во внутреннем дворе аббатства зазвучали трубы. Наступило время выхода королевской процессии. Мы с Анной возглавили шествие, за нами следовали: герцог Ричмонд, мой красивый четырнадцатилетний родной сын; герцог Норфолк (без герцогини, с которой он расстался, но также и без прачки, с которой теперь жил); герцог Суффолк (тоже без супруги, моей сестры Марии, не прибывшей ко двору из-за недомогания); Генри Куртене, маркиз Эксетер; Маргарет Поль, графиня Солсбери, и ее сын, лорд Монтегю; граф Ратленд, кавалер ордена Бани; леди Маргарет Дуглас, моя романтичная племянница (дочь Маргариты Тюдор и графа Ангуса)… А за высшей знатью хлынула огромная толпа нетитулованных придворных. Где-то среди них находился и не получивший пока регалий Кромвель.

В аббатстве еще царила могильная тьма. Но вот послышался резкий чиркающий удар кремня по камню, и вспыхнул новый пасхальный огонь — разгорелся и быстро угас, передав свое пламя огромной свече, цилиндрическому пасхалу из чистого пчелиного воска, толщиной с человеческое бедро.

— Аллилуйя! — провозгласил Кранмер.

— Аллилуйя! — прогремел людской хор.

— Христос воскрес!

Затрубили серебряные трубы, огоньки свечей ярко озарили собор.

— Приветствуйте друг друга с целованием святым! — повелительно произнес Кранмер.

Христиане послушно повернулись к ближним своим и обменялись братскими поцелуями.

Далее началась традиционная воскресная служба. Все ее части были исполнены с особой тщательностью — начиная с процессии новообращенных в белых одеяниях и заканчивая всеобщим отречением от Сатаны, всех дел его и всего служения его.

«Пусть кто-нибудь посмеет усомниться в моей церкви, — самодовольно подумал я, — и заявить, что она свернула с пути истинного!»

Затем была проведена торжественная литургия, посвященная каноническим таинствам крещения, миропомазания, евхаристии, за которой последовал заздравный молебен…

— …да ниспошли милости Твои и сохрани во здравии рабу Твою Анну, нашу милосердную королеву; да пребудет с ней милость Твоя, спаси и сохрани, даруй победу над всеми ее врагами, услышь наши молитвы…

Движение в задних рядах становилось все громче, что вынудило Кранмера приостановить службу.

Люди уходили.

Я оглянулся. Невероятно. Но так оно и было. Храм покидали не просто редкие мятежники, но ряд за рядом — большинство присутствующих. Они оборачивались, печально взирали на алтарь, где стоял Кранмер, и исчезали за высокими вратами аббатства.

Они не желали признавать королеву Анну и не хотели даже остаться на службе, где надлежало молиться за нее!

Я стоял ошеломленный, не в силах поверить тому, что видели мои глаза. Все отвергали Анну! Я даже не задумывался, что такое возможно. Я предвидел, что к ней враждебно отнесутся Папа, император, некоторые знатные фамилии с Севера, приверженцы старых обычаев вроде Дерби, Дарси, Хасси, благородные лорды пограничных владений, сторонники Екатерины. Но уходили и простые люди! Она же… одна из них. Как могли они отвернуться от нее?

Должно быть, им заплатила Екатерина! За всей этой оскорбительной демонстрацией, видимо, стоит ее угодливый, пронырливый, как обезьяна, посол Шапюи. Что ж, придется вызвать и наказать его.

Меж тем приходилось терпеть нескончаемую мессу — долгожданную, но оказавшуюся столь злосчастной. Рядом со мной замерла оцепеневшая Анна. Я буквально чувствовал ее гнев, который вылился позже — и как!

В тот вечер в уединении королевских покоев Анна дала волю ярости. Шел третий час ночи, к тому времени я уже перестал надеяться, что увижу райские сны… в объятиях жены, которая будет осыпать меня нежными поцелуями и воркующим голоском благодарить за все пережитые мной опасности, за все подвиги, которые я совершил, чтобы сделать ее королевой.

Увы, сие провозглашение обернулось, как и многое другое в нашей жизни, печальным и мучительным испытанием, унижением, разочарованием.

— Я ненавижу их! Я отомщу им всем! — в десятый раз вскричала Анна и, чуть помедлив, набросилась на меня: — Почему вы не остановили их? Почему стояли там, как простой мужлан?

— Меня ошеломило все это, — пробормотал я.

— Вам следует собрать их всех и допросить!

— Нет, как раз того им и хочется, такое внимание придаст важность их поведению. Лучше сделать вид, что мы ничего не заметили. Так поступают короли.

— Нет! Я должна отомстить им!

Догадка забрезжила в моей голове, и ей не помешали барьеры желания и обладания. «Она ведет себя как базарная баба. Простолюдинкой она родилась, ею и остается. Какая из нее королева! Она замешена из другого теста». И эта непрошеная мысль мгновенно пронзила мою любовь, положив ее на обе лопатки и лишив свободы.

— Они давно преспокойно спят в своих постелях. Мы не сможем узнать их поименно, даже если бы захотели. Забудьте о них. Перемены никогда не проходят гладко. Каждая весна приносит какую-нибудь печаль.

Впрочем, я намеревался расспросить Шапюи, но тайно. А сейчас похлопал рукой по кровати, на которую еще возлагал некоторые надежды.

— Давайте ложиться, милая. Позвольте обнять мою королеву.

Но мои чаяния уже второй раз оказались тщетными, и в ту зловещую ночь я опять уснул неудовлетворенным.

Неужели мы прокляты? Я и Анна лежали рядом, притворяясь спящими, а эти жестокие слова не шли из головы, пожирая наш покой, будто полчища крыс.

XLIX

Беспорядки происходили по всей стране. В каждой церкви, когда в молебнах Анна поминалась как королева, прихожане либо безмолвствовали, либо покидали службу. Кое-кто высказывался — громогласно, подобно безумцу, бегавшему по улицам прошлым летом с воплями: «Не нужна нам Нэн Буллен!»; решительно, как толпа женщин, готовых закидать Анну камнями; гневно, словно порицавший Ахава проповедник.

Тогда впервые я усомнился в возможности коронации. Анна мечтала о ней, и я дал обещание… Но что, если народ безоговорочно отвергнет ее и в тот день? Это будет намного хуже, чем если бы она вовсе не короновалась.

Как предотвратить это? Не заставишь же замолчать каждого лондонца — в городе более сотни тысяч человек. Не мог я и подкупить их. Королевская сокровищница почти опустела, да и на коронацию придется отсчитывать по фунту. Блестящие наряды и роскошные трапезы истощили казну, и она очень нуждалась в пополнении. По последнему поводу я держал совет с господином Кромвелем.

Он напомнил мне о прискорбном разложении монастырей, где грехи процветали бок о бок с несметными богатствами.

— От вида их печаль потрясает Господа нашего, — произнес он в праведном гневе.

Кромвель просил у меня разрешения послать миссионеров для сбора сведений о монастырях и аббатствах и обещал представить мне краткие выводы по их отчетам в течение года.

— Тогда вы сами рассудите по справедливости, — сказал он, — оставлять ли эти рассадники порчи открытыми.

Разумеется, закрытие монастырей означало бы поступление их имущества в королевскую казну, поскольку по парламентскому закону отныне запрещалось посылать доходы в Рим.

Кранмер быстро приступил к выполнению моих замыслов. В середине мая он уже председательствовал на церковном суде, благоразумно созвав избранных отцов церкви в Данстейбл, расположенный вдали от Лондона, но достаточно близко к замку Екатерины. Он пригласил ее на судебное заседание. Естественно, она не признала за Кранмером высшей духовной власти и оставила без внимания это скромное собрание, провозгласившее недействительность нашего с ней давнего венчания, а также (вполне уместно) признавшее законность моего брака с Анной.

Теперь мы могли подумать о коронации. Ее назначили на Пятидесятницу, День сошествия Святого Духа. Я вознес молитвы Господу, дабы Он помог снискать одобрение подданных, и старался не показывать свою тревогу Анне, ведь для нее эта церемония была пределом мечтаний.

* * *

Я решил устроить торжество исключительно для Анны. Меня короновали почти четверть века тому назад, но сейчас не было необходимости в столь пышной мистерии. Я буду хранить ее в памяти, а у Анны пусть появятся собственные воспоминания, принадлежащие ей одной. Я не стану сопровождать ее — просто понаблюдаю за происходящим со стороны. Мне хотелось насладиться зрелищем и получить удовольствие от празднества. По моему желанию и повелению Анна взойдет на престол! Без меня ничего бы не было. Не выстроили бы помосты; портнихи не искололи бы пальцы; а спорщики с Милклейн не побились бы об заклад на предмет того, пойдет ли дождь в день коронации. Я стал творцом важного события, хотя пребывал в полнейшем неведении о всяческих церемониальных тонкостях с тех пор, как занял английский трон. Меня короновали по воле Господа; Анна же короновалась по воле Генриха VIII.

* * *

Каждый вечер перед визитом к Анне мне приходилось предупреждать ее. Я с нетерпением ждал в аванзале, слушая лепет фрейлины, старавшейся развлечь меня, пока моя обожаемая супруга поспешно снимала коронационные побрякушки, чтобы я не увидел их раньше времени.

Майским вечером в среду, накануне великого дня, мне понадобилось срочно встретиться с Анной. Я раздраженно мерил шагами маленький зал. В распахнутые окна врывался гул Лондона.

Близилось полнолуние. Бодрый стук молотков возвещал о спешно возводимых на улицах трибунах (плотники радовались, что свет луны подарил им несколько дополнительных часов работы), молодежь гомонила возле таверн, не желая расходиться до наступления темноты, — казалось, жизнь кипит только за стенами дворца, лишь там происходит нечто значительное и настоящее. Однако я понимал, что любой подвыпивший умник, подпирая плетень у кабака, воображает, что все важнейшие события случаются как раз в дворцовых залах и покоях, — и он прав, так оно и есть. Я всегда считал себя человеком деятельным и полным жизни. Других таких поискать.

— Ваша милость, не желаете ли освежиться вином? — спросила миловидная служанка Анны.

Вино? Кому нужно вино в такую ночь?!

— Нет-нет… — отмахнулся я.

Как невежливо с моей стороны. Опомнившись, я внимательно взглянул на красотку, чтобы запомнить мельчайшие детали знаменательной ночи. Ведь эта девица — свидетельница торжества Анны.

Передо мной почтительно склонила голову миниатюрная особа с золотисто-медовыми волосами. Но в память мне врезалась другая особенность. Она была очень бледна. Ее лицо белело в тени, как паутина… Ущербная луна… Отражение старого холщового платья в темной воде…

— Пожалуй, выпью немного, — улыбнувшись, сказал я, стараясь проявить любезность.

Она подошла к столику и налила рейнского вина в серебряный кубок, украшенный резным орнаментом.

Когда же Анна соизволит принять меня? С дальнего конца внутреннего двора донесся бой моих любимых больших астрономических часов, висящих на надвратной башне. Девять ударов. Голоса завсегдатаев таверны стали более громкими, но менее разборчивыми. Я подошел к фрейлине, поглощенной созерцанием черепичных крыш. У нее был четкий красивый профиль.

— А не испытывали ли вы когда-нибудь… — начала она, но умолкла.

— Что испытывал, госпожа?

Мой голос, к удивлению, прозвучал раздраженно.

Оттого что я срочно хотел увидеть Анну! Почему она заставляет меня так долго ждать?

— Когда-нибудь… глядя на те крыши, вы завидовали тем, кто живет там… спокойно и счастливо спит у себя дома?..

— Да, конечно, — не задумываясь, признал я.

Некоторым близки мои чувства, хоть кто-то меня понимает…

— А вам никогда не хотелось оказаться там, войти в прихожую, заляпанную грязью, и услышать… будто мать бранится, что в камине мало дров?.. Узнать о том, как беспокойно в этом доме?..

— Вы хотели сказать «спокойно», — поправил я ее.

— Нет, эти люди недовольны и раздражены. Они громко ссорятся друг с другом, ненавидят и с трудом терпят своих домочадцев. Каждый считает себя голоднее всех. А…

— Милорд! — наконец раздался долгожданный голос, в котором сквозили дразнящие нотки.

Я отвернулся от любопытной фрейлины. Анна стояла за порогом будуара. Ее лицо скрывала тень.

Рассмеявшись, она втащила меня в покои и захлопнула массивные двери. Ее глаза возбужденно блестели, движения обрели уверенную живость.

— Я дождалась! — Анна радостно закружилась по комнате. — Мне принесли мой наряд. Он само совершенство!

Будуар вновь огласился ее счастливым смехом.

— Это платье произведет незабываемое впечатление. Вы помните, как Уолси называл меня «ночной вороной» из-за черных волос и нарядов? Теперь все увидят настоящую королеву в сиянии белизны. Уолси и черный цвет канули в небытие. Новое платье явит миру ослепительный блеск полудня.

Весело щебеча, она порхала, как птица, по полированному полу от стены к стене. Луна и светильники изливали яркий ровный свет, однако в вощеном дереве мелькали лишь мимолетные воздушные тени.

— Нет, я не покажу вам это чудо до поры до времени! — Смеясь, она подлетела к двери в опочивальню. — Я хорошенько его спрятала. Мне хочется, чтобы мой наряд потряс не только народ, но и вас!

Ей уже удалось сразить меня наповал. Она стояла в центре будуара, воплотив в себе всю красоту мира — и темную, и светлую. Нет нужды сожалеть о сделанном выборе. Женившись на Анне, я получил все желаемое.

* * *

Ряд церемоний традиционно предшествовал драгоценному мгновению миропомазания в Вестминстерском аббатстве. Сначала Анна отправится на лодке по Темзе до Тауэра, чтобы провести там ночь. Кроме того, ее пронесут в паланкине по улицам Лондона, дабы явить народу будущую королеву. На другой день свершится обряд коронации. А следующая неделя пройдет в общенародных праздничных торжествах.

Я подробно объяснил Анне правила этикета на каждой из этих церемоний. В ее глазах метались беспокойство и неуверенность.

— Водное шествие превращается во всеобщий праздник. Темза гораздо шире любой улицы, и там будут устроены пышные представления, фейерверки. Вас встретят пушечным салютом. Необычайно красочное и веселое зрелище. Вы когда-нибудь видели королевский водный карнавал?

— Нет. Правда, в детстве я видела в Норфолке разукрашенные гирляндами лодки, когда праздновали Вознесение.

— Тьфу, ерунда! — Я скривился, громко прищелкнув пальцами. — Лорд-мэр поведал мне, что у нас по реке поплывет даже сказочный дракон, чей хвост с помощью механических ухищрений будет колотить по воде, а пасть — извергать пламя. И это всего лишь одно чудо.

Лорд-мэр заранее получил указание пресечь любые грубые выходки по отношению к Анне. Я пригрозил ему страшным наказанием в том случае, если оскорбительное поведение горожан испортит праздник.

— И тот же лорд-мэр доставит вас в Гринвич на королевском баркасе, — сообщил я.

— Как символично! — заявила она, резко повысив голос. — Мой прадедушка был лорд-мэром Лондона… а я буду английской королевой! — Злорадная усмешка исказила ее черты, и, словно спохватившись, она быстро добавила: — Наш баркас великолепен, я знаю. Он блестит золотом, а паруса горят алым пламенем.

— А вот Екатерине на болотах не нужна такая роскошь, — пробурчал я. — Хотя она еще настаивает на своем королевском праве.

Воспоминание о ней омрачило мое настроение, подобно нерастаявшему сугробу посреди цветущего сада.

— Я встречу вас на пристани Тауэра, — продолжил я. — И мы проведем там ночь в королевских покоях.

— Терпеть не могу Тауэр! — воскликнула она. — Мрачная старая крепость. Ее стены давят на меня.

— Королевские апартаменты заново обставлены… Там теперь уютно, как в любом другом дворце. По традиции в них проводят ночь перед коронацией. А еще мы должны присутствовать на церемонии пожалования в рыцари Бани и возведения дворян в новые рыцарские звания.

— Сплошные старые порядки, ветхие обычаи, древние обряды! Давно пора покончить с этой дребеденью, она меня совершенно не волнует, — упрямо возразила она.

— Мы живем, опираясь на традиции. Прошлое никуда не исчезает, оно лишь облачается в иные наряды и представляется нам в новом свете. И вам придется это понять. Вот, скажем, одежду издревле шили с рукавами, и вы с таким непревзойденным вкусом меняете их фасоны. (Как простодушно прозвучали мои слова… Мне и вправду нравились причудливые, усыпанные драгоценностями рукава ее платьев, ведь я не подозревал, что под ними она скрывает свою ведьминскую отметину.)

— Верно, — согласилась она, явно спеша сменить тему. — Я попыталась придумать нечто новенькое… чтобы подарить всем радостные воспоминания.

— Не сомневаюсь, любимая. И я буду первым, кого вы осчастливите. На Темзе, в маскарадном костюме… Уилл уже все для нас устроил. — Я с удовольствием перехватил ее изумленный взгляд. — Не только вы стремитесь удивлять. В тот день я буду играть роль одного из ваших подданных и увижу ваше торжество их глазами.

— Какой подарок вы готовите мне, — проворковала она.

Тогда я, конечно же, не мог знать, что грядет последнее грандиозное празднество моей молодости… Последний раз я буду веселиться в блеске золотого дождя и радужных надежд.

L

Сиял великолепный день. Спорщики, заключавшие пари на дождь, потеряли большой куш, однако я не испытывал к ним сострадания. Восход явил нашим взорам безупречную небесную синеву, вода успела прогреться под жаркими лучами. Темзу заполнили небольшие лодки, среди сидящих в них горожан царило праздничное оживление.

Уилл раздобыл для нас дырявую лодчонку, и мы сели в нее неузнанными, нацепив на себя старое тряпье, — я накинул изъеденный молью плащ и нахлобучил потрепанную шляпу (их выбросил грум королевских конюшен), а шут мой кутался в лохмотья, забытые во дворе бродячим лудильщиком. Как забавно вернуться в давнее прошлое на один благословенный счастливый денек! Девизом нашим, как и в былые времена, стало приключение.

Внезапно до меня донесся чесночный запах. Люди в соседней лодке накладывали жирные куски кентского сыра на толстые ломти хлеба и посыпали их чесноком. Закуска передавалась с носа на корму. Один кусок оказался лишним, они оглянулись вокруг. И тут увидели нас.

— Эй, хотите перекусить?

Угощение полетело в нашу сторону.

— Ага!

Я изогнулся и поймал ломоть.

Уилл глянул на меня и нахмурился. Я разделил завтрак напополам, и мы с жадностью принялись за еду. Свежий сыр таял во рту.

Волны подкатывались под борт и раскачивали утлые суденышки. Наши соседи начали громко сетовать:

— В это время года реке уж давно пора успокоиться. Ради коронации я проторчал тут целую ночь, сколько же еще терпеть…

— А что, приходилось раньше видеть такое?

— Еще бы!

— Когда короновали Генриха?

— Да, давненько уже, — сказал гребец немного смущенно. — Я был зеленым юнцом.

«Как и я», — подумалось мне.

— Мы в Лондон с папашей приехали. Он посадил меня на плечи. И я увидел короля. Он красивый был, молодой! Блестел, как чистое золото…

Бабах! Звук пушечного салюта с берега прервал разговорчивых горожан. Уилл скорчил мне смешную гримасу. Он терпеть не мог, когда я, по его словам, «припадал к источнику тщеславия».

— Глядите, вон она! — воскликнул видавший виды гребец.

Я вытянул шею, будто завзятый провинциал, потом, опираясь на Уилла, забрался на банку и встал на цыпочки. Но передо мной простирались только бесконечные палубы и борта — королевский баркас окружили богато украшенные суда разных гильдий, дворян, священников и бессчетные лодчонки вроде нашей. Невозможно было разглядеть даже Темзу.

Но вот началось легкое движение. Лодки быстро расступались, освобождая широкий проход. Солнце пускало свои жаркие стрелы, воспламеняя и лаская блестящую водную ленту.

Резкий хлопок! Ветер надул паруса королевского судна. Гребцы могли отдохнуть. Раздались плеск и шелест. Это весла поднялись из глубины и взмыли вверх, капли оросили воду.

Вот показалась лодка Екатерины, больше ей не принадлежавшая… И как же преобразился баркас!

Совершенно изменились цвета. На носу, где когда-то пылал гранатовым цветом затейливый испанский герб, теперь белел сокол — эмблема Анны. Внизу был написан ее девиз: «Я и мой род». Высокомерный, заносчивый, как она сама.

Порывистый бриз наполнил паруса. Алые полотнища хлопали и вздымались. Под ними на массивном королевском кресле вся в белом восседала Анна.

Она ни на кого не обращала внимания. На нее все глазели, но она неотрывно смотрела вперед. Ветер играл ее волосами.

Никогда еще я не взирал на нее с бо́льшим обожанием. Она проплывала над нами, подобно богине.

— Разве она не очаровательна? — спросил я, наклонившись к Уиллу.

Но не услышал ответа.

Баркас Анны приблизился и прошел мимо нас.

— Как Клеопатра, милорд, — глядя ей вслед, произнес наконец Уилл.

Солнце очертило силуэт королевского баркаса. На фоне озаренного неба лодка напоминала летучую мышь, раскинувшую огромные черные крылья.

Удовлетворенные зрители принялись собирать вещички и остатки еды, готовясь возвращаться по домам. Я кивнул на прощание нашим соседям.

— Дивное зрелище, — признали они с легкой грустью.

— Что так невесело? — взял и спросил я.

— Да уж… Королева наша больно хорошенькая, — неохотно брякнул кто-то. — По-моему…

Но голос заглушили плеск воды и шум парусов. Я обернулся к хозяину нашей лодки и Уиллу.

— Нам тоже пора возвращаться.

— А и то, — согласился лодочник.

Поудобнее устроившись, я приготовился к приятному путешествию до городской пристани Гринвича. Сегодня я сдал бразды правления, и меня радовали любые мелочи, даже возможность вальяжно раскинуться в лодке и помечтать.

Мечты были расцвечены солнечными лучами, ласкающими мои веки. Мне представлялась Анна на египетском корабле, Анна — супруга фараона, Анна — жена фараонова телохранителя Потифара[75]…

* * *

Вечером в Тауэре Анной овладело лихорадочное веселье.

— Вы видели меня? Что говорили люди? — беспрестанно спрашивала она, не удовлетворяясь моими краткими ответами. — А дракон… Представьте, просто колосс! Я говорила вам, что огонь из его пасти долетал до моих ног. Он даже подпалил мне туфельку…

— Тише, — сказал я, — успокойтесь.

Кругом стоял гул возбужденных голосов. Восемнадцать юношей готовились к всенощному бдению перед утренним посвящением в рыцари Бани. Остальные придворные пировали в зале Белой башни. И повсюду были цветы — гирлянды и лепестки обильно украсили камни древней твердыни. Под ногами поблескивали осколки; от пушечных залпов разбилось много оконных стекол. И над всей этой праздничной шумихой плыли звуки лютневой музыки.

— Давайте прогуляемся, — предложила она. — Мне необходимо вдохнуть свежего ночного воздуха.

Я с удовольствием предложил ей руку и заметил:

— Ваши щеки пылают.

В легких майских сумерках наружные стены Белой башни, казалось, светились.

— Ах! — судорожно вздохнула Анна. И внезапно спросила: — Есть вести от Мора?

Вопрос, кольнувший в самое сердце.

— Я послал ему двадцать фунтов на покупку нового платья для коронации. Обратно он их не вернул.

Видимо, это ее успокоило.

— А от Марии?

Второй укол.

— Сестра серьезно больна, отлеживается в Весторпе.

— Она всегда ненавидела меня!

Это правда. Мария умоляла меня отказаться от «глупой затеи» с Анной. С тем же успехом она могла бы попросить капли дождя остановиться на полпути к земле.

— Нет, болезнь не дает ей встать с постели, — вяло возразил я.

— Я настаиваю на том, чтобы после выздоровления она приехала ко двору и засвидетельствовала мне свое почтение.

Ее мелочность испортила тот вечер, и радость покинула меня. Храня молчание, мы продолжали прогулку. Вскоре Анна пожелала зайти в скромную часовню Тауэра, чтобы помолиться.

— Нет! — вскинулся я. — Только не в часовню Святого Иоанна. Тут… рыцари сейчас готовятся к ночному бдению.

Кроме того, здесь тридцать лет тому назад в окружении сотен тонких свечей лежала в гробу моя мать. Я не мог позволить Анне молиться там перед коронацией.

Но она упорствовала. Ее лицо стало напряженным от страсти и невиданно обиженным. В нем проявились странные, незнакомые черты.

— Конечно, вы помолитесь, — согласился я. — Но в одном из ближайших храмов. Например, в церкви Святого Петра в Винкуле.

— А там причащение проводится?

— Как обычно.

Я привел ее к небольшому каменному строению. Вокруг царила тьма. Шума взбудораженных голосов не было слышно. Анна медлила.

— Не бойтесь, я войду вместе с вами и зажгу светильник, — успокоил я жену.

Толкнув покоробленную деревянную дверь, я вступил под гулкие своды. В алтарной части теплился одинокий огонек, символ Святых Даров.

Я зажег при входе большой напольный шандал и коснулся плеча Анны.

— Молитесь спокойно, — пожелал я перед уходом.

— Спасибо, — мягко ответила она, — спасибо за то, что вы не осмеяли мое желание.

Я понял, что она имела в виду: откровенный порыв ревностной набожности мог подвергнуться моим насмешкам.

— Помолитесь и за меня, — попросил я.

* * *

Первое июня. С наступлением полуночи колдовской май уступил место жаркому лету. Забрезжило утро. Сегодня Анна будет шествовать по улицам Лондона. Доброжелательно ли встретит ее город? Вчерашнее путешествие по Темзе прошло хорошо, но лютневая музыка, пушечные залпы и фейерверки заглушали недовольные возгласы, к тому же мятежникам не хотелось рисковать на воде.

Другое дело — улицы. Вдоль широких новых дорог, посыпанных гравием, выстроились деревянные настилы, и на каждом углу зрителей ожидало представление. Тут есть где разгуляться смутьянам. По правде говоря, лорд-мэр внял моему предупреждению и отлично подготовился к вчерашнему празднеству, но даже ему не удалось бы укротить толпу; он понимал это, так же как и я, несмотря на мои угрозы по поводу «изменников». Мысль о том, что две сотни королевских констеблей смогут поддерживать порядок и спокойствие среди многотысячной толпы лондонцев, была абсурдной. Нынче Анна возглавит процессию, положившись на их благожелательность… и на Господню волю.

Я взглянул на солнце — его яркий раскаленный шар уже пылал в чистом небе. По крайней мере, погода нам благоприятствовала. Поднявшись на верхний бастион квадратной Белой башни, я увидел всю западную часть Лондона, которую Анне предстояло пересечь по пути в Вестминстерское аббатство. Улицы заполнялись народом, некоторые люди заняли места с вечера.

Я собирался наблюдать за процессией из окон замка Байнарда, и мне пора было отправляться туда, пока толпы не заполонили город.

Кромвель, также не принимавший участия в шествии, ждал меня в условленном месте, в башне замка. На самом деле это был просто обветшавший в веках королевский особняк, который стоял на пути следования коронационной процессии. Крам устроил все в лучшем виде — перед окнами поставили удобные глубокие кресла с мягкими подушками, в зале тихо играли музыканты.

— Мы совсем не участвуем в сегодняшнем представлении, — сочувственно заметил я Кромвелю. — Хотя я нахожу это очень забавным, поскольку именно мы с вами все и устроили.

— Леди Анна… то есть королева… тоже сыграла известную роль, — ответил он, выразительно приподняв брови.

— Не столь важную по сравнению с нашими совместными усилиями, — небрежно бросил я, тем самым дав Кромвелю понять, что ценю его участие, и добавил: — Сегодня народ увидит великолепный парад титулованных особ, но подлинная власть останется скрытой из вида.

— По-моему, так было всегда. — Он пожал плечами и протянул мне серебряный кубок с изящной крышкой.

Я ощутил ледяную поверхность металла и, заинтересовавшись, открыл крышку.

— Шербет, ваше величество. Этот прохладительный напиток очень популярен в Персии, его пьют в жаркие летние дни, — пояснил Кромвель. — Готовят его везде по-разному, но мне больше всего нравится, когда в шербет добавляют ароматную мяту.

Я сделал глоток, и вкус оказался на редкость приятным.

— Волшебно! Крам, да вы настоящий кудесник!

Да, сей хитрец изобретателен, и фокусы его правдоподобны. Взять хоть эту немыслимую коронацию, которую он превратил в истинное удовольствие, не говоря уже о восхитительном шербете.

* * *

В полдень до нас донеслись из Тауэра трубные звуки фанфар, и я понял, что Анна покинула крепостные стены. Через час перед нами появилась первая часть процессии. Символизируя благосклонность Франциска, ее возглавляла дюжина французских кавалеристов, причем в голубой бархат были облачены не только они, но и их лошади; за ними следовали оруженосцы, рыцари и судьи в церемониальных мантиях; прошедшие обряд посвящения нынче утром рыцари Бани в пурпурных камзолах и плащах; за ними высшая знать: герцоги, маркизы, бароны, аббаты и епископы в алом бархате. Потом шествовали высокопоставленные сановники Англии — архиепископы, послы, лорд-мэры Лондона и других крупных городов, кавалеры ордена Подвязки…

И наконец, Анна. Две лошади в белых попонах везли ее по улицам, и она, сияя, как бесценный алмаз, восседала в открытом паланкине, украшенном белоснежной, затканной золотыми нитями парчой. Золотой балдахин защищал ее голову от назойливых солнечных лучей.

Но от тяжелых взглядов и мрачного молчания толпы ее ничто не могло уберечь, разве только каменные стены двухфутовой толщины.

Анна высокомерно задрала подбородок. Ее тонкую лебединую шею, подобно блестящему воротнику, обвивало ожерелье из огромных жемчужин. Несмотря на беременность, она оделась в белое и распустила волосы, как девственница. Они черными волнами рассыпались по ее спине. Исполненная пренебрежения, Анна держалась так гордо, словно ее завоевания превзошли славные подвиги Александра Великого.

Я, сочувствуя ей, изо всех сил мысленно упрашивал народ поприветствовать ее, уделить ей толику благодатного внимания. Если бы мои желания могли тронуть зрителей, то они встретили бы королеву радостным ликованием.

Шут Анны, дурачась и кривляясь за ее спиной, пытался тронуть грубые сердца простолюдинов, взывая к их добросердечию и благожелательности.

— Боюсь, вы все запаршивели и не смеете обнажить головы! — кричал он, стаскивая свой колпак.

Однако его примеру никто не последовал.

Когда Анна проехала мимо, сопровождаемая свитой — обер-камергером, шталмейстером, фрейлинами в бархатных платьях, пэрессами в легких колясках, высокородными камеристками и, наконец, королевскими гвардейцами, народ вдруг встрепенулся и разразился бурными приветствиями. Более жестокого оскорбления невозможно было вообразить.

Кромвель украдкой покосился на меня.

— Жаль, — вздохнул он.

Что ж, для него это всего лишь очередное политическое событие, которое следует использовать с наибольшей выгодой.

— Желаете еще шербета, ваше величество?

* * *

Вечером, когда я пришел в королевские покои Вестминстерского дворца, Анну трясло от ярости.

— Толпа безмолвствовала! Босяки чуть не плевали в мою сторону, а уж эти германские купцы из Ганзейского союза… о, они наверняка рассчитывают, что император облагодетельствует их так же, как Екатерина, заплатившая этому сброду деньгами своего племянника, но…

— Сегодня вы выглядели совершенством, подобно божественной Юноне, — прервал я ее гневную речь. — Но что учинили купцы?

Никто еще не осмелился доложить мне об их злодеяниях.

— Там, где Чипсайд пересекает Ладгейт-Хилл и вечно толчется уйма народа, они устроили для меня «подарочек» — триумфальную арку с фонтанчиками и пилястрами, изображениями Аполлона и муз, держащих гербы…

— Что ж в этом плохого? По-моему, чудесно…

— А сверху распростер девятифутовые крылья имперский орел… орел, сильно смахивающий на самого Карла! Он растопырил когти над нашими коронами… вот-вот вцепится. Ах, намек ясен… куда как ясен!

Меня захлестнула волна горячего гнева, но тут же схлынула, превращаясь в ледяную лавину.

— Так, — сумел выдавить я.

Образ гордой Юноны рассеялся, и в кресло опустилась обычная женщина, которую подвергли мучительному испытанию. Этот день был весьма утомителен, тем более для беременной. Даже если сбросить со счетов душевное напряжение.

Я опустился перед ней на колени.

— Глупые злопыхатели поступают грешно и дурно. Но их козни так же фальшивы, как папье-маше, из которого соорудили того орла. Я прошу вас, не покупайтесь на происки врагов. И тогда они отразятся только на них самих.

Она выглядела очень усталой и слабой, каждый жест и взгляд ее выдавали полное изнеможение.

— Боже мой! Разве пристало христианам изливать ненависть на беспомощную женщину?

Она вяло подняла руку и провела пальцами по моему лицу.

— Хорошо, — прошептала она. — Все прошло. Больше они ничем не смогут навредить мне.

Это была правда. Недоброжелатели, включая сторонников Екатерины, сделали все, что смогли, но поездка Анны по улицам Лондона закончилась без особых происшествий.

— Не желаете ли немного шербета? — спросил я.

Когда Анне принесли экзотическое угощение Кромвеля, она обрадовалась, как дитя, и смотрела на меня так, будто я подарил ей все самоцветы Индии. Меня распирало от гордости. Да, ей неизменно удавалось вызывать у меня такие чувства… разумеется, если ей самой этого хотелось.

С десятым ударом больших колоколов аббатства Анна допила шербет и отставила кубок. Ее все еще трясло от нервного возбуждения, и она пыталась скрыть это за вымученными улыбками. Я понимал, что нынче ночью она не сможет уснуть. Надо помочь ей.

— Вам необходимо отдохнуть. Ведь завтра коронация.

— Я не могу успокоиться, — выдохнула она, барабаня пальцами по подлокотникам.

Их перестук напоминал летний дождь, усыпающий каплями полотнища шатра.

— Выпейте немного сладкой настойки. Это успокоительное снадобье делают монахи. Бывают времена, когда нельзя поддаваться беспокойству и усталости.

— Сонное зелье? — Она удивленно взглянула на меня. — Вы это принимаете?

— Если соблюдать меру, зелья бывают весьма полезны.

— Верно… бывают разные средства… я сама использовала некоторые из них…

— Должно быть, для улучшения цвета вашего личика!

Как быстро я откликнулся, желая дать невинное объяснение ее признанию.

— Да… конечно, для цвета лица… и порой для иных женских надобностей… Вы правы, надо вести себя благоразумно. Ведь нынче канун моей коронации…

— Отдохнув, вы станете еще прекраснее. И прошу вас, навсегда сохраните в памяти те минуты, когда на вас изольется миро и ваша голова впервые ощутит тяжесть короны.

— А вы помните? — кротко спросила она.

— Да. Каждое слово, каждое мгновение…

* * *

Я ошибался. «Каждое слово, каждое мгновение» успели позабыться за столько лет. Рано утром Анна с эскортом из четырех рыцарей отправилась в паланкине на короткую прогулку по Вестминстеру — из дворца в аббатство. Неужели и я ехал этим путем? Не помню… Я напряженно смотрел, как удаляется крошечная фигурка Анны, закутанная в отороченную горностаем пурпурную бархатную мантию, пока она не скрылась под соборными сводами. Поскольку я хотел воочию увидеть коронационную церемонию, мне следовало скорее занять тайный наблюдательный пост, сооруженный по моему распоряжению в приделе Святого Стефана (где Кранмер давал свои «неправедные» обеты).

Устроившись за оградой верхнего балкона, я глянул вниз на серые камни, расцвеченные яркими пятнами, — там собрались нарядно одетые зрители, но лишь Анна была облачена в королевский пурпур. Рожденная в семье простого дворянина, такого же, как сотни других, переминающихся сейчас на священных плитах великого храма, она могла бы стоять в этой толпе. Но я заметил ее, возвысил и сделал королевой: она была моим творением.

И вот настал торжественный момент — к Анне направился Кранмер, подметая пол своей мантией, он взял ее за руку и провел за резную перегородку к алтарю. Там ее усадили на древний, грубо сделанный деревянный коронационный трон.

Да, вот это я вспомнил. И я сидел в том холодном, неудобном кресле, размышляя о короновавшихся здесь в древности варварах, вооруженных мечами вождях в меховых плащах и кожаных одеждах. Что ж, такое топорное сооружение вполне соответствовало свирепой мощи и величию правителей былых времен.

Воспоминания начали оживать, чувства, испытанные давно, проснулись. Тогда убаюкивающе пахло ладаном; приятный аромат источал новый наряд из лучшего бархата; влажный дух поднимался от чистого, только что вымытого пола. Я будто бы опять слышал тихий плеск священного елея, наливаемого архиепископом в специальный золотой сосуд; отдаленное молитвенное бормотание, отражавшееся эхом в часовне, где спали вечным сном мои родители в своих мраморных опочивальнях.

Наступила оглушительная тишина. Приблизился момент миропомазания, освященная ложечка явственно звякнула о стенку золотого сосуда. Опомнившись, я в изумлении глянул на Анну. Неужели я тоже вот так прошел к алтарю? И стоял на коленях? А кругом горели свечи? Почему же я этого не помню?..

И вот настал тот миг, когда Анна стала королевой. Коронация завершилась. Сделанного не воротишь… И тогда я вдруг подумал: «К чему все это приведет?»

* * *

После церемонии началось коронационное пиршество, и все приглашенные поспешили в огромный зал Вестминстерского дворца, тот самый, где мы недавно собирались в канун Пасхи. Столы, накрытые на пять сотен человек, ждали сановных гостей. Я наблюдал за ними из тайной кельи через другое оконце.

С моей выигрышной позиции открывался отличный вид на раскинувшиеся внизу поля белых скатертей, уставленных прекрасными золотыми тарелками и кубками. Анна наконец сможет по праву занять место на королевском возвышении, уже не нуждаясь в моем соседстве.

Она стремительно проследовала к столу, подобная неотвратимой и мощной природной стихии — не робкому дыханию ранней весны, но торжествующему грохоту ледохода. Анна добилась своей цели!

Она подошла к своему месту, на мгновение застыла перед ним пурпурным изваянием, одарив всех гордой сияющей улыбкой, а затем опустилась в кресло. В зал хлынули слуги, заблистали кубки, тарелки наполнились праздничными яствами. Гремя доспехами, по залу проехались на лошадях победители турниров, готовые дать отпор любому, кто усомнится в монаршей власти королевы Анны. Эти вооруженные мечами всадники заставили бы замолчать дерзких мятежников, если бы таковые здесь нашлись.

Славные, затейливые традиции рыцарства! Но латы и мечи бессильны перед мрачной молчаливой толпой, запрудившей вчера улицы Лондона. Как и коронационный трон, сделанный еще для Эдуарда Первого, эти доблестные конники в доспехах принадле-али другому миру — миру глубокой старины.

Окинув взглядом зал, я заметил пустующее место Томаса Мора.

Мы с Анной увиделись лишь глубокой ночью. Она выглядела как обычно. Так порой момент великих перемен прячется под старыми и привычными покровами.

Я молча взял ее за руку. Мы прошли в мою опочивальню, и на просторном ложе, отбросив все изматывающие и переполнявшие меня мысли, я слился с моей королевой воедино, как никогда еще не сливался ни с одним существом. Забыв даже помолиться Богу.

LI

Неделя, последовавшая за коронованием Анны, дала нам передышку от всех земных забот. Солнце неизменно сияло с безоблачных небес. От трудов праведных отдыхали и все подданные королевства. Городские фонтаны полнились винами, а на дворцовом ристалище ежедневно проводились турниры. И каждую ночь меня ожидало бесподобное блаженство в постели Анны, где я исследовал чувственный мир, о глубинах коего прежде и не подозревал.

Возвращение к мирским будням оказалось не менее тяжким испытанием, чем пробуждение от дивного сна. В басурманских землях, судя по рассказам, иноверцы порой проводят целые дни, месяцы, а то и годы в своих убранных шелковыми коврами гостиных, покуривая снадобья, навевающие приятные видения. По-моему, очень похоже на счастливую жизнь, с которой так не хочется расставаться. Слишком быстро нас затягивает эйфория.

* * *

Я жил точно в сказке — спал в роскошных покоях, пировал на праздничных трапезах и нежился в женских объятиях. Но за дворцовыми стенами ни радости, ни воодушевления не наблюдалось. Народ по-прежнему не желал признавать «Нэн Буллен». Томас Мор так и не вылезал из своего ученого затворничества в Челси, трудясь над латинскими переводами и не удосужившись даже прислать мне поздравительное письмо. Он лишь вернул двадцать фунтов, не приложив к ним никакой сопроводительной записки. Папа по-прежнему уговаривал Карла объявить мне войну, призывая его защитить священные устои веры и честь Екатерины. Сама же «потерпевшая леди» продолжала титуловать себя королевой, правда не покидая заболоченных земель Бакдена. Она так и жила в старом дворце из красного кирпича, куда неохотно позволила перевезти себя.

Кроме того, в Восточной Англии по-прежнему болела моя сестра Мария. Исполнив свой долг на коронации, Чарлз Брэндон сразу вернулся к ней. Я пообещал навестить их в конце июня и отправил ей из Хэмптон-корта корзину ее любимой земляники с предписанием незамедлительно съесть ягоды и исцелиться от всех недугов.

* * *

Но вот пришло короткое, жестокое известие: Мария умерла. Землянику доставили быстро, но моя сестра уже не нуждалась в мирской пище…

Ее решили похоронить в Суффолке, где она жила с тех пор, как обвенчалась с Брэндоном. Бывшая королева Франции, обожавшая драгоценные украшения, балы и придворные развлечения, прожила целых восемнадцать лет тихой сельской жизнью — пожертвовав всем ради любимого мужчины. И я позавидовал Чарлзу, несмотря на то что он был моим другом. В голову невольно пришла мысль: «Поступила бы Анна так же ради меня?» Мария, отказавшись от королевского титула, с радостью уехала в Суффолк. Анна же совершила путешествие в противоположном направлении — дочь мелкопоместного дворянина перебралась в покои королевы.

— Она будет похоронена как королева, — подавленно произнес Чарлз.

Пока Марию готовили к погребению, он вернулся ко двору.

— Как королева Франции, — добавил он. — Это самое малое, что я могу сделать… ведь из-за меня она лишилась законного титула.

— Она сама выбрала вас, Чарлз, — напомнил я. — Предпочла стать вашей женой, жить в Суффолке, растить детей, не желая прозябать при французском дворе в роли вдовствующей королевы.

Но он оставался безутешным. Казалось, Брэндон убедил себя в том, что украл у нее счастливую молодость и королевские привилегии.

— Королевские похороны… не будут ли они излишне расточительны?

Я подразумевал «дороги». Традиционные ритуалы королевского погребения требовали ошеломляющих затрат, а я хорошо знал, что денежные дела Чарлза не в лучшем состоянии.

— Я справлюсь, — пробурчал он, однако во взгляде его читалась мольба.

Мне следовало бы по-братски и по-дружески предложить Брэндону помощь и щедро оплатить похороны сестры. Но я не мог. В королевском кошельке не было лишних денег, приходилось считать каждый шиллинг. Вскоре я получу бывшие церковные доходы: парламент уже услужливо издал Акт об аннатах, закон, благодаря которому десятина церковных доходов, прежде отправлявшаяся в Рим, переходила в королевскую казну. Но эта будущая денежная река текла пока тонким ручейком.

Минута, когда я готов был расщедриться, миновала.

— Можно воспользоваться наследством леди Уиллоби, — продолжил Чарлз, продолжая просительно заглядывать мне в глаза.

— Что? — спросил я, не понимая, о чем он говорит.

— Дочери лорда Уиллоби…

— Опекаемого вами ребенка? — смутно припомнил я. — Кэтрин…

Тьфу… ненавистное имя. Ее назвали в честь королевы Екатерины. Матушка этой девицы, фрейлина Мария де Салинас, прибыла в 1501 году из Испании в свите невесты Артура — Екатерины Арагонской.

Вскоре миловидная юная испанка привлекла внимание добродушного лорда Уиллоби, и они поженились. После кончины лорда Чарлз взял на себя опекунство над его дочерью. Это означало, что за некоторое вознаграждение он должен заботиться о ее содержании до замужества. Так обычно и делалось; у многих дворян было одновременно несколько подопечных.

— Но доход от ее опекунства едва ли сможет покрыть затраты на королевские похороны, — возразил я.

Чарлз ничего не понимал в денежных делах, хотя ему хватило ума устроить помолвку своего сына с юной Кэтрин Уиллоби, чтобы ее земли и состояние не уплыли из его семьи.

— Нам придется пожениться, — прямо заявил он. — Через три месяца… по окончании глубокого траура.

— Но… ведь она же помолвлена с вашим собственным сыном! — воскликнул я, не придумав ничего лучшего.

— Я разорвал их помолвку. — Он пожал плечами. — Она давно влюбилась в меня. И не скрывала своих чувств. Хотя, разумеется, они выражались лишь в ее взглядах, когда она приходила ко мне поговорить о Марии или о Генри…

В его глазах, всего лишь мгновение назад излучавших смиренную скорбь, появилось хвастливое выражение. Распутник! Я с отвращением отвернулся, подавляя сильнейшее желание ударить его.

— Вы должны постараться понять меня, — вкрадчиво произнес он. — Дело в деньгах. Всего лишь. Мне приходится идти на это, чтобы выжить. Я любил Марию, ни разу не изменил ей, но человек должен жить… пожалуй, в ином случае мне просто не на что будет похоронить ее!

— Да, — тихо сказал я, и это слово, точно камешек, пробило брешь в стене возникшего между нами отчуждения. — Человек должен жить. А жить ему позволяют не честь, и не любовь, и даже не работа сердца или легких… Все это ничего не значит при отсутствии денег. Именно они являются тем топливом, что подпитывает нашу жизнь, а любовь и честь вторичны.

— Да. Я знал, что вы поймете меня. Вы ведь любите Анну. Однако без…

Замолчи! Замолчи! «Без короны она не согласилась бы стать вашей», — мысленно закончил я за него.

— …трофеев, полученных от церкви, вы не смогли бы обрести независимость от Папы и императора.

Я пристально посмотрел на этого широколицего ветерана и искателя приключений.

— Как вы посмели сравнивать наши деяния? — вскричал я. — Вы, скаредный и алчный соблазнитель, готовый осквернить память вашей жены прямо на похоронных дрогах! А я провел реформы в нашей церкви, ибо она требовала очищения, духовного очищения! Прочь с глаз моих!

— Как вам угодно.

Поклонившись, он удалился, дерзко прошуршав своим черным траурным плащом.

А Мария любила его! Во мне боролись печаль и гнев, и гнев, как обычно, победил.

Солнечный июньский денек за окнами показался мне более жестоким, чем ненастная зимняя ночь. С кончиной Марии я потерял последнюю связь с родной семьей… и с тем мальчиком, которым я был в прошлом.

Уилл:

Да, его прошлое упокоилось во Фрамлингемской церкви, а сам Генрих, отрезанный от прошлого, с львиной отвагой устремился в настоящее. Окружающие полагали, что он достиг поры расцвета. По-прежнему здоровый и красивый мужчина, он претворил в жизнь заветные желания, обрел жену и возможность рождения наследника, а кроме того, новую богатую сожительницу — церковь. Свой сорок второй день рождения Гарри встретил баловнем судьбы.

LII

Генрих VIII:

Где должен родиться мой сын и наследник? Конечно, в Гринвиче, к тому же ставшем любимой резиденцией Анны… Правда, я избегал его — мне казалось, он полон призраков. Но тогда было решено, что королева разрешится от бремени именно там. Все благоприятствовало этому. Посему весь июль строители вовсю трудились, превращая одно крыло просторного, раскинувшегося на берегу дворца в особое святилище, родильные покои. За месяц до предполагаемых родов все было готово, и Анна могла переехать туда в сопровождении нескольких преданных дам, дабы прожить затворницей до того дня, как наш ребенок появится на свет. Эта бархатная тюрьма предназначалась для предотвращения подмены принца и для защиты королевы.

Анна, однако, имела на сей счет иное мнение.

— Запереться там в разгар лета до конца августа! — сокрушенно простонала она. — Жить в изоляции, словно турчанка в гареме! Не видеть никого, кроме лекарей. Какая жестокость, милый Генрих!

— Такова традиция. Мы нарушили так много великих обычаев, что просто обязаны тщательно соблюдать их в повседневной жизни.

— А вы отправитесь в путешествие!

— Нет, — успокоил я ее. — В случае необходимости я буду у вас через полдня. И не оставлю вас, будьте уверены, даже ради драгоценностей гробницы Бекета. Мы будем вместе до того времени, когда вы с фрейлинами сможете покинуть родильный приют.

— Фрейлинами! — фыркнув, воскликнула Анна. — Стайка тупых зануд, талдычащих только о срыгивании грудного молока и родовых горячках, причем каждая то и дело вспоминает, «как рожала своего славного мальчика», — презрительно просюсюкала она, превосходно копируя чужой голос.

— Разве вас так раздражает женское общество?

— Конечно! Еще бы! Мне хочется жить в окружении остроумных людей, сведущих в музыке и поэзии. И я жду от вас такого подарка. Мой брат Джордж и его друзья, Том Уайетт, Уилл Бреретон, Фрэнсис Уэстон — вот с ними действительно приятно проводить время. А не со стадом глупых наседок, только и знающих, что сплетничать!

Да, правда, она привыкла к мужскому окружению и так и не обзавелась кругом приятельниц. Ее ближайшим спутником стал братец Джордж, а не сестра Мария.

— Но это же ненадолго. В свое время вы успеете насладиться просвещенным обществом. Не думаю, что во время родов вам захочется видеть у своей постели Тома Уайетта. А вот дамы знают, что надо делать в подобных случаях. В конце концов, как вы сами упомянули, они уже произвели на свет славных мальчиков, и в родильной комнате такой опыт ценится больше, чем знание итальянских сонетов.

На лице Анны отразилось разочарование.

— Ну, довольно об этом, — сказал я. — Помимо прочего я приготовил сюрприз: великолепную кровать, послужившую некогда княжеским выкупом. Я приказал забрать ее из королевской сокровищницы и установить в вашей спальне.

Она отмахнулась, как очаровательный капризный ребенок.

— В ваших застенках меня ничто не порадует. Неужели даже Марку Смитону не позволят развлекать меня музицированием, чтобы скрасить мое бесконечное ожидание?

Марк Смитон. Красавец низкого происхождения, почти гениально игравший на лютне. Я частенько задумывался, где он научился этому искусству.

— Да, не позволят, — отрезал я, поджав губы.

Неужели она не способна понять? Анна, заняв столь высокое положение, даже не пыталась постичь важные понятия, каковые Екатерина, выросшая в королевской семье, считала неоспоримыми!

— И все-таки… — начала она, но я решительно сменил тему и заявил:

— Я выбрал для нашего сына имя Эдуард.

— Правда? — озадаченно произнесла она. — Мне казалось, вам больше нравилось имя Генрих.

— У меня уже был сын по имени Генри, но он не выжил.

Как она могла не знать этого? Ее неведение казалось невероятным, неужели ее совсем не интересовала моя прежняя жизнь?

Она небрежно пожала плечами, словно не видела никакой связи между нынешней ситуацией и смертью нашего с Екатериной ребенка.

— Я думала о крещении, — мечтательно произнесла она. — Это должен быть грандиозный государственный праздник. Да… пусть его великолепие запомнится на всю жизнь. Мне так и представляется море горящих свечей, купель из чистого золота с выгравированным именем Эдуарда. В ней впредь будут крестить лишь будущих королей. А для меня нужно сшить красное атласное платье…

Неужто для ее тщеславия мало великолепия коронации, едва не разорившей казну? Мое раздражение резко усилилось. Церемонии, показной блеск, пышные процессии; ослепительные наряды, золото и свечи. Сын интересовал ее чисто формально, только в смысле его именной купели. Рождение наследника английского трона она рассматривала лишь как очередной повод для демонстрации собственных достоинств, и никак иначе.

— Крестильная рубашка Марии! — продолжала щебетать Анна. — Мне нужна крестильная рубашка Марии! Лучшего и придумать нельзя, вот тогда-то народ поймет, кто является законным наследником! Как еще унизить Екатерину и Марию? Да, я немедленно пошлю за ней!

В глазах ее заплясали огоньки, которые раньше очаровывали меня, когда она рассказывала о задуманных ею озорных проделках.

— Глупая затея, — с неприязнью заметил я. — Зачем вам нужны чужие обноски? Почему не заказать новую крестильную рубашку? Ее можно расшить жемчугом, и она станет сокровищем, которым будут восхищаться многие поколения. А вместо этого вас прельщает старье, принадлежащее другой женщине.

Впрочем, так же как и я. Некогда, будучи мужем Екатерины, я в глазах Анны обладал известной ценностью. Значит, желая унизить ее, Анна унижала и меня?

— Я хочу ту рубашку, — упрямо заявила она. — И я получу ее.

* * *

Через несколько дней от Екатерины пришло разъяренное письмо с отказом выдать рубашку, которую она с полным правом считала своей собственностью.

Анну взбесило упрямство и высокомерие бывшей соперницы.

— Заставьте ее отдать эту вещь! — вскричала она, возмущенно потрясая письмом.

— Я не могу, — ответил я. — Крестильная рубашка Марии не принадлежит короне, как королевские бриллианты. Екатерина имеет право хранить ее у себя.

Меня порадовало то, что Екатерина дорожит этой вещицей.

— Да? Разве она имеет какие-то права?

— Как и любой английский подданный, — потрясенный глупым вопросом, пояснил я. — И в том числе — право личной собственности.

— Она достойна того, чтобы ее лишили всех прав! Ведь она отказалась признать меня королевой! А значит, ее можно считать изменницей!

— Ни один из законов не предусматривает того, чтобы каждый подданный лично присягал вам на верность. В данном случае мы полагаемся на проверенный прецедент, гласящий: «Молчание — знак согласия».

— Очень скоро вам придется издать новый закон, — с язвительной усмешкой заявила Анна. — Все люди молчат по-разному, и наступает время, когда эти различия становятся крайне важны. Ради вашего сына вам придется принять решительные меры. И тогда начнутся казни! — Она прищурила глаза. — Казни. Да, Гарри, все изменники будут казнены… Екатерина, Мария и ваш глупый Томас Мор. У вас не будет иного выбора! — Ее голос возрос до крещендо.

— Опомнитесь, Анна!

Я схватил ее за плечи и резко встряхнул. Словно хотел разрушить ее дьявольскую зачарованность. Она изменилась прямо на глазах, мгновенно превратившись из фанатично мстительной фурии в смущенную праведницу.

— Вы слишком возбуждены, — небрежно заметил я. — А это не полезно для ребенка. Пойдемте, я лучше покажу вам роскошную кровать, о которой уже говорил. Она, как мне помнится, украшена изысканной резьбой… — примирительно говорил я, стараясь успокоить ее.

* * *

Удалившись в тот вечер в свою опочивальню (до рождения младенца лекари запретили нам с женой спать вместе), я порадовался тому, что мне удалось так быстро прекратить Аннину истерику. У меня будет достаточно времени, чтобы обдумать ее обвинения в адрес Екатерины и Марии и принять меры по борьбе с их неослабевающей популярностью.

Надо было что-то делать. На прошлой неделе жители Бакдена, окружив невзрачный старый дворец, скандировали: «Боже, храни королеву! Мы готовы умереть за вас!» А при виде Марии люди разражались приветственными криками. Это ясно показывало, кому принадлежит любовь народа.

* * *

Через несколько дней я издал указ и отправил герольдов по стране, дабы они довели его до сведения всего народа. Отныне и впредь запрещалось именовать Екатерину королевой. И любому нарушившему сей запрет грозила смертная казнь. Но зачем озвучивать титул, когда можно выразить любовь и почтение другими словами? К тому же английский язык богат сравнениями и благоречивыми выражениями.

Тем не менее распространение данного указа успокоило Анну. Все намеренно было сделано напоказ, поскольку законы, драгоценности и звания всегда утешали ее, представляясь ей символами безопасности и спасения.

Через каких-нибудь шесть недель все может измениться, напомнил я себе. Как только родится здоровый наследник, парламент присягнет ему на верность как принцу Уэльскому и вся страна милостиво взглянет на Анну и принца Эдуарда, забыв о Марии.

Извещения о предстоящем торжественном событии были уже готовы. Три дюжины писцов старательно переписали провозглашение о «благополучном разрешении королевы от бремени и рождении принца». Для отправки Франциску и Карлу я выбрал два лучших пергамента тонкой выделки, без единого пятнышка или морщинки. Над ними будут трудиться два моих лучших каллиграфа. Я уже в мечтах представлял, как мои извещения достигают адресатов. Одно прикосновение к идеально гладким чистым листам дарило мне ощущение окончательной победы.

Приближался день родов, и, невзирая на недовольные крики, надутые губы и упреки Анны, я начал считать дни, мечтая, чтобы ее скорее перевели в родильные покои. Такая церемония установилась во время царствования моего отца, и для обеспечения благополучного разрешения от бремени следовало соблюсти ее в мельчайших деталях. Сначала в сопровождении придворной знати и фрейлин Анна посетит мессу в ее личной часовне, после чего в зале аудиенций на тронном кресле под балдахином выпьет пряного вина. Ее гофмейстер вознесет вслух молитву, прося Господа ниспослать королеве своевременные помощь и поддержку.

Затем двое придворных проводят ее до дверей, и она пойдет навстречу своей судьбе, отрезанная от общения с мужским полом, будь то комнатные собачки или певчие птицы. В родильных покоях запрещалось хранить мужские портреты и даже книги с изображениями животных-самцов.

* * *

Однако перед ритуалом заточения роженицы Кромвель принес мне поистине печальную новость.

— Оно прибыло, — просто сказал он. — Мне сообщили, что прошлой ночью оно пересекло Английский канал и ныне находится в Дувре.

Не было необходимости произносить ненавистные слова: «отлучение от церкви».

— Климент подписал его две недели тому назад.

— Проклятье! Неужели не мог подождать еще пару недель? Королева удалится в родильные покои в день Успения Пресвятой Девы Марии. Но если Анна узнает об этом прежде?! Нет, необходимо помешать распространению этой новости! Крам, встречайте папского посланца, сообщите ему, что я приму его… Есть ли подходящий особняк между Лондоном и Дувром?.. В Кроули. Поспешите!

— Вам не терпится получить ваше формальное проклятие? — с удивленным видом спросил Кромвель.

Как ни странно, я не воспринимал серьезно папское отлучение.

— У Папы нет такой власти, — просто ответил я, не слишком выбирая выражения. — Он не может проклясть меня, однако взял и состряпал буллу, чтобы обеспокоить мою жену и подвергнуть опасности еще не рожденного ребенка. Отвратительный мелочный жест задиристого труса.

Так, в один неосторожный момент, я позволил себе быть честным с самим собой. Львиная доля жизненных испытаний обрушивается на нас с подобной непредвиденностью, и мы таим в душе страх, что не выдержим их.

Я быстро собрался ехать в Кроули. Жаль, из-за поездки мне не удастся посетить сегодняшний дневной прием у Анны. В зале с фонтаном, дарившим приятную прохладу в летний зной, состоится поэтическое состязание между придворными, и на десерт будет подан шербет (Крам подарил Анне рецепт), которым королева хотела удивить гостей. Напиток приправили вишнями, и она потратила уйму времени, добиваясь идеального вкуса. Я помогал ей готовить… Словом, пришлось придумать сносное оправдание для спешного отъезда. Оно не успокоило, а встревожило Анну; она поняла, что произошло нечто важное.

* * *

Мне понадобилось четыре часа, чтобы добраться до Кроули. Это был охотничий домик, обставленный очень просто. Здесь мой дед Эдуард любил отдохнуть после дневных походов со своими братьями Кларенсом и Ричардом. Мне всегда нравилось это убежище, несмотря на то что оно было свидетелем междоусобной войны. В домике царил уют; в таком месте усталый путник запросто может скинуть сапоги и всхрапнуть у камина. Именно там мы с Анной провели волнующие дни во время путешествия 1531 года, когда она уже почти пускала меня в свою спальню, но в последний момент уклонялась от объятий. Неужели с тех пор прошло всего два года?

Теперь мне предстояло принять другой вызов. Я решительно вошел в дом, радуясь, что опередил посланца Климента и получил тем самым легкое преимущество. Я оглядел зал. Как все изменилось нынче, когда кровь моя поостыла и я уже не стремился к удовлетворению пылких чувственных желаний. Глупы те, кто сравнивает военные завоевания с победами на любовном ристалище, вероятно, им не знакомо ни то ни другое.

Я успел изрядно соскучиться к тому времени, когда вдали на восточной дороге заиграл солнечный блик на чьем-то шлеме, возвестивший мне о приближении полномочного представителя Климента.

«Иноземная власть, с трудом ковыляя по английской земле, вознамерилась утвердить на ней свое влияние», — подумал я, решив, что о былой подчиненности надо забыть навсегда. Мы не будем больше кланяться перед Европой, и это обязан твердо усвоить любой преданный короне англичанин.

В мои юношеские годы все чужеземное считалось лучше английского. Артуру подыскивали невесту за морем — мол, династия Тюдоров подтвердит свой статус только после того, как один из королевских домов Европы снизойдет до брака своей дщери с английским принцем. Потому-то и прибыла к нам Екатерина, и все окрестные поселяне собрались, чтобы приветствовать испанцев, и с благоговением взирали, как они проезжали по расхлябанным осенним дорогам. И из-за того курьезного путешествия более чем тридцатилетней давности другая группа иноземцев тащится теперь по грязи, чтобы вмешаться в английские дела.

Я усмехнулся. Издалека было слышно, как тараторят итальянцы. Но нынче на дворе 1533-й, а не 1501 год. Их время прошло. Теперь я король Англии, моя жена чистокровная англичанка, и мы правим народом, гордящимся своими традициями.

Посмеивающиеся папские попугаи подъехали к входу в охотничий домик и с суровым, пренебрежительным видом расселись в ожидании приема.

Я оценивающе рассматривал этих хитрецов. Сначала враждебно, потом недоуменно. Неужели перед такими вот посланцами я столь долго испытывал благоговейный трепет? Каким же ослом я был!

Их глава в грязном дорожном платье, измученный до отупения, протянул мне папский свиток с бесцеремонностью фермера, предлагающего на базаре колбасу. Несомненно, он получил иные инструкции, но откровенная непритязательность дома и отсутствие придворной свиты позволили ему с легкостью забыть о протокольных церемониалах.

Я небрежно принял послание, демонстративно развернул его и прочел с полнейшим равнодушием.

Оно не могло встревожить меня. Я знал, вернее, был убежден, что Климент (урожденный Джулио де Медичи) являлся не подлинным наместником Христа, а всего лишь заблудшим епископом. Он вовсе не был облечен высшей властью. Отстаивая свою правоту, я поставил на кон мое королевство, мою душу. Не помню, колебался ли я хоть мгновение, прочитав текст отлучения?

Именем Господа Всемогущего, Отца, Сына и Святаго Духа, и благословенного апостола Петра, первого епископа и всех святых, наделивших нас властию, утверждающей и отпущающей на Небесах и на земле, мы лишаем христианского благословения Henricus Rex, а также всех его сторонников и подстрекателей, причастившихся от Плоти и Крови нашего Господа, мы изгоняем его из общества христианского, отлучаем его от груди нашей Святой Матери Церкви на Небесах и на земле, мы предаем его анафеме и осуждаем его на вечные муки в огне с Сатаной, и падшими ангелами, и со всеми грешниками до тех пор, пока он не разорвет дьявольские путы и не удовлетворит Церковь своим покаянием; мы предаем его Сатане, дабы умерщвлять плоть его и спасти душу его в Судный день.

Тот, кто осмелится пренебречь нашим решением, да будет проклят ко дню пришествия Господа и да займет он и его пособники должное им место рядом с Иудой Искариотом.

И да будет так. Аминь.

Это омерзительное послание предназначалось исключительно для повержения в ужас его жертвы. Но я знал — оно неправомерно. Я знал это точно. Я не почувствовал себя отлученным от Господа. Совсем наоборот. Я ощутил новую близость Божественного присутствия, Божественного одобрения.

Климент был глупцом. Политическим глупцом. Только и всего.

Однако в Лондон я возвращался в мрачном настроении. Папский свиток за пазухой казался куском мертвечины. Безвредной и бессильной… Но почему же от этой бумаги исходит такое зло?

* * *

Я совсем забыл о приеме Анны и сперва удивился, услышав веселые голоса из ее покоев. Мне совсем не хотелось присоединяться к гостям и притворяться, что ничего не произошло, я мечтал остаться один. Хотя вовсе не поездка в Кроули и обратно измучила меня… Однако я счел себя обязанным пойти туда, ведь через три дня Анна удалится в родильные покои, и я увижу ее лишь тогда, когда смогу взять на руки нашего сына. Превозмогая усталость, я вошел в зал.

Веселье близилось к концу, гости уже исполнили все требования этикета и могли свободно развлекаться, как им угодно. И они не придумали ничего лучшего, как толпиться вокруг Анны.

Откинувшись назад, она удобно устроилась в мягком кресле. Ее обступили придворные льстецы, а Марк Смитон, почтительно отошедший футов на десять, ублажал собравшихся звуками лютни. В тот же миг в голове сложился странный образ: гора Олимп в окружении херувимов и смертных воздыхателей.

Анна весело улыбнулась, увидев меня, но даже пальцем не шевельнула, чтобы избавиться от обожателей. В их обществе она чувствовала себя как рыба в воде, одиночество пугало и угнетало ее.

— Надеюсь, ваши дела завершились удачно, — сказала она. — Прошу вас, присоединяйтесь к нам. Вы выглядите грустным.

Грустным? Да, пожалуй, невесело получать известия об отлучении от церкви и еще более огорчительно читать нынешние и будущие проклятия в свой адрес, выраженные весьма откровенно. Я хмыкнул и присел поблизости. Но у меня не было настроения развлекаться, и вскоре я извинился и покинул зал.

Когда Анна наконец отослала гостей и зашла повидать меня, я уже крепко спал, погрузившись в беззвездную пустоту.

LIII

Осталось два дня до заключения королевы в родильных покоях. Обычно в преддверии традиционных событий я старался с заблаговременной почтительностью настроиться на них. И надо признать, всегда неудачно. Честно говоря, мы оба, и Анна, и я, жили на грани терпения, нам почти не о чем было говорить. Поэтому пятнадцатое августа, день, назначенный для церемонии, воспринялся как некое освобождение, Анна проследовала в дворцовую церковь на службу, потом приняла традиционную чашу, а после того как ее гофмейстер вознес Господу пылкую молитву, прося ниспослать благую помощь, ее брат Джордж и дядя, герцог Норфолк, проводили королеву до личных покоев. Она вошла туда в сопровождении фрейлин, и двери медленно закрылись. Началось ее затворничество.

— Не хватает только перегородить вход каменной скалой, — усмехнулся Норфолк.

— И тогда лишь спаситель — то бишь наследник — сможет справиться со всеми запорами? — уточнил Николас Карью.

Меня невольно потрясло их богохульство. Как смели они столь небрежно поминать Христа в присутствии меня, Защитника веры? Тут же припомнился проклинающий папский вердикт, и мне показалось, будто темная тень накрывает меня, мой двор, мое королевство… Нет, полный бред. Этот тайный свиток ничего не значит.

— Если вы осмеливаетесь высказываться подобным образом, то вам придется ответить на обвинение в ереси! — резко бросил я.

Норфолк изумленно глянул на меня.

— Я же не серьезно, ваша милость. Это всего лишь шутка…

— Над рождением моего сына?! Поистине, плохая шутка!

Весельчаки переглянулись, словно говоря: «Король рассержен. Лучше ему не перечить». Они поклонились и ушли. Такие взгляды мне предстояло видеть еще не раз, и со временем все чаще: в них смешивались снисходительность и страх.

* * *

Конец августа был восхитительным. Урожаи обещали быть гораздо богаче недавних памятных лет. Плоды на деревьях налились такой дивной спелостью, что их нагретые солнечными лучами запыленные бока едва не лопались. Вонзая зубы в только что сорванную грушу или сливу, я неизменно обливался соком. Ласковое солнце золотилось над моей головой, и я воспринимал все это как доброе предзнаменование, как простертую надо мной длань Господню.

* * *

Седьмое сентября. Сегодня состоится венчание Чарлза Брэндона и Кэтрин Уиллоби, если у них ничего не сорвалось. Омраченный этой мыслью, я поднялся с кровати и, как всегда, произнес утренние молитвы. Я просил о том, чтобы Господь ниспослал им счастливую жизнь, но мольбы мои были лишены сердечной теплоты. Вместо Кэтрин в свадебном наряде перед глазами у меня стояла Мария в мраморном склепе. Ведь она покинула наш мир всего три месяца тому назад.

В надежде развеять печаль, чей темный шлейф тянулся за мной, грозя испортить весь день, я приказал оседлать лошадь и отправился на уединенную прогулку в сторону Элтамского дворца. Он находился за старым лесом в трех милях от Гринвича, далеко от речного берега на открытом всем ветрам холме.

В юности, до коронации, я частенько ездил туда на прогулки! Каждая сотня ярдов возвращала меня лет на пять-шесть в прошлое, и когда я поднялся на вершину Элтамского холма, то вспомнил о десятилетнем принце Генрихе, втором сыне короля. Сколько же раз я вот так стоял здесь, мечтая о будущем и глядя на извивающуюся, поблескивающую вдали ленту Темзы? Тот мальчик — страдающий от одиночества странный ребенок — вдруг показался мне очень близким, и мне захотелось обнять и успокоить его, сказав: «Не переживай, приятель, у тебя все будет хорошо!»

— Ваша милость! — раздался задыхающийся крик пажа, гнавшего лошадь галопом.

Очевидно, подоспело время родов. Я уже больше не смотрел на Элтам, на старый парк, где я играл, спорил с отцом, завидовал Артуру… Это осталось в прошлом; будущее ожидало меня в Гринвиче. Я развернул коня и помчался во весь опор к маячившим у реки красно-белым стенам дворца.

В голове билась лишь одна мысль — мой сын! Я не смотрел по сторонам, не ощущал ни дорожной пыли, прилипшей к разгоряченному скачкой лицу, ни исходившего от меня запаха пота. Я привязал лошадь и бросился к дверям, отпихнув с дороги грумов и придворных, пытавшихся помешать мне.

Родильные покои находились в глубине Гринвичского дворца. По пути то и дело встречались красивые опрятные служанки, которые мне что-то говорили и явно хотели задержать. Почему? Я слышал слова, но не понимал их.

— Ваше величество, может быть, вам угодно… кубок вина…

— Ваше величество… камеристки еще приводят королеву в порядок…

Я отмахнулся от них, как от роя назойливых мошек, и наконец достиг входа в покои Анны. Две встревоженные женщины преградили мне путь.

— Ваше величество, королева утомлена…

Утомлена! Разумеется, Анна утомлена! Я оттолкнул этих дам и сам распахнул массивные двери.

На первый взгляд родильные покои выглядели безлюдными. Я ожидал, что тут уже началось веселье, плещет вино и служанки пританцовывают от радости. Ведь настал чудесный день, праздник для всего королевства. Прошло более двадцати лет с тех пор, как я впервые взял на руки здорового сына.

В лучах солнца роились пылинки. Весь мир, казалось, должен пуститься в пляс. Я застыл на пороге, переполняемый восторгом, вскинул голову и крикнул:

— Сын!

Спустя мгновение ноги сами понесли меня к моей жене и наследнику Англии, я бежал вприпрыжку, как мальчишка, скользя на полированном паркете длинного зала. Перемахнув через косые солнечные лучи, я схватился за ручку последних внутренних дверей. И вдруг мне на плечо легла чья-то рука. Оглянувшись, я увидел очередную служанку. Оттолкнув ее, как надоедливого щенка, я ворвался в родильную палату.

— Анна!

Она лежала, откинувшись на объемистые округлые подушки, туго набитые гусиным пером специально по случаю родов. Обрамлявшие ее измученное лицо темные волосы, потеряв свой роскошный вид, раскинулись влажными спутанными прядями. Поднявшаяся мне навстречу рука бессильно упала на покрывало.

Я поднял ее и покрыл поцелуями.

— Благодарю вас, — услышал я собственный голос, — благодарю вас, любимая.

— Генрих… — начала она, но я остановил ее.

Она выглядела совершенно опустошенной.

— Я понимаю, вы совершенно измучены, — тараторил я, чувствуя, как мощная волна благодарности поглотила все мои былые опасения. — Пожалуйста, отдыхайте. Молчите. — Я окинул взглядом комнату. — Где же он?

Я встал с колен. Пальцы Анны слабо дернулись в попытке отвлечь мое внимание.

— Здесь, ваша милость.

Одна из камеристок Анны подняла розовый сверток и вручила его мне. В глубине этого уютного гнездышка я увидел долгожданное личико и приподнял верхний уголок пеленки.

— Рыжий наследник Тюдоров! — воскликнул я. — У него наши рыжие волосы!

— У нее, ваша милость, — пробормотала камеристка. — Королева родила вам здоровую дочь.

Я уставился на бесполое младенческое лицо.

— Дочь?

— Да. Ваша здоровенькая малышка уже проявила характер, она явно знает, чего хочет, — с сияющей улыбкой пролепетала дама.

В смущенном онемении я повернулся к Анне.

— Простите меня, — прошептала она.

Так это правда! В этом розовом свертке опять девчонка! От огорчения я едва не бросил его на пол. Овладев собой, я вернул младенца няне.

Анна умоляюще смотрела на меня. Никогда еще я не видел ее столь смиренной.

— Я не понимаю, — начала она со слезами в глазах. — Все это время… согласно вашим желаниям… гадалки твердили, что Господь поможет Англии, отрекшейся от Рима… Но вопреки этому родилась еще одна бесполезная девочка!

Анна разделяла мое горе. Мы оба стали жертвами неудачи. Совсем не рассердившись, я решил утешить ее.

— Поздравляю, милая, — сказал я. — Вы произвели на свет прекрасную девчушку. Мы назовем ее Елизаветой, в честь наших матерей. И не сомневайтесь, вскоре у нее появятся братья.

Шапюи, злорадный императорский посол, топтавшийся возле родильных покоев, пылко выразил «соболезнование» по поводу рождения Елизаветы. Не замечая его, я оцепенело, как в тумане, прошел мимо прямо в дворцовую церковь.

В дарохранительнице лежал освященный хлеб. Его бледная плоть просвечивала через хрустальные стенки затейливого резного сосуда. Плоть Христова, мне необходимо узреть Его, дабы задать ему важные вопросы… и услышать столь необходимые мне ответы.

Я преклонил колени, опустившись на холодные плиты, отказавшись от удобных парчовых молитвенных подушек. Я нуждался в пробуждении острых чувств, в твердой опоре и, словно в забытьи, ощущал близость парящего духа, сгустка хаотических переживаний. Быть может, он видим и осязаем…

Я обрел дочь. Сын жил лишь в моем сознании. Не ведая будущего, я упорно представлял себе образ сына, называя его по имени и мысленно проживая его жизнь. А родившийся ребенок оказался девочкой.

Англия по прежнему оставалась без наследника. К одной принцессе добавилась вторая. Господь всемогущ. Он подарил Сарре сына, несмотря на ее преклонный возраст. Он послал сына и святой Анне, возносившей молитвы Илие. Он дал сына святой Елизавете, хотя она давно не вынашивала детей. Ведь предрек же ангел Аврааму, усомнившемуся в обещании Всевышнего: «Для Господа нет невозможного». Поскольку Он мог легко послать мне сына, но не послал, я вынужден честно признать: Бог намеренно лишает меня наследника. Но почему? Почему?

Я так долго и пылко взирал на священную гостию, что она начала дрожать, расплываться и мельтешить перед глазами. «Ответь мне! — взывала моя душа. — Ответь мне!»

Одна мольба билась в моей голове, и я жаждал услышать Его глас… но напрасно. Почему Господь пренебрег моими мольбами? Я пришел к Нему с разбитым сердцем, в душевном смятении, а получил высокомерное молчание. Неужели вот так Он обходится со слугами Своими?

«Ответь же мне!»

Если бы Господь принял человеческое обличье, я взял бы Его за плечи и сильно тряхнул. Более того, у меня возникло почти неодолимое искушение подняться, схватить гостию и наорать на нее.

Богохульство из богохульств! О чем я помышляю? Именно так соблазняет нас дьявол во дни слабости, ввергая в бездну греха.

О Господи, душа моя исполнена страха — дьявол пытается овладеть мной, а я слишком обессилен, чтобы противостоять ему. Тяжко на сердце у меня, жестокие муки терзают его. Чем я не угодил? Почему отвергаешь меня? Ответь мне!

Но ответом мне служила лишь глухая тишина. Значит, Господь совершенно отказался от меня. Я так согрешил против Него, что Он не желает даже говорить со мной. Он покинул меня, отдав во власть Сатаны.

Шатаясь от изнеможения, я побрел к выходу из церкви.

Снаружи толпились люли. Весь двор собрался, чтобы лицезреть и ублажить своего короля. Нельзя показывать, что Всевышний не внял моим стенаниям, никто не должен догадаться, что глава английской церкви поссорился с Владыкой Небесным.

Я воздел руки.

— Восславим Господа! — воскликнул я («поразим Его» — билось в моей голове). — Он послал нам сегодня самую прекрасную принцессу из рожденных доныне в Англии!

Радости придворных не хватало воодушевления, и на лицах отразилось недоумение. Тем не менее они с облегчением последовали моему примеру, и я остался доволен ловко сыгранной ролью. Все чаще и чаще начал я убеждаться в том, что умение скрывать свои мысли дает нам огромное преимущество перед другими. Глаза вовсе не должны быть зеркалом души, а слова — дышать искренностью. Во всяком случае, простая правда до сих пор ввергала меня в одни неприятности.

— Да! — улыбнулся я. — Принцесса Елизавета будет крещена через десять дней… и мы полагаем, что вы почтите своим присутствием столь славную церемонию.

Я разочаровал подданных, не дав насладиться зрелищем плачущего или разъяренного короля, и они быстро разошлись, не имея больше никаких причин задерживаться.

Все, за исключением Кромвеля, который направился вслед за мной в мои покои, сохраняя почтительную дистанцию. Я пригласил его войти, и он смиреннейше проскользнул в дверь. И замер в ожидании.

— Плохо, — начал я. — Очень скверно.

В сущности, невыносимо. Душу терзали сомнения, но Кромвелю я хотел представить свое незавидное положение лишь в политическом свете.

— М-да, пожалуй, неладно, — согласился он.

Зачастую, вступая в разговор, он повторял сказанное мной. Вполне безопасная позиция.

— Пожалуй, я выставил себя дураком! — неуместно рявкнул я, вдруг взглянув на себя со стороны, глазами обычного человека… а заодно и с точки зрения Франциска и Карла. — Во всех наших декларациях придется исправить кое-какие буквы: «официальное извещение о рождении здоровой принцессы».

Я вспомнил о прекрасных, безупречных пергаментах, выбранных мной для этих монархов. О мое глупое тщеславие! Как посмеялся, должно быть, Господь надо мной, глядя на землю с небес.

— Да. Ваша поспешность выглядит… глупо. Но лишь на данный момент. А на будущий год к этому времени у вас уже будет и сын, а что такое какой-то год после стольких лет ожидания?

— Вы имели в виду: напрасного ожидания! — бросил я.

Я понимал, что он лишь добросовестно хотел утешить меня. Однако все это была пустая болтовня, маскирующая главный вопрос: «Почему Бог позволил такому случиться? Почему? Почему?»

— Отнюдь. Благие помыслы и усердие не бывают напрасными. Вам необходимо время, дабы подготовить Англию к признанию новой церкви. Жизнь меняется крайне быстро. Десять лет тому назад вы вернулись с «Поля золотой парчи». Вспомните-ка, каким был тогда мир. Сегодня он совершенно переменился. Вы навели в нем порядок согласно вашей собственной воле.

— И Господнему произволению.

— И Господнему произволению, — с должным почтением к Богу кивнул он и, чуть помедлив, направил разговор в нужное ему русло: — Однако ваши достижения должны быть укреплены законом.

— Они уже законны, — проворчал я. — Парламент позаботился об этом.

— Я говорю о ясных и однозначных законах. Позвольте, я скажу прямо. На данный момент вы имеете двух принцесс от двух жен и сына от любовницы. Итак, хорошо ли будет, если добропорядочному англичанину придется выбирать между ними? Каждый подданный может исходить из собственной преданности и здравого смысла. Марии всего семнадцать лет, и перед этим ребенком воображаемый подданный привычно преклонит колени. Генри Фицрой, сын Бесси, ладный парень, а бастарды у нас не раз всходили на трон. А также, — склонил он голову, — есть Елизавета. Одного дня от роду. И кого же из них, ваша милость, вы предпочли бы поддержать?

— Ну уж не Елизавету. Двое других по меньшей мере пережили младенчество. Она наименее желанна.

— Верно. Следовательно, надо добиться того, чтобы знатные дворяне, которые тайно лелеют далеко идущие планы, присягнули на верность Марии или Генриху. Только тогда…

— Вот если бы у меня родился сын! — воскликнул я. — Ну почему вместо него появилась Елизавета? Почему Господь…

— Потому что Он выжидает, — сухо заметил Крам. — И нам придется продолжить труды ваши.

* * *

Принятие присяги могло легко решить наши сложности. Для этого человек должен поклясться своей бессмертной душой, что он признает принцессу Елизавету моей единственной законной наследницей. Только и всего. Это должен был сделать каждый зрелый английский подданный. Крам прав: если бы в былые времена присягали на верность, то удалось бы избежать династических войн.

— Но раньше такого и быть не могло, ваша милость, — радостно напомнил он мне. — В те времена не существовало таких влиятельных титулованных особ, как сейчас. Родовитые лорды Севера и Запада грызлись у трона, подобно диким зверям. Вы приручили и усмирили их, ваша милость, казнив герцога Бекингема. Теперь они всего лишь представители графств, областей государства, — пренебрежительно заявил он и ликующе вопросил: — О пограничные лорды, где ваше жало? Браво, ваша милость. Им придется публично принести простую и приятную присягу. Чего бы это ни стоило — для чиновников и счетоводов, — мы все равно останемся в огромном выигрыше, раз устраним поводы для войны. Несколько арестов, несколько казней — все согласно законному порядку — гораздо дешевле.

— У меня будет наследник, которому народ отдаст свою любовь добровольно, и тогда никому не придется вынужденно бормотать клятвы верности.

Крам улыбнулся.

— Отличная мысль. Но такого не случилось даже с Младенцем Иисусом. Можем ли мы рассчитывать на большее?

— Если бы вы служили советником у Ирода, то Святому семейству не пришлось бы бежать в Египет.

— Мне приятна такая мысль, ваша милость.

LIV

Несмотря на пылкость натуры, силы к Анне возвращались на редкость медленно. Я полагал, что сразу после родов она бросится устраивать приемы, но ошибся. Сначала у нее опухли ноги, и ей пришлось пролежать несколько дней, держа их на шелковой перевязи, хотя она мало облегчала ее мучения. В ту пору ее не могло утешить ничто, кроме игры Марка Смитона. Потом она впала в меланхолию и часами валялась в кровати, уставившись в пространство пустым, ничего не выражающим взглядом.

Меланхолия — самый таинственный недуг, и от него крайне трудно избавиться. Но в то время я замечал лишь натянутую, неискреннюю веселость Анны. Она продолжала причитать, что подвела меня, подвела Англию. Отказывалась видеть Елизавету, не захотела помочь с выбором кормилицы и прочих слуг для малышки, в итоге этим пришлось заняться мне.

— По-моему, в Хатфилд-хаусе благочестивая, здоровая и уютная обстановка, — сказал я Анне, понимая, что с тем же успехом мог сообщить свое мнение мраморной статуе. — Он находится в Хартфордшире, совсем недалеко от Лондона.

Она улыбнулась мне так, словно оказывала огромную услугу.

— Мы же хотим, чтобы девочка окрепла, правда? А жизнь при дворе опасна для детского здоровья. Она может заболеть и умереть. К Рождеству здесь будет людно, долго ли младенцу подцепить какую-нибудь заразу? Ребенка нужно обязательно увезти.

— Рождество… — наконец откликнулась Анна. — До него осталась всего пара недель. Я должна встряхнуться, прийти в себя. Должна!

— Это всего лишь праздник. Отдыхайте пока, поправляйтесь хорошенько, сколько бы времени вам на это ни понадобилось.

— Рождественские празднества очень важны. Я должна успеть подготовиться к ним!

— Вы успеете, любовь моя. Я ежедневно молюсь о вашем здоровье.

— А свита Елизаветы? — вдруг спросила королева. — У нее будет полный штат слуг?

Впервые за долгое время я заметил в ее глазах искру интереса.

— Разумеется. Я как раз занимаюсь их подбором. Возможно, вы сами хотели бы предложить кого-то?

Это мог быть добрый знак.

— Да… одну особу. Пусть нашу дочь обслуживает леди Мария! Пусть займется ее гардеробом и следит за порядком!

Я опешил от такой неистовости. Можно ли относиться серьезно к ее заявлению? Следует ли согласиться? Как это назначение повлияет на характер Марии?

— Итак, вы колеблетесь! С одной стороны, уверяете меня, что я являюсь единственной законной королевой, а Елизавета — единственной законной принцессой, с другой — не принимаете моего естественного требования. Если, конечно, ваши клятвы правдивы! Как еще показать людям, что Мария отказывается от титула принцессы?

— Мы с Крамом разрабатываем текст присяги, которую принесут подданные…

— Ну и отлично, — беспечно бросила она. — Но служба при дворе вынудит принести присягу и Марию. — Ее слова казались исключительно логичными, пока она злорадно не добавила: — Это разобьет сердце Екатерины.

— Если Мария и будет служить Елизавете, то не ради оскорбления Екатерины, — возразил я. — Такое отношение…

— О, вы опять защищаете ее! Я знаю, вы мечтаете вернуть Екатерину, в глубине души вы либо еще любите, либо боитесь ее… — Голос Анны повысился и к концу тирады обрел знакомую страстную одержимость.

Я прервал ее:

— Мы обдумаем вопрос о назначении Марии. Ваше предложение не лишено достоинств.

Подступали холода, и Анна возлежала на кушетке, кутаясь в пышные меха. Так она проводила теперь большую часть дня, расположившись возле огромного камина, поблизости от окна, откуда открывался хороший вид на Темзу. Глядя, как уютно она угнездилась в переливчатых соболях, не уступающих в богатстве и насыщенности цвета ее волосам, я вдруг воспламенился желанием овладеть ею. Возбуждение нахлынуло на меня с такой ошеломляющей стремительностью, что я изумился. Какой же властью она обладает? Подавляя дрожь, я покинул будуар. И услышал позади тихое музыкальное вступление. Играл Марк Смитон.

Сколько же месяцев прошло с нашей последней супружеской ночи? И долго ли еще врачи будут ограничивать нас? Стремясь изгнать демона желания, я стал думать о старшей дочери. Надо дать ей место в свите Елизаветы.

Мы с Марией не виделись полтора года, с тех пор как она дерзко отказалась выслушать мои объяснения, став на сторону Екатерины в деле аннулирования брака. Такое поведение вполне объяснимо, поскольку расторжение супружеских уз родителей делало ее незаконнорожденной, и это не могло не терзать Марию. Но вероятно, сейчас она порадуется возможности примирения и признает свое новое положение. В конце концов, быть признанным и титулованным королевским бастардом весьма почетно. Да, я напишу ей, выразив желание, чтобы она вернулась ко двору и присоединилась к свите принцессы в Хатфилде. И подслащу неприятное известие, намекнув на ее участие в дворцовых рождественских праздниках…

Спустя две недели, когда брадобрей подравнивал мою бороду, расчесанную веткой розмарина, Норрис вручил мне толстое письмо от Марии. Его вес утяжеляли печати, включая печать принцессы Уэльской — а ею она больше не имела права пользоваться. Скверный признак.

Письмо было резким и прямым. Она отказалась вернуться и служить в Хатфилд-хаусе, кроме того, ей известна лишь одна английская принцесса, то бишь она сама; но если мне угодно, она может признать Елизавету сестрой, точно так же, как признала братом сына Бесси, Генри Фицроя. Мое упоминание об Анне вызвало озадачивающий отклик: Мария изъявила готовность помочь маркизе Пембрук вернуться в свиту королевы Екатерины.

Я отшвырнул письмо. Глупая упрямица! И что мне теперь с ней делать? Я нуждался в ее помощи, в ее содействии…

Нет. Неправда. На самом деле мне не хватало ее присутствия; я нуждался в ней, как любой отец нуждается в дочери. Я слишком долго любил ее, чтобы сейчас вдруг подавить эти чувства, как бы мне того ни хотелось. Я помню ее ребенком, очаровательной крошкой в украшенной драгоценностями шапочке на церемонии обручения с дофином, помню, как эта счастливая девчурка играла для меня на верджинеле. Как же мы тогда веселились, сменяя друг друга за клавиатурой… А потом, однажды взглянув на нее, я заметил, как она изменилась внешне, и был потрясен, поняв, что девочка превращается в женщину.

Она гордо удалилась в замок Ладлоу и продолжала готовиться к дворцовой жизни, которую будет вести, избавившись от моей тени. После ее отъезда я испытал острую боль потери, которую испытывает любой отец. Не спеши, моя малышка, впереди еще много времени… Да, конечно, моя безумная любовь к Анне притупила остроту утраты дочери. Но как многие отцы, я надеялся, что она приедет ко мне на Рождество… Откуда я мог знать, что Мария не желает возвращаться? В душе моей образовалась пустота, которую никто — ни Анна, ни сын, и уж, конечно, ни Елизавета — не сможет заполнить.

Я поднял пергамент с резким напыщенным посланием моей мятежной дочери. Если она писала письмо, чувствуя себя страшно обиженной, то я, читая его, испытал не менее горькие чувства.

* * *

Накануне вечером мне сообщили, что Анна совершенно поправилась. Учитывая длительность и тяжесть ее болезни, еще так недавно мучившей ее, выздоровление казалось неестественно быстрым. Она сказала Кранмеру, что готова пройти древний обряд «женского очищения».

— Конечно, Томас, — ответил я на его невысказанный вопрос. — Мы сохраним этот обряд. Вы можете провести его.

Он скривился так, будто в его ботинок попал камешек.

— Я исследовал происхождение этой традиции, — наконец выдавил он. — По-моему, она имеет языческие корни. Даже общепринятое название «очистительная молитва родильниц» звучит варварски. Разве в наши времена не более уместным для английской церкви будет, к примеру, «благодарственный молебен родильницы»?

— Полагаю, да, — вздохнув, признал я. — Но это воспримут как реформу. Стоит отказаться от одного обычая или его названия, и конца этому не будет! Лучше еще немного потерпеть пережитки, чем слишком поспешно искать им замену.

Я не стал говорить, сколь глубоко меня огорчает неослабевающее стремление Кромвеля «исследовать» жизнь монастырей. Даже далекие намеки на это вызывали у меня тревогу.

* * *

Как бы обряд ни назывался, но его древнее значение очищения давало женщине возможность с благословения церкви вернуться к обычной супружеской жизни.

И вот это произошло, но… Вероятно, во всем виновато долгое воздержание. Или то, что я вожделел к Анне более страстно, чем дозволительно мужчине желать женщину. Так или иначе, но у меня вновь возникли… некоторые трудности. Весьма деликатного свойства.

Я шел в ее покои, словно на некий ритуал в древнем храме, и вдруг, ни с того ни с сего, становился униженным просителем перед неземным творением. Меня сжигал огонь желания, я весь горел… а через мгновение оно могло начисто пропасть. И я уныло лежал, осужденный на танталовы муки.

Поначалу я пытался шутить. Потом попробовал подкрепить свои силы вином. Вооруженный новой уверенностью, я вновь приходил к Анне. Однако повторения неудач преследовали меня. Я мысленно завоевывал других женщин. Старался убедить себя, что мы все еще не женаты, что она лишь моя любовница. Но все мои ухищрения плохо помогали.

Справедливости ради надо признать, что Анна ничего не говорила, никак не обнаружила своего разочарования. За что я был ей благодарен. Хотя жалость и тактичность порой задевают сильнее, чем откровенное оскорбление.

Я сильно встревожился. Что же со мной такое? Я всегда был неутомим в любовных играх. Может, старею? Мне уже сорок два года. Но я еще чувствовал себя молодым, забывая, что отец мой прожил всего на девять лет больше.

И потом, меня беспокоило еще кое-что. Прошедшей осенью (примерно ко времени рождения Елизаветы) я заметил на своем левом бедре язвочку и приложил к ней перламутровую мазь. Но ранка не исчезла. Она начала гноиться, а потом зарубцевалась. И я не вспоминал об этой болячке несколько недель. Однако язва вновь открылась. На сей раз она стала причинять мне боль, значительную боль.

Доктор Баттс наложил на нее повязку. Пришлось тщательно подбирать длинные камзолы, чтобы скрыть предательское утолщение. Я старался как можно меньше времени проводить на ногах. Не мог ездить на лошади и играть в теннис; естественно, во время лечения я не навещал Анну в опочивальне. Я ужасно боялся, что кто-то — неважно кто — узнает мой секрет. Привыкнув считать себя человеком отменного здоровья, я с отвращением и страхом размышлял о любом необъяснимом недомогании. Должно быть, моя злость на собственное тело задерживала его исцеление.

Рождественские пиры пришли и ушли, и вместо приезда Марии ко двору я встретил других, незваных гостей: половое бессилие и ножную язву. Причем праздники усугубили и то и другое. Танцы и тесные утепленные наряды ухудшили состояние моего бедра; а вид Анны, представшей перед двором во всем великолепии загадочного очарования, дразнил мое бессилие так жестоко, что я плакал, уединившись в своих покоях.

LV

Январь 1534 года. Этот год, по общему мнению ставший лучшим в моей жизни, испортило начало — не менее ужасное, чем январские холода. Темза замерзла на две недели раньше обычного, а солнце не показывалось больше двадцати дней. Голая земля затвердела, снег так и не выпал, и прогнозы не сулили ничего хорошего. Что же мне делать? Разумеется, я знал ответ. Я должен совершить одно деяние: отправиться в паломничество и попросить Богородицу исцелить мои недуги: я был готов на все, чтобы служить Господу, как подобает королю.

— Ваша милость! Невозможно! — Впервые при мне Кромвель потерял хладнокровие. — Публичное паломничество по монастырским святилищам, когда мы… когда по вашему распоряжению мы инспектируем их… Что скажут люди? Что они подумают?

— Скажут, что я лично решил убедиться в мерзостных грехах этих святош.

На встревоженном лице Кромвеля появилось восхищенное выражение.

* * *

Кранмер тоже расстроился.

— Но мы же объявили посвященные Богоматери святилища незаконными. Папским произволом.

— А имеем ли мы право огульно осуждать их без должного исследования? Это представляется крайне несправедливым.

— Народ может неверно понять нас. Все решат, что вы пошли поклониться святыням, а вовсе не с проверкой, и наверняка станут недоумевать, когда вы прикажете закрыть монастыри!

Он исподтишка посматривал на меня. Как же легко читались его мысли. А думал он вот что: «По-настоящему ли этот король порвал с Римом? Он похож на человека, который может испортить отношения с любовницей, но продолжать навещать ее».

— Ничего не бойтесь, Томас, — успокоил я его. — Это всего лишь мелкое частное дело. Позднее все будет воспринято как Божественное провидение.

Не буду же я посвящать его в свои тайны.

* * *

Анна тоже захотела пойти. Я же отказал ей, пояснив, что из-за суровой зимы в поход отправятся только мужчины. Она умоляла меня подождать до весны. Но крайняя необходимость подгоняла меня, хотя я не мог объяснить королеве, какие адские муки испытываю из-за того, что не в силах любить ее… Немыслимо задерживаться здесь ни на день!

— После паломничества я хочу встретиться с Марией в Бьюли-хаусе и разрешить наше дело. Вам не стоит видеться и пытаться умилостивить ее. Но я, как отец, заставлю ее повиноваться.

— Хорошо, — кивнула Анна.

Внезапно меня осенила идея. К чему мне скучать в одиночестве?

— Известите вашего брата Джорджа, что он поедет со мной. Пора нам поближе познакомиться.

Я припомнил смущенного, но амбициозного юношу, с которым когда-то познакомился в Хевере. Я пригласил его ко двору вместе с Анной, а потом забыл о нем. Интересно, что он теперь из себя представляет.

— И пусть сам выберет себе одного или двух спутников, — добавил я. — Пригласите еще молодого Говарда, вашего поэтически одаренного кузена…

— Генри, графа Суррея?

— Точно. Мне будет весьма приятно общество наших юных придворных. У нас подросло новое поколение. — У меня мелькнула еще одна идея, и я высказал ее: — А из старшего поколения мне составят компанию Карью и Невилл. Посмотрим, найдут ли все они общий язык. И кстати — вот уж поистине блестящая мысль, — приглашу-ка я с собой Шапюи! Пусть сам убедится не только в упрямстве Марии, но и в надежности ее охраны. Дадим пищу для раздумий императору! Да и Его Святейшеству.

— Если вам действительно хочется позлить Шапюи, то лучше всего взять в компанию Кромвеля.

— Умница! — воскликнул я, расхохотавшись. — Однако мне говорили, что они вполне ладят между собой.

— Сведите их вместе, и вы сами увидите, — хитро улыбнувшись, предложила она.

Уилл:

И король действительно свел вместе столь странных попутчиков ради собственного развлечения, ему хотелось послушать, как споет этот хор. Более того, при дворе уже выросло два поколения, и именно Говарды являли собой наглядный пример витавших в воздухе перемен.

Старший Говард — Томас, герцог Норфолк, его матушка Агнесса, жена Элизабет и все одиннадцать отпрысков были консервативными, несгибаемыми и лишенными воображения католиками. Мужчины сражались, а женщины хлопотали по хозяйству в их огромных северных владениях. Только это они и знали и не смели помыслить ни о чем ином.

А младшие Говарды, стайка молодежи — Генри, граф Суррей, его сестра Мария, Болейны и восемь детей Эдмунда Говарда, — были на редкость либеральными особами, погрязшими в распутстве. И наш король по собственной инициативе решил воочию убедиться, кто есть кто.

Генрих VIII:

Итак, в последний день января странная компания паломников покинула Ричмондский дворец и направилась к святилищу Богоматери в Рексфорде.

Мы повернули на восток, навстречу восходящему солнцу, следуя той же дорогой, какой я ехал в Лондон в то давнее утро, когда проснулся королем Англии. Ветер тогда разносил благоухающие ароматы, и я упивался ими, поскольку все мои чувства были обострены. Может, оттого, что множество людей выстроились вдоль обочин, приветствуя меня…

Узкая проселочная дорога превратилась ныне в широкий наезженный тракт. Сбоку к моему седлу была привязана специальная подушечка для облегчения боли, терзавшей мою бедную ногу. Перед отъездом я смазал ее мазью и щедро обмотал бинтами — повязка не будет видна под объемистым, по-зимнему утепленным дорожным плащом. В толстых защитных обмотках я чувствовал себя намного лучше. Надеюсь, никто случайно не толкнет меня…

— Великолепно, ваша милость!

Шапюи подъехал почти вплотную, его сверкающие глаза так и выискивали проявление какого-либо недовольства, раздражения, выдающего человеческие слабости. Беспечно посмеиваясь, я направил лошадь вправо, дабы он не задел мою ногу.

— Меня впечатлило ваше религиозное рвение, — продолжил он. — Паломничество в январе представляется мне крайне необычной затеей… должно быть, оно свидетельствует о настоятельной потребности.

Гнев вспыхнул во мне, точно пламя, охватившее сухое полено. Он узнал! Нет, невозможно. Шапюи лишь пытается нащупать мое слабое место.

— Мы едем проверить это «святилище», прежде чем решить его судьбу. Я не склонен никого осуждать, не разобравшись в сути дела.

— Так же как вы разобрались с королевой? Когда уехали тем июльским утром, дабы избежать чреватой опасностями встречи?

Я вздохнул. Вновь мы вступили в узкий круг разговоров о Екатерине. Вариантов диалога было крайне мало.

* * *

Я: Уверяю вас, я не оставлял в Виндзоре королеву.

Шапюи: Нет, именно оставили. Огорченную и глубоко любящую вас королеву.

Я: Ничего не понимаю. Ах… возможно, вы имеете в виду вдовствующую принцессу?

Шапюи: Нет, королеву.

* * *

И так далее, и тому подобное. Раньше такие перепалки слегка развлекали меня. А ныне они наряду со многими иными занятиями вызывали у меня лишь досаду и раздражение. Возможно, следует записать вопросы и ответы на паре карточек, какими пользуются лицедеи, чтобы при очередной встрече мы могли просто обменяться ими, и дело с концом.

Я прервал его миролюбивую травлю.

— Через несколько дней вы увидите ее дочь, леди Марию. И тогда сами сможете решить, чего она лишилась из-за упрямства вдовствующей принцессы.

— Она ведь и ваша дочь, — с глупой ухмылкой напомнил Шапюи. — Если, конечно, не верны предъявленные вами к сей набожной королеве претензии и она осталась целомудренной вдовой вашего брата Артура, а рождение Марии произошло исключительно по воле Святого Духа.

— Столь легкомысленное поминание Святого Духа, — произнес другой знакомый голос, — едва ли пристало такому набожному католику, как вы. Ибо сказано: «… всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам»[76].

Я не заметил приближения Кромвеля и слегка вздрогнул, когда он вкрадчиво, с легкостью острейшего лезвия вклинился в наш разговор. Шапюи тоже встрепенулся от неожиданности. Эти двое противников обожгли друг друга взглядами, едва не подпалившими гриву моей лошади.

— Именно духовное небрежение развратило прелатов, — продолжил Кромвель, — и даже монахи, увы, уже начали смердеть. Вот вы, к примеру, призываете почитать церковь, а сами высмеиваете ее перед людьми. Фи, Шапюи! Ни одна дама не прельстится таким рыцарем. Будь у меня дочери, я не позволил бы им одарить вас благосклонностью.

— А я и не принял бы даров от девиц низкого происхождения, рожденных в семье своекорыстного мужлана, — заносчиво парировал посол.

Его гибкая фигура прекрасно смотрелась на лошади. Отделанное серебром седло поблескивало, отбрасывая блики на простецкое кожаное седло Кромвеля и его грубый шерстяной плащ. Да, Крам выглядел непробиваемой глыбой.

Он оглядел себя и усмехнулся:

— Я? Своекорыстен? Увы, сир, перед вами всего лишь бедный законовед Кромвель. Ни титулов, ни драгоценностей, ни земель. Корыстен я только в служении моему королю. У меня лишь один владыка… и мне выпала честь ехать сейчас рядом с ним.

Шапюи фыркнул, и следом всхрапнула его лошадь, точно поддерживая хозяина.

За нами молча тащился Уилл. Он хотел проводить нас до святилища, а потом навестить сестру и ее семью — они жили дальше, в дне езды от Рексфорда. Я с радостью удовлетворил его просьбу. Для него были малопривлекательны религиозные темы, зато я точно знал, что он будет наслаждаться попутными напряженными спорами и перепалками — в них он чувствовал себя как рыба в воде. Что ж, он объестся ими задолго до того, как мы достигнем места нашего паломничества.

За Уиллом следовала шеренга из шести всадников, облачка морозного пара поднимались над ними, сливаясь в дымчатый шлейф. Джордж Болейн, Николас Карью, Уильям Бреретон, Эдвард Невилл, Фрэнсис Уэстон, Генри Говард: есть ли между ними что-то общее? Тридцатилетняя разница в возрасте была между Генри Говардом и Эдвардом Невиллом. О чем они могут говорить? Однако они беседовали, причем оживленно. До меня донеслось несколько отрывочных слов: сэр… Франция… Елизавета… пара недель…

Елизавета… Согласится ли Мария служить ей? Какой же она стала упрямицей! Придется дать ей понять, что такое поведение недопустимо. Она будет в свите принцессы, иначе… иначе…

А что же иначе? Я не хотел даже думать о том, что я буду в таком случае делать. В Лондоне уже заготовлены огромные кучи вощеных свитков с присягой, которые развезут по всей стране, когда наладится хорошая погода. Королевские уполномоченные будут сидеть в каждом городе и в каждой деревне, собирая подписи членов гильдий, судебных исполнителей, священников и подмастерьев под документом, свидетельствующим, что они признают мой брак с Анной законным, а Елизавету моей единственной (пока) наследницей и присягают им на верность, дабы спасти свои бессмертные души. Слева от присяги будет лежать черный список, в каковой внесут имена тех, кто отказался расписаться в присутствии свидетелей. Причины отказа указываться не будут.

И вот эту кучу бумаг привезут во дворец. И что дальше? Я не обманывался насчет того, что часть из них вернется без подписей.

Небеса расчистились, и показалось тусклое съежившееся солнце, похожее на усохшее яблоко. Ничто не оживляло окрестные пейзажи; жизнь будто замерла до весны. Само собой напрашивалось сравнение с королевством, замершим в безмолвном ожидании. Пусть пока молчит; но к маю все изменится.

Шапюи опять подъехал ко мне поближе.

— Что-то у меня вдруг заныло колено, — пожаловался он. — Боюсь, нас ждет перемена погоды.

Ох уж эти южане с их женской чувствительностью! Приезжая к нам из теплых краев, где вызревают гранаты, они не способны выдержать порывистые, переменчивые ветра. Либо это уловка, некий предлог, позволяющий ему сократить путь и первым добраться до Бьюли-хауса для тайного разговора с Марией? Как предсказуемы его ухищрения…

Я погладил серебряную фляжку, наполненную согревающим кровь ирландским напитком под названием uisce beatha[77].

— Хлебните-ка моего бальзама, — сказал я, протягивая ему фляжку. — Он успокоит ваше колено.

— Что за отрава! — прохрипел он, сделав глоток.

— Только не для ирландцев, как меня уверяли.

— Мое колено… Простите, оно никогда меня не обманывает, — брюзгливо произнес Шапюи, помотав головой. — Полагаю, следует подыскать укрытие…

Над нами вызывающе синело чистое небо.

— Какое укрытие посреди бела дня? Нас ждет еще часов пять доброй прогулки, — заверил я его.

Вскоре мы устроили небольшой привал, перекусили и продолжили нашу скачку. Зимние дни коротки. Солнце ушло на запад, а мы скакали на восток, вслед за нашими удлиняющимися тенями.

А потом тени поблекли, хотя до заката еще было далеко. Я вдруг обратил внимание, что мы едем в голубых сумерках. И тогда, оглянувшись, я увидел расплывающуюся облачную гряду, которую гнал обжигающе холодный ветер. Грозные облака извергали на землю снег. Его плотная, серая, весомая, как бархат, пелена приближалась с такой страшной скоростью, с какой не сравнится самый быстрый галоп. Вьюга могла догнать нас в течение часа.

У меня задрожали руки, внутри все так застыло, что овевающий мое лицо ветер показался теплым. Вокруг не было ничего… ни деревни, ни поместья, ни фермерского двора. С полудня эти пустынные просторы, голые поля, раскинувшиеся под голубыми небесами, вызывали у меня восторженное чувство, но сейчас они стали угрожающими, словно вражеская крепость.

— Далеко ли до Трейнингсфорда? — крикнул я, сохраняя бодрый тон и делая свите знак остановиться.

— Пара часов езды, — ответил Бреретон. — Насколько я знаю, владения моего отца…

— А к северу отсюда есть деревушка, называется вроде бы Грейндж, — сказал Карью. — По-моему, до нее ближе.

— А вы точно знаете, где она расположена? — громко спросил я.

Сейчас нельзя было плутать без толку. А Карью обычно бывал невнимателен.

— Да… не совсем… — Ветер сорвал с него шляпу, но он успел подхватить ее. — Но думаю…

Он явно не знал. Я глянул на свою свиту. Шапюи смотрел на меня раздраженно, остальные — бессмысленно, словно ожидая, что я мановением руки сотворю теплый кров посреди снежной пустыни.

Я махнул рукой в сторону надвигающегося бурана.

— Попробуем обогнуть его, поехав на север или на юг, либо, не тратя попусту время, займемся сооружением убежища прямо в поле.

— На юг нельзя, мы упремся в реку, и если она не замерзла, то не сможем перебраться на другой берег, — сказал Болейн.

Ясная голова. Разумное замечание. Я почувствовал расположение к этому молодому парню.

— Впереди лишь открытые поля до самого Эдвардсволда. Но в получасе езды к северу начинаются леса, — произнес Уилл.

Я ухватился за его слова. В лесу у нас останется еще с полчаса, чтобы соорудить шалаш. Да, у нас есть возможность…

— Тогда берем курс на север! — приказал я, стараясь перекричать завывания ветра.

Я повернул коня, и остальные послушно направились за мной. Им все равно пришлось бы подчиниться любому моему приказу. Я вознес молитву, дабы Господь помог мне довезти всех до безопасного места. Ветер теперь дул сбоку, и мне вдруг показалось, что я ошибся и мы едем не туда. Внутренний голос взывал: «Лучше пусть ветер бьет в спину. Ищи готовое убежище. Разве можно быстро построить надежное укрытие от снежной бури?» Но я решительно подавил сомнения. Логика подсказывала, что мы избрали правильный путь.

Ветер играл с плащом, раздувая его за моей спиной, словно шерстяной парус. Холод беспрепятственно пробирался к телу, и я чувствовал себя голым.

В поисках тепла я зарылся лицом в конскую гриву. Шея лошади оказалась ледяной, а капельки пота на ней превратились в сосульки. Подо мной ритмично вздымались на бегу крепкие мускулы скакуна, хотя скорость снизилась из-за сильного бокового ветра. Левая нога у меня совершенно закоченела, холод отбирал все силы, загоняя кровь в телесные глубины. Оглянувшись, я увидел, как упорно борются с ветром мои спутники. Облачная завеса заметно приблизилась, а обещанного леса пока не было видно. Где же он? Неужели Уилл ошибся? Вряд ли, его слова обычно не расходились с делом.

Первые обжигающие снежинки впились мне в щеку. Господи, как же я замерз. Вдруг моя лошадь нервно тряхнула головой и резко повернула направо, начав спускаться по грязному склону к какому-то полю.

Мои руки ослабли; пальцы настолько застыли, что я их совершенно не чувствовал. Я не мог больше держать поводья. Холод, холод, холод… Я должен спастись от него, должен… Я не мог думать ни о чем другом, буран выморозил все остальные мысли.

Вдали, в добрых пяти, а то и семи милях, мне удалось различить темную полосу. Там должна быть хоть какая-то защита от ветра. Я изо всех сил сжал ногами лошадиные бока и намотал поводья на запястья. Если уж пальцы отказали, то пусть поработают руки.

— Вперед, скорей! — взревел я.

Очередная снежная оплеуха досталась моей левой щеке. Но заледеневшая кожа едва почувствовала этот удар.

Темная полоса впереди приобрела колючие очертания. Деревья. Уиллов лес.

Нас ждала старая дубрава, высившаяся здесь еще во времена Бекета. Напрягая последние силы, моя лошадь влетела в лес, ветер мгновенно ослабел, сдерживаемый мощными стволами. Нас окутала успокаивающая, как материнский вздох, тишина.

Я посмотрел на подъезжавших всадников. Шапюи… Уилл… Карью… а за ними туманные пока фигуры остальных девяти моих спутников. Все на месте.

Только после этого я огляделся вокруг. Чаща была густой и темной, на земле громоздились камни и упавшие деревья. Опасная местность для лошадей. Следует ли нам немного углубиться и там соорудить укрытие или лучше скакать по краю, в надежде найти удобную поляну или покинутую охотничью хижину? Я сразу сделал правильный выбор: в первом случае мы сильно рискуем, но перед нами открывается больше возможностей.

Когда я объявил свое решение, послышались протестующие голоса. Но они быстро смолкли, подчинившись моему приказу.

Снегопад еще не добрался сюда. Я направил коня в глубь леса. Минут через пять хмурое небо и обступившие нас высокие деревья поглотили почти весь свет, и сгустившийся мрак обрел черты зловещего чудища. Грозно качались над нашими головами мощные ветви, сплетаясь в крышу над могильно-тихим пространством, усеянным неведомыми ловушками.

Кроме того, тут царил все тот же загробный холод, мороз, казалось правивший по собственным законам. Я пригляделся. Вокруг валялось много стволов и веток, но, вероятно, в такую погоду их будет сложно разжечь. Землю укрывал ковер хрустких дубовых листьев; они могли послужить нам в качестве растопки, но пока лишь скрывали предательские ямы, где лошадям недолго и ноги сломать. Впереди не было видно ни гребня холма, ни завала бревен, которые могли бы служить укрытием.

— Ваша милость! Надо остановиться! — крикнул Уилл, единственный, кто осмеливался указывать мне, что делать. — Буран совсем близко, и у нас почти не остается времени на постройку хоть какого-то убежища. Пора срочно остановиться и окопаться!

— Нет, Уилл! Дальше! Дальше!

Мой громкий и уверенный голос звенел в морозном воздухе. Уилл услышал меня. Остальные были заодно с ним, мы все вдруг превратились в стаю зверей, борющихся за выживание.

Потом взяли верх традиции и привычки. Мои спутники перестали сомневаться и подчинились коронованному и миропомазанному монарху; ведь король, хранимый Небесным Владыкой, приведет их к спасению.

Уилл:

В тот момент мы думали, что он попросту обезумел. Глупо было углубляться в глухую чащу. Но Генрих, казалось, был совершенно уверен в себе. Неужели в этом и заключается тайна безусловной власти над другими?

Генрих VIII:

Снежная буря догнала нас и обрушилась на наши головы. Конечно, основной удар приняли на себя деревья, но на нашу долю тоже досталось с избытком — вихрь ослеплял, порождая гнетущее чувство неуверенности. Исчезли север, юг, восток и запад, слились воедино небо и земля. Мы попали в плен громадного облака белых бабочек, неистово и беззвучно бьющих ледяными крылышками. Бесстрастно холодная белизна заставила меня замереть, и на мгновение вдруг захотелось, чтобы снежный саван покрыл мое усталое тело. Великое искушение, соблазн прекрасной тихой кончины…

Невольно содрогнувшись, я спешился и сам повел лошадь. Нужно двигаться дальше, иначе ледяная богиня смерти овладеет мной… Шагах в десяти я еще различал смутные тени и очертания и мог лишь надеяться, что мои спутники не потеряли меня из виду и по-прежнему держатся вместе.

— Не разбредайтесь! Следуйте друг за другом! — крикнул я.

Впереди вздыбился какой-то вал — усыпанный скальными обломками склон. Мы уткнулись в преграду, через которую не сможем перебраться. Неужели Господь оставит нас здесь на погибель?

Покрутив головой, я разглядел темное пятно — провал, отверстие или трещину в каменистом грунте. Сумеем ли мы втиснуться туда все вместе? Выставив вперед руку, я с трудом продвигался вперед, нащупывая путь. Острые камни врезались мне в ладони, хотя они настолько закоченели, что я ничего не почувствовал и удивился, увидев на снегу пятна крови. Внезапно рука моя провалилась в пустоту. Ухватившись за выступ, я полностью погрузил во тьму вторую руку. Но так и не нащупал твердой основы, значит, яма могла быть весьма основательной.

Достаточно ли она глубока? Сделав пару шагов по склону, я различил второй край отверстия футах в десяти.

— Пещера! — взревел я. — Пещера!

— Эге-ге-гей! — донесся до меня ответный гул голосов, и покрытые белым туманом фигуры начали медленно приближаться. Опустившись на колени, я неуверенно пополз вдоль стены, решив добраться до заднего свода. Пещерные глубины по-прежнему терялись во мраке, и я, обернувшись, велел остальным следовать за мной.

— Да тут можно встать в полный рост! — крикнул Кромвель, на ощупь продвигаясь вперед и шаря по земле ногами.

Я осторожно поднялся, опасаясь, что ударюсь головой о скальный свод, но этого не произошло. Даже подняв кверху руки, я все равно не достал до потолка. Хотя почувствовал ряд слабых скользящих ударов — а, это летучие мыши!

— Наши новые покои полны фрейлин с шелестящими перепончатыми крыльями, — пошутил я. — Давайте-ка быстрее разводить костер.

Через несколько минут в пещеру притащили кучу дров и охапки листьев и хвороста. Достав кремень и огниво, Уилл высекал искры над замерзшей, не желающей разгораться растопкой. Прошла добрая четверть часа, прежде чем горка листвы любезно задымилась, и еще столько же до того, как от нее воспламенился хворост. В пещере было холоднее, чем снаружи. Должно быть, здесь знобко даже в летнюю жару, пещеры сберегали свою прохладу круглый год, точно скупец золото.

Наконец занялись и большие ветви, и повалил едкий дым. Заходясь от кашля, мы сгрудились вокруг костра. Но от него пока исходило мало тепла. Я начал растирать руки, надеясь вернуть их к жизни. Они были не чувствительнее, чем пара поленьев… и однако истекали кровью.

— Запасемся мужеством! — сказал я. — Худшее уже позади.

— «Держитесь, соратники, трудное начало с Божьей помощью приведет нас к победному концу», — пробормотал Невилл.

Он процитировал мои собственные слова, произнесенные в военном лагере во Франции в дождливую первую ночь 1513 года. Как же он умудрился не забыть их за столько лет? Я был тронут. Но, взглянув на него, заметил на его лице мрачное выражение. Выходит, все, что Невилл запомнил о том стародавнем французском походе, — это холод и уныние. Меня обидело, что собрат по оружию не ценит военные испытания нашей юности.

— Ах, то была славная ночка! — сказал я.

— Когда разверзлись хляби небесные? — усмехнувшись, уточнил Карью. — Злосчастьями та ночь не уступала нынешнему погожему денечку.

— На французскую кампанию нас благословил Господь, — решительно заявил я. — Как бы мне хотелось, чтобы ее славу разделили с нами все наши нынешние спутники.

— Я тогда еще только родился, — заметил Джордж Болейн. — А вот мой отец сопровождал вас.

— И мой, — добавил Уильям Бреретон, сдвинул назад капюшон, и его глаза сверкнули, осветив круглощекое лицо.

— А меня отец зачал ночью в канун отплытия во Францию с рыцарями Томаса Говарда, — сообщил Фрэнсис Уэстон, словно цитируя притчу о библейском чуде.

— Ну уж я-то появился на свет гораздо позже, — вставил Генри Говард, сын знаменитого герцога Норфолка.

Он явно гордился своей юностью, как родовым гербом.

По-медвежьи коренастый Кромвель хранил молчание.

— А где вы были в тысяча пятьсот тринадцатом году, Крам?

— В Италии, ваша милость.

— Изучали искусство? — спросил Джордж Болейн.

— М-да. Изучал искусства, — ответил Кромвель.

Огонь в костре вяло потрескивал, и мы придвинулись поближе к нему. Неужели он так и не разгорится?

— Ему не хватает притока свежего воздуха, — заметил Кромвель. — Нам лучше отступить на почтительное расстояние, словно мы охраняем покой умирающего.

— Будь проклято ваше почтение! — вскричал Бреретон. — Я жутко замерз!

— Прекратите! — бросил Кромвель. — Нытье еще никогда никому не помогло, не растрогает оно и глухонемой костер.

Между тем у меня возникло страстное желание пнуть этот тлеющий ворох и выругаться.

— Кому-то придется собрать еще дров, нам нужно сделать запас на случай необходимости, — заявил я с притворным воодушевлением.

Все как один тупо уставились на вялые язычки пламени, словно их колдовская сила могла сделать людей невидимыми, освободив от любых обязанностей.

— Лорд Рочфорд, — церемонно обратился я к Джорджу Болейну. — Пойдите и принесите, сколько сможете, а когда устанете, вас сменит сэр Уэстон. Потом настанет черед сэра Бреретона. Надо сделать большой запас, ведь топлива должно хватить по крайней мере на ночь.

Было ясно, что, пока бушует буран, выбраться отсюда мы не сможем, а кто знает, когда он прекратится.

Остальные, временно избавленные от неприятного задания, вновь повернулись к тлеющему костру. Карью, упав на колени, начал раздувать его, пытаясь усилить жар. От возбуждения и напряжения он вдруг зашатался и рухнул на землю, едва не угодив головой в огонь.

— Надо живо оттащить его в сторону! — воскликнул Невилл, первый бросился к товарищу и уложил стонущего и сморщившегося от боли беднягу в глубине пещеры.

— Грудь… не вздохнуть, — прохрипел Карью, хватая себя за горло.

Его лицо приобрело землистый оттенок. Я совершенно растерялся. Мои познания в медицине ограничивались умением бинтовать язву на ноге.

Склонившийся над страдальцем Кромвель понимающе кивнул.

— У кого-нибудь есть с собой болеутоляющее? — спросил он.

У меня в седельной сумке имелось такое средство, но оно предназначалось для моего собственного лечения. Порой я мучился от острых болей… Если я принесу пузырек, не вызовет ли это ненужных подозрений? К тому же он лежал вместе с запасом чистых бинтов и склянок с мазью. Трудно будет незаметно достать его.

— О-о-ох… — Карью стонал так, словно умирает.

— Неужели ни у кого нет лекарств? — требовательно спросил Кромвель.

Один за другим мужчины отрицательно покачали головами. Никому из них не приходилось тайно менять повязки, прикрывающие гноящуюся язву.

— У меня вроде есть что-то подобное, — после минутного колебания признался я.

Пилюля из макового порошка оказала на Карью почти моментальное воздействие. Его дыхание выровнялось и успокоилось, он перестал хвататься руками за грудь. Щеки его порозовели. И вскоре он уснул, как младенец.

— Все верно, ему полегчало, как я и ожидал, — удовлетворенно кивнув, заявил Кромвель. — Уверен, что в дальнейшем он и шагу ступить не сможет без запаса лекарств.

Он глянул на склянку с пилюлями. Разве они еще понадобятся? Я захватил с собой всего десяток на случай приступов острой боли… А если мне не удастся приглушить ее, то мое недомогание станет очевидным. С нарочитой небрежностью я отобрал пузырек у Кромвеля.

— А что вдруг с ним приключилось? — спросил я.

— Сердце начало пошаливать. Отныне любое напряжение будет вызывать у него подобные припадки.

— Неужели он перенапрягся, раздувая огонь? — насмешливо поинтересовался Невилл.

— В его возрасте чрезмерные усилия опасны. К тому же после столь трудного похода…

— Что за глупости! — отрывисто бросил Невилл, ровесник Карью. — При чем тут возраст?.. Какие трудности?.. Полнейшая чепуха!

Забытый костер вдруг разгорелся в полную силу. Так разыгрывается и проказничает капризный ребенок, оставленный без надзора. Я с облегчением повернулся к огню, радуясь возможности покончить с щекотливым разговором. Где же Кромвель так поднаторел во врачевании? Во время упомянутой им «учебы» в Италии? Как мало, в сущности, я знал о его жизни… Интересно, не заметил ли он болезненного состояния моей ноги? И кстати, как же мне удастся поменять повязку, ведь в пещере негде уединиться. А может, стоит потерпеть до утра?

Вернулся Болейн, белый, словно привидение. Он притащил несколько толстых веток и заметно повеселел, обнаружив, что у костра наконец стало теплее.

— Это все, что мне удалось найти, — заявил он, махнув рукой в сторону выхода. — Там навалило столько снега, что не видно упавших деревьев. Да и темнота сгустилась.

— Садитесь ближе к огню, — сказал я, подметив его резкий оборонительный тон.

Выждав достаточно времени, чтобы мои промерзшие спутники наконец обогрелись, я спросил:

— А каковы, интересно, наши съестные припасы? Давайте-ка проверим, что у нас в седельных сумках.

Выяснилось, что в нашем распоряжении девять фляжек вина и еще две с огненным виски, дюжина караваев хлеба, пять головок сыра и некоторый запас вяленого копченого мяса.

— Что ж, вполне хватит для скудной ночной трапезы, — удовлетворенно заключил я.

Под сводами пещеры шелестели крыльями летучие мыши.

— Мы постараемся по возможности оттянуть приготовление рагу из летучих мышей, — пообещал я. — А пока давайте поделим хлеб и сыр.

На еду мы набросились, как разбойники на добычу. Но чувство голода не проходило. Частенько замечая такую странность, я не находил ей объяснения. Когда в желудке совсем пусто, еда лишь разжигает аппетит.

Поэтому нельзя было сказать, что мы насытились до отвала. Но пришло время устраиваться на ночлег. Откинувшись на стену пещерного свода, я вытянул уставшие ноги, сразу ощутив, как потек гной из болячки. Значит, язва опять воспалилась. Когда все успокоятся, попробую заменить повязку. Позднее каждому из нас понадобится покинуть укрытие, чтобы облегчиться, и тогда я достану все, что нужно, из сумки. И тут я вспомнил о виски! Вот средство, которое приглушит боль и чудодейственно поможет скоротать время. Я открыл фляжку и сделал большой глоток. Дивный жар обжег рот и побежал дальше, согревая плоть и дух. Вскоре волшебное тепло ирландского бальзама проникнет в каждую жилку, подарив измученному телу покой и наслаждение… Благодать легким облаком снизошла на меня. Я отхлебнул из фляжки еще разок и передал ее Уиллу.

— Держи, — сказал я. — Тебе-то известно, что это за зелье и какова его магия.

Уилл:

Конечно, я успел приобщиться к огненному напитку. С тех самых пор, как необузданный родственничек Анны граф Ормонд прислал королю три бочонка славного бальзама, Генрих регулярно прикладывался к нему. Мне не нравилось, как виски действует на короля, но должен признать, что той ночью в пещере я пил его с большим удовольствием. В темноте все равно было не видно, как меня развезло.

Генрих VIII:

— Это волшебное зелье. Его прислала мне ирландская родня королевы, — заявил я, передавая фляжку по кругу.

Бреретон, последний из девяти моих спутников, как раз сделал глоток, когда я почувствовал, что изрядно захмелел. Меня охватила восхитительная легкость, я испытывал божественное умиротворение…

Внезапно лица всех тех, кто разлегся сейчас возле костра, показались мне удивительно приятными. За исключением Шапюи. Да и то из-за его испанского происхождения[78]. Я терпеть не мог испанские черты… и противные желто-смуглые физиономии. Хвала Создателю, Мария родилась белокожей. Леди Мария… но уже больше не принцесса Мария…

— Давайте-ка сделаем все еще по глотку! — предложил я, приложившись к фляжке третий раз.

Все с удовольствием последовали моему примеру, и когда Бреретон опять вернул мне бальзам, я уже парил в облаках.

— Эйфорическая настойка, — пробормотал я.

Все, больше пока нельзя. Пальцы уже плохо слушались, и мне удалось закрыть пробку лишь с третьей попытки.

— Огонь выгоняет зимнюю стужу, а этот напиток — тот холод, что поселился внутри нас.

За стенами пещеры завывал ветер, но эти звуки уже никого не пугали, а жестокий буран казался важным этапом некоего грандиозного замысла. Людей, сидевших со мной вокруг костра, несомненно, предопределили мне в спутники высшие силы. Всех, за исключением Шапюи…

Лицо его отливало медным блеском, будто он искупался в адском котле с серным пламенем.

— Поймите же, ваша испанская гордость нелепа. И папские дела здесь, в Англии, безнадежны, — подначил я его.

— Он интриган, — прямо заявил Кромвель. — Он плетет заговор, подговаривая народ к восстанию против вас. И план его прост: тайно похитить Марию из поместья Бьюли, увезти в Европу и вернуть обратно лишь после того, как восставшие свергнут вас с престола. Разве не так, Шапюи?

— Заговор? Вы же, господин Кромвель, не можете назвать никаких имен.

— На самом деле могу, — рассмеявшись, возразил Крам. — Вы полагаете, что на Западе вас поддерживают лорд Абергавенни, сэр Томас Арундел, сэр Генри Паркер, сэр Джордж Кэри, некоторые отпрыски семьи Поль и славный старый сэр Джеймс Гриффит ап Хауэлл. На Севере в компанию бунтарей входят лорды Хасси и Дарси, северный лорд Дакр и граф Дерби. На Юге — ах! — там ропщут лорд Эдмунд Брэй, сэр Томас Бергойн, сэр Томас Элиот и граф Ратленд. Я никого не забыл? И сейчас вы как раз везете от них письма леди Марии.

Встревоженный Шапюи поежился.

— Не волнуйтесь, любезный посол. Я уже прочел их… и сделал копии еще до того, как мы отправились в поход. Вы придумали хороший план. Единственной его слабостью является неорганизованность и зависимость участников. Их объединяет лишь ваше неустанное усердие — вы-то неизменно блюдете интересы Екатерины. А эти люди… Без твердого управления они не способны осуществить даже самый простой заговор.

Я жадно прислушивался. Виски развязал моим спутникам языки, и они легкомысленно выбалтывали свои мысли.

— Ваш народ поддерживает Папу и императора, — неосторожно возразил Шапюи. — В душе англичане стыдятся мнимой королевы Анны и противоправных законов короля. Во времена кардинала Уолси Англию приглашали на высочайшие европейские советы. А сейчас она выставила себя на посмешище, став бастардом среди законных государств.

Я вновь предложил ему флягу, и он невольно взял ее.

— Отнюдь. Нынче Англию стали уважать за избавление от рабских оков, от иноземных блюстителей порядка, — поправил я его.

— Когда мой отец ездил с посольской миссией во Францию и в Рим, там над ним посмеялись, — вставил Болейн. — Но теперь уже не смеются. Их время закончилось, господин Шапюи. Будущее принадлежит не Папе и не Испании, а Англии и протестантизму.

— Какому еще протестантизму? — возмутился я. — В моем королевстве не будет протестантов. Они же отъявленные еретики.

— Так же величали фарисеев, последователей нашего Господа, — присоединился к разговору юный Генри Говард.

Его по-мальчишески тонкий голос, видимо, еще не ломался.

Все с удивлением взглянули на него.

— Постыдитесь, сэр Генри, — сказал Карью. — Вы происходите из древнего и почтенного рода… Надеюсь, вы не якшаетесь с компанией выскочек нового поколения, которые готовы поддержать любые новомодные причуды вроде идей лютеранства или цвинглианства, проповедуемого безумным реформатором из Цюриха.

Он говорил тихим и кротким голосом, наверное боясь, что от любых усилий ему снова станет дурно. Выглядел Карью неважнецки.

Генри Говард улыбнулся. Несмотря на юные годы, он успел прославиться как оригинальный модник. Он щеголял в широкополых итальянских шляпах из шелка с одним пышным пером и сочинял нерифмованные, так называемые белые стихи. (Будто поэзии не нужна рифма!)

— Прошлое не очаровывает меня, — сказал он. — Оно подобно душному закрытому и замшелому склепу. А мне хочется распахнуть настежь все окна и двери…

Как и мне в его возрасте, после смерти отца…

— Французские балконные двери? Как те, что вы завели в Кеннинг-холле? — задиристо вскинув голову, поинтересовался Уэстон.

Мне не нравился Уэстон, честно признался я себе. Уж слишком он слащав и смазлив — чего стоит одно его пристрастие к синим нарядам, которые подчеркивали голубизну его глаз, обрамленных черными стрелами ресниц. Неженка, что нетипично для англичанина.

— Да, мы слышали о нововведениях у Говардов, — сказал Кромвель, твердо глянув на Генри. — Многие разделяют ваши взгляды.

— По-моему, все мы стремимся создать нечто новое, — добавил я. — Кому-то достаточно установить французские окна. А королю надлежит думать о совершенствовании и преобразовании целого государства. Англия давно нуждалась в искусном садовнике… Он выполет сорняки, вырвет с корнем губительную поросль, изведет вредителей — кротов, змей, волков, стервятников, и тогда Англия расцветет.

Теперь все уставились на меня, а я самоуверенно продолжил:

— Чтобы насадить новый сад, нужно прополоть и выкорчевать старый. Да, это поначалу порождает хаос. Но затем установится мир порядка и красоты. — Я незаметно окинул слушателей быстрым взглядом. — Надеюсь, вы все понимаете? Мне приходится принимать жестокие меры, дабы обеспечить величие Англии, которое давно душили сорняки.

Я сделал изрядный глоток ирландского бальзама.

— Сам дьявол будет возмущаться, ища спасительную лазейку. Но я сумею отличить правду от лжи, и ради процветания Англии ничто не помешает мне свершить то, что должно…

— Вы обезумели! — вскричал Шапюи. — Вы говорите как Калигула, как любой тиран со времен фараонов. «Я сумею отличить правду от лжи»! Вы хоть сами понимаете, что сказали сейчас, вы, погрязший в заблуждениях Цезарь?

— Да, перемены вызовут возмущение, — обратился я к моим придворным, — у таких, как Шапюи, особенно. Папские приспешники и император многое потеряют, если Англия станет более сильной державой. Слишком долго чужаки вмешивались в наши дела, использовали нас, забирали наши деньги, чтобы оплачивать своекорыстные войны, выгодные Карлу, а не нам! Римский Папа годами угрожал отлучением. Император желает заполучить мое золото и мою дочь, в то время как Климент в грош не ставит мое главенство. Тьфу, говорю я! Я искореню всех вредителей до единого. Грязной падали нет места в Англии!

— Отлично сказано, — оценил Кромвель. — Полагаю, стоит объединиться ради такой возвышенной цели. Все мы остаемся англичанами, чистокровными англичанами, и желаем вернуть нашей славной стране независимость — и те, кто определенно заглядывает вперед, — он кивнул в сторону Генри Говарда и Уэстона, — и закоренелые консерваторы, такие как Невилл с его рыцарскими повадками… Эдвард, вы все еще втискиваетесь в ржавые доспехи тысяча пятьсот тринадцатого года?

— Ваш король безумен, — возразил ему Шапюи, — вот главная беда, которую вы, видимо, недооцениваете, раз несете полный вздор «во славу Англии».

— Безумию зачастую сопутствует величие, — парировал Кромвель. — И не обманывайте сами себя. При всем ворчании относительно королевы Анны людям нравится ее английское происхождение. А ваша глупая Екатерина намеренно хочет разъярить их — однако народный гнев обрушится на нее, как только станет известно о ее происках: ведь пытаясь доказать свою правоту, она взывает к иноземным владыкам. Поэтому мои помощники усердно трудятся, разъясняя англичанам, что некие кумиры могут их попросту предать.

— Ваши шпионы, — прошипел посол. — Да, вы действительно учились в Италии.

— Ренессанс многогранен.

* * *

Поздно ночью, когда мои спутники похрапывали у костра, я выполз из пещеры. Забросив подальше в ночную тьму пропитанную гноем повязку, я на ощупь сменил бинты и поверх вновь натянул лосины. Хмель выветрился, и теперь ничто не заглушало пульсирующей в ноге боли. Я спешно вытряхнул из пузырька две болеутоляющие пилюли и заглотил обе разом. Потом тихо вернулся на свое место.

Постепенно лекарство возымело действие, пламя костра начало бледнеть и расплываться, и, погружаясь в сон, я задумался о том, почему Кромвель не опроверг Шапюи, когда тот назвал меня безумным.

LVI

Мы узнали, что наступило утро, лишь потому, что мрак слегка рассеялся. Мои руки и ноги затекли и окоченели, к тому же я умирал от голода. Костер почти прогорел, и снаружи по-прежнему завывал ветер. На негнущихся ногах я проковылял к выходу из пещеры и окинул взглядом окрестности. Снега намело примерно по пояс, а местами высились исполинские сугробы. До Бьюли оставалось миль двадцать. Успеем ли мы добраться туда до заката?

Менее чем через час мы с превеликим трудом взгромоздились на лошадей и спустились в заснеженный лес. Летучие мыши, должно быть, обрадовались, что в их обители вновь воцарились мрак и покой. Я сомневался, разумно ли мы поступили, отказавшись приготовить из этих неаппетитных с виду тварей походное жаркое.

К полудню стала очевидна глупость нашего рискованного похода. Мы не сделали и пяти миль, а быстрее ехать было невозможно из-за оврагов и ухабов, предательски скрытых под ровным снежным покрывалом. С трудом продвигаясь вперед, дрожа от усталости и голода, мы покачивались на спинах ослабевших лошадей. А Бьюли оставался так же недосягаем, как Шотландия. Линия горизонта была лишена каких-либо признаков жилья. Нас окружала пустыня, а с пути мы не сбились лишь потому, что вдоль дороги тянулась низкая каменная стена.

Моя свита хранила мрачное молчание, все припали к гривам своих коней и молили Господа о помощи. Роскошное седло Шапюи воплощало собой обманчивую надежность — предательское серебро бесполезно в снежной пустыне, и его блеск казался просто издевкой.

Резкий порыв ветра хлестнул меня по лицу. Перед глазами, заслезившимися от жгучей боли, все расплылось. В том полуослепленном состоянии я что-то различил вдали. Или мне попросту пригрезилось? Прищурившись, я напряг зрение, надеясь еще раз увидеть тот мираж. Нет, впереди действительно маячило какое-то строение… и будто бы над ним вился темный дымок…

— Туда, — прохрипел я, взмахнув рукой.

Мои губы потрескались и кровоточили, хотя я и смазал их жиром.

Кромвель кивнул, подавив улыбку. Я понял: он знает, что там есть жилье, и радуется, что я первым заметил его.

— Что это? — спросил я.

— Обитель Святого Свитина[79], — с готовностью ответил он.

А, этот небольшой монастырь! Один из слуг Кромвеля уже посетил его и объявил рассадником порока. Документы, согласно которым обитель подлежала закрытию, ожидали моей подписи среди прочих бумаг на инкрустированном письменном столе королевского кабинета.

— Какая удача, — сказал я, разворачивая лошадь, и крикнул своим спутникам: — Впереди Божья обитель! Мы заедем туда.

— Благочестивые братья будут приятно удивлены нашему визиту, — пробурчал Кромвель.

— Безусловно…

Вознося хвалы Господу если не за добродетельность монахов, то за удачное местоположение их монастыря, я пришпорил коня. Солнце, тускло просвечивая из-за туч, уже клонилось к закату.

Обитель была неказистой и полуразрушенной. воображение напрасно рисовало мне аккуратные изгороди и размеченные поля. Мы въехали на заброшенный грязный двор.

Кромвель постучал в дверь с видом разгневанного архангела в день Страшного суда. Она со скрипом приоткрылась, и из щели высунулась странная физиономия с ястребиным носом.

— Встречайте короля, — заявил Кромвель.

К чести ястреба, он величественно распахнул дверь и сделал приветственный жест, словно только и ждал нашего прибытия. Толстая монашеская сутана и поблескивающее над тонзурой рыжеватое облачко волос придавали ему поразительное сходство с хищной птицей.

Едва мы вступили в монастырскую прихожую, как в нос ударил гнилостный запах, сразу вызвавший вопрос: чем же они тут питаются?

— Я схожу за приором, — низко поклонившись, произнес носатый монах.

Подавляя отвращение, я воззвал к собственному терпению, чтобы выдержать мерзкий запах. Ведь в обители было тепло. И лишь это сейчас имело значение.

Ястреб вернулся и привел с собой необъятного толстяка. Он переваливался с боку на бок, и при каждом шаге его неимоверно жирные ноги описывали полукруг, то есть его походка представляла собой череду затейливых полуоборотов. Затрачиваемые при этом усилия вызывали у приора сильнейшую одышку. Он с нескрываемой мрачностью смотрел на нас, считая наглостью любой, да же королевский визит, вынуждавший его к столь обременительной экзерциции.

— Настоятель Ричард, — сказал монах, представляя нам взопревшего от натуги борова, имевшего весьма отдаленное сходство с человеческим существом.

Воображение нарисовало мне фантастическую картину: будто мы, заблудившись во времени, попали в странный анклав говорящих животных, знакомых нам по сказкам. Что же ждет нас за дверями прихожей?

— Ваше величество, — пропыхтел, словно старые кузнечные меха, настоятель.

По его одутловатому лицу сбегали ручейки пота.

— Такая честь… великолепие вашего присутствия… ниспосланного Господом… мы безмерно рады, воистину, я недостоин принимать вас в моем скромном приюте… — Он лихо смешивал псалмы с мессой. — Но одно ваше слово, королевское слово… и я готов покорнейше служить вам.

— Мы вынуждены, увы, воспользоваться вашим гостеприимством, — сказал я. — Снежный буран застал нас в дороге, помешав вовремя достичь цели нашего путешествия. Прошлую ночь мы провели в пещере.

Он заметно встревожился.

— А велика ли ваша свита? — спросил он, быстро пересчитывая нас про себя. — Передай брату Уильяму, что надо будет устроить на ночлег еще девятерых, — просипел он, обращаясь к брату Ястребу, и снова повернулся к нам. — Все будет готово к концу торжественной мессы. А пока, о высокие лорды, вы можете отдохнуть в дормитории.

Отдуваясь и переваливаясь с боку на бок, он выплыл в длинную каменную галерею, усеянную грязными пятнами, следами протечек и обломками кирпичей. С дребезжащим звуком вдали хлопнула на разболтанных петлях покоробленная, источенная червями дверь. Настоятель грубым пинком распахнул ее. За ней обнаружилось похожее на тюремную камеру помещение с разбросанными по полу тюфяками. На них похрапывало множество братьев.

— Уж не чума ли тут у вас? — встревожился я.

— Нет, — сказал Кромвель. — Просто греховная леность. Покайтесь, приор Ричард. Ваши монахи полжизни валяются в постелях. Пьяные!

Он подошел к ближайшей подстилке и пнул лежавшего на ней человека. Издав недовольный стон, тот приподнялся.

Я ужаснулся. На нас мутным взглядом уставилась небритая, покрытая болячками физиономия. Пахнуло винным перегаром. Рядом зашевелился еще кто-то. Похоже, женщина.

— Разве я не говорил вам, ваша милость, о подобных безобразиях? — кротко промолвил Кромвель.

Я развернулся и схватил приора за грудки.

— Грязная скотина! Так-то вы почитаете Господа!

— Они больны, — угодливо пролепетал настоятель. — Мне не хотелось тревожить вас…

— Тогда поместите их в лазарет!

— Лазарет полон, ваша милость.

Он словно подначивал меня: «Попробуйте доказать иное».

— А кто пустил сюда женщину? — грозно спросил я.

Мои спутники расхохотались.

— Это моя племянница, — пояснил приор, покровительственно, прямо-таки по-родственному приобнимая ее.

— Тогда, пожалуй, она совратила дядюшку с пути истинного.

Я взглянул на нее. Она была почти ребенком. Подумать только, и ей приходилось ублажать этих похотливых скотов!

«Больные» начали шевелиться. Из них добрая половина страдали ожирением. Я видел вокруг обрюзгшие лица со свиными, ничего не выражающими глазками. Стояла отвратительная вонь. Один монах, вывернув на пол содержимое своего желудка, повернулся на другой бок и опять спокойно уснул.

К нему метнулся пронырливый, крысиного вида мальчонка и принялся суетливо убирать блевотину.

— Человек не может жить в подобных условиях, — брезгливо произнес я. — Мы устроимся на ночлег в другом месте.

— У нас нет других помещений, — заявил настоятель.

— А как же ваши покои?

— Сомневаюсь, ваша милость, что вам они понравятся, — сказал Кромвель, — если они хоть в какой-то мере отражают пристрастия владельца.

— Сам он проведет ночь в подвластном ему дормитории, — распорядился я, — среди его же монахов. Интересно, давно ли вы, мошенник, заглядывали сюда?

Не дожидаясь ответа, я вышел из этой клоаки и направился в юго-восточный угол монастырского двора, где, по моим предположениям, должно было находиться настоятельское жилье.

Толстяк с потрясающей скоростью понесся в ту же сторону, стараясь опередить меня.

— Не спешите! — повелительно осадил я торопыгу. — Я запрещаю вам входить туда первым. Мне хочется посмотреть на ваши апартаменты в их обычном виде. Оставайтесь пока с моими людьми!

Услышав последнее распоряжение, мои сподвижники, и юные, и видавшие виды, мгновенно окружили приора, взяв его в заложники. Я решительно подошел к двери и распахнул ее.

Моему взору предстало подобие восточного чертога удовольствий — такое можно было сотворить только в полном бреду. Пол, устланный подушками, стены и потолок, задрапированные дешевыми, ярко раскрашенными полотнищами, перины и кушетки вместо кресел и кроватей, разноцветные корзины… Даже сильный запах ладана не заглушал зловоние разврата.

Я разразился хохотом. Что за жалкое и смехотворное зрелище!

В одном углу темнели кованые сундуки. Открывая их, я ожидал увидеть поддельные украшения, такие же несуразные, как эти султанские палаты. Но камни оказались настоящими. С изумлением я извлек огромный кроваво-красный рубин, который словно кичился своей неоспоримой ценностью. Рядом маслянисто поблескивал черный жемчуг характерного темно-серого оттенка.

— Где вы раздобыли сокровища? — спросил я настоятеля, с мрачным видом стоявшего в дверях под охраной Невилла и Болейна.

— Их… подарили нашему монастырю.

— Очевидно, с неподдельной верой в ваше благочестие? А вы, в свою очередь, дали обет неустанно и истово молиться о спасении душ дарителей?

— Да.

— Ну и как вы исполнили данное обещание? — Не дожидаясь, пока он придумает очередную увертку, я грозно продолжил: — Не трудитесь лжесвидетельствовать. Мы видим, как вы тут молитесь!

Интересно, что за трофеи хранятся в больших корзинах? Я откинул плетеную крышку.

— Не открывайте! — вскричал настоятель, пытаясь вырваться на свободу. — Не надо!

Гибкая темная лента стремительно вылетела из корзины. Я тут же опустил крышку, но тварь мгновенно исчезла между подушками.

— Это мои питомцы. Они… они… — он помедлил, подыскивая убедительную причину, — отпугивают крыс.

— Болван! Об отсутствии крыс должны заботиться ваши монахи! — взревел я. — Уж не схожу ли я с ума? Или грежу? Неужели мы находимся в монастыре? Дормиторий полон похотливых пьяниц, в монастырских строениях и угодьях царит полный хаос, поскольку о благочестивых трудах и молитвах тут давно позабыли, а глава сего заведения осуществил школярскую мечту о любовном гнездышке и завел в нем домашних питомцев, которые шипят и ползают!

— Все это, ваша милость, отмечено в предоставленном вам отчете, — самодовольно прибавил Кромвель.

Настоятеля отпустили, и он стал шарить под подушками в поисках змеи.

— Катберт сбежал, — стонал он.

Мои придворные начали безудержно хохотать, повалившись на шелковые подушки.

— Вы можете придавить Катберта! Прошу вас, господа, не…

— Еще и Катберт![80] — воскликнул я. — Значит, вы назвали змею в честь святого? Воистину, уж за одно это вы достойны осуждения.

Мои спутники, похоже, были в восторге от мнимого гарема. Я оставил их там поразвлечься в ожидании ужина — пусть гоняются за Катбертом, если он еще не улизнул из покоев, — а сам вышел во двор и решительно направился в ту сторону, где обычно размещались уединенные монашеские кельи. Вдруг я найду хоть какой-то проблеск веры, чудом уцелевший в падшей обители.

В древнейшей, судя по каменной кладке и стилю строений, части монастыря вдоль стены располагались скромные кельи. Возможно, и скит Святого Свитина возник благодаря стайке отшельников. Некоторые монастыри именно так и зарождались. Просветленный праведник и его последователи удалялись от мирской жизни, но в дальнейшем слава об их благочестии привлекала паломников. Уединенный приют святости превращался в бойкое местечко, и истинные христиане спешно покидали его. Ни один подвижник веры не вынес бы того позорного разврата, в коем пребывал ныне монастырь Святого Свитина. В сравнении с ним выигрывали даже публичные дома Саутуорка, гораздо более чистые и пристойные (судя по рассказам).

Эта часть обители была совершенно заброшена. Крыши провалились, а на полуразрушенных стенах качались чахлые деревца. Зияющие глазницы окон были прикрыты, словно причудливыми стеклами, завесами сосулек. Однако тут, как нигде в этих угодьях, меня коснулась благодать неоскверненной чистоты. Видно, даже после кончины праведников долго еще витает над местами отшельничества аура их помыслов, желаний и побуждений. Как бы то ни было, но я испытал блаженное успокоение и понял, что стою на святой земле. Все-таки мне удалось совершить паломничество.

Не медля более, я начал молиться. Сначала нерешительно и безмолвно о благе Англии. Потом с тихой кротостью попросил о личном благополучии.

— Господи, молю Тебя, исполни меня мудростью во имя лучшего служения Тебе. Направь меня во всех деяниях, дабы я мог подчиниться Твоей воле. Яви мне знаки Твои, если впаду в заблуждение, дабы узрел я свет Твой и вернулся на путь истины. Не дай мне стать омерзительным в глазах Твоих, уподобившись здешнему настоятелю.

Ветер крепчал. Я совсем продрог, и больная нога напомнила о себе.

— О Владыка Небесный, даруй мне исцеление от телесного недуга! — В морозном воздухе мольбы мои расплывались туманными облачками. — Яви милость Твою, прошу… Жизнь моя стала невыносима! Я сознаю, что сие есть знак Твоего осуждения… — слова уже вырывались из моей груди без пристойной сдержанности, — но в чем провинность моя? Укажи, что делать, и я с готовностью выполню Твои наставления! Но не терзай меня более немощью!

Я возроптал на Господа… более того, разгневался оттого, что Он карает меня за неведомый грех. Разве это справедливо? Ни один мирской правитель не вел себя более лицемерно.

— Перед тем как наказывать подданного, я всегда даю ему возможность покаяться. Почему мне не дарована такая привилегия?

Стрела боли пронзила ногу.

— Неужели вот так Ты ответствуешь на мои мольбы? Мучительными намеками? Разве не найти Тебе знамения более понятного, чем больная нога?

Теперь уж Он сразит меня… наверняка! Я готов ко всему, кроме такого высокомерного молчания, такой небесной отчужденности. Пульсирующая боль в ноге постепенно затихла.

— А за что лишил Ты меня мужской силы? Молю, позволь мне быть мужем жене моей!

Гнев и страх заставили меня рухнуть на колени, и я, закрыв глаза, излил Господу всю свою боль.

Не знаю, долго ли я простоял так, однако время молитвы измеряется по иным, небесным часам. Я поднялся на ноги с трудом, но в сердце воцарилась безмятежность. Теперь я верил, что все будет хорошо.

Или я опять заблуждался?

* * *

Ночью в смехотворном султанском гареме мои спутники несколько раз замечали, что я стал смиренным и благостным.

— Он стареет. В его годы нрав делается более мягким, — сказал Невилл.

— Стареем мы, — возразил Карью, напуганный своим сердечным приступом. — А король лишь становится более величественным.

Кромвель задумчиво взирал на меня, прищурив проницательные глаза. Он пытался понять странную перемену в моем поведении… ведь вся его жизнь строилась на способности проникать в чужие мысли.

* * *

Рано утром мы торопливо покинули монастырь, словно визитеры, спешащие прочь от постели больного. Обитель будет закрыта, как только я подпишу приказы. Заранее наказывать настоятеля не имело смысла. Пусть себе наслаждается последние дни в своем змеином логове, все равно скоро ему придется зарабатывать на хлеб насущный честным трудом. Мы предусмотрительно лишили его сокровищ. Мои седельные сумки раздулись от самоцветов.

Снежный буран переметнулся через Английский канал на материк и теперь досаждал Франции. Я надеялся, что он испортит Франциску зимнюю охоту. Последнее время, судя по донесениям, он только и делал, что разъезжал по охотничьим угодьям, преследуя дичь как безумный. Говорили, что он страдает от ужасной французской болезни и именно поэтому его глаза так лихорадочно сверкают. В ней крылась и причина столь взбалмошного поведения французского короля.

Слухи, слухи… Интересно, достигли ли ушей Франциска или Карла вести о моих недомоганиях?

LVII

В утреннем свете оставшаяся позади обитель Святого Свитина казалась нам такой же призрачной, как и перенесенные недавно испытания. Подобные события стоят особняком за пределами нашей обычной, размеренной жизни. Поэтому меня неприятно поразили занудные речи Кромвеля, который ехал рядом и без конца бубнил о том, что необходимо срочно принять закон о закрытии монастырей. Дескать, обитель Святого Свитина — всего лишь умеренный пример и порой в монастырях царит еще бо́льшая распущенность, а их по всей Англии более восьмисот. Он упорно добивался разрешения о наложении ареста на их имущество.

Стремление разогнать монахов явно превосходило заботы об их нравственности. И такая страсть к разрушению тревожила меня.

— Не сейчас, Крам! — бросил я резко; мои слова впечатались в ясный морозный воздух, и каждое из них, казалось, моментально обросло льдом.

Неужели этот болван не понимает, что я думаю сейчас лишь о встрече с дочерью, которую не видел почти два года? С любимой дочерью, упорно не желавшей понять меня. Человеческие чувства Кромвель попросту не брал в расчет. За исключением тех, что использовались для уничтожения других людей.

Да, я ужасно переживал и волновался, громкий стук моего сердца заглушал урчание в пустом желудке. Бьюли становился все ближе, и меня переполняли радость и ужас предстоящего свидания. Я увижу Марию, мы поговорим, все трудности будут разрешены, ибо любовь может преодолеть любые преграды.

* * *

Бьюли — прекрасная королевская резиденция, Хэмптон-корт в миниатюре. По моему приказу Марию перевезли сюда, разделив с матерью, дабы Екатерина уразумела, как изменились времена. Но в основном они изменились для вдовствующей принцессы; мне не хотелось отнимать у Марии прошлое. Не желал я и удалять ее от моего двора. Как и раньше в Ладлоу, моя дочь жила здесь с многочисленной свитой и вела жизнь принцессы. У нее было несколько сотен придворных, что подобало ее предполагаемому титулу.

Бьюли уже давно показался на горизонте; красно-кирпичные башни вызывающе пронзали синеву небес. Издалека завидевшие наше приближение дворовые слуги принялись расчищать дорогу, разбрасывая снег во все стороны. Его белоснежные хлопья сверкали на солнце.

Для начала нам предложили подождать в караульной башне. Неожиданный королевский визит привел всю челядь в страшное замешательство, каждый выслуживался как мог. Этого мне как раз хотелось избежать.

— Нет, мы лучше сразу пойдем дальше! — заявил я.

В облицованной плитками приемной было пусто, не считая застывшего в благоговейном страхе юного пажа.

— Ваша милость… ваше величество… — лепетал он.

— Могу я видеть камеристку (какой же титул назвать?)… моей дочери?

Леди Купей, управляющая всеми делами Марии, вплыла в зал, поправляя съехавший набок головной убор. Увидев меня, она рухнула на колени.

— Ваше величество…

— Давайте без церемоний. Я желаю поговорить с дочерью, — сказал я, поднимая ее. — Остальные будут рады погреться у камина и разделить с вами трапезу. По-моему, время как раз близится к обеду.

В воздухе действительно витали ароматы пекущегося хлеба и жаркого. Мои продрогшие и изголодавшиеся спутники, должно быть, упивались ими в предвкушении. А мой голод подавляло желание видеть Марию.

— Да, ваше величество.

— Тогда пригласите леди Марию, — приказал я, отпуская камеристку, — а я подожду ее в уединении святого места.

В скромной молельне дворцовой церкви стояли скамеечки для молитв. Со стен на меня смотрели лики святых. А под образом Богоматери лежали два камня. Это удивило меня.

Дверь открылась. Вошла Мария.

«Она стала женщиной».

Эта нежданная, непредсказуемая мысль вихрем пронеслась в моей голове.

— Мария!

Мы обнялись. Слегка отстранившись, я взглянул на нее.

В нашу предыдущую встречу она выглядела еще ребенком, хотя тогда, сжигаемый безумной страстью к Анне, я мало что замечал. В шестнадцать лет лицо дочери еще хранило некоторые детские черты, черты знакомой мне с младенчества девочки.

В восемнадцать лет от них не осталось и следа. За время нашей разлуки она совершенно преобразилась.

— Ваше величество.

Она низко склонилась.

— Нет. Называйте меня отцом, — решительно возразил я.

— Как вам угодно. — Ее тон, благопристойный и холодный, говорил о многом.

— Мария, я… очень рад видеть вас.

Мне хотелось снова обнять ее, поболтать с ней, как раньше, посмеяться.

— И я рада видеть вас.

Все та же благопристойность. Неужели так необходимо держаться с чопорной строгостью, точно мы на мессе?

— Дайте же мне посмотреть на вас.

Вечная родительская просьба.

Передо мной стояла миниатюрная стройная женщина. Серые глаза подчеркивали белизну ее лица. Цвет золотистых волос начал меняться, как в свое время у Екатерины. От меня Марии досталась самая непривлекательная черта — маленький рот, который ее не красил. Когда она поджимала тонкие губы, они морщились. Однако наряд ее был прекрасен, и, хотя еще не наступило обеденное время, Мария надела изысканные драгоценности. Она вообще держалась с королевским достоинством и взирала на меня с полнейшей невозмутимостью, ни разу не опустив глаз. Родительские черты воплотились в ней в поразительном и чудесном смешении.

— Вы удовлетворены моим видом? — произнесла она тихим неприветливым голосом, словно хотела напомнить: я сама по себе и мое близкое родство с вами не играет особой роли.

— Совершенно, — просиял я.

С явной неохотой она сдержанно улыбнулась в ответ.

Мария насторожена, и тут виноват я. Нужно немедленно успокоить ее.

— Мария, я так… соскучился…

Клянусь, я никогда не говорил более искренне. Сердце выкидывает странные фокусы; любовь в нем вспыхивает совершенно непредсказуемо, и оно, вопреки разуму, принадлежало Марии.

— И я тоже, ваше величество.

Она сцепила свои белые руки.

— Вы могли вернуться ко двору, — напомнил я.

— При дворе правит… О нет, это невыносимо!

Не спрашивая дозволения, Мария отвернулась, разразившись бурными рыданиями.

— Нет, я не могу приехать туда, — отрывисто говорила она сквозь слезы, — прошу вас, позвольте… если я куда-нибудь и поеду, то только к матери!

Это невозможно. Вокруг Екатерины объединилось множество заговорщиков… Если рядом с ней будет Мария, вместе они станут мощнейшим магнитом, перед силой притяжения которого устоит редкий мятежник.

— Увы, я не могу.

— Не можете? Нет, вы не хотите! Мы с матерью давно не виделись! Долго ли еще вы будете держать нас в заточении? Но… на самом деле это неважно. Вам никогда не удастся разлучить нас! Сердцем я всегда с ней!

— А как же я? Почему вы не думаете о моем сердце? Почему отрываетесь от меня?

— Ваше сердце отдано шлюхе! Именно из-за нее вы сломали жизнь и мне, и королеве. Я должна примириться с таким положением? Вы ведь ради этого решили навестить меня? Тогда научите, как мне примириться с собой.

Она отвернулась, не дерзко и вызывающе — на вызов я мог бы ответить, — но печально.

«Нет, — мысленно произнес я, — мне хотелось увидеться с вами, убедить вас подписать присягу». Скверные резоны. Первый — эгоистичный, второй — политический.

Наше примирение оказалось невозможным. Совершенно невозможным. Отныне и вовеки Анна сделала нас врагами.

— Что это у вас за камни? — невпопад поинтересовался я, показав на странные плиты.

— Один паломник привез их из Назарета, — сказала она. — Для напоминания о том, что наш Господь ступал по обычным камням. И чтобы мы не забывали: святость и твердость идут в нашем суровом мире рука об руку.

— Мария! Вы нужны мне! Мне не хватает вас. Разве вы не способны понять меня и вернуться?

— Нет, если ради этого я должна отречься от матери, признав, что она не являлась вашей законной женой. Кроме того, я не могу оторваться и от моей духовной опоры — святой веры.

— Значит, мои притязания, взгляды, образ мыслей никогда не интересовали вас?

Неужели она так безоговорочно предана матери?

— О, я старательно изучила их. Я прочла все изданные вами прокламации, материалы парламентских заседаний и поняла все ваши рассуждения. Я знаю о вашем отлучении от церкви и очень переживаю за вас. В трактате «Assertio Septem Sacramentorum» мне ясно каждое слово. Отец, мне понятны ваши терзания, я ценю ваш возвышенный ум и духовную честность. Но вы заблуждаетесь!

Она приблизилась и мягко взяла меня за руку.

— Я не могу поддержать заблудшего, даже любя его… вопреки моему желанию!.. Ибо если он поверит в свою правоту, а я, в глубине души убежденная в обратном, последую за ним… то именно на меня падет кара Господня!

Да, нас с Марией объединяла взаимная любовь, хотя жизнь вынудила нас отказаться от нее. Ее душа горела мучительной жаждой воссоединения. Но у меня не было выбора.

— Тогда я вынужден считать вас неблагодарной, неверной дочерью! Вы должны подчиняться моей воле, поскольку я ваш законный суверен. И отныне вы не будете жить в этой резиденции. Ведь вы не принцесса, а мой незаконный ребенок, как и Генри Фицрой. Это глубоко огорчает меня, — добавил я, великодушно желая смягчить приговор. — Замечу, грех не всегда воспринимается однозначно. Но надо признать его безоговорочно, если о нем сказано Господом или в Священном Писании, несмотря на личное отношение. Ведь правда заключается в том, что ваша мать — несмотря на ее набожность — не могла стать моей законной женой.

— Зато смогла королевская шлюха! — возмущенно заявила Мария. — Сам Господь призывает посмеяться над вашим союзом!

— Не вам толковать Его Слово или говорить от лица Господа! — вскричал я. — Бросьте ваши сатанинские измышления!

— Нет, сама я ничего не истолковываю. Таковы протестанты, а я не имею с ними ничего общего! Я доверяю церковным догмам, как бы суровы они ни были.

— Я являюсь главой вашей церкви! — воскликнул я. — Такова Господня воля!

— При всем уважении, ваше величество, вы сами назначили себя главой. А не Бог.

Увы, она переступила черту. Между нами разверзлась неодолимая пропасть.

— Мне очень жаль, Мария, что вы говорите такие слова.

«Откажись от них!» — мысленно взмолился я. Мне так отчаянно хотелось ее понимания.

Она хранила молчание.

— Я знаю, что вы сказали их не подумав.

Молчание.

— Я не придам им значения.

— Нет, отец. Не стоит обманываться. Ведь я говорю правду.

Неужели хотя бы из милосердия она не могла оставить мне надежду? Иллюзию? Хотя, вероятно, иллюзии ближе к проклятию. И я слишком часто обольщался, довольствуясь ими.

— Значит, вы непреклонны? Как Мартин Лютер? — попытался я пошутить.

— Нам всем приходится бороться за свои убеждения.

Побледнев, она, однако, держалась непоколебимо и высокомерно. Куда исчезла любимая мной славная и кроткая девочка? Я потерял ее, время упущено, она выросла своенравной и упрямой. Значит, придется разговаривать с ней иначе.

— Что ж, превосходно. Подобное поведение показывает, что вы плохая дочь своему отцу. Таковой особе более не следует титуловаться принцессой, но придется удовольствоваться именем «леди Мария»… Отныне вам не понадобится огромная свита, ибо вы покинете Бьюли и отправитесь в Хатфилд, где будете исполнять роль служанки в свите законнорожденной принцессы Елизаветы… Там вы научитесь покорности и смирению, кои уготовил вам Господь.

Я ожидал возмущения, протеста. Но не дождался.

— Я покорная служанка вашего величества, — промолвила она, простершись предо мной на полу.

Как же мне хотелось склониться, обнять ее, сказать о своей любви. Но если она могла быть жесткой, то пусть узнает, что я могу быть еще тверже. Рубин разрезается алмазом.

— Безусловно, — процедил я, — я ценю ваше изъявление верности. Итак, мы постановили, что вы должны незамедлительно отправиться в Хатфилд-хаус и присоединиться к свите принцессы.

— Да будет мне по воле твоей[81], — сказала она.

— Прекратите извращать Евангелие! Вы оскверняете его и позорите себя! Вы не Дева Мария, девчонка, и не смейте уподоблять себя ей!

Не унаследовала ли она склонность Екатерины к чрезмерной набожности?!

* * *

На обратном пути в Лондон мои спутники силились понять причину моего неудержимо спешного отъезда. Обед еще продолжался, когда я, ворвавшись в столовую, приказал им живо проглотить то, что они успели сунуть в рот, и срочно собираться в дорогу. Я даже не присел за стол, ухватил несколько кусков мясного пирога и мягкого белого хлеба и жадно поедал их на ходу, подгоняя неповоротливых придворных и заставляя их быстрее одеваться.

Теперь комки проглоченной всухомятку снеди застряли в пищеводе и вкупе с желчным настроением душили меня. Как мне хотелось, чтобы Уилл сейчас оказался рядом, но из Бьюли он отправился к своей сестре. Никто больше не сумел бы отвлечь меня сейчас от мыслей о потере дочери. Мои хитроумные трюки с папскими посланиями, предписаниями, рукоположениями и парламентскими законами не помогли покончить с «королевским делом», потому что предательство неизменно таилось в сердцах и с этим ничего нельзя было поделать. Должно быть, паутина заговора опутывает целые семьи, нанося ущерб древней родовой верности. Даже моей собственной родне.

Потеря дочери… О жестокая участь! Я не мог вынести это. Мне следовало быть мягче. Но ведь я пытался — однако Мария не пошла мне навстречу.

Так тому и быть.

Я сделал знак Джорджу Болейну, и он подъехал ко мне с довольным, но озадаченным видом.

— Джордж, вы мне крайне симпатичны, — начал я ради удовольствия полюбоваться, как бурно растет его замешательство, — а посему я желаю преподнести вам подарок. Отныне Бьюли будет принадлежать вам.

Да, Марии придется передать резиденцию брату королевы Анны.

Он выглядел ошеломленным, как любой человек, которому преподносят совершенно незаслуженные подарки.

— Вы можете вступить во владение, когда леди Мария и ее свита освободят замок.

Он стал что-то лепетать, заикаясь, но я отмахнулся от его несоразмерных изъявлений благодарности.

Проехав еще несколько миль, я оглянулся и поманил к себе Шапюи. Проводя в дороге своеобразную аудиенцию, я отлично справлялся с ролью секретаря, приглашая нужных мне собеседников.

Шапюи догнал меня с такой стремительностью, словно спешил на рыцарский поединок. Я не разочарую его.

— Господин посол, — сказал я, — вы должны узнать о моем разговоре с леди Марией. Я запретил ей в дальнейшем титуловаться принцессой и отдал распоряжение распустить ее свиту. Только что я подарил Бьюли Болейну. — Оглянувшись, я кивнул улыбающемуся Джорджу. — А леди Мария отправляется в свиту принцессы Елизаветы. Косвенно она отказалась принести присягу верности. В силу чего ее можно назвать изменницей.

— Что же содержится в тексте данной присяги?

Сколько еще раз будет подниматься этот вопрос… проклятый, ненавистный вопрос!

— Подписавший ее признает принцессу Елизавету единственной законной наследницей трона. Только и всего.

— И сие косвенно означает, что Мария является незаконнорожденной, поскольку ваше венчание с ее матерью не было таковым в действительности, ибо противоречило Божьим заветам. А посему ваш союз изначально не имел правовой силы?

— Косвенные последствия… не обременены словами! Словесные клятвы, как говорится, не имеют силы закона!

— Законоведческий ответ. Что ж, ваш бывший канцлер Мор наверняка с готовностью признает вашу правоту.

— Да. Он же разумный человек и не станет выискивать «косвенные последствия». Но ваши… заинтересованные стороны… не способны последовать его примеру, поскольку им ненавистно то, что утверждает присяга, а все прочее уже не имеет значения.

— Господь поддержит их, — самодовольно улыбнулся он и добавил: — Наряду с Господними посредниками.

— Так вы угрожаете мне? Разумеется. Благодарю вас за честность.

Я избавился от него так же легко, как во время дворцовой аудиенции. Он знал правила этикета.

Предоставленный самому себе, я молча ехал дальше. Денек выдался пронзительно-ярким, мороз стал мягче. Зима пару дней назад стремилась убить меня, а теперь всячески добивалась моего расположения. Она выставила напоказ свой лучший атрибут — чистейшее голубое небо, словно радуясь игривости своей палитры: тени приобрели синий оттенок; золотисто-рыжее солнце плавилось, купаясь в снегу; ослепительно поблескивающие сугробы, казалось, источали внутренний жар. Но вот на горизонте появился Лондон.

Настала пора для очередной аудиенции. Я поманил к себе Генри Говарда. Он резво подскакал ко мне, его миловидное лицо выглядело свежее, чем снег.

— Вы, насколько я помню, примерно одного возраста с моим сыном, — сказал я.

Пусть Мария потеряна для меня, есть еще Генри Фицрой. Дочь разбила мне сердце, но нельзя пренебрегать сыном.

— Вы ведь родились в тысяча пятьсот семнадцатом году, я прав? — продолжил я.

Я знал, что не ошибаюсь. У меня была прекрасная память на такие мелочи.

— Да.

Совладав с удивлением, он почувствовал себя польщенным. Любому приятно, когда кто-то помнит о его дне рождения.

— Вам уже семнадцать лет. Значит, мой сын, Генри Фицрой, моложе вас на два года. Я подыскиваю ему спутника для занятий и досуга. Как вы смотрите на это? Вы оба будете жить как принцы в Виндзоре. Что скажете?

— Что скажу… конечно, я готов, — с запинкой ответил он. — О да, еще бы!

Два непризнанных принца, но в жилах обоих течет королевская кровь.

— Хорошо. Мой сын нуждается в родовитом друге. И вы, по-моему, нуждаетесь в общении с людьми вашего возраста и положения. Слишком долго вы с ним ограничивались обществом женщин да стариков.

Его смех подтвердил мою правоту.

— Весной вы поедете в Виндзор, — сказал я. — Сразу после церемонии пожалования орденов Подвязки, во время которой вы оба займете подобающее место в этой благородной компании.

Вот так запросто, по ходу дела, я приобщил юнца к высшей знати, входившей в самый почетный рыцарский орден королевства. Слова, слова… На словах все так легко.

* * *

В Ричмонд мы прибыли уже после заката. За снежной гладью замерзшей Темзы теплым янтарным светом горели огни Лондона, висящие тут и там сосульки посверкивали, будто драгоценный хрусталь. Я устал, ужасно устал. Покинув Ричмонд всего три дня тому назад, я едва не умер от истощения; нечаянно столкнулся с грешниками обители Святого Свитина; узнал, что Мария превратилась в точную копию Екатерины и встала на враждебную мне позицию. Эти испытания и открытия вытеснили из моей головы причины, побудившие меня срочно отправиться в паломничество.

Отблески яркого факельного света дрожали на плотно утрамбованном снегу дворцового двора. Я пожелал моим спутникам доброй ночи. Обнял на прощание Невилла и Карью. Избыток любви, не растопивший ледяное сердце Марии, излился на моих старых друзей.

— Берегитесь Катберта, — пошутил я.

Затем я тихо сказал Кромвелю, что хочу переговорить с ним до начала работы парламента. Я решил посетить первое заседание.

Наши пути разошлись, и я направился в королевские покои… и к Анне.

* * *

Должен признаться, что в тот вечер мне никого — и даже Анну — не хотелось видеть. Теперь я уже порадовался тому, что Уилл уехал. Одним из самых досаждающих обстоятельств супружеской жизни представлялась мне острая нехватка уединения. «Не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему»[82]. Господь предназначил брак для противодействия чувству оставленности, что настигает нас порой, когда никого нет рядом. Но если человек желает погрузиться в размышления или вознести молитву Создателю, чужое присутствие только мешает… Почему ради возможности побыть одному вечно приходится преодолевать препятствия?

В королевской приемной роилась толпа праздных любопытствующих придворных. Я стремительно прошел мимо них, укрылся в глубине моих покоев и рухнул в кресло. Переутомление, недосыпание, голод лишили меня сил.

И все-таки я должен повидать Анну. Это был долг вежливости, как и прочие рыцарские обязанности. Мы можем вместе поужинать, и я расскажу ей о наших злоключениях. Устало взяв колокольчик, я вызвал слугу, сообщил ему о моих желаниях и откинулся на спинку кресла в ожидании будущей трапезы и прихода жены.

Анна пришла скорее, чем я предполагал. Не скажу, что меня это сильно обрадовало. Она появилась на пороге моей гостиной, сияя довольной улыбкой. На ее щеках играли ямочки. «Я должен постараться выглядеть таким же довольным», — мысленно приказал я себе, выплывая из краткого блаженного забытья.

— Ах, Генрих! — воскликнула она. — С вами все в порядке! Вы живы, здоровы! Мне сообщили об ужасном буране… Я так боялась за вас!

Ее взгляд излучал искреннюю озабоченность и тревогу.

— То было настоящее приключение, — пробормотал я, заставляя себя подняться и обнять ее. — Поверьте, я чувствовал себя в роли Гавейна, отправившегося на поиски Зеленого рыцаря[83] через замерзшие леса и снежные заносы. — Сказав это, я вдруг испытал жуткую усталость, потеряв желание даже шевелить языком. — Нам удалось, к счастью, найти пещеру, и мы провели там ночь, а утром продолжили путь. Все хорошо… милая.

Вполне достаточное описание.

— К сожалению, неудачно закончилась моя встреча с Марией. Я не смог убедить ее… Она отказалась смириться с новым положением дел. Просто копия Екатерины.

— Я так и знала, — самодовольно ухмыльнулась Анна. — Правда, она значительно опаснее своей матери.

— Почему?

— Не сочтите меня жестокой, но Екатерине пятьдесят лет, она старая и больная женщина. А Мария молода и здорова. Екатерина царствовала в прошлом; Мария может царствовать в будущем. Один мудрец когда-то сказал: «Бояться надо не предков, а потомков».

— Тогда вам будет приятно узнать, что я положил конец «царствованию» Марии в Бьюли. Согласно моему распоряжению, она должна незамедлительно отправиться в Хатфилд, где будет служить в свите Елизаветы. Кроме того, я даже… — я помедлил, собираясь с силами, которые были уже на исходе, — подарил Бьюли вашему брату Джорджу, дабы он распоряжался им по собственному усмотрению.

С возгласом ликования Анна сцепила руки в древнем как мир жесте жадности.

— Джордж — славный парень, — сказал я. — Пусть пользуется новыми владениями в свое удовольствие.

Тут наконец внесли серебряные подносы с ужином, закрытым для сбережения тепла большими куполообразными крышками из блестящего металла. Нам пришлось отложить разговоры, пока слуги накрывали скатертью обеденный столик и расставляли на нем горячие блюда, добавив к ним судок с перцем, солью и гвоздикой. Нам подали аппетитную крольчатину, плавающую в ароматной подливке; к ней прилагались тонкие блинчики и помимо этого чечевичная похлебка и желе из лесных ягод. Забыв о голоде, я наблюдал, с каким изысканным мастерством сервировал наш стол юный слуга, его искусство пленило меня. Вскоре мы с Анной продолжили беседу шепотом, стараясь не упоминать имен.

— Вашему кузену, склонному к сочинительству, придется осваивать и иные искусства, — тихо произнес я. — Вскоре он приступит к своим обязанностям в Виндзоре.

Я ожидал радостной улыбки, но королева лишь сверкнула сердитым взглядом. Что ж, мы обсудим это позже.

— А еще я привез драгоценности из одного растленного монастыря, — сообщил я, открыв седельную сумку и передав ей отобранные у настоятеля сокровища. — Такова плата за не отслуженные ими мессы.

— Как много падших грешников, — пробормотала она, поглаживая драгоценные камни.

Церемония раскладывания столового серебра все еще продолжалась с величавой обстоятельностью. Неужели она никогда не закончится?

— Да. Увы, стыд и позор.

В наши кубки уже налили вино.

— Мы благодарим вас, — сказал я и, махнув рукой в сторону камина, велел молодому пажу перед уходом подкинуть туда пару дубовых поленьев.

Устроившись за накрытым столом, я почувствовал, что острое чувство голода изжило себя. Ничто не мешало мне с чинным видом приступить к трапезе. Я взял бокал тонкого венецианского стекла. Недавно по моему заказу их доставили целую сотню. Стекло лучше, чем металл, облагораживает вкус вина.

— Давайте выпьем за воссоединение, — предложил я.

Наши бокалы соприкоснулись. Воссоединение: соединение того, что разъединилось. Но обладает ли вино столь магическим свойством?

Первый же глоток пробудил голод. Я утолил его крольчатиной с блинами, смакуя каждый кусочек. Однако насыщение не наступало.

— И что же вы там придумали для моего кузена Говарда? — резко спросила Анна.

— Ах да, они с моим сыном Фицроем проведут вместе некоторое время в Виндзоре. Фицрою необходимо общение с ровесниками из дворянских семей — до сих пор он был его лишен. А что касается Говарда… то ему будет полезно узнать, как его любят и ценят. Ведь его родители и братья живут вдали от него… В общем, вместе им будет лучше.

— Так вы продолжаете осыпать благодеяниями незаконнорожденного сына! — воскликнула она. — Забудьте о нем! К чему тратить на него силы, если у нас будут законные сыновья?

— Когда они появятся, я с удовольствием признаю их наследниками короны. Но Фицрой всегда останется моим сыном. Сейчас юноше очень нужны любовь и внимание. И Генри Говарду тоже. Оба они совсем заброшены.

— Генрих в роли доброго самаритянина, — то ли в шутку, то ли всерьез заметила она. — Окружающие воспринимают вас совсем по-другому.

Мы покончили с кроликом в полном молчании. Надо отдать должное повару: мясо было нежнейшим, а подливка приправлена изумительными, незнакомыми мне специями. Потом я сказал:

— Через два дня начинает работу парламент. Ему предстоит узаконить наш брак и первенство Елизаветы как наследницы престола.

«И с того момента, — хотелось мне пояснить ей, — с того важного момента моя любовь к вам станет законным делом. И по закону будет караться измена». Моя личная жизнь будет заботой законодательных собраний.

— Упомянутую присягу принесут… для начала члены парламента.

— А потом и все подданные, — прозвучал ее ровный голос.

— Требуется лишь… чтобы человек присягнул Елизавете как наследнице трона, пока нет наших будущих сыновей.

— Так просто. А много ли в вашей присяге слов?

— Два или три десятка. Но… за малыми словами кроется огромный смысл. Нам-то он ясен. Хотя найдутся те, кто сочтет за труд подписаться под этой клятвой. Сколько их будет, кто знает?

— Они откажутся из-за последствий, которые повлечет за собой этот документ.

— Верно.

Трапеза завершилась. Грязные тарелки, как обычно, выглядели отвратительно. Невозможно избавиться от них в одно мгновение. Встав из-за стола, мы перешли на мягкую кушетку в дальнем конце гостиной. Я позвонил слугам, чтобы убрали остатки ужина.

— Новая присяга является залогом моей любви, — заверил я Анну. — Это величайший дар, который я могу преподнести вам.

Она мягко коснулась моего плеча.

Появившийся слуга начал убирать со стола, поэтому мы на время замолчали. Мысли метались в голове, не давая мне покоя. Но когда мы с королевой остались одни, они наконец выстроились по порядку.

— И вы не отступите? — спросила Анна. — А если те, кого вы любите и считаете близкими друзьями, откажутся дать клятву?

— Отступлю?

— Я хотела сказать: вы не накажете их за измену?

— Я никогда не отступаю.

Кто рискнет не подписать эту бумагу? Некоторые могут… Мне не хотелось предсказывать действия тех, кого я знал… кого любил…

Я любил и Анну, из-за которой возникли все эти сложности. Целительная магия пищи оживила меня, и следом сказалось благотворное действие вина. Я почувствовал себя на седьмом небе…

Моя прекрасная Анна достойна всего того, что мне пришлось совершить ради ее завоевания. И сейчас я возжелал ее.

Да, мое желание окрепло! Чудо все-таки свершилось. Мужская сила вернулась…

Наши тела сплелись в объятии, и мы стали поистине одной плотью.

«И познал Адам… жену свою». И познал я Анну, как в первый раз. Познал всем своим существом ее тело, столь похожее на мое…

Или глубина познания лишь пригрезилась мне?

LVIII

Через три дня после возвращения из паломничества я при полном параде отправился на первое заседание парламента. Темзу сковал ледяной панцирь, и королевский баркас не мог доставить меня к Вестминстеру, где собирались обе палаты. Поэтому в сопровождении многочисленных вассалов и советников я отправился на прогулку по Стрэнду, восседая под королевским балдахином с церемониальным жезлом власти в руках. Меня порадовало, что окна домов по-прежнему распахнуты и люди свешиваются с подоконников, встречая своего короля ликующими криками. Изменится ли их настроение после принятия очередных парламентских законов?

* * *

В приемном зале Вестминстера я застегнул тяжелую, отороченную горностаем золотую мантию и водрузил на голову корону. Сам глава государства готовится выступить в парламенте: воля суверена стала высшим законом страны.

Нижняя и верхняя палаты заседали сегодня в Малом зале, выложенном зелеными и белыми плитками. В центре громоздились четыре традиционных мешка шерсти — воплощение основы финансового могущества Англии, здоровенные, украшенные кисточками тюки служили сиденьями для судей и ведущих записи клерков, а также для лорд-канцлера сэра Томаса Одли, преемника Мора.

В палату лордов входили не только пятьдесят семь знатных пэров (светских лордов), но и полсотни церковных иерархов (духовных лордов). Палата общин насчитывала около трех сотен влиятельных рыцарей и персон, представлявших все графства нашего королевства.

Лорды сидели на скамьях, расставленных рядами по боковым сторонам зала, справа — прелаты, слева — пэры; представители нижней палаты находились за барьером, позади их спикера. Место короля было на троне под белым балдахином с роскошной вышивкой. Тронное возвышение было расписано геральдическими цветами — синим и золотым; его украшали розы Тюдоров и гербовые лилии. По обе стороны от королевского кресла расположились мои министры и советники, в том числе Кромвель.

Этот парламент собрался уже пятый раз. Ему суждено было просуществовать семь лет, благодаря чему он стал известен как Долгий парламент и успел издать много законов, в основном с целью искоренить многочисленные злоупотребления, издавна терзавшие добропорядочных англичан: особые привилегия духовенства, налоги и церковные десятины, отправлявшиеся в Рим. Настали иные времена. На сей раз я предложу парламенту дать определение государственной измене — согласно моему пониманию.

Отягощаемый увесистой короной, я поднялся с трона и произнес речь:

— Вашему вниманию предлагаются документы, в коих определяется понятие государственной измены. Мы всегда полагали, что нам известно значение измены. Ее мгновенно распознавали с той же легкостью, с какой различают жаб, змей и паразитов. Кто же перепутает жабу с полосатой кошкой?

Одобрительный смех.

— Но в наше опасное время измена искусно прячется под разными личинами. Наших предков беспокоили только змеи и крысы. А в наши дни, увы, даже «сам Сатана принимает вид Ангела света»[84].

— Так гласит Священное Писание, — продолжил я. — Вот вам лишь один пример того, как изменчиво все в нашем мире. Ибо толкования и переводы священных книг представлены нам ныне в изобилии, и любой человек имеет возможность прочесть их… более того, неправильно понять!

Я окинул взглядом собрание. Теперь никто не смеялся. Они пытались догадаться, к чему я клоню.

— Имея это в виду, я, ваш любящий король, понимаю, что вы нуждаетесь в духовном водительстве. Если бы я не позаботился о вас, то меня можно было бы счесть нерадивым государем, недостойным вашей любви. Измена незаметно, на мягких кошачьих лапах проникает в наше общество, нашептывая свои злокозненные идеи то в одно, то в другое ухо. Остановит зло лишь тот, кто знает, в чем его сущность, кто настороженно относится к хитроумным речам, не поддается на лживые посулы.

Представители обеих палат беспокойно заерзали. Их тревожное ожидание переросло в страх.

— Изменники стремятся лишить вас короля, ослабить его правление. Они посягают на его законные права; возмущаются его венчанием с королевой Анной; отказываются признать принцессу Елизавету его полноправной и законнорожденной наследницей. То бишь злонамеренно пытаются опорочить его словом или делом. К ним же примыкают и те, кто покрывает мятежников.

Истинный смысл последних слов, похоже, еще не дошел до присутствующих. Их лица оставались спокойными.

— Итак, поскольку ни одному добропорядочному англичанину не захочется подвергнуться обвинению в таком преступлении, всем подданным надо присягнуть короне на верность, дабы не оказаться в числе тайных врагов.

Я сделал знак Кромвелю, он поднялся со своего места и развернул свиток.

— Для вашей защиты, — провозгласил он, — клятву верности принесут все подданные нашей страны. После этого имена присягнувших будут занесены в особые регистрационные книги каждого графства. И тогда вы будете в безопасности, зная, что ваша верность обрела документальное подтверждение и никакие происки мятежников не смогут повредить вам. — Он окинул взглядом собравшихся и добавил: — Всем членам парламента будет предоставлена честь присягнуть первыми. А в дальнейшем они смогут разъяснить народу важность данной присяги.

Я велел ему сесть и продолжил:

— Текст присяги прост и понятен. Она требует лишь признания Акта о престолонаследии… Такой закон вы примете на сегодняшнем заседании, подтвердив, что мой брак с вдовствующей принцессой противоречил заповедям Божьим и никоим образом не может быть признан законным. Отныне право наследования трона переходит к наследникам королевы Анны. Только и всего. Все наши правоспособные подданные публично подпишут этот документ, дабы соблюсти и поддержать «осуществление и содержание» данного закона. Вы можете присягнуть на верность, поцеловав Библию или, если предпочитаете, священные реликвии. Ритуал присяги займет совсем не много времени. Но подобно тому, как единовременное таинство крещения очищает нас от первородного греха, так и обряд присяги охранит ваше земное бытие от позорного клейма измены.

Видимо, смысл сказанного дошел до собравшихся, ибо все они поднялись с мест, готовые согласиться с моими желаниями.

* * *

По моему предложению парламент узаконил новые правовые положения. Измена перестала быть обычным английским словом, допускающим разные толкования; теперь статьи государственного закона определяли ее. В них подробно рассматривались правомерные и неправомерные действия. Именно запреты мы детально обсудили с Крамом.

Я давно придумал для него приятельское прозвище Крам, не имея иного способа выразить ему свое расположение. При всем внешнем дружелюбии он был подобен скользкой и гладкой скале без выступов и трещин, которые позволяли бы добраться до вершины, до истинной сущности Томаса Кромвеля. Он жил в полном одиночестве, без жены (его первая супруга умерла, и он, похоже, не спешил снова связать себя узами брака), не заводил близких знакомств при дворе и тщательно скрывал свое прошлое. Странный человек. Я завидовал его самодостаточности.

В тот промозглый и безрадостный мартовский день, когда весь мир будто находился в спячке, я вызвал Крама на разговор.

— Парламент принял присягу, как и все главы лондонских гильдий, — сообщил я. — А когда наладится погода, мы отправим наших уполномоченных представителей по всем графствам.

— В Нортумберленде и пограничных графствах потеплеет только к июню, — заметил он. — Будем надеяться, что род Перси защитит ваших представителей и облегчит им задачу. Лорды Перси… как заноза в ладони вашей милости. Правда, на Генри можно положиться, но, говорят, он умирает.

Генри, девичья любовь Анны… Умирает? Он же еще молод, ровесник королевы.

— Натурой слабоват. — Крам, как обычно, ответил на мой невысказанный вопрос. — Север не пошел на пользу его хлипкому здоровью, причем не столько холодный климат, сколько суровые нравы. Такие, как Генри, расцветают лишь во дворцах, словно южные цветы в оранжерее.

«Но вы сделали это невозможным» — мог бы добавить он, но тактично промолчал.

— Вероятно, ему было бы лучше при французском дворе.

— Безусловно. Там любой воспрянет, да еще как! Что-то в таком духе, по-моему, говаривали о Цезаре — «муже всех жен, и жене всех мужей»[85]. Перси, очевидно, не удовлетворила супруга. Она покинула его и вернулась в отцовский дом. Несчастный. Одряхлел в молодости.

Мне надоел разговор об угасающем Перси и его недостатках.

— Значит, к августу присягу должны принять во всем королевстве, — вернулся я к исходной теме.

— Да. И в нашем распоряжении будут имена как верноподданных, так и инакомыслящих.

— Тогда нам пора решать, что мы будем делать с последними.

— Закон в данном случае предписывает смертную казнь.

Верно, закон не оставлял сомнений на сей счет. Но последние тринадцать лет в Англии никого не казнили, за исключением герцога Бекингема, задумавшего кровожадное предательское деяние. (Он намеревался тайно пронести на аудиенцию кинжал и заколоть меня.) Однако возможны ли подобные экзекуции за отказ подписать документ?

— И смертные приговоры придется привести в исполнение, иначе никто не поверит в силу нового закона, или все сочтут, что парламент не способен вдохнуть жизнь в им же изданные постановления, — уверенно заключил Крам и добавил: — Будем молиться о том, чтобы все подданные подписали присягу. Ради их же пользы и для нашего спокойствия.

Обязан ли я был предостеречь тех, кто помышлял об отказе, не понимая одного: время уступок и колебаний прошло, закон безжалостен. Если я не предупрежу сомневающихся, их гибель будет на моей совести.

Совесть? Нет, это отговорка, высокопарное оправдание. Подлинная причина заключалась в том, что… любовь к избранным людям обязывала меня позаботиться об их дальнейшей участи.

С Марией я уже все решил. С Екатериной вряд ли удастся поговорить, весной доехать к ней в Кембриджшир из Лондона невозможно. Но можно написать и сообщить ей о вероятной опасности.

Мор. Томас Мор не вылезал из Челси с тех пор, как сложил с себя полномочия лорд-канцлера. Строчил там свои бессмертные сочинения. Епископы Дарема, Бата и Уинчестера переправили ему мои двадцать фунтов, предлагая купить приличное платье и посетить вместе с ними коронацию Анны в Лондоне. Он отклонил предложение, написав дерзкую притчу о потере невинности. Сущность его отказа выражалась в следующем послании:

Ваше предложение навеяло мне воспоминание об одном императоре, издавшем закон о смертной казни за известное преступление для всех, за исключением девственных особ. Каким же уважением пользовалась девственность! И вот случилось так, что первой преступницей стала именно невинная девица. Император пребывал в немалом смущении, ибо нельзя было исполнить приговор. Данный случай со всей серьезностью долго обсуждался на заседании совета, и вдруг встал один из советников — простой добрый парень — и сказал: «Почему, господа, вы подняли большой шум из-за столь мелкого дельца? Давайте сначала лишим ее девственности, а уж потом казним».

Разбирая дело о былом супружеском союзе, ваши преосвященства сохранили чистоту и невинность, однако, милорды, дабы уберечь ее впредь, вам надо быть крайне осторожными. Ибо может так случиться, что вы сначала почтите своим присутствием коронацию, потом начнете проповедовать в ее пользу и в итоге, потеряв невинность, напишете трактаты в защиту оной; а уж если власть лишит вас невинности, то она сможет и погубить вас. Итак, ваши преосвященства, я бессилен перед тем, что угрожает мне смертью. Но Господь, будучи моим праведным Владыкой, поможет мне сохранить невинность.

Я тщетно пытался отыскать Мора на коронационном пиршестве — не как легендарный император, выманивший намеченную жертву, а как человек, опечаленный отсутствием близкого друга. Он не явился. Теперь же подобная бравада и незнание последствий вполне могут привести бывшего канцлера к небрежному отказу от присяги.

Придется съездить к нему. Я не видел иного выхода.

LIX

Как король и суверен, я мог приказать ему явиться в любое удобное мне время. Достаточно одного моего слова, и его тихая жизнь в уютном доме была бы разрушена. Но мне не хотелось так поступать. Я желал побеседовать с ним в дружеской обстановке. Поэтому я посоветовался с моими астрономами и астрологами и выяснил, что через четыре недели ожидается лунное затмение. Небесное явление мы изучим вместе, не отвлекаясь на земные подтексты. О них можно поговорить позже.

Я отправил Мору письмо, напрашиваясь в Челси для совместного наблюдения лунного затмения. «Ибо никто нынче при дворе не разделяет моего увлечения, — искренне (как мне казалось) написал я, — и мне некого пригласить для испытаний новых зрительных приборов, чьи возможности наверняка удивят вас. Я покажу их вам. Также я привезу из Гринвича старую астролябию». Помнит ли он ее?

Я смирил гордость, но не пожалел об этом. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы Мор понял грозящую ему опасность и откликнулся на предложенную мной помощь.

Разумеется, он ответил, что польщен возможностью наблюдать вместе со мной скорое затмение. Его вычисления (то есть он давно все вычислил, но ему в голову не пришло бы позвать меня) показали, что затмение начнется вечером, после одиннадцати часов, а закончится после часа ночи. Он будет счастлив, если я окажу ему честь, приехав пораньше к ужину и вечернему богослужению, и заночую в его доме.

* * *

Холодным днем в конце апреля я отправился к Мору. Благодаря усилиям гребцов королевский баркас быстро поднялся по Темзе до Челси. Медные почки прибрежных ив еще только набухали, но некоторые смелые деревца начали разворачивать юные листочки. Издали казалось, что их окутала дымка цвета патины. Берега покрылись пронзительно-яркой травой. Первыми после зимней спячки всегда просыпаются травы, и их зелень режет глаз.

Мы преодолели речную излучину, и вдали показался едва выступавший из воды причал. Никто не поддерживал его в надлежащем порядке, не говоря уж о том, чтобы заняться перестройкой для удобной швартовки крупных судов. Давно нуждавшиеся в замене доски покоробились и прогнулись, и вся конструкция сильно раскачивалась под моей тяжестью.

На берегу у ворот, привалившись к калитке, меня ждал Мор. Как он изменился! Стал серым и невзрачным, будто городской воробей. Похоже, жизнь потрепала его не меньше, чем время подгнившие доски пристани.

— Томас! — приветливо воскликнул я, стараясь скрыть удивление, вызванное его неказистым видом. — Я с нетерпением ждал наступления сего знаменательного дня! Нынче мы поймаем на крючок саму госпожу Луну.

И я показал на слуг, тащивших крепкий сундучок с набором драгоценных оптических стекол и завернутую в бархат астролябию. Мор с жаром пожал мою протянутую руку.

— Я сердечно рад визиту вашей милости.

Он открыл калитку и склонился в низком поклоне. Я решительно приблизился и крепко обнял его. Мор не оказал сопротивления. Шагая бок о бок по дорожке, мы направились к его дому.

В прохладных вечерних сумерках все вокруг выглядело тихим и спокойным. В отличие от того счастливого, праздного летнего дня (моего единственного незваного визита) сегодня во дворе не было ни суетившихся слуг, ни шумно игравших детей. Пчелы еще не проснулись от зимней спячки, и даже коз еще, видимо, не начали выпускать на травку.

— Мои дети обзавелись семьями, — пояснил он, словно прочтя мои мысли, — выросли и разлетелись из родительского гнезда. Элизабет вышла замуж за Уильяма Донси, а Сесили — за Джайлса Херона. Моего отца мы недавно похоронили. На моей юной подопечной Маргарет Гиггс женился Джон Клемент, раньше служивший у меня. И мы с госпожой Алисой остались в полном одиночестве. Все произошло гораздо скорее, чем я думал.

— А ваша Маргарет? — вспомнил я о смышленой и жизнерадостной дочери Мора.

— Она вышла за Уилла Ропера, — сообщил он. — Очередной законовед. Они просто осаждают нашу семью. Для разнообразия было бы лучше породниться с фермером или золотых дел мастером.

— В вашей семье также имелись лорд-канцлер и член парламента, — невольно вырвалось у меня.

— Против трех поколений правоведов, — сказал он, не заметив моей насмешки. — Но сегодня вечером в нашей уединенной обители будет не так уж тихо и пустынно. Я пригласил в гости Маргарет и Уилла. А вот и Алиса! — Он показал на появившуюся в дверях приземистую женщину.

Если Мор напоминал воробья, то его жена походила на крупную хищную птицу вроде сарыча. Со времени нашей встречи она располнела, ее фигура стала рыхлой, как осевший, плохо пропеченный пудинг. Глаза смотрели мрачно.

— Ваша милость.

Сколько горечи в ее словах!

Я вошел в зимнюю гостиную и замер в потрясении. В ней почти не осталось мебели, стены лишились гобеленов, в камине не горел огонь.

«И за это мы должны благодарить вас!» — всем своим видом говорила госпожа Алиса. Но кого, собственно, она могла обвинить? Меня — за незаконный брак с Екатериной? Или своего мужа — за то, что проявил непокорность, отказался от должности и удалился от двора, не желая участвовать в «великом королевском деле»? Как будто оно не касалось его!

Надо признать, что Мор никогда не искал объяснений или оправданий своей нынешней бедности. Казалось, он считал плачевные изменения своей жизни столь же естественными, как приход весны.

— Ради столь дорогого и почетного гостя мы вправе отдать на заклание несколько упитанных бревнышек, — пошутил он и крикнул, чтобы растопили камин.

Я не заметил, чтобы кто-то засуетился, выполняя приказ хозяина. Дрова вскоре принесли Маргарет и ее муж. Одетые в простые старые платья, они ловко разожгли камин — видать, им частенько приходилось делать это. Весело переговариваясь между собой, они быстро уложили поленья, и послушное пламя живо занялось.

Я устроился на стуле перед огнем, и единственная служанка, оставшаяся в доме Мора, принесла нам приправленного пряностями вина. Кубки подали деревянные. Только тогда я заметил, что в гостиной нет ни серебряной, ни оловянной посуды, ни буфетов для нее.

Как Мору хватило смелости принимать короля в таком убогом жилище, причем с той же самоуверенной гордостью, с какой привечал меня когда-то Уолси в Хэмптон-корте?

На самом деле я не видел Томаса Мора почти два года. Покинув двор, он занимался исключительно творчеством, строчил бесконечные религиозные сочинения типа длиннющего двухтомного трактата «Опровержение ответа Тиндейла»[86] и общался только с гуманистами и иноземными учеными. Их узкий круг в Англии успел изрядно поредеть — отчасти по причине смерти, но в большинстве своем из-за политических осложнений. Эразм, лишившись по воле императора должности в университете, скитался на чужбине. Вивес и Маунтджой, став приверженцами Екатерины, тоже попали в опалу. Крайне жаль, что эти мыслители увлеклись преходящими политическими распрями. Лучше бы они занимались древними римлянами и греками.

Мор заметно постарел. Хотя и я не стал моложе… Одевался он крайне бедно и не носил украшений, способных отвлечь взгляд от печальных примет возраста, поэтому не мог скрывать их так успешно, как я. (Драгоценности — преданные слуги. Они отлично исполняют широкий круг задач.) Как предписывала учтивость, я поинтересовался его здоровьем. Он ответил, что зимой его постоянно беспокоил кашель, но грядущая теплая весна, как он полагает, принесет облегчение.

Вполне здравая беседа, обмен любезностями. Однако они казались хуже горячей дискуссии, хуже проклятий, поскольку не затрагивали важных вопросов и невысказанное довлело над нами. Замалчивание серьезных тем и напряженные паузы, коими был полон наш разговор, представлялись мне чудовищной ошибкой. И однако я не спешил исправить ее.

— До меня дошли известия о вашем «Опровержении» и его тонких умозаключениях, — сказал я.

— Господь дал мне возможность полностью посвятить себя этому труду, — ответил он. — Иначе я так и не смог бы завершить его.

Пламя в камине шипело и потрескивало, порой рассыпая снопы искр, словно пыталось внести свою благотворную лепту, отвлекая наше внимание и сглаживая неловкие паузы.

— Занимаетесь ли вы астрономическими исследованиями? — спросил я. — Небо тут открытое, звезды видны хорошо.

— Да. Правда, к сожалению, теперь я пользуюсь лишь самодельными приборами. Увы, ваш подарок тысяча пятьсот десятого года пришлось продать минувшей зимой, чтобы купить свечи. Мне не хватает его.

Он запомнил даже год; я был польщен и до смешного тронут. Значит, Мору будет трудно расстаться и с астролябией? И мой нынешний приезд с новыми игрушками… является, в сущности, благодеянием, а не наказанием? Я же могу подарить их ему. Мое сердце преисполнилось доброжелательности и щедрости.

Но язык мой точно налился свинцом, паузы затягивались. И я с облегчением вздохнул, когда был объявлен ужин и мы приступили к умиротворяющей трапезе. Надеюсь, когда опустеют наши тарелки, мы перейдем к непринужденной легкой беседе.

— Ваше величество, не соизволите ли вы благословить наш стол и направить нас в молитве? — любезно предложил мне Мор.

Он признал ниспосланное мне Господом духовное водительство! Что же еще могло означать сие предложение? Как же тактичен и умен Мор. Пожалуй, вечер обещает быть приятным.

— О Владыка Небесный, — нараспев произнес я, — благослови единство сего собрания любящих сердец и душ. Да порадуют Тебя наши речи, деяния и сокровенные желания. Наполни нас Святым Духом, дабы мы всегда говорили правду и действовали в согласии с Твоей волей.

Мы все перекрестились. Я окинул взглядом собравшихся. Моя молитва не только не добавила непринужденности, но, казалось, привела всех в еще большее напряжение.

— Ваше величество, — сказала леди Алиса, — нынче ведь пятница Великого поста, посему я приготовила самое праздничное из дозволенных в такой день блюдо.

Она позвонила в колокольчик, и появилась служанка.

— Крупяная похлебка, — возвестила она и аккуратно поставила в центре небольшого стола огромную супницу.

— С луком-пореем, — добавила Маргарет Мор-Ропер, — он является национальной эмблемой Уэльса, а ведь у вас, ваше величество, по-моему, валлийские корни?

— А вы говорите по-валлийски? — вдруг поинтересовался ее муж, подав голос впервые за вечер.

— Да… немного. Отец учил меня.

Странно, я совсем забыл об этом. Ведь в детстве отец говорил со мной именно на валлийском языке. Я вообще едва помнил наши с ним разговоры.

— Луковая похлебка по-валлийски — «cawl cennin», — сказал я. — На второй день она становится еще вкуснее, и тогда ее называют «cawl ail dwim».

Кельтские слова совершили то, чего не смогла сделать моя формальная молитва: принесли нам благословенное единство. Чудо.

— А вам когда-нибудь хотелось посетить Уэльс? — спросил Томас.

— Да. Там живут странные люди, однако у меня с ними немало общего. Порой мне кажется, что все лучшее во мне — именно от валлийской родни: способность к музыке, любовь к поэзии.

«И все худшее тоже, — добавил я про себя. — Приступы отчаяния, меланхолия и постоянная тоска по родине, где бы я ни находился».

— Вам хотелось бы приобщить их к Англии? — спросила леди Алиса с ее обычной грубоватой прямотой.

— Уэльс давно вошел в состав Англии, — сказал я. — Этого уже никто не изменит. Гораздо удобнее, когда все части объединяются под единым руководством.

Крупяная похлебка была вкусной и сытной. Я наслаждался каждым глотком, но больше всего меня радовала дружеская застольная беседа.

— А теперь настало время для моего любимого великопостного блюда, — заявил Томас. — Надеюсь, за такое пристрастие на меня не наложат епитимью.

Он с радостным видом позвонил в колокольчик.

Я понял, что он действительно с нетерпением ждет нового угощения.

— Пирог с угрем и репчатым луком.

Нашим глазам предстала внушительная глубокая сковорода с изысканно украшенной выпечкой.

Вооружившись ножом, Мор снял блестящую золотистую корочку. Над столом разнесся чудесный аромат, и я увидел мясистые куски угря в масляно-молочном соусе с изюмом. На гарнир подали большое блюдо тушеного чеснока.

Трапеза казалась гораздо изысканнее любого королевского пиршества. Но причины этого я не понимаю до сих пор. Разумеется, у Мора имелось своеобразное объяснение: его гостем также был Христос… подобно тому, как древние израильтяне всегда оставляли на пасхальных пирах местечко для Илии.

Ужин закончился — без десерта, по случаю Великого поста, — и мы вернулись в зимнюю гостиную для вечернего богослужения.

Оно было, строго говоря, монашеским ритуалом. Даже Екатерина пренебрегала вечерней службой, несмотря на ее преданность аскетичному францисканству. Но сам Мор, как оказалось, в молодости жил послушником в картезианском монастыре, хотя и уклонился от пострига, сказав: «Лучше быть праведным мужем, чем распутным священником». Как многие люди, служившие двум господам, он никогда не забывал, кто из них главный.

Огонь в камине угасал. Мор велел принести свечи и снова попросил меня прочитать службу, но я отказался. Мне хотелось увидеть хозяина дома в привычной роли, чтобы узнать и понять его по-настоящему.

Служба началась с осуждения.

— Братья, трезвитесь и бодрствуйте, — произнес он.

За сим последовало молчаливое размышление. И далее исповедь:

— Признаюсь я Господу Всемогущему, благословенной Деве Марии, благословенному Михаилу-архангелу, благословенному Иоанну Крестителю, святым апостолам Петру и Павлу и всем святым в том, что тяжко согрешил я в мыслях, словах и делах, ибо грешен, всем грешен, грешен словом, делом и помышлением. И посему молю я Деву Марию, благословенного Михаила-архангела, благословенного Иоанна Крестителя, святых апостолов Петра и Павла и всех святых помолиться за меня Господу Богу нашему.

Далее последовала песнь восхождения, 132-й псалом:

— «Esse nunc benedicite Dominum…[87] Как хорошо и как приятно жить братьям вместе! Это как драгоценный елей на голове, стекающий на бороду, бороду Ааронову, стекающий на края одежды его, — как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские. Ибо там заповедал Господь благословение и жизнь на веки».

Когда Мор произнес заключительные слова, огонь угас. Я почувствовал себя в объятиях Господа, в божественном единстве с этой семьей, с молитвенным настроением, со священными словами.

— А теперь пора спать, — сказала леди Алиса, разрушая чары.

— Всем, кроме лунных наблюдателей, — с улыбкой проговорила Маргарет.

— Когда-то и Маргарет увлекалась астрономией, — пояснил Мор. — Но поскольку я неизменно твердил о различиях между луной и солнцем…

— Увы, я так и не преуспела в этой науке, — согласилась Маргарет. — Она приводила меня в недоумение. — Женщина окинула нас взглядом и добавила: — Мне тоже пора спать. Отец прав.

Леди Алиса тоже удалилась. И мы с Томасом Мором остались одни. Сбылись мои желания и надежды.

— Покажите же мне ваш таинственный прибор, — попросил он. — Мне не терпится увидеть, что вы привезли.

Я бережно открыл деревянный, отделанный бархатом сундучок. Внутри находились набор стекол и специальная планка с отверстиями, в которые они вставлялись.

— Если эти линзы соединить парами особым образом, то они обретают удивительную способность приближать предметы. Мой мастер по изготовлению очков показал мне один трюк. Развлекаясь с линзами, я видел предметы, расположенные в конце комнаты так, словно они находились на расстоянии вытянутой руки. Должен признаться, что еще не испытывал сей инструмент на звездах. Но нынче ночью…

— Да! Да! — восторженно вскричал охваченный воодушевлением Мор и, вытащив одно из стекол, внимательно рассмотрел его.

— Я велел оптику отшлифовать их, — сказал я. — Теперь мне приходится, увы, читать в очках.

Мне уже доводилось пользоваться так называемыми очками сорокалетних. Подобные изготавливают также для пятидесятилетних, шестидесятилетних и еще более старых долгожителей.

— У нас есть немного времени до начала затмения. Давайте соберем приборы, пока не похолодало, тогда линзы не запотеют.

Мор встал и запахнулся в блеклый серый плащ. Через заднюю дверь большого зала — теперь тихого и темного — он вывел меня во двор, и мы пришли на небольшую лужайку за особняком. С каждым вздохом все сильнее ощущались свежие ароматы надвигающейся весны.

Земля постепенно повышалась, образуя невысокий холм. Мор поднял светильник, и мы взошли наверх. Приблизившись к вершине, я разглядел там какую-то постройку. Здесь пахло струганым деревом, которое хорошо пропитали маслом.

— Это площадка для лунных наблюдений, — сказал Мор. — Китайцы, как мне говорили, называют подобные сооружения террасами.

Он построил это ради меня. Специально к моему визиту. При таких стесненных обстоятельствах он все-таки счел нужным уважить меня и мои желания…

Я взошел по ступенькам на маленький помост с перилами.

— Это самое высокое место в моем имении, — заметил он.

— Вы построили это… ради моего посещения? Затраты на дерево, оплата плотников…

— Я построил все сам, — возразил он, смеясь. — Именно поэтому площадка такая шаткая и кособокая. Но надеюсь, что наш расчетный столик будет стоять твердо.

Придворные мастера усердно занимались его сборкой. А они знали свое дело.

— Он весьма устойчив, ваше величество, — заверили они меня.

Они закончили устанавливать все необходимые приспособления на его ножки и закрепили угломер на столешнице.

— Вы можете пока отдохнуть в зимней гостиной, — предложил им Мор. — Попросите принести еще дров для камина, если хотите.

Итак, мы остались вдвоем. Церемоний или облегчающих общение развлечений не предвидится, а до затмения еще целый час. Крайне неудобно, что Всемогущий назначил для сего явления столь позднее время.

— Сначала мы можем взглянуть на Венеру, — предложил Томас.

— Да на что там глядеть-то? — удивился я. — Она всегда одинакова и слишком блестяща. Мне больше нравится Марс.

— Бог войны, — сказал Мор. — Это звучное имя подходит сыну Юпитера. Последнее время я частенько смотрел на Марс невооруженным глазом, и сиял он заметно ярче. Можно глянуть? — спросил он, указав на одну из тех больших линз, что следовало держать на расстоянии вытянутой руки.

— Надо вставить рукоятку в отверстие на краю оправы и закрепить ее. — Я показал ему, как собирается новое устройство. — В такой прибор удобно смотреть на те звезды, которые светят над линией горизонта. Кроме того, одна рука остается свободной.

Это новшество привело его в восторг.

— Интересно, откуда эта краснота? — задумчиво пробормотал он. — Как вы полагаете, могут ли быть на Марсе красные моря?

— Да, — ответил я. — Вполне вероятно. Возможно, он объят огнем. Или покрыт кровью.

— Подумать только… — вздохнув, произнес Мор. — Ведь там могут существовать иные миры, совершенно не похожие на нашу земную цивилизацию… Я не могу уразуметь, не могу постичь до конца глубины великой Вселенной Господа. Недавно я прочел теорию одного поляка о том, что все планеты крутятся вокруг Солнца… она, конечно, не опубликована…

— С нашим ли ограниченным умом пытаться понять величие замысла Творца… Нам надлежит следовать Его заветам, живя в том мире, в какой Он поместил нас, — задумчиво сказал я. — Да и это, положим, не всегда просто… Господь порой смущает, испытывает нас.

Я долго не решался начать сложный разговор, но сейчас выдался очень подходящий момент.

— Томас, я приехал повидать вас не только ради созерцания затмения, но также с дружеским предостережением. Не знаю, что вы слышали о суетных лондонских делах… Слухи и толки искажают правду, нанося ей изрядный вред. Поэтому я, не погрешив против истины, хочу сообщить вам: вскоре парламент потребует от подданных принять присягу для обеспечения Акта наследования, который ныне готовится к изданию.

— А каково содержание присяги?

Вот он, главный вопрос…

— Каждый англичанин должен признать принцессу Елизавету единственной законной наследницей трона. И дать клятву отстаивать ее права, не признавая иных претендентов… в случае моей внезапной смерти.

— И это все?

— Да. В сущности, все. Возможно, добавят еще несколько слов для утверждения законности моего брака с Анной, поскольку союз с Екатериной таковым не являлся…

— Несколько слов? — Мор ударил кулаками по перилам террасы. — Извечные «несколько слов»! В паре слов… многого не объяснить. Господи, почему Ты так жесток?!

Его пронзительное восклицание прорезало ночную прохладу, вибрируя в вышине, словно лезвие рапиры, обращенное против Бога.

— Хотя не все ли равно, — вдруг тихо произнес он и повернулся ко мне.

— Надеюсь, вы не откажетесь дать присягу, — сказал я. — Ибо, согласно новому закону, не пожелавшие поставить свою подпись под этим документом будут признаны виновными в государственной измене.

В звездном свете я не слишком отчетливо видел лицо собеседника. Но мне показалось, что ни одна черта не дрогнула в нем.

— Я решил предупредить вас заранее, чтобы вы уяснили положение дел до того, как вас призовут к присяге, — продолжил я. — Вы должны подписать документ первым, а за вами — все ваши домочадцы. Это займет всего несколько минут. Уполномоченные представители прибудут прямо сюда, расходы берет на себя королевская казна. Вам не придется нарушать привычный распорядок дня. — Я словно оправдывался, чего со мной никогда не бывало. — Поймите, вам необходимо принять присягу.

— А если, положа руку на сердце, я не смогу?

— Тогда вас казнят. Поскольку по закону признают виновным в измене.

— Тогда, безусловно, должны будут умереть принцессы Екатерина и Мария. Ведь, подписав такую присягу, они навлекут на себя проклятие.

— Не надо беспокоиться за других. Это ваше личное дело. Думайте только о себе и о вашей бессмертной душе.

— Я запомню ваши советы, ваша милость.

— Вы не можете прятаться тут больше! — крикнул я. — Королевские уполномоченные настигнут вас даже здесь.

— Лучше всего хранить молчание. По общепринятому закону молчание означает согласие.

— Этого теперь недостаточно! Люди молчат с разными целями. Лишь малая толика их благотворна. Разновидностей молчания множество — зловредное, насмешливое и, наконец, безразличное. Молчание в данном случае не может быть дружеским.

— Таким будет мое молчание, — возразил он.

— Не обманывайте себя, — ответил я. — Тот, кто промолчит, станет моим врагом. Так и должно быть, раз уж я предоставляю всем удобную возможность объявить себя моим другом. Затраты и сложности я беру на себя. А всем вам надо лишь принять неизбежное. Как тем гостям, коих призвали на брачный пир.

— Да, но сие приглашение не настолько откровенно, как кажется. Гостя, одевшегося неподобающе, на пир не пустили, а отправили в адскую тьму. Вы хотите, чтобы меня постигла такая судьба?

— Отказ облачиться в праздничные одежды оскорбителен! — возмутился я. — Особенно когда хозяин предлагает их всем приглашенным[88].

В этот момент в небе появился огромный бледный диск луны. Поток ее лучей залил наблюдательную террасу серебристым светом.

— Ну вот и прибыла наша гостья, — сказал Мор. — Или она наша хозяйка? Порой в этом трудно разобраться.

Вот так он превратил в шутку крайнюю серьезность моих предостережений. Мне ужасно захотелось встряхнуть его, пробудить в нем хоть каплю здравого смысла. Но он внимал только словам древних ученых и святых… И я не представлял, как может живой человек привлечь его внимание!

— «Кто не со Мною, тот против Меня…»[89] — наконец устало промолвил я. — Так закон будет толковать отказ.

— Я понял вас, ваша милость, — ответил Мор.

Но до конца ли?

Затмение началось, мы видели, как огромная черная тень наползает на пятнистый лик луны, уже поднявшейся над горизонтом и уменьшившейся в размерах. Пара увеличительных линз позволила нам разглядеть размытые и искаженные черты лица лунного человека.

— Из чего, как вы полагаете, создана Луна? — громогласно вопрошал Мор. — Из пепла? Или из неземного вещества? Может, жидкая субстанция образует лунный диск? Нет, тогда бы этот чудесный лик мерцал, мы увидели бы его блеск. А если состав Луны подобен смоле? — рассуждал он с детской увлеченностью.

Что бы там ни было, вскоре ночное светило начала поглощать тьма.

— Интересно, есть ли там живые твари? — вставил я.

Мне вспомнились сказки о лунных эльфах и древних языческих богинях, включая Артемиду и Диану. Луна представлялась мне неким разумным существом, сильно влияющим на нашу жизнь.

— Бог обо всем позаботился.

Бог. В божественных вопросах Мор обладал несокрушимой уверенностью.

— Да. Хотя нам не дано постичь путей свершения Его замыслов.

— Он населил землю множеством странных тварей, — сказал Мор. — Для их изучения не хватит и трех жизней.

Следует ли продолжать увещевания? Я приехал, чтобы предупредить Мора, дать ему совет. И получил отпор. Попытаться снова? И сколько раз? Или лучше просто уйти? Разве мог я сейчас спокойно наслаждаться созерцанием затмения?

— Томас, — проронил я, — мне хотелось сегодня поговорить с вами, объяснить вам крайнюю серьезность вашего положения. Я хочу, чтобы вы хорошо поняли это. Если у вас возникнут вопросы…

— Я задам их, ваша милость. Можете не сомневаться.

— Так задавайте же!

Лунному диску грозило полное исчезновение, но мы, забыв о нем, глядели друг на друга.

— Мне нечего спрашивать. Я знаю ответы. Если человеку известны ответы, то нет смысла обсуждать их, какими бы страшными они ни казались.

— Вы уверены?

— Да, ваша милость. Я сделал выводы еще до вашего приезда. Но благодарен вам за предупреждение.

— Много ли вы понимаете…

— Я понимаю, — решительно произнес он. — Все понимаю.

Затмение завершилось, и мы медленно спустились с холма к давно потемневшему дому. Справа от него я заметил небольшое строение и спросил из вежливости, что это такое.

— Я называю его Новым домом.

— Но для каких целей он служит?

— Там находится все то, чему не нашлось места в Старом доме, — ответил он.

— Ваши личные вещи? — решил уточнить я, надеясь, что понял его правильно.

— Верно, — согласился он и после странно долгой паузы выразительно повторил: — Личные вещи.

* * *

Для ночлега мне предоставили верхнюю спальню в задней части дома. Там стояла удобная кровать с периной и меховыми покрывалами. Должен признаться, что к тому времени я уже шатался от усталости и едва не спал на ходу. Я мог бы заснуть даже на алтарных плитах.

— Благодарю вас, Томас, — тихо пробормотал я.

Как только дверь закрылась, я доплелся до кровати и упал на нее, не имея сил даже раздеться, и тут же провалился в глубокий сон. Мне хотелось подумать о Томасе и его очевидном пренебрежении к моим словам, но все мысли улетучились сами собой.

Посреди ночи я вдруг пробудился с ощущением такой бодрости, словно проспал пару недель. На столике у двери трепетал огонек небольшой свечи. Она уменьшилась вдвое с тех пор, как я зажег ее. Сколько же часов или минут она горела? Я потерял чувство времени.

Спать больше не хотелось. Я был преисполнен необычайной бодрости и решил встать с постели. Спустив ноги на пол, я поискал свои башмаки. Они стояли у кровати, холодные и жесткие, левый на месте правого, так как я сбросил их в сонном изнеможении.

Я тихо прошел по комнате, взяв подсвечник, чтобы с его помощью отыскать молитвенную нишу. Ибо моя душа жаждала молитвы. Я не молился уже несколько дней. Подняв свечу, я осветил комнату. И конечно, сразу увидел нишу с низкой скамеечкой и ликами святых: существенный атрибут жизни Томаса Мора.

И вдруг, бросив взгляд в окно, я заметил, что ночную тьму озаряет яркий желтый свет. Он исходил откуда-то снизу. Может, слуги уже развели огонь на кухне? Рановато для утренней стряпни. К тому же у Мора и повара-то не было.

Свет шел из Нового дома. Может, туда забрались воры? Мор не захотел объяснить мне, ради чего построено это здание. Уж не прятал ли он там свои сокровища? Возможно, он не так беден, как показывает.

Неважно; главное, что туда могли залезть мошенники. Не стоит будить Мора, я сам сумею справиться с ними.

Приведя в порядок одежду, я накинул теплый плащ, потом, стараясь не шуметь, спустился по еле видной в темноте лестнице и прошел в Большой зал, откуда можно было выйти во двор.

Бедняга Мор. Он отказался от доходной должности, предпочел бедность, а какие-то негодяи все равно решили ограбить его. Считалось, что любой человек, даже отдаленно связанный с королевским двором, скрывает огромные богатства.

Вскоре я дошагал до домика и тихонько тронул ручку двери, с облегчением обнаружив, что она не заперта. Я вошел внутрь и прикрыл ее за собой.

Итак. Очевидно, я попал в избранное грабителями помещение. Мысль о том, что я сейчас расправлюсь с ними или попросту спугну негодяев, отчасти успокаивала мою совесть. Я довел Мора почти до нищеты (или он сам себя довел?), но сейчас мог предотвратить еще большее бедствие для его семьи. Пусть этот поступок искупит или смягчит мою вину (назовем это так) перед Мором.

В Новом доме я страшно озяб — внутри было холоднее, чем снаружи. Это удивило меня. Тихо продвигаясь по коридору, я поплотнее запахнул плащ. Где же источник света? Пока я блуждал в полной темноте. Возможно, воры уже погасили светильники.

Я добрался до первой внутренней двери и осторожно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл ее. Тьма слегка рассеялась. Видимо, свеча горела за углом.

Прижавшись к стене, я заглянул туда, ожидая увидеть воров, набивающих мешки скудными пожитками Мора. Представлял, как они посмеиваются, перебрасываясь вещами, издеваясь над их потрепанным видом и прикидывая, как они потратят выручку.

Но грабителей там не оказалось. Только сам Мор. Обнаженный по пояс, он стоял на коленях на убогом тюфяке.

На плече его темнел хлыст. Необычный хлыст. Я сразу узнал в нем орудие самобичевания: на конце его имелось металлическое кольцо с пятью цепями, и каждая цепь заканчивалась острым крючком. Пока я осознавал происходящее, он медленно и ритмично хлестал себя и неустанно твердил:

— Во имя Твое, Господи, во имя Твое… Избави меня от грешных мыслей, от суетных воспоминаний. Во искупление страданий Твоих, Боже, во искупление…

Он раскачивался взад-вперед на коленях, монотонно повторяя молитвы и охаживая себя бичом.

Верхняя часть его тела уже кровоточила. Спину покрывали многочисленные порезы. Они перекрывали старую сеть воспаленных багровых шрамов. Всю грудь и спину страстотерпца усеивали желтоватые гнойники, словно распустившиеся бутоны зла. Кожа воспалилась до красноты. На окровавленном торсе Мора уже не было живого места.

— Прости меня, Господи, ибо несоизмеримы мои страдания с Твоими муками, — тихо завывал он. — Укрепи бичующую длань мою, позволь снискать милость Твою…

И он, вновь взявшись за хлыст, принялся стегать себя. Судорожно вздыхая после каждого удара пятиконечной плетки, Мор упорно продолжал истязать свою плоть. Кровь, брызнувшая из открывшихся ран, стекала вниз и капала на пол.

— Не в силах я постичь глубину страданий Твоих, о Господи, — бормотал он. — Муки мои по-прежнему подобны суетным забавам. — Он хлестал себя до тех пор, пока его спина не превратилась в сплошную рану. — Они мелки и ничтожны! — вскричал он, простираясь на земле. — Я не способен вынести тяжесть Твоего креста. Ниспошли же силы моему слабому духу.

Я не заметил никакого распятия перед ним, однако Мор, должно быть, видел святой образ.

Его рука — уже трясущаяся, но послушная сильной воле — опять сжала орудие пытки. Вытянув его перед собой, он стегнул себя по лицу.

— Да будет воля Твоя, Господи, да будет воля Твоя…

Кровь брызнула из ран и, сбегая по щекам на грудь и плечи, растеклась каким-то непристойным узором.

— Я готов вытерпеть больше, Господи, — впадая в транс, прошептал он, и пятихвостка вновь хлестнула его по лицу.

Я испугался за его глаза.

— Больше, о Иисус…

Очередной удар.

Кровь, словно полноводный весенний поток, текла по шее.

Внезапно Мор опять простерся перед святыней, представшей его внутреннему взору.

— Достаточны ли муки мои? О Господи… испытай меня… Я готов принести Тебе любую жертву.

Долгие минуты несчастный лежал без движения, но вот тело его дернулось, и он с трудом поднялся на колени.

— Да будет воля Твоя, Господи, — повторил он и пополз к темневшей рядом с тюфяком одежде.

Натягивая ее, он снова простонал:

— Да будет воля Твоя, Господи!

Я разглядел безрукавку, не доходящую до пояса. Власяница. Тогда я понял, отчего у Мора такая красная, воспаленная кожа и откуда эти ужасные гнойные язвы. Грубые и колючие концы волосяного облачения уже через несколько часов истирали в кровь даже здоровый кожный покров добровольного мученика. Власяницы изготавливали специально для того, чтобы они терзали плоть страстотерпцев.

Одетая поверх испоротого, истерзанного тела, она, должно быть, причиняла страшные страдания! Но видимо, слишком легкие для Мора и его истязающего Бога.

Льняная рубаха скрыла нательную власяницу. Неужели он постоянно носит ее? Каждый день? И давно ли он стал бичевать себя? Я не смог узнать ответы на эти вопросы, поскольку Мор не открыл своих тайн, а я не решился спросить о них.

Но я узнал ответ на другой терзавший меня вопрос. Мор не просто причиняет себе адскую боль — он старается сполна получить законное наказание. И именно я, в силу сложившихся обстоятельств, буду избран для того, чтобы он принес Небу последнюю жертву.

В тот момент я возненавидел его — за то, что он сделал меня своим карающим мечом. И это было все, чем мне оставалось довольствоваться: его терзаниями, его искушениями, его испытаниями. Он воспринимал меня уже не как человека, а как абстрактную кару, земное отражение одной из его заумных платонических идей. Он никогда не пытался понять меня самого, я был для него лишь символом, проводником высшей воли.

Я с презрением взглянул на страдальца. Он стал безумным слепцом, превратившим живых людей в призраков, угодных его отвлеченным понятиям о чести.

«Прощай, Мор, — мысленно сказал я ему. — Можешь наслаждаться самобичеванием. Только не забывай, что это твой выбор, а не мой. Я хотел сохранить тебе жизнь. Перед моим внутренним взором ты представал совсем другим человеком…»

* * *

Я незаметно выбрался из этого ледяного скита и глубоко вдохнул свежий прохладный воздух. Вернувшись в свою спальню, я бросился на кровать, а когда опять проснулся, за окнами давно рассвело и в небесах радостно сияло солнце.

— Добрый день, ваша милость, — сказал Мор за завтраком. — Надеюсь, вы спали хорошо.

— Разумеется, — сказал я. — Так же, как вы.

— Тогда вы провели спокойную ночь, — сказал он. — Ибо я впервые спал сном праведника.

Он отрешенно улыбнулся.

— Желаю вам провести еще много столь же прекрасных ночей, — вяло ответил я.

LX

В канун майских праздников я прибыл в Оксфорд, чтобы проверить, как обстоят дела с Кардинальским колледжем. Его строительство, разумеется, забросили после смерти Уолси. Я размышлял о том, стоит ли спасать начинание кардинала, взяв на королевское финансирование, или лучше предать его забвению. Великолепные, но еще не завершенные здания, обрамляющие просторный четырехугольный двор, за четыре зимы изрядно пострадали. Необходимо восстановить разрушенное и как можно скорее закончить работы, пока это имело смысл.

Но королевские колледжи требовали огромных денежных вложений. Моя бабушка Маргарита Бофор основала пару таких заведений в Кембридже. Тамошний университет появился позднее Оксфордского, но вовсю соперничал с ним. Я понимал, что для прославления моего царствования и расширения сферы просвещения нужно открыть хотя бы один колледж. Но деньги! Ох уж эти деньги!

В общем, я провел целый день с деканами, выслушивая их доводы. Ученые мужи упорно склоняли меня к тому, чтобы я взял под свое крылышко заброшенный колледж Уолси. Епископ Фишер, пылкий приверженец Екатерины, руководивший колледжем теологии, жаждал побеседовать со мной. Но я отказался выслушать его. В сложившихся обстоятельствах я не желал говорить с этим человеком. Вскоре Оксфорду понадобится новый теолог на его место! Чувствовал ли он, что казнь его близка?

* * *

На время нынешнего визита я занял целую анфиладу комнат — благодаря Уолси, ибо раньше эти апартаменты принадлежали ему, — и мы с Кромвелем расположились в «скромной» приемной. Я пригласил его с собой по личным причинам, и вскоре они станут понятны и ему.

В комнате стояло много диванчиков, обитых роскошной тканью и заваленных подушками. В приемных такие обычно не ставят. Они весьма нелепо смотрелись на голом сером полу с выщербленными каменными плитами. Высокие арочные окна украшала ажурная каменная резьба. Создавалось впечатление, что вы попали в зал приходской церкви, обставленной мусульманскими диванами.

Я вальяжно раскинулся на одной из кушеток. Умеют же на Востоке отдыхать по-царски! И приемы ведут, полулежа в небрежной позе. Во всяком случае, обстановка не располагала к деловым разговорам. Поэтому я спустил ноги и сел прямо.

Кромвель смотрел на пустой стол между нами.

— Какой стыд, — заявил он, возмущенно тряхнув головой. — Уолси уставил бы его деликатесами. А Фишер палец о палец не ударил.

— Если только это не своеобразная демонстрация. Таким образом он заявляет о своем аскетизме.

Дочиста выскобленная столешница с унылыми царапинами, казалось, насмехалась надо мной.

— Мы могли бы не принять его подношений. Ведь нам нужно от него только одно. И в этом он нам откажет.

Он не поставит свою подпись под присягой.

Вскоре после моего визита к Мору начался процесс принятия присяги. Уполномоченные разъехались по стране, останавливаясь в городских ратушах, на рыночных площадях и в монастырях. Простолюдины охотно подписывали присягу по пути на рынок, в перерыве между посевными заботами. Самым оживленным временем было утро, когда люди собирались передохнуть за кружкой эля.

До сих пор отказов было очень мало.

Томас Мор.

Епископ Джон Фишер.

И монахи из нескольких редко посещаемых обителей.

В общей сложности набралась всего пара десятков мятежников. Пара десятков из трех миллионов!

Екатерину и Марию пока не озадачивали принятием присяги. Безусловно, они тоже откажутся. Екатерина засыпала меня письмами, в коих то мягко взывала к моей совести, то пылко — к моей любви. Они опечалили меня, пробудив тяжкое чувство вины. Неужели она никогда не угомонится?

Папа наконец услышал ее мольбы и внял им. Восстав от первобытного сна, он вынес приговор по делу брачного союза короля Англии Генриха VIII и вдовствующей принцессы, вдовы его покойного брата Артура: разрешение было богоугодным, брачный союз — законным, и нам следовало немедленно соединиться. Невыполнение сего распоряжения грозило… грозило… столь ужасными карами… Нам придется жестоко пожалеть!

Запоздалые ребяческие капризы.

Глупый слабак, Климент. Если бы он сразу, после первого же обращения Уолси, выдал свое решение… то, вероятно, предотвратил бы столь значительные перемены.

— Климент заявил, что сделает епископа Фишера кардиналом, — кротко сообщил Кромвель.

— В кильватере этого отказа? — усмехнулся я. — Что ж, тогда для получения кардинальской шапки придется послать в Рим его голову!

— Значит, начнутся казни?

— Должны начаться.

Однако до самого их смертного часа я был готов к помилованию. В сущности, я молился о том, чтобы изменники передумали. Но когда?

— Надо предоставить этим персонам хороший шанс прочистить мозги и изменить решение. В Тауэре, конечно.

И не в дворцовой его части.

— И много ли месяцев вы дадите им на раздумья?

Вот ведь привязался, почему его так волнуют эти сроки?

— Год и один день. Чтобы мне не пришлось сокрушаться об излишней спешке.

— Скорее, вы, наоборот, чересчур снисходительны. У вас поистине милосердие Всемогущего. Вот и вдовствующая принцесса… сколько же можно испытывать человеческое терпение? Ее своеволие привлекает в Бакден мятежников. А саму ее соблазняет своими речами Шапюи.

— Ей в последний раз будет предложено смириться. Я послал туда Брэндона с группой уполномоченных представителей, чтобы привести Екатерину к присяге. Если она откажется, то станет узницей и лишится тех прав, которые у нее еще оставались.

Мне хотелось досадить Брэндону столь неприятным поручением.

Крам в недоумении посмотрел на меня.

— Вы можете не сомневаться в моей решимости, — успокоил его я. — Отступать больше некуда.

Все, похоже, уповали на мое мягкосердечие. Они заблуждались. Особенно те, чьей ставкой была жизнь.

Но я знал, что Мор как раз рассчитывает на мою непреклонность. Иначе я не стал бы орудием того высшего «умерщвления плоти», коего он так жаждал.

— То есть до следующего лета у нас не будет… порядка?

— Надеюсь, ваша любовь к порядку выдержит годичное испытание! — осадил я Крама, чересчур суетившегося по этому поводу.

— Вопрос в том, выдержите ли вы, ваше величество?

— Да, я предпочел бы, чтобы грешники раскаялись! Поэтому и предоставляю им много свободного времени для раздумий о превратностях жизни.

— Девяноста девяти из ста праведников вам недостаточно… Ах, да вы с особой серьезностью относитесь к титулу верховного главы церкви.

Разумеется, я считал его крайне важным для себя, поэтому резко ответил:

— Не надо подшучивать надо мной. И кстати, Кромвель, Уолси, конечно, уже не вернуть, но вам за ваши заслуги пора дать звание, которое будет соответствовать вашей деятельности. Поэтому я решил назначить вас государственным секретарем. Вы знаете, каковы его обязанности?

— Нет, не знаю.

— Тогда делайте то, что пожелаете.

Будет интересно понаблюдать, как именно он воспользуется новым назначением и во что это выльется.

Крутясь на жестком соломенном тюфяке в бывшей спальне Уолси, я спал неглубоким, беспокойным сном. Я даже не понял, наяву ли услышал голоса в прохладной предрассветной синеве. До моих ушей донеслась музыка, тихая, словно фантазия. Мелодия была исполнена легкой и сладостной небесной чистоты… Ангелы? Внимая ей, я весь обратился в слух, чувствуя, что поднимаюсь к облакам и лечу, широко раскинув руки. Вот так приходит смерть… и душа возносится к Богу, обретая Его…

Я пробудился, когда за окнами уже ярко светило солнце. Неужели придется возвращаться к земной жизни, из которой я вырвался? Я совсем не желал этого, но пришлось примириться с действительностью, встать, совершить утренний туалет.

Когда я вошел в столовую, раздался страшный шум. Во дворе за окнами веселилась и размахивала зелеными ветками толпа молодежи в карнавальных костюмах.

Наступил Майский день.

Медленно покачав головой, я развернулся и увидел, как юный слуга из числа студиозусов расставляет на столе тарелки. На голове его красовался чудной шлем с рогами, а платье пестрело разноцветными лентами.

— Ваше величество, поздравляю вас с благословенным маем! — воскликнул он.

— Спасибо. А то на меня напала забывчивость…

— Значит, вы не слышали пения?

Пение я слышал. Но…

— Какое пение?

— Майский хорал. Накануне праздника певчие обычно исполняют его на рассвете с башни Магдалины.

Ах, то были человеческие голоса…

— Мне не сообщили.

— Очень жаль, ваша милость.

Видимо, он говорил искренне.

— А эти наряды вы носите целый день? — спросил я.

— О, конечно! Хотя, бывает, мокнем в них под дождем или дрожим от холода. Но таковы праздничные обряды. Легенда гласит, что дьявол торгуется за свои души. А он парень не промах.

Да уж, нечистый своего не упустит.

— Ну и как же вы согреваетесь?

— Здесь, в Оксфордшире, мы пьем сидр, а не пиво. И по преданию, местный пивовар продал душу Сатане в обмен на обещание насылать в начале мая отвратительную погоду, дабы погубить цветущие яблони. Потому-то в это время всегда так холодно и дождливо.

— Всегда?

— Дьявол честно выполняет обещание.

— Выходит, он весьма благороден.

— Точно, ваша милость! Это вы отлично сказанули!

LXI

Осенью, сразу после Михайлова дня, когда закончились все пиршества и были обглоданы последние косточки праздничных гусей, состоялось венчание моего сына.

Пятнадцатилетний Генри Фицрой влюбился в сестру своего компаньона, Марию Говард, которая была моложе брата на два года.

Не имело смысла уговаривать Генри подождать, пока рассеется наваждение первой влюбленности. Она пройдет почти наверняка, но, с другой стороны, коли парню приспичило жениться, то лучшей невесты, чем из рода Говардов, я и сам не смог бы выбрать. Поэтому я дал юной паре свое благословение и устроил венчание в виндзорской капелле Святого Георгия.

Это бракосочетание не считалось государственным делом, несмотря на то что многочисленные титулы делали Фицроя одним из самых высокопоставленных пэров Англии: герцог Ричмонд и Сомерсет, лорд Уорден пограничных графств, вице-король Ирландии, лорд-адмирал Англии, Уэльса, Ирландии, Нормандии, Гаскони и Аквитании. Дело в том, что проведение грандиозных свадебных торжеств в то время, когда вся Англия должна присягать на верность Елизавете, привлекло бы ненужное внимание к другому претенденту на престол. Страсти по этому поводу уже накалились, одни изъявляли преданность принцессе Марии, другие — Елизавете. И политически ошибочно было бы напомнить всем и каждому о том, что еще один благопристойный отпрыск королевской крови достиг брачного возраста.

А выглядел он действительно отменно. Я гордился тем, что мальчик пошел в наш род и красотой, и умом, и царственными манерами.

Вторая причина заключалась в том, что Анна пока не подарила мне сына и для нее являлось источником постоянного раздражения то, что это удалось Бесси. Не следовало лишний раз напоминать об этом.

В то время меня озадачивало, почему Анна не может исполнить мое заветное желание. Явно не из-за того, что у нас было мало блаженных ночей на супружеском ложе. После возвращения из «паломничества» исчезли мои былые недомогания. Мы достигали телесной гармонии даже тогда, когда слова не могли перекинуть мостик через разделяющую нас пропасть — под пропастью в данном случае я понимаю те недоразумения, что иногда возникают между людьми. Тем не менее сына у нас так и не намечалось. Принцессе Елизавете уже исполнился год, она благоденствовала в Хатфилд-хаусе под присмотром своей сестры Марии, которая до сих пор упрямо называла Анну не иначе как «маркиза Пембрук». Упрямством она соперничала с Екатериной…

Выбирая кольца из восьмигранной, инкрустированной мозаикой испанской шкатулки, я задумался о Екатерине. Как и ожидалось, она отказалась подписать присягу. Но сделала это в своеобразной манере — попросту держала осаду в своих бакденских покоях, отказавшись впустить Брэндона и даже говорить с ним и его уполномоченными. Два дня он проторчал в Большом зале ее особняка, надеясь, что она появится и он сможет убедить ее дать определенный ответ.

Но, выяснив, что с ней взаперти кроме исповедника сидят еще и повара, а кладовые полны провизии, Брэндон понял, что вдовствующая принцесса может не выйти в течение полугода. Да как бы она не вздумала уморить себя голодом, изображая праведную мученицу! Исповедник соборует ее перед кончиной, и душа страстотерпицы отправится прямиком на небеса. В сильнейшем раздражении Брэндон покинул Бакден, распустив остальных ее слуг и приказав вывезти всю мебель. Даже за это горожане поносили его, угрожая страшной расправой. Разъяренная толпа мятежников окружила особняк и докучала моим посланцам, глупо размахивая вилами и мотыгами.

Чаша моего терпения переполнилась. Анне не понадобилось уговаривать меня в необходимости покончить с ребяческим упрямством и невыносимым поведением Екатерины. Брэндон ничего не смог поделать, но у меня есть королевская власть. Я приказал немедленно перевезти Екатерину в мрачный, хорошо укрепленный манор Кимболтон и содержать там под домашним арестом. С этих пор она будет под присмотром преданных мне людей: сэра Эдмунда Бедингфилда и сэра Эдварда Чемберлена. Отныне вдовствующая принцесса станет жить в полной изоляции, без права принимать гостей и вести переписку. Отказ от подписания присяги стал ее политической смертью.

Но даже там Екатерина нашла способ продемонстрировать свой нрав. Она отказывалась говорить с теми, кто не осмеливался называть ее королевой. Ее свиту теперь составляли всего лишь пятнадцать слуг — исповедник, врач, фармацевт, управляющий, два камердинера, три фрейлины и еще шесть мелких слуг, — и она заперлась с ними в своих покоях и не переступала порог в ту половину Кимболтона, где жили ее смотрители и остальной персонал. Отказавшись от блюд, приготовленных на общей кухне, она завела у себя маленькую печь, чтобы стряпать свои жалкие трапезы.

Отрезанная от всего мира, Екатерина хотела изменить положение вещей одной силой ума. Полагаясь на Священное Писание, она была убеждена, что я стану той горой, которую сдвинет ее вера…

Впрочем, следовало поторопиться, чтобы не опоздать на венчание. Какие же перстни выбрать по такому случаю? Во-первых, кольцо с овальным рубином, приобретенное во время первой поездки во Францию. Во-вторых, лазурит, оправленный в арабскую филигрань. Мне прислал его султан Сулейман после моей женитьбы на Анне (и отказа от Екатерины, оскорбившего Карла, врага Сулеймана; как говорится, «враг моего врага — мой друг»). В-третьих, перстень с ограненным изумрудом, полученный в знак благодарности от Уолси в тот день, когда он надел кардинальскую шапку. Я никогда не носил меньше четырех колец. Последним я выбрал перстенек с гранатом — его мне подарили в далеком детстве. Теперь он едва пролезал через сустав моего мизинца.

Камергер щелкнул замочком, закрыв крышку шкатулки, и передо мной вновь мелькнул ее испано-мавританский узор: ряды врезанных в эбонитовое поле треугольных зубчиков слоновой кости надежно охраняли центральное красно-зеленое соцветие, составленное из геометрических фигур. Сдержанный, строгий и вместе с тем чувственный, буйный левантийский орнамент… Он напоминал о Екатерине, заточившей себя в своих покоях назло тем, кто запер ее в тюрьме…

Надо будет переложить кольца в другую шкатулку — резную, из слоновой кости. Ее недавно преподнес мне на первой аудиенции новый французский посол Кастильон. Хватит испанских воспоминаний.

* * *

Анна откровенно радовалась очередной связи королевской семьи с родом своей матери, урожденной Говард. Королева увлеченно строила планы свадебного пира в Виндзоре и даже выбрала подарок для новобрачных — пару ловчих птиц, сапсана и ястреба, вкупе с искусным сокольником.

— Я обожаю заниматься устройством свадебных церемоний, — заявила она, — тем более что мне не удалось подготовить свою собственную.

По прошествии столь долгого времени она все еще сожалела о том, что у нас не было благопристойной свадьбы, хотя когда-то уверяла, что подобные пустяки ее не волнуют. И почему женщины придают огромное значение этой мишуре, словно ничто иное не может сделать их брак истинным и законным?

Венчальный день в середине октября был таким же ясным и очаровательным, как юные жених и невеста. В природе царили сочные краски — сияющая лазурь небес, богатые оттенки осенней листвы и спелых плодов. Золото и синева — земная и небесная; золото волос и синева очей молодой пары.

Можно жениться в любом возрасте, и я не знаю, какой брак приносит больше счастья — ранний или поздний. Но уверен, что юношеская первая любовь более всего радует сердца и взоры ее свидетелей.

В Большом зале королевского дворца, напротив капеллы, уже было все готово к свадебному пиршеству. Ожидали лишь нашего прихода, но мы медлили перед входом, с удовольствием беседуя с молодоженами и наслаждаясь лимонным светом октябрьского дня. Я обнял Фицроя и его новоявленную герцогиню, таких гибких, стройных, ослепительных в своих парадных бархатных нарядах.

— Желаю вам обрести счастье друг в друге, — сказал я, — и провести вместе богатую и содержательную жизнь.

Они находились в самом расцвете сил; чего же еще можно было им пожелать.

— Благодарю вас, отец, — ответил Генри своим высоким мелодичным голосом, вызывавшим у меня смутные воспоминания.

— Я буду почитать вас, ваше величество, как отца и суверена, — добавила его юная супруга.

Она выглядела старше, чем он; почему-то с женщинами такое часто бывает… Мария не отличалась особой красотой, но, очевидно, пробудила в Генри плотские желания и любовь.

— Пир ждет вас! — появившись в дверях, крикнула Анна.

Слыханное ли дело, однако, чтобы сама королева призывала гостей, точно фермерша своих заработавшихся на полях наемников?

Покинув теплый двор, приглашенные послушно потянулись в Большой приемный зал. И замерли в восторженном остолбенении. Анна превратила его в волшебный серебряный чертог. Диана, богиня луны, соткала там свою великолепную паутину.

Повсюду поблескивала серебряная посуда — но особое внимание привлек серебристый лебедь, плавающий на зеркальной глади чеканного серебра. Свадебный торт покрывали серебристые листья, и его следовало разрезать серебряным ножом. Гостям подали серебряные тарелки и кубки.

Последующие развлечения также придумывала Анна. Она устроила затейливые живые картины во французском стиле, их герои поклонялись Диане в ее храме. Все было бы прекрасно, если бы роль девственной богини королева не вздумала сыграть сама.

Извинившись, она встала из-за стола, спустилась с помоста и ушла переодеваться. В числе почитателей Дианы-охотницы на сцене застыли Фрэнсис Уэстон, Уильям Бреретон, Фрэнсис Брайен. Брат Анны Джордж исполнял роль Аполлона, а Марк Смитон, ее любимый музыкант, сыграл на лютне специально сочиненную мелодию. Диана, приняв знаки почтения и обожания от преданных слуг, благословила брачный союз. А Томас Уайетт прочел хвалебные стихи.

Полная чепуха. Мы же отмечали свадьбу, а не торжество девственности. Следовало бы показать Гименея, покровителя супружеских уз, а не холодную и целомудренную лунную богиню. Единственный смысл этого представления заключался в явном прославлении Анны и смутном намеке на то, что она царствует над безумными придворными юнцами. Слава богу, действо быстро закончилось, иначе я приказал бы его остановить.

* * *

По пути на Йорк-плейс я укорил ее:

— Королеве не подобает участвовать в живых картинах. Вы унизили значение празднества.

— Чем это? — Она выпрямилась и, откинувшись к стенке паланкина, возмущенно взглянула на меня. — Тем, что сама выступила в придуманном мной маскарадном костюме? Что могло бы больше почтить вашего… бастарда… — она помедлила до и после этого слова, — вашего сына!

— Честь видеть благоразумную и достойную приемную мать.

«Бесси не позволила бы себе такого поведения, — подумал я. — Она стала преданной женой хилому Тейлбойсу». Об этом докладывали агенты Кромвеля, но я не нуждался в их донесениях, зная натуру своей бывшей любовницы. И у меня имелось множество поводов восхищаться ею. Многострадальная леди Тейлбойс не покинула мужа в северных владениях ради свадьбы сына, но прислала в подарок инкрустированный перламутром золотой кубок с крышкой. Бесси любила золото, она не была серебристо-непорочной дамой и не одобряла излишней неприступности.

— Вам должно быть лестно, что другие мужчины находят меня привлекательной, — возразила Анна.

— Далеко не такой привлекательной, каковой вы сами себя находите, — резко ответил я. — Вы королева Англии и моя жена, а не просто дочь Томаса Болейна или фрейлина, исполняющая роли в живых картинах и собирающая вокруг себя обожателей.

— Только потому, что никто из придворных не любезничал с Екатериной…

— Ваше немыслимое поведение, — прервал я Анну, — не оправдывает глупое соперничество с ней. Екатерина родилась в королевской семье, и она понимала, к чему обязывает ее положение царствующей особы!

— А я не понимаю? — возмущенно вскричала она и взвилась, точно кобра, изготовившаяся к атаке.

— Судя по всему, нет, — спокойно ответил я.

* * *

Тем не менее вечером я устремился в опочивальню королевы. Моя страсть к ней разгорелась с редкостной силой. Мне хотелось сорвать с нее покров серебристой паутины, проникнуть в ее неприступный чертог, разрушить ее странный, затворнический эротизм. Анна, Анна…

LXII

Воспоминания о тех серебряных ночах поддерживали мой дух, который был угнетен событиями суровой зимы 1534/35 года. Томас Мор провел эти месяцы в Тауэре, так же как епископ Фишер, заключенный туда чуть позже. Они содержались в «хороших» камерах, а не в подземных склепах, где в темноте и холоде томилось около дюжины беспомощных, закованных в цепи мятежных монахов.

Бросить вызов монаршему верховенству и отказаться от присяги осмелились братья трех орденов: фанатично набожные францисканские обсерванты, картезианцы, подчеркивающие важность молитв и умерщвления плоти, — в сущности, просто кучка отшельников (именно к ним, естественно, мечтал примкнуть Мор) — и бригиттинский орден в Сайоне.

К обсервантам я питал особую привязанность. В их главной часовне в Гринвиче я венчался с Екатериной, и там же крестились Мария и Елизавета. Я знал, что представители этого ордена добродетельны и праведны. Но они полагали своей главной миссией проповедничество. Монах Пето уже осудил меня как Ахава.

Обсерванты славились красноречием, и их утверждения крайне ценились не только в Англии, но и за ее пределами. Я считал своим долгом утихомирить их, и мне это удалось. В августе тридцать четвертого года в стране было семь общин обсервантов, где жили сотни две монахов. К декабрю не осталось ни одной. Отказавшись признать над собой власть короля, они перестали существовать в Англии. Монастыри закрыли, и братьев разогнали. Вот так.

Из-за картезианцев возникли иные сложности. Они упорно чинили препоны как земным посредникам Господа, так и Его помазаннику королю. Они боролись, спорили и всеми доступными способами возводили досадные преграды… как и их полубогиня Екатерина. Как же они были похожи! Какие сходные умыслы созревали в их головах!

И их ждала одинаковая судьба: уединенное бытие и заточение.

Бригиттинцы, монашеский орден, принимавший как мужчин, так и женщин, жили в Сайонском монастыре поблизости от Ричмонда. Ричард Рейнолдс, их ученый приор, проявил ту же несговорчивость, что и Екатерина.

Остальные подданные приняли присягу. Даже домочадцы Мора. Мои послы вернулись из северных графств, и в их списках не оказалось мятежников, подписавшихся в отказном листе.

Королевское восстание завершилось успешно. Вызов, брошенный Его Святейшеству, — самовольное признание незаконным брака с Екатериной — получил одобрение благодаря присягнувшей на верность стране. Поразительным мне представлялась не сама возможность одобрения, а слабое сопротивление со стороны подданных. Осуждавшие меня пессимисты и недоброжелатели предсказывали, что ни англичане, ни Папа, ни Франциск с Карлом не потерпят оскорбления веры. Однако английский народ пусть неохотно, но смирился, Папе пришлось объявить мне священную войну, которую так и не поддержали Франциск и Карл. Отменная компания! А тем временем я правил самовластно, чествовал королеву Анну и вынудил остальных поступить так же.

Я неустанно молился о том, чтобы Мор и Фишер раскаялись и решили принести присягу. Они были восприимчивыми людьми, и, безусловно, Святой Дух мог снизойти на них.

* * *

А вот Анна, видимо, возлагала надежды на их стойкое противостояние. Я совершенно не понимал, почему она таила злобу на почти незнакомого ей Мора, ведь он вел себя по отношению к ней вежливо и почтительно.

— Нет, он отказался приехать на мою коронацию, — язвительно возразила она в ответ на мой вопрос, — и придумал оскорбительную притчу о том, что участие в ней повлечет за собой потерю его целомудрия.

Она возвела глаза к небесам и молитвенно сложила ладони.

— Он живет в другом времени, — рассмеявшись, заметил я. — Ему уже пятьдесят семь лет, и родился он, когда Англией правил еще мой дед. Потому и мысли свои он выражает архаически.

— Тогда я рада, что вам ближе веяния нового времени. Его мир стал passé[90].

— Passй. Зато вы, моя куртизанка, упорно продолжаете держаться за французский стиль!

Я заключил ее в объятия.

— Но он действительно стал passй, — заявила она и, смеясь, ускользнула от меня. — Мор хранит верность тому, что уже умерло. Возможно, тот мир был прекрасен, но он отжил свое, он умер. И не я виновата в этом! — явно разволновавшись, воскликнула Анна.

Мы сидели в зимней гостиной Ричмондского дворца. Во времена Екатерины в этой комнате висели занавеси с библейскими сюжетами, были устроены молитвенные ниши. Теперь в окна беспрепятственно лился солнечный свет, а из них открывался великолепный вид на замерзшую Темзу.

Внизу на речном льду резвилась молодежь. Юнцы, привязав к башмакам костяные полозья, скользили по гладкой поверхности и на ходу придумывали разные игры. Компания парней, вооружившись палками, гоняла туда-сюда округлые камешки. Издалека темные фигурки напоминали странных насекомых.

— Да, не я убила старый мир! — повторила Анна. — Ведь не из-за этих же мальчишек закончились летние праздники.

— Однако игры на льду могут кому-то показаться осквернением памяти о лете, — предположил я.

— Мору и ему подобным! — Она сурово взглянула на меня, сверкнув черными глазами. — Вы же не помилуете этих зловредных упрямцев? Само их существование будет постоянно оскорблять меня.

— Не помилую, если они не передумают, — сказал я.

И мои слова выражали не обещание, а суровую действительность. Я сожалел об этом и молился, чтобы обстоятельства изменились и перестали давить на меня.

— Хорошо, — вздохнула Анна. — А то я боялась, что вы предложите им облегченный образец присяги.

Ворочаясь по ночам в постели, я в самом деле обдумывал текст, затрагивающий только парламентский акт и не умалявший широту прав Папы. Мне хотелось склонить к согласию Мора и Фишера, но так и не удалось облечь свои мысли в нужные слова. Как же Анна могла узнать об этом?

— Вариантов присяги не существует, — решительно заявил я.

Моя решимость, казалось бы, должна удовлетворить ее…

— Я отлично знаю, как вы любите Мора! — воскликнула она. — И знаю, как сильна и всеобъемлюща ваша привязанность! Она противоестественна!

— Что?

Таинственный намек озадачил меня.

— «Не ложись с мужчиною, как с женщиною; это мерзость», — выпалила она. — Книга Левит, глава восемнадцать, стих двадцать два.

— Анна! Невероятно! — вскричал я, а затем задал риторический вопрос: — С чего вы вдруг вздумали читать Старый Завет?

Неужели она преуспела в латыни?

— А разве я не права? — удивленно произнесла королева, оставив мой вопрос без внимания. — Вы возделывали с ним «сады души» вашей, резвились и играли, укрывшись от чужих взоров. Жаждали его одобрения и любви, стремились к ним и молили о них! И даже сейчас, когда он отверг вас и ответил на вашу любовь грубой пощечиной отказа, вы стремитесь смягчить и умиротворить его! Ваш любимчик должен принести особую присягу, созданную по заказу, выполненную по индивидуальным меркам и заботливо облегченную его возлюбленным… королем!

— Его любовь не имеет ко мне отношения, — возразил я.

— Жаль!

— Его возлюбленной стала боль, принявшая образ Христа.

«И он соединится с ней в своеобразном обряде, исполненном вместо священника моим палачом», — мысленно добавил я.

— Заумная аллегория, — пренебрежительно усмехнувшись, бросила Анна. — И она совершенно не проясняет то, как вы намерены спасти вашего избранника от той ямы, в которую, по словам библейского проповедника, упадет тот, кто копает ее?[91]

— Выбраться из нее очень просто. Надо лишь возвестить о своей верности, приняв присягу.

— О, неужели король не протянет своему другу щедрую руку помощи? В аллегорическом смысле.

— А вы изрядно поднаторели в аллегориях! Вам отлично удается изображать их, хотя в исключительно безвкусной и жеманной манере. В роли богини, окруженной щеголеватыми обожателями! Неужели вам нравится такой подхалимаж, слащавые, фальшивые вирши и любезности? Фи, миледи, я перерос их, достигнув двадцатилетия!

— Но до того времени вы уже правили Англией три года. Возможно, я тоже через три года последую вашему примеру.

— Нет, вам придется сделать это без промедления! Близится Великий пост, и вы надолго прекратите увеселительные приемы. Вы поняли меня, миледи?

— Несомненно. — В ее голосе явственно прозвучало презрение.

Все чаще и чаще наши разговоры заканчивались язвительными перепалками, исполненными затаенной враждебности, недоверия и слабеющего уважения. Однако я, как и прежде, желал свою жену и искал с ней встреч. Непонятная притягательность. Анна дразнила и мучила меня, не принося утешения моей душе.

* * *

Через несколько месяцев стало ясно, что противники присяги предстанут перед судом. В конце 1534 года парламент издал еще один закон: Акт о супрематии, провозгласивший меня главою церкви Англии и определивший как измену «злоумышленное стремление» лишить меня любого из моих законных титулов. Теперь узникам Тауэра предъявят новые обвинения.

Епископ Фишер спокойно переносил тюремное заключение, никак не пытаясь облегчить свою участь. Папа запоздало выступил в его защиту, провозгласив кардиналом. Но Фишера это уже не волновало. Он достиг преклонного возраста и, являясь, в сущности, продолжателем дел моей бабушки Бофор, после ее смерти так и не освоился в новом изменчивом мире. С самого начала «королевского дела» (именуемого порой «разводом») он ставил мне палки в колеса. В ходе официального слушания «бракоразводного» иска в Блэкфрайерс Уорхем представил список всех епископов, поддержавших мою сторону, включив в него и Фишера.

Но Фишер, исполненный мрачного достоинства, встал и заявил:

— Это не моя подпись и печать.

Уорхем признал, что имя Фишера «добавили», допуская, что он выразит согласие с законным решением.

— Нет ничего менее законного, ваше преосвященство, — проворчал он.

Поначалу против меня выступали и другие, сам Уорхем, к примеру. Но в конце концов из всего высшего духовенства при своем мнении остался один непреклонный Джон Фишер.

В итоге 17 июня 1535 года он предстал перед судом по обвинению в государственной измене, выразившейся в отказе признать за королем высшую церковную власть. Он заявил, что по Божественному закону король не может быть главой церкви, хотя пытался оправдаться, отвергая обвинение в «злоумышлении». Но суд вынес вердикт: виновен и заслуживает смертной казни.

Из Тауэра в суд доставили и настоятелей картезианских приоратов Бовейл (в Ноттингемшире) и Аксхольм (в Линкольншире). К ним примкнули еще три мятежных монаха из Лондонской обители. Все они в последний раз отказались дать присягу. По их словам, они никогда не предполагали, что личное мнение может быть преступлением. Но это не убедило дознавателей. Каждого из них приговорили к символическому повешению, после чего еще при жизни их надлежало выпотрошить, внутренности сжечь, а тела четвертовать. Приговор привели в исполнение четвертого мая. Говорят, что изменники шли на казнь, радуясь и распевая псалмы, и совершенно спокойно смотрели, как четвертуют по очереди их собратьев.

Нерешенным оставалось дело Мора.

Ему тоже пришлось предстать перед судом, перед грандиозным и публичным судом в самом большом зале королевства: в Вестминстере, где проводились коронационные пиршества. Мор не мог рассчитывать на меньшее, достигнув великой славы и власти в политическом мире.

Сначала было несколько предварительных слушаний, или дознаний. Этим занимались Кромвель, Кранмер, Одли (сменивший Мора на посту канцлера), Брэндон и Томас Болейн. Перед ними он хранил молчание. Я мог бы сообщить о его сложных умозаключениях, но не захотел. Правда заключалась в том, что он (будучи опытным адвокатом) сам провел свое дело с законным педантизмом — то есть, по существу, свел его к выяснению того, являлось ли его безмолвие злонамеренным. Таким образом, судьи обсуждали не самого Мора, а разные с юридической точки зрения толкования молчания.

Его софистика и приверженность букве закона не произвели впечатления на судей, и они признали его виновным.

Мор наконец понял, что его тактика не принесла ему пользы (и что судьи докопались до истинных его намерений), и попросил дозволения сделать заявление. Его просьбу удовлетворили.

— Сие обвинение основано на парламентском законе, который прямо противоположен законам Господа и Его святой церкви, — сказал он.

Далее Мор пустился в объяснения того, что нельзя издавать законы, управляющие церковью в отдельной стране, если они противоречат законодательству других государств. Англия не вправе объявить себя вне закона, признанного в остальном христианском мире. А наш парламент во главе со мной такое право за ней признал… И на том прения закончились.

Я удержался от описания подробностей судебного процесса Мора, к чему ворошить печальное прошлое… Мучительно вспоминать каждый шаг или весомые аргументы, когда одно действие, одно слово могли изменить приговор. Родственники навещали Мора в Тауэре, прилагая все силы к тому, чтобы уговорить подписать присягу, оправдаться и выйти на свободу.

В Тауэре он проводил время в сочинениях. Там из-под его пера вышли несколько трудов, частично на латинском, — самым значительным из них стал трактат «Моление душ», в коем он размышлял о последних часах жизни Христа, — а также прочие благочестивые произведения на английском языке: «Диалог об утешении в невзгодах» и «Четыре насущных предмета». В последнем трактате действительно описывались четыре вещи, которые человеку суждено познать на смертном одре: смерть, суд Божий, муки чистилища и вечные небесные радости.

Всесторонне исследовав уход из жизни, Мор пришел к выводу, что не бывает понятия «легкой» смерти. «Ибо пусть не случилось худшее, пусть ты еще только при смерти, однако по меньшей мере уже лежишь в постели, твоя голова раскалывается от боли, ноет спина, кровь струится по жилам, сердце бьется, грудь вздымается, плоть дрожит, твой рот открыт, нос заострился, ноги мерзнут, захват пальцев слабеет, дыхание сбивается, силы покидают тебя, жизнь иссякает, близится смерть…» — и все эти мучения нам предстоит перенести.

Из окна в Тауэре Мор смотрел, как увозят в Тайберн к месту мучительной казни картезианских монахов и Ричарда Рейнолдса из Сайона. Говорят, он жадно смотрел на них, а потом сказал своей дочери Маргарет (она продолжала навещать его и умоляла раскаяться): «Вот, Мэг, разве ты не видишь, как сейчас эти благословенные отцы радостно, словно женихи на венчание, отправляются на смерть?»

Он бранил себя за грешную жизнь. Более того, его всегда удручали мысли о греховности людских намерений и существования всего земного мира.

Мор писал:

«Но ежели истощены мы мучениями и горестями упорных стремлений изменить наш мир, средоточие забот и покаяний, превратить его в блаженный покойный приют, ежели стремимся познать мы Небесный покой на земле, то навеки лишаем себя истинного счастья, и сами запоздало, уже не надеясь на прощение, приходим к покаянию и к принятию невыносимых нескончаемых страданий».

Мор полностью отдался во власть своих тайных страстей. Рассказывают, перед тем как пойти на первое дознание, он закрыл калитку в Челси и пробормотал: «Хвала Господу, битва наконец выиграна». Он бежал из спокойного дома, от жены и детей и возблагодарил Бога за то, что они не будут больше досаждать ему, удерживать от пути монаха, которым он хотел стать в юности, когда служил послушником у картезианцев. Он больше никого не хотел видеть. Непостижимый выбор! За долгие годы ни я, ни мои придворные мудрецы не смогли понять его.

Когда Маргарет приходила к нему в Тауэр, он выразился с предельной ясностью: «Я уверяю тебя, поверь мне, родная добрая дочь, если бы не было у меня жены и вас, детей моих, я не выдержал бы так долго мирской тесноты… удушающей тесноты».

Итак, он прошел испытание, отрекся — хотя и запоздало — от всего бренного и преходящего и мог с чистой совестью принять свои обеты. Душа его, несомненно, получила великое облегчение. Он не разочаровал и не предал самого себя ради суетной жизни.

Казнь назначили на 6 июля 1535 года. Мор сообщил дочери: «Как уместно и подобающе, что моя встреча с Богом произойдет в такой славный день — в канун праздника Фомы Кентерберийского»[92]. Его свидание с вечностью совпало со значимой датой церковного календаря, и это принесло ему умиротворение.

Что испытывал я, получив эти известия? Возможно, чувства отца, чья дочь безумно счастлива, хотя выбрала глупого жениха? Мог ли я радоваться за нее, печалясь в душе? Или мне следовало, использовав свою власть, запретить ее брак?

Как мог я предотвратить венчание Мора с Небом, раз обручение его состоялось еще в ранней юности?

Однако я нуждался в нем здесь, на земле!

Если я еще мучился, пытаясь найти пути его спасения из Тауэра, то сам он, сразу после визита Кромвеля, стремившегося сообщить ему о моих переживаниях и любви, с удовольствием откликнулся на это новыми стихами.

Ах, лестная Фортуна, прекрасен лик твой тленный,

Заманчивей улыбки не видел белый свет,

Велик соблазн спасенья от гибельного плена,

Однако в грешной жизни, увы, спасенья нет!

Господь открыл мне скудость земных услад и лет,

Лишь в Гавани Небесной я обрету покой,

Твои ж отдохновенья сменяются грозой.

И так всю жизнь он стремился оказаться вне досягаемости от любых земных обязанностей и уз.

LXIII

Казнь Фишера должна была состояться двадцать второго июня. Судьи вынесли ему такой же приговор, как картезианским монахам.

— Я не могу представить столь ужасную смерть, — сказала Анна.

— Такова традиционная казнь изменников, — заметил я. — Неужели вы не знали об этом?

Любой ребенок в Англии видел самые разные казни. Тайберн был популярным местом публичных экзекуций. Туда приходили семьями, приносили подстилки и корзинки с едой. Родители заставляли детей смотреть на эшафот и приговаривали: «Чтобы вы не вздумали решиться на преступление». На редкость поучительное зрелище. Я всегда жалел о том, что адские муки не представлены нам столь же наглядно.

— Нет. Я ни разу не была на казни. Не хочу смотреть на это.

Она сильно разволновалась.

— А следовало бы. Вы королева и должны знать, на что обречены изменники.

— Но я не вынесу вида костра! — сказала она. — Страшный всепожирающий огонь начинает лизать тело осужденного, и он корчится в муках… Ох, недаром ад — это дьявольское пекло! Я не желаю попасть туда, нет, никогда, ни за что…

— Тогда не грешите, моя милая, — с улыбкой сказал я.

Спасительное средство имелось в наличии. Те, кто не хотел гореть в аду, точно знали, как избежать сей участи. Путь спасения всем известен.

— Пощадите Фишера! — взмолилась она. — Избавьте его от сожжения. Никто не заслуживает такого!

— Одна подпись на бумаге могла бы вообще отменить казнь.

— И все-таки…

Я и сам намеревался облегчить его приговор, заменив его безболезненным отсечением головы. Но страстность Анны привела меня в недоумение. Она открылась мне с новой, незнакомой стороны.

— И давно вы испытываете ужас перед огнем? — спросил я.

— С раннего детства. Моя комната загорелась из-за полена, которое выпало из камина на стоявшую рядом скамеечку. Она вспыхнула, но вскоре потухла. Я смотрела на нее, а потом задремала — и проснулась, когда вокруг уже вовсю пылал пожар. Ужасная жара, дьявольская усмешка огня… «Я одурачил тебя, а теперь заберу к себе…» — Анна содрогнулась. — Жуткий треск и шипение…

— Успокойтесь. Фишера не сожгут, — заверил я ее.

* * *

Опального епископа ждал скромный эшафот на Тауэрском холме, сразу за крепостными стенами. Фишер всю жизнь оставался аскетически сухопарым, но четырнадцать месяцев заключения, по словам очевидцев, превратили его в «живые мощи». Он спокойно готовился к казни, настояв, чтобы ему разрешили надеть его лучшее облачение, словно собирался в этом наряде войти в рай.

* * *

Так оно, должно быть, и случилось. Но его кончина обернулась для меня рядом новых неприятных испытаний.

Отрубленную голову Фишера, как обычно, обварили кипятком и выставили на Лондонском мосту. Стояла безветренная летняя жара, от Темзы поднимался запах нечистот, и ее воды вяло плескались, накатывая на мостовые опоры. Мертвая голова (без кардинальской шапки, которая придала бы ей слишком жуткий вид) должна была разлагаться, вызывая страх и отвращение у горожан. Однако вместо этого она оживала на глазах! Люди начали почтительно сходиться к ней, дабы обратиться с мольбами…

Просили ходатайствовать за них перед Богом.

Фишер приобретал черты святого заступника.

Я приказал покончить с этим. Под прикрытием ночи посланные мной исполнители сняли голову и бросили ее в реку.

* * *

Рождение святого Фишера было приостановлено. Но погода и настроение оставались скверными. Тлетворные речные испарения сеяли заразу среди лондонцев. Пора было завершить дело изменников, казнив Мора. После чего я отправился бы в ежегодное путешествие, отвлекся от неприятностей, поговорил с подданными и умиротворил их. Они нуждались в моей поддержке.

К несчастью, весь двор погрузился в оцепенение, как в одной из сказок про колдуний, насылающих на людей забытье. Анна, казалось, страдала более других, пребывая попеременно то в лихорадочной тревоге, то в полной апатии. Окружающие напоминали сонных мух, они копошились в приемных залах, будто твари, лишенные мозга, шатались по дворцовым коридорам, как призраки, жаждущие покаяния.

И вдруг королева сообщила мне новость, которая вывела меня из зачарованного состояния.

— Я жду ребенка.

Магические слова. Слова, призывающие к действиям.

— Хвала Господу! — воскликнул я.

Все будет хорошо. Из-за бед и постылых мятежей я начисто забыл о своем изначальном стремлении, о необходимости рождения принца.

Я заключил Анну в объятия, ощутив под тонким шелком платья ее гибкое стройное тело, и еще раз возблагодарил Всевышнего.

* * *

Наступило шестое июля. Через две недели после кончины Фишера пришел черед Томаса Мора. Я даровал его дочери Маргарет разрешение присутствовать при исполнении приговора. Он завещал ей свою власяницу (да, он носил ее даже в тюрьме!). Говорят, его родные берегут ее как семейную реликвию. Жене он не передал никаких посланий.

Выдался душный и знойный день, за окнами царил гнетущий сумрак. Воздух вместо летней свежести пропитался зловещим предчувствием.

Со свойственной ей смелостью Анна решила победить общий настрой и устроила в своих апартаментах карточную игру с не менее смелым названием: «Папа Юлий». Она заказала много игральных досок, которые специально разрисовали для этого изобретенного летом 1529 года развлечения. Центральное место на доске отводилось Папе Юлию (именно он в 1503 году даровал исходное разрешение на наш брак с Екатериной), а вокруг располагались секторы с названиями «интрига», «брак», «вражда» и «развод». Столы установили по кругу для удобства перемещения игроков и заключительного определения магистра игры, получавшего главный приз. Начало азартного состязания назначили на десять утра, после завершения трапезы, и его следовало продолжать до тех пор, пока не выиграет магистр.

Возле распахнутых окон королевской приемной выстроились слуги с опахалами, пытаясь создать в зале искусственный ветер. Чаши с благовониями источали аромат роз, коего недоставало застоявшемуся садовому воздуху. Поскольку жили мы в Гринвиче, с воды до нас порой долетали порывы приятного ветерка. В других дворцах духота переносилась гораздо тяжелее.

У Анны собрался весь двор, от членов Тайного совета до фрейлин. Прибыл и Крам, явно желая попытать счастья; к нам присоединились и братья Сеймур, Эдвард и Том, вернувшиеся из бесплодной дипломатической миссии в Париж; дядя королевы Норфолк и… ну, в общем, как я и сказал, все придворные.

Из-за удушающей жары цвет лица Анны мало отличался от желтизны ее платья, однако она, превозмогая вялость, порхала по залу, поскольку решила сама объяснить гостям правила игры. Трель колокольчика возвестила о начале первого раунда. За моим столом оказались Томас Одли, Ричард Рич, главный поверенный короны, и Джейн Сеймур, младшая сестра Эдварда и Тома. Я видел ее впервые.

Все участники выглядели великолепно. Одли вел себя покладисто и весьма осторожно, Рич казался спокойным и довольным; а милая кротость госпожи Сеймур успокаивала душу. Все они играли сообразно с их темпераментами, и в результате я легко победил, поскольку один делал смелые и рискованные ставки.

При всей затейливости игра «Папа Юлий» принадлежала прошлому, а наши времена осложнились новыми обстоятельствами. Ведь после смерти Юлия сменилось уже три понтифика. Мой враг Климент (или он был моим другом? несомненно, мне еще не приходилось иметь дело с более вялым противником) отошел в мир иной, уступив тиару гораздо более расчетливому господину, Алессандро Фарнезе, получившему имя Павла III. Ходили слухи, что он намерен осуществить угрозу Климента: начать против меня священную войну. Римская католическая церковь наконец собралась с силами и решила пойти в атаку, оправившись после начальных успехов Мартина Лютера. Папу Юлия было легко понять и одурачить; разве мог он выиграть в хитроумной настольной игре?

Раунд закончился, и я испытал смутное разочарование, хотя под конец как раз сделал рискованную ставку. Меня очень радовали партнеры, особенно леди Сеймур — она так изящно держала карты и подталкивала фишки в ячейки. Непостижимо, но движения рук и плеч грациозной женщины могут быть притягательны, подобно завораживающему ритуалу или танцу.

Прозвенел колокольчик, и нам пришлось переместиться за другие столы. Вместе с отраженными лучами солнца в зал проникали жаркие потоки воздуха, поднимающегося от реки.

Полдень. Мора вывели из крепости…

У эшафота он обернулся к тюремщику и попросил: «Пожалуйста, господин лейтенант, помогите мне взойти, а уж сойти вниз я постараюсь как-нибудь и сам».

— Теперь вы приступаете к накопительному раунду, — пояснила Анна. — Вы можете сохранить очки, однако штраф будет вычитаться из общего счета…

Сидя в Тауэре, Мор не брился и отрастил длинную бороду. Он положил голову на плаху и шутливо сказал палачу: «Погоди немного, дай мне убрать бороду, ее незачем рубить, она никогда не совершала государственной измены».

Мы сыграли второй раунд. За моим столом оказались удачливые игроки — Кромвель, Норфолк и Эдвард Сеймур. Правила усложнились. Мои противники не осторожничали. Придерживаясь избранной стратегии, они не только вперед просчитывали пару ходов, но и предугадывали случайные комбинации.

Жара становилась удушающей. Капли пота стекали по моей шее, пачкая прекрасный кружевной воротник.

Мор был немногословен. Его высказывания отличала гениальная краткость. Взглянув последний раз на собравшуюся на Тауэрском холме толпу, он попросил людей помолиться за него и засвидетельствовать то, что он принимает смерть ради торжества Священной католической церкви, оставаясь ее верным слугой.

— Вы пропустили «интригу», ваше величество, — заметил Кромвель. — И теперь вам придется проиграть этот раунд.

— Как легкомысленно с моей стороны, — согласился я.

Мор повернулся к палачу, проявлявшему явную нерешительность: «Соберись с духом, приятель, и смелей выполняй свое дело. Шея у меня коротка, поэтому целься хорошенько, чтобы не осрамиться».

Плохо нанесенный удар топора означал пытку и унижение.

— А у меня есть еще один ход в запасе, — заявил Сеймур. — Мне удалось все-таки сберечь его.

— Вот ловкий плут, — улыбнулся Норфолк. — Вечно сидит с задумчивым видом, словно уже открыл все карты.

— А у меня еще два хода, — вставил я. — И одним я убираю вашу ставку.

Я выкинул из ячейки «интрига» его фишку.

— Вам, ваше величество, надо было увеличить ставку, — заметил Кромвель.

— У меня не осталось средств, — ответил я. — А мужчине не следует влезать в долги.

— Вам известно, где вы можете получить все необходимое, — сказал он. — «Стучите, и отворят вам»[93].

Его фальшиво-праведная библейская цитата в тот омерзительный день прозвучала очень неуместно.

«Я умираю как добрый слуга короля, но в первую очередь — Бога».

Пушечный залп из Тауэра разнесся над водой, и отзвук его достиг игрального зала. Мор умер. Ему отрубили голову.

— Ваш ход, ваше величество.

Три моих партнера вежливо ждали.

Я сделал свой ход. Я знал, каким он будет, уже в первых раундах. Всякий раз, взглядывая на бродившую между столами Анну, я видел, с каким интересом она следит за картежниками, коих охватил непристойный азарт. Порочная игра, порочная жена, и порочно мое желание обладать ею…

Жизнь наша смердела хуже, чем зловонная июльская Темза. В ней не осталось ничего хорошего.

Испытав приступ удушья, я оттолкнул ногой стул и покинул зал.

LXIV

Я попал в дивный хрустальный — или ледяной? — дворец. Трудно сказать точно, поскольку я не мог дотянуться до его колонн и стен. Они переливались и сверкали, как сосульки. Но не таяли, хотя было тепло.

И я беседовал с владельцем того удивительного замка, упрашивал его стать моим слугой или советником. Однако именно он устанавливал здесь правила и выдвигал условия. Он выражал свои мысли предельно ясно и хладнокровно. Я расстроился, поняв, что мне не удастся уговорить его. Мне хотелось, чтобы он в полной мере проявил свои гениальные способности, но его это не интересовало. Неужели у него действительно иное призвание? Его не соблазняла мирская слава… Огорченный его неприступностью (или тем, что не могу сам служить ему), я спросил, к чему же он стремится.

Он залился самодовольным, неприятным смехом и взмахнул рукой в перчатке. Стены рухнули и превратились в водный поток, который забурлил под моим креслом. Меня понесло по течению, в отчаянии я ухватился за подлокотники, поставил ноги на перекладину, и темный водоворот закружил меня…

Но вот я вынырнул из объятий сна. Казалось, на меня обрушился водопад. Струи бежали по оконным стеклам, в ушах звенела громогласная дробь дождевых капель. Влага просочилась внутрь сквозь щели между камнями или в связующем их растворе.

В голове у меня прояснилось. Ливень. Но вечер не предвещал дождя. Невероятно. Я же сам видел безоблачный закат. Вымокшим полям даровали передышку. Набухшие колосья просохнут и поднимутся с земли, и тогда урожай будет хорошим. Вот что сулило нам вчера ясное небо.

Но на дворе лило как из ведра, шум дождя проник даже в мой сон. Хляби небесные разверзлись над английской землей…

В народе уже начали судачить: «Хлещет не переставая со дня казни Томаса Мора». Действительно, шестого июля к вечеру небеса нахмурились, и с тех пор вот уже шесть недель шли беспрерывные ливни. Затопленные овощи начали гнить на корню. Пока оставалась надежда на зерно — овес, ячмень, пшеницу. Но что будет, если и их ценный урожай погибнет!

Проклятые дожди! Соскочив с кровати, я подошел к окну. Погода не отличалась приятной кротостью. По стеклам хлестали яростные тяжелые капли.

Заворочавшись на своем тюфяке, Генри Норрис перевернулся на бок. Теперь он не мог спать за моей кроватью, она стояла слишком близко к наружной стене, которая сочилась влагой и успела заплесневеть. Ему пришлось перетащить свою постель в глубину опочивальни.

От сырости на Тауэрском мосту уже почернела (как мне доложили) насаженная на кол голова Мора. По крайней мере, она не превратилась в объект суеверного поклонения, как случилось с головой Фишера. Сам я не видел, да и не хотел видеть ее.

Все эти неприятности вызывали у меня досаду и отвращение. Скорее бы закончилось это летнее наваждение, скорее бы год прошел, сколько же можно любой каприз погоды (совершенно естественный и нормальный) рассматривать как некое знамение или Божью кару?! В будущем году к этому времени у нас уже будет наследник трона. У Анны родится сын. Тогда посмотрим, вспомнят ли они Мора… помянут ли его хоть раз в своих молитвах! Люди непостоянны и легкомысленны. Рождение принца, подобно водам Леты, смоет их воспоминания, подарит им забвение, скроет за непроницаемой пеленой и Мора, и Фишера, и присягу.

Одно событие сводит на нет другое — разве не так? Любое завоевание имеет свою цену. И эти неприятности стали моей расплатой за Анну.

Ветер со свистом швырнул в окно пригоршню брызг.

«Злобствуй сколько угодно! — смело подумал я. — Выплескивай неукротимую ярость, а победа все равно останется за мной».

* * *

Назрела крайняя необходимость летнего путешествия по королевству, надо было успокоить народ, посмотреть, как он настроен. Однако я не посмел подвергнуть беременную Анну дорожным опасностям, несмотря на наличие сравнительно удобного паланкина; да и сам я предпочел остаться, чтобы приглядывать за ней, обеспечить ей лучший уход.

Новая беременность протекала гораздо тяжелее, и королева постоянно пребывала в раздражении. В голову ей лезли ужасные глупости, к примеру она твердила о том, что не сможет выносить здорового сына, пока живы Екатерина и Мария. Утешала ее только музыка, она потребовала, чтобы Марк Смитон стал ее личным музыкантом, ибо только его лютня «отгоняла от нее злых духов». Она нуждалась в развлечениях, и я пригласил ко двору оксфордских лицедеев, приказав им сочинить и представить «легенду былых времен». Они придумали историю о докторе Фаусте[94] и показали ее затейливо и грандиозно — демоны в клубах красного дыма утаскивали грешного Фауста в преисподнюю. Восторгаясь представлением, Анна проявила живой интерес и к красному дыму, и неожиданному появлению дьявола, поскольку сама пыталась добиться такого же впечатляющего эффекта, когда ставила свою драму «Схождение в ад кардинала Уолси». Геенна огненная неизменно привлекала внимание творческих натур.

Поведение Анны, на мой взгляд, никак не соответствовало ее положению: беременные женщины обычно довольны, умиротворены, их целиком поглощают мысли о будущем ребенке. Она же вела себя крайне беспокойно, глаза ее постоянно лихорадочно поблескивали, и лишь собственные интересы имели для нее значение. Впрочем, главное, чтобы все это не вредило ребенку. Ведь Анна была особенной, не похожей на остальных, и все, что близко касалось ее, всегда волновало меня.

* * *

Проклятые дожди шли до конца лета. Бывали, правда, редкие ясные деньки — казалось, солнце посмеивается над нами, подобно красотке, которая напропалую заигрывает со всеми, не имея намерения одарить кого-либо своими ласками. Урожай ранних зерновых погиб, на полях стояла вода, поэтому нельзя было повторно засеять их. Грядущая зима сулила нам по меньшей мере серьезные лишения, а в худшем случае в стране мог начаться голод.

Исполнившись страха, люди зачастили в святые места, дабы вознести молитвы Деве Марии, Томасу Бекету и другим небесным заступникам, уповая на то, что их призывы о помощи будут услышаны. Монастыри благодаря большой волне паломников пожинали обильные плоды, как не замедлил напомнить мне Кромвель. Я разрешил ему назначить ревизоров для составления описей доходов и землевладений всех церковных заведений Англии, дабы определить их суммарную ценность — valor ecclesiasticus[95]. Исполнители быстро разъехались по всему королевству, чтобы как можно скорее собрать нужные сведения.

Крама порадовало то, что обильный поток пожертвований заполняет нынче церковные сундуки. Я счел это зловещим. С Лондонского моста исчезла голова Мора. Кто и зачем убрал ее? Может, ее решили захоронить с почестями, устроив очередное святилище?

* * *

Мне не с кем было поделиться тревожными мыслями и опасениями. Крам не относился к тому типу людей, которые придавали значение собственным или чужим домыслам. Он с готовностью обсуждал дела, а не их возможные смутные последствия. С Кранмером мы чаще сходились во взглядах, но он сам имел такое множество дурных предчувствий, что мне вовсе не хотелось подливать масла в огонь.

Анну затянула круговерть дворцовых развлечений. Ее совершенно не интересовало, что происходило за дверями гостиной. Поскольку из крайней нервозности она чуть что впадала в меланхолию, мне не хотелось тревожить ее. Оберегая драгоценную ношу в животе королевы, я во всем потакал ей, на все радостно соглашался. Правда, запретил жене излишне оживленные пляски. За исключением балов.

А посему однажды поздним вечером, когда Анна удалилась на отдых, якобы в состоянии полного изнеможения, я, не веря своим глазам, увидел ее в страстном и необузданном танце. Мы тихо отужинали. В августе я отпускал всех придворных, пожелавших навестить родных. Во время летнего охотничьего сезона, когда и я сам обычно отправлялся в путешествие по стране, во дворце становилось почти пусто. Анна оставила в своей свите одних мужчин, фрейлины разъехались. Нашу трапезу сопровождали доносившиеся из соседней комнаты заунывные звуки любовных баллад Марка Смитона, которые едва не перекрывал мерный шум непрестанного дождя.

Анна с таким брезгливым видом ковырялась в тарелке, что я, изменив своим правилам, осторожно напомнил ей о том, что ребенку требуется дополнительное питание. Как же она ненавидела благоразумные советы! Однако тут уж я не мог молчать. Чего доброго, королева уморит голодом моего сына!

— Я кормлю его! Кормлю! — возразила она. — Я отлично питаюсь.

— Что-то незаметно. Вы страшно похудели. Сколько месяцев прошло с начала беременности?

— Пять.

Мне вспомнилось, как выглядела Анна в апреле, месяца за четыре до рождения Елизаветы. После того провального для нее кануна Пасхи. Тогда ей пришлось добавить в платье декоративные вставки…

— Да. Тогда в конце апреля мне уже расширили одежду.

«Она прочла мои мысли!» — потрясенно подумал я, осознав вдруг тайные способности Анны и почти не слушая ее дальнейшие оправдания.

— Но вторая беременность отличается от первой, — продолжила она. — Каждый ребенок развивается по-своему… и мое тело меняется по-разному. — Неожиданно она начала есть. — И я не забываю кормить его. И поэтому он растет.

— Но не кажется ли вам, что ваш живот неестественно мал? Что говорит ваш лекарь?

К прежним мрачным предчувствиям добавилось еще одно.

— Доктор Бичи? — Она пожала плечами. — О, его это не волнует…

После ужина Анна пожелала мне доброй ночи, добавив, что очень устала и хочет пораньше лечь спать. Все могло бы сойти ей с рук, если бы мне не пришло в голову собственноручно приготовить ей успокоительный напиток, благотворно влияющий на сон. И вот, придя через час в ее покои, я обнаружил следующую картину.

Возглавляя дикую танцевальную оргию, Анна извивалась в компании брата и прочих кавалеров, делая крайне опасные акробатические трюки. Для полного сходства с обезьяной ей не хватало разве что хвоста. Мужчины кружили вокруг нее в лихом танце, выстукивая ритм каблуками и отвешивая поклоны: их головы украшали причудливые шляпы, а в руках громко щелкали кастаньеты. Бурные музыкальные пассажи подчеркивались оглушительным и ритмичным боем ударных инструментов. Звон тамбуринов, перестук каблуков и кастаньет совершенно заглушили скрип открытой мной двери. Никто меня не видел… минуты две или три. Наконец пролетавший мимо Джордж заметил мое появление. Он остановился так неожиданно, что в него врезался следовавший за ним Фрэнсис Уэстон.

— Ваше величество! — воскликнул Джордж, срывая с головы увенчанную перьями шляпу.

Музыка мгновенно затихла. Тем не менее Анна, казалось, еще целую вечность продолжала вызывающе кружиться в оглушительной тишине, привлекая к себе всеобщее внимание, а потом вдруг с идеальной грацией опустилась на пол передо мной.

Медленно подняв голову, она смело взглянула на меня.

— Мы устроили испанский карнавал, — заявила она. — Решили разучить пляски Валенсии.

Видимо, она ждала моего одобрения. Но не дождалась.

— Уходите, — сказал я ее кавалерам. — Все уходите. Живо.

Анна начала подниматься, но я положил руку на ее голову, вынудив остаться на коленях. Она пребывала в таком положении, пока все «испанцы» безмолвно покидали гостиную. Когда последний закрыл за собой дверь, я убрал ладонь.

— Почему? — коротко бросил я.

Плавно поднявшись с пола, она привычно отбросила назад волосы. Как же очаровывали меня когда-то изящные движения ее гибкого тела!

— Императорский посол только что прислал мне в подарок херес… новое вино. — Она показала на бочонок, который стоял на столе. — Мужчины попробовали его, и хмель ударил им в головы. — Она рассмеялась и добавила: — Херес оказался значительно крепче красного вина. Опасный напиток.

Хитроумная ложь. Ей, как всегда, удалось придумать правдоподобное объяснение. И я невольно восхитился ее находчивостью, как восхищался любым мастерством.

— Почему вы солгали о ребенке? — спросил я.

Мне уже было ясно, что она не ждет ребенка и ее беременность — чистый вымысел.

— Потому что вам очень хотелось его.

Вот ведь умница — никаких отрицаний, кои могла бы использовать менее опытная лицемерка. Охотно признаться во лжи, подобрав для нее благовидную и очаровательную причину.

— И я мечтала подарить вам сына, — продолжила она.

Великолепно. Обман превратился в добродетель.

— Из-за вас я отказался от путешествия. Именно сейчас мне, как никогда прежде, необходимо было проехать по графствам и успокоить подданных. Ваша ложь не позволила мне исполнить королевский долг. Вы обманули не только меня, вы обманули ожидания народа. Во время непрерывных дождей, когда люди ропщут и их недовольство порождает единственно возможный в данных обстоятельствах урожай — мятежи и измены, вы развлекаетесь, отплясывая в компании обожателей.

Я отступил назад. Мне не хотелось, чтобы она прикасалась ко мне.

— Вы обманщица, порочная лгунья. В ваших словах нет ни капли правды.

Она потянулась ко мне. Но все мое существо воспротивилось этому, заставив меня резко отшатнуться.

— Нет, не смейте дотрагиваться до меня!

— Пожалуйста, прошу вас!.. — воскликнула она, молитвенно протягивая ко мне руки.

— Вы омерзительная, непристойная женщина! — крикнул я, чувствуя себя невольным соучастником ее грешных деяний.

Это ощущение совершенно ошеломило меня и вызвало такое отвращение, что я мог думать только о бегстве. И тут порочная натура Анны проявилась с яростной и мощной силой. Она закинула назад голову и расхохоталась гортанным диким смехом.

Я развернулся и стремительно вышел из гостиной, не дав ей времени опомниться и… А могла ли она умилостивить меня? Сие уже неизвестно.

* * *

Покинув ее покои, я обратил внимание на разряженных стражников, застывших как истуканы у больших дверей, которые отделяли апартаменты королевы от остальных помещений дворца. Лица этих невозмутимых, сжимавших алебарды атлетов хранили тупое, бессмысленное выражение. На мгновение мне подумалось: не зачарованы ли они своей госпожой и подчинятся ли мне, если я прикажу связать ее… О, какие у них пустые, стеклянные глаза… Но нет, это всего лишь глупая фантазия.

Добравшись до своей половины, я быстро удалился в кабинет, куда не разрешалось входить никому из слуг. Именно там я всегда находил спасительное уединение. Сегодня вечером, однако, даже его родные стены давили на меня, точно своды подземного склепа. Мне казалось, что я не только не избежал опасности, но, более того, угодил в ужасную ловушку.

В ушах у меня вновь прозвучал язвительный смех Анны, породив очередную мощную волну отвращения и дрожь во всем теле. И я мгновенно узнал это физическое ощущение; раньше мне не раз приходилось испытывать его. Оно взывало к моему вниманию, неизменно предостерегая об опасности.

Впервые это тревожное предчувствие возникло в тот момент, когда давним вечером во Франции я услышал имя Анны Болейн, — и в ту же ночь меня встревожило черно-белое видение в темной долине. Меня охватил безымянный ужас, казалось, некая враждебная сила угрожает мне…

Стоит облечь смутное воспоминание в слова, и оно, магически вызванное из небытия, обретает зримые черты.

Когда я впервые приехал в Хевер, нашел Анну под ивами и мы столкнулись лицом к лицу, мою шею начало покалывать, по спине пробежали мурашки, а в голове промелькнули мысли о колдовском могуществе, вызвавшие необъяснимый страх.

Отвращение, порожденное присутствием пагубной нечисти.

Зло можно распознать — мы всегда получаем предупреждение о том, что оно близко. Облик его обманчив, а соприкосновение с ним тлетворно. Разумный человек слышит эту весть и бежит без оглядки, поскольку любое промедление опасно. Господь ниспосылает нам такую защитную благодать, подобно тому как Он придает гнилому мясу запах тухлятины и заставляет испорченных людей излучать мерзостные флюиды, хотя их внешность может быть привлекательной.

И не мне одному открылась истина. Мои подданные единодушно ненавидели Анну. Зрители угрюмо отказывались приветствовать ее на коронации, толпа женщин хотела забросать ее камнями на лодочной пристани, сельские жители плевали ей вслед. Даже дядя Анны Норфолк называл ее великой блудницей… Все они оказались правы. И только я столь долго оставался слепцом.

С другой стороны, зло призвано смущать нас; и обманчивость — одно из его орудий.

Я опустился на стоявшую под окном скамью и тут же вскочил. В затейливые узоры виноградных лоз на резной спинке дубовой скамьи змеей вплетался вензель из латинских букв H и А: Henry и Anne. Обезумев от любви, я заказал множество вещей с нашими инициалами. Теперь они бросались в глаза повсюду — начиная с мебели в моем спасительном убежище и кончая огромными клиросными решетками в капелле Кембриджа. Наши вензеля гордо красовались по всей Англии.

Отвращение есть веское подтверждение зла. Но главным доказательством, sine qua non[96], является ложь. Зло порождает ее так же неотвратимо, как огонь излучает тепло. Древнейшее и самое выразительное имя Сатаны — «Отец лжи». Он наслаждается ложью и искусно сплетает тончайшую и изысканную паутину обмана, восхищаясь творением рук своих. Он не скажет правду даже тогда, когда она могла бы принести ему пользу, ибо ложь для него самоценна. Он гордится своими измышлениями и в силу того зачастую выдает свое присутствие.

Ложь — ради самой лжи, даже когда правда выгоднее для достижения желанной цели.

Зачем Анна солгала о своей беременности? Истина обязательно выплыла бы наружу через каких-нибудь несколько недель. И это обстоятельство зачеркивало все ее объяснения.

Притворство, таинственность, скрытность — все это, в сущности, размытые виды лжи. Анна меняла маски, выдавала свои фантазии за действительность…

Что еще указывало на ее порочность? Я испытывал смущение и подавляющее отчаяние. Мысли едва ворочались в моей голове, в ней царил полный хаос; как будто кто-то взболтал палкой грязь, осевшую на дне моего мозга. Неимоверным усилием воли я попытался стряхнуть наваждение. Какие же еще признаки?..

Гордость. Дьявольская гордость, стремление к власти и победам. Анна хотела завоевать человеческие души. Люди, будто завороженные, плясали сегодня в ее гостиной… Нет, при чем здесь все люди, она подчиняла себе только мужчин, женщины не привлекали ее, как и она их. Анна держала своих пленников в жестокой кабале… таким же она сделала и меня, превратив в раба своих желаний…

Какие чары заставили меня отречься от самых верных сторонников, от незыблемых убеждений и верований? Мои прежние друзья стали врагами — Папа, Уолси, Уорхем, Мор, весь народ. Я порвал с родственниками, с семьей, порвал с дочерью, и меня отлучили от церкви.

Проклятия сыпались на меня со всех сторон. А я терпел их ради любви Анны.

Ради нее я… отрубил голову Мору, пытал и казнил монахов. Я попал в зависимость к собственному слуге, Кромвелю, который порой и сам, призывая к полному уничтожению монастырей, казался проводником зла. До сих пор что-то во мне восставало против его козней. Однако предубеждения мои были смутными, и я дал разрешение его «уполномоченным» и «оценщикам», которые теперь разбрелись по церковным владениям…

Дьявол стремится к разрушению. Моими руками Анне удалось погубить многих.

Дьявол убивает. Так сказал Иисус… Диавол был… человекоубийца от начала…[97]

Анна прокляла Уолси, и его ожидала потеря власти и таинственная смерть. Я думал об отравлении, но считал, что он принял яд по собственному желанию.

Каким же я был слепцом!

Уорхем тоже умер внезапно в нужный Анне момент.

Перси, отказавшийся от нее под давлением своего отца и Уолси, не смог ужиться с женой и теперь угасал от непонятной изнурительной болезни.

Моя сестра Мария открыто осудила мою страсть к Анне, поддержав Екатерину, и отказалась приехать на коронацию Анны. И Марией тоже завладел таинственный недуг, убивший ее в тридцать пять лет.

Кто-то пытался отравить за обедом епископа Фишера в собственном доме. Умерли двое его слуг, но Фишер выжил, поборов недомогание. Выжил, чтобы быть окончательно уничтоженным моей рукой — из-за того, что осуждал ложь и подписи под мнимыми документами. «Нет ничего менее законного, ваше преосвященство…»

Мне стало совсем тошно. Я чувствовал себя больным… отравленным. Возможно ли такое?

Да, она поразила и меня тоже. Непонятно откуда взявшаяся язва у меня на ноге мгновенно и таинственно исчезла, когда я сделал то, что пожелала Анна, — унизил Марию, отправив ее служить принцессе Елизавете и подарив королевскую резиденцию драгоценному брату Анны Джорджу… любимому родственнику.

А мое мужское бессилие?.. Неужели она наградила меня и проклятой немощью или само мое естество отказывалось соединяться с ней, хотя сам я не понимал причины своей слабости? А добившись победы, она вернула мне силы, чтобы привязать меня еще крепче.

Я начал угасать физически и, надо признать, духовно. Как и Фишера, меня оказалось не так просто уничтожить, но ущербный процесс начался. Тонкие руки Анны уверенно сталкивали меня на путь, ведущий к могиле.

Ее руки!

Тошнотворный страх охватил все мое существо; рот заполнился рвотной массой, и я выплюнул ее в стоявшую на буфете чашу.

Шестой палец Анны.

На ее левой руке был странный когтистый отросток, прилепившийся к мизинцу. Она научилась мастерски прятать его под длинными рукавами. Я примечал эту уродливую избыточность разок-другой. Однако в присутствии Анны меня всегда охватывало замешательство, и я, ослепленный, не осознавал толком того, что видят мои глаза.

Ведьминская отметина.

Желудок вновь взбунтовался и изверг зеленую горькую жидкость, ее капли, подобно фальшивым изумрудам, поблескивали на стенках чаши.

Анна читала мои мысли. Сегодня она без труда узнала, о чем я думал. Припомнилось и другое: для нее не было секретом мое желание упростить присягу для Мора, которое я так и не воплотил на бумаге.

Нет. Ее могущество не столь сильно, сюда, по крайней мере, ей не проникнуть. Я буду в безопасности, избавив себя от ее физического присутствия.

В голове все так же царил сумбур. Должно быть, Анна издали мешала моим мыслям, но не могла управлять ими или читать их.

Ее необходимо остановить. Надо распорядиться, чтобы отныне ее покои строго охранялись. А мне нужно уехать, уехать подальше, дабы вернуть прежние свободу и чистоту, окрепнуть телом и духом и придумать, как жить дальше.

Я отдам соответствующие приказы. Утром. Когда рассветет.

Примечания

1

Известные деятели английской Реформации. После восстановления католицизма при Марии Тюдор сожжены как еретики. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Феодальная вотчина в средневековой Англии.

3

Пересказываются слова Евангелия от Матфея, 10:14.

4

Английский государственный деятель, кардинал. В 1507–1509 годах капеллан короля Генриха VII.

5

Протестанты признают только два таинства из семи, принятых католической церковью, — крещение и причастие.

6

Разновидность клавесина.

7

Старинных тромбонов.

8

Так проходит мирская слава (лат.). Обращение к Папе Римскому во время возведения в сан.

9

Рыцарский роман Томаса Мэлори, изданный в XV веке.

10

Героини артуровских легенд.

11

Музыкант, играющий на шалмее, предшественнике гобоя.

12

Англичанами (фр.).

13

Французский хронист, поэт. В своих «Хрониках» отразил события Столетней войны.

14

Евангелие от Матфея, 10:34.

15

Прощай! (фр.)

16

Горячий сладкий напиток из молока, сдобренный пряностями и вином.

17

Ночная ваза (фр.).

18

В курсе (фр.).

19

Будущий поэт и государственный деятель родился в 1503 году.

20

Король Генрих (лат.).

21

Евангелие от Иоанна, 20:13.

22

«Quam pulchra es et quam decora» (лат.). Мотет создан под впечатлением от «Песни песней» Соломона, и этот стих переводится: «Как ты прекрасна, как привлекательна [возлюбленная, твоей миловидностью]».

23

Евангелие от Матфея, 8:9.

24

Игра в мраморные (или стеклянные) шарики в то время была широко распространена.

25

Книга Притчей Соломоновых, 23:31, 32.

26

Известный в Средние века прибор для измерения и преобразования всех трех типов астрономических координат.

27

Существует много новозаветных апокрифов греческих и латинских авторов, описывающих искушение Христа, данный текст ближе к Евангелию от Луки.

28

Перевод Александра Лукьянова. Эта песня (слова и музыку к которой написал Генрих VIII) исполняется до сих пор.

29

Условие, без которого нет (лат.).

30

Рыцарь Круглого стола короля Артура, нашедший чашу Грааля. В большинстве легенд подчеркивается его праведность и непорочность.

31

Пожалуйста, будьте любезны (исп.).

32

Безумная (исп.).

33

Смыслом существования (фр.).

34

Говорящая фамилия: lark — жаворонок, или птица, поющая ранним утром, или веселье (англ.).

35

Взгляните! (фр.)

36

Намек на английскую пословицу «Буря валит дубы, а тростник стоит как стоял».

37

В английском языке слово «moorish» имеет два значения — «мавританский» и «вересковый».

38

Евангелие от Матфея, 5:48.

39

Свершившемуся факту (лат.).

40

Испанская карточная игра, предшественница покера.

41

Король Большой Нос (фр.).

42

Придворных балах с участием короля; дворцах (фр.).

43

Право господина (фр.).

44

Постоянной любовницы, фаворитки (фр.).

45

«Генрих милостью Божьей» (фр.).

46

Обман зрения (фр.).

47

Сердечном согласии (фр.).

48

Лагерь золотой парчи (фр.). Место мирных переговоров двух королей чаще называют «Поле золотой парчи».

49

Золотая долина (лат.).

50

Королева Клотильда (фр.).

51

Мой король, мой повелитель, мой Цезарь и мой сын (фр.).

52

Матушке (фр.).

53

Добрый день (фр.).

54

Черт возьми! (фр.)

55

Дорогой брат (фр.)

56

До скорого свидания, брат мой! (фр.)

57

В 1520 году в день Тела Христова на мессе, которую служил кардинал Уолси, присутствующие якобы увидели летящего дракона.

58

Галльские земли (фр.).

59

Любовница (фр.).

60

«В защиту семи таинств» (лат.).

61

Игра слов, основанная на созвучии названия города Тортоса и английского слова tortoise — «черепаха».

62

Крайняя Тула (лат.), легендарная страна в шести днях плавания на север от Британии. Античные географы считали ее крайним пределом обитаемого мира; в ней видят Исландию, Норвегию или один из Шетландских островов.

63

Азартная игра: монеты или металлические диски щелчком (или с помощью палки) передвигают по разделенному на девять клеток игровому полю, которое изначально рисовали на полу или корабельной палубе.

64

Старинная карточная игра.

65

Евангелие от Матфея, 18:18.

66

Заключен в июне 1529 года. По условиям договора Папа Римский отказывался от городов Пьяченцы, Пармы, Модены и был обязан уплатить императору выкуп.

67

Есть предположение, что слово «пикник» попало в английский язык — как и во все прочие — из французского. Ученый предполагает, что «pique» здесь употребляется в значении «наколоть», «нанизать» (мясо на шампур, канапе на шпажки), а «nique» — своего рода «белиберда», пристегнутая веселыми французами для рифмы.

68

Евангелие от Матфея, 6:24.

69

Собор духовенства епархий.

70

Здесь и далее пересказываются главы 16–22 Третьей Книги Царств.

71

Старинная карточная игра, произошедшая от французской игры «триумф», где под «онерами» (honours) подразумеваются крупные карты (туз, король, дама, валет).

72

Английский церковный и политический деятель. С 1155 года канцлер королевства; с 1162-го архиепископ Кентерберийский.

73

Бессильный, слабый (лат.).

74

Евангелие от Иоанна, 13:8.

75

Безымянный отрицательный персонаж Ветхого Завета (Бытие, 39:1—20), супруга того, кому служил Иосиф Прекрасный. Он отверг домогательства египтянки и по ее ложному навету был брошен в темницу.

76

Евангелие от Матфея, 12:31.

77

Ирландское название крепкого алкогольного напитка, известное с начала XIV века; буквально «вода жизни». Позднее появилась сокращенная форма — виски.

78

Эсташ Шапюи был уроженцем Савойи.

79

Уинчестерский епископ (IX век), почитаемый как чудотворец.

80

Один из самых почитаемых в Англии святых, епископ в королевстве Нортумбрия (VII век).

81

Намеренно искаженная цитата из Евангелия от Луки, 1:38: «Тогда Мария сказала: се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему. И отошел от Нее Ангел».

82

Книга Бытия, 2:18.

83

«Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь» — рыцарский роман артуровского цикла, написанный в XIV веке неизвестным автором.

84

Второе послание к Коринфянам, 11:14.

85

Согласно Светонию, легат Гай Курион в одной из речей назвал любвеобильного Цезаря «мужем всех жен и женой всех мужей».

86

Религиозный реформатор и переводчик Библии на английский язык, сожжен за ересь, причислен к святым мученикам.

87

Ныне благословляйте Господа… (лат.)

88

Обсуждается притча о брачном пире. Евангелие от Матфея, 22.

89

Евангелие от Матфея, 12:30.

90

Прошлое, устаревшее, вышедшее из моды (фр.).

91

Отсылка к Книге Екклесиаста, 10:8.

92

7 июля 1220 года мощи святого Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, хранившиеся в соборной крипте, перенесли в капеллу Святой Троицы Кентерберийского собора.

93

Евангелие от Матфея, 7:7.

94

Немецкая народная легенда, возникшая в период Реформации.

95

Оценка церковного имущества (лат.).

96

Необходимое условие (лат.). Сокращение от выражения «condicio sine qua non».

97

Неточная цитата из Евангелия от Иоанна, 8:43, 44.

Content

Маргарет Джордж
Между ангелом и ведьмой. Генрих VIII и шесть его жен
Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса

Пролог

Уильям Сомерс — Кэтрин Кэри Ноллис Кент, Англия. 10 апреля 1557 года

Кэтрин Кэри Ноллис — Уильяму Сомерсу Базель. 11 июня 1557 года

Уилл Сомерс — Кэтрин Ноллис Кент. 21 июля 1557 года

Кэтрин Ноллис — Уиллу Сомерсу Базель. 30 сентября 1557 года

Уилл Сомерс — Кэтрин Ноллис Кент. 14 ноября 1557 года

Кэтрин Ноллис — Уиллу Сомерсу Базель. 5 января 1558 года

Уилл Сомерс — Кэтрин Ноллис Кент. 15 марта 1558 года

Дневник Генриха VIII

I

II

Уилл Сомерс:

Генрих VIII:

III

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

IV

Уилл:

Генрих VIII:

V

VI

VII

VIII

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

IX

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

X

Генрих VIII:

XI

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

ХII

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

XIII

Уилл:

Генрих VIII:

XIV

Уилл:

Генрих VIII:

XV

XVI

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

XVII

XVIII

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

XIX

Генрих VIII:

XX

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

XXI

Уилл:

Генрих VIII:

XXII

XXIII

Уилл:

XXIV

Уилл:

Генрих VIII:

XXV

Уилл:

XXVI

Генрих VIII:

XXVII

XXVIII

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

XXIX

XXX

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

XXXI

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

XXXII

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

XXXIII

XXXIV

Уилл:

Генрих VIII:

XXXV

XXXVI

Уилл:

Генрих VIII:

XXVII

Уилл:

Генрих VIII:

XXXVIII

XXXIX

XL

Уилл:

Генрих VIII:

XLI

XLII

XLIII

XLIV

Уилл:

Генрих VIII:

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

Уилл:

LII

Генрих VIII:

LIII

LIV

LV

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

Примечания