Маргарет Джордж

Безнадежно одинокий король. Генрих VIII и шесть его жен

Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса

I

Мне думалось, что пылкость, с какой я когда-то ждал рассвета, навеки утрачена. Она жила во мне в детстве, в те времена, когда ночная тьма казалась врагом, а свет — другом. Луна, выходившая на небо днем, называлась у нас детской, поскольку мы предпочитали смотреть на нее при солнечном свете…

Восход принес облегчение. И в ясном свете мои ночные разоблачения Анны не превратились в глупости, как обычно бывает наутро с ночными размышлениями. Напротив, мои выводы стали еще более очевидными и определенными.

Анна была ведьмой. Она пропиталась злом, обретала в нем новые силы, злоупотребляла ими и злодействовала ради удовлетворения мелочного тщеславия.

Прошлая ночь принадлежала ей. Зато мне принадлежит утро. И до наступления грядущей ночи я должен убраться от ведьмы подальше.

* * *

Сезон охоты на оленей и косуль, мою любимую дичь, уже открылся, но мнимая беременность Анны вынуждала меня безвылазно торчать при ней. Неплохо будет вновь поохотиться, вспомнить веселые лесные забавы.

Ближайший лес, где в изобилии водились рогатые красавцы, находился в уилтширском Савернейке, в трех днях езды к западу от Лондона. Сэр Джон Сеймур, мой давний соратник, удалился в свой манор несколько лет тому назад и с тех пор служил хранителем тамошних королевских охотничьих угодий.

Я отправлюсь к нему, проведу несколько дней в Вулф-холле и спокойно обдумаю, что делать с обрушившимися на меня ужасными откровениями. Необходимо побыть в одиночестве. Да и видеть никого не хотелось. Нет, ради безопасности и удобства мне нужен слуга. Проверенный и надежный. Я могу попросить…

Из-за двери донеслись шаги. Я не спал сегодня в собственной кровати — вернее, вообще не ложился, — и Генри Норрис отправился на мои поиски. Да, мне мог бы понадобиться Норрис. Осмотрительный. Молчаливый. Преданный.

Я открыл ему дверь.

— Давайте-ка собирайтесь, — оживленно сказал я. — Сегодня я уезжаю на охоту в западные края и хочу, чтобы вы сопровождали меня. — И, увидев его изумленное лицо, добавил: — Всего на несколько дней.

Нельзя, чтобы наш отъезд походил на поспешное бегство. Кроме того, необходимо удержать Анну от дальнейших зловредных деяний. Я не знал пока, как поступить с ней. Мысли разбредались. Ночные откровения подействовали на меня ошеломляюще. Они меняли все, и теперь именно мне следовало скрыться под маской. Мне нужно время, время на восстановление сил и размышления — увы, скорбные. Тяжел груз моих лишений. Помимо жены я потерял невинность и простодушие.

* * *

Путь на запад проходил в молчании. Лучи заходящего солнца согревали и успокаивали меня. Скорее бы приехать на место! Я устал и давно мечтал о передышке.

На первую ночевку мы остановились в окрестностях Уокингема. В Ридингском аббатстве встретили нас благочинно (в отличие от обители Святого Свитина!). Нам предоставили удобные и чистые покои и пригласили присоединиться к вечерней службе в часовне. Мы так и сделали, и я испытал огромное облегчение, встав на молитву. Братья предложили мне провести службу, но я вежливо отказался. У меня не осталось духовных сил для этого.

На гостеприимный маленький монастырь спустилась ночь. Монахи молча разошлись по кельям. Приор Ричард Фрост благословил нас и проводил в наши комнаты. Потом он зажег там свечи и с поклоном удалился.

Одинокая свеча на пустом столе. Вот и весь свет, что у меня остался… Я лег на скромную койку и натянул грубое шерстяное одеяло.

Кромвель говорил, что монахи грешны, а мелкие аббатства погрязли в более страшном разврате, чем в обители Святого Свитина. Однако здесь жили в благочестии и монастырь содержали в порядке. Я возблагодарил Бога, даже если их праведность была исключением, ниспосланным моей измученной душе. В ту ночь меня душили слезы, я плакал из-за Анны, жалел себя. Я любил ее, но любовь обернулась дурным наваждением.

* * *

На третий день к вечеру мы добрались до Вулф-холла, проехав краем Савернейкского леса. Великолепные охотничьи угодья не пугали путников глухими дебрями и зловещим мраком под плотно сросшимися кронами старых деревьев; наш взгляд радовали светлые рощицы, перемежающиеся полянами и низкорослым кустарником. Вулф-холл, небольшой фахверковый особняк, расположился на вершине холма, подобный островку цивилизации в море зеленой листвы.

Самым примечательным в маноре был гигантский амбар с пристроенной к нему огромной голубятней. Закатные лучи красиво очерчивали строение, и на его фоне хозяйский дом выглядел карликом.

Эдвард Сеймур удивленно поджал губы, но встретил нас весьма достойно. Он вдруг сильно напомнил мне епископа Фишера. Оба они отличались аскетической худощавостью, сдержанностью и смотрели на мир испытующими близорукими глазами. Тот и другой говорили меньше, чем думали.

— Мы рады приветствовать вас, — сказал он. — Нам приятно, что вы решили почтить здешние края своим присутствием.

Распорядившись, чтобы о наших лошадях позаботились, Сеймур пригласил нас в дом. Мы вошли в темный приемный зал — в давние времена в нем принимали рыцарей, облаченных в громоздкие доспехи.

— Отец неважно себя чувствует, — продолжил Эдвард, — за последний год он — простите уж мою откровенность — стал совсем ребенком.

— Так частенько бывает, — пробормотал Норрис. — То же самое произошло с моей матушкой. Тягостное зрелище…

— Да, плачевное, — согласился Эдвард. — При виде отца у меня сердце кровью обливается. Но мы не теряем надежды, что он справится с недомоганием и станет прежним. Увы, Джон Сеймур, в сущности, умер, его место занял младенец, блаженный дурачок. Умом я понимаю, что это не его вина, но сердце противится. Я обратился за советом к нашему священнику…

— Из местного прихода?

— Да. Он давно знает нашу семью. И он сказал, что порой Господь вновь превращает нас в детей, перед тем как призвать в мир иной. Но я не сумел постичь его слова. Ведь Бог созидает, а не разрушает. Непонятно.

— Мне тоже, — вставил я.

Господь позволил мне обвенчаться с ведьмой и дал мне ребенка от нее. Все гораздо сложнее, чем кажется. Всевышний стал своенравным, и могущество дьявола укрепилось.

— Вы увидите его за ужином, — сказал Эдвард. — Увидите, каким он стал, и вспомните, каким вы знали его.

Сколько еще мучительных перемен мне предстоит выдержать?

* * *

Большой зал с двумя рядами окон, хотя и без верхней галереи, оказался единственным вместительным помещением в скромном доме. Ведь в давние времена строили без размаха. В обширном Савернейкском лесу любили охотиться рыцари, и они частенько заглядывали к Сеймурам в Сент-Мурс-холл — так некогда назывался их манор. Поэтому зал достойным образом обновили — поставили длинные столы, грубые стены заштукатурили, побелили и искусно украсили щитами и церемониальными мечами. Очевидно, с тех пор здесь мало что изменилось.

Тем сентябрьским вечером к ужину собрались всего несколько человек, и мы уютно расположились на одном конце стола. Во главе его почтительно усадили хозяина — Эдвард с Томасом привели его, поддерживая под локти. Я занял почетное место справа от него.

С виду он совсем не изменился. Рядом со мной сидел все тот же Джон Сеймур, с которым мы сражались во Франции и делили походные трапезы. Его лицо и глаза были прежними. Он сохранил внешнюю благообразность, поэтому казалось, что все его прочие достоинства остались при нем. Логичное предположение.

Его голубые глаза задержались на мне. Он прошелся взглядом по моим волосам, лицу, одежде.

— Кто это? — капризно спросил Джон.

— Наш король, — ответил Эдвард. — Он приехал поохотиться с нами.

— Король?

Он же знал меня, подшучивал надо мной, сопровождал на верховых прогулках.

— Король Генрих. Генрих Восьмой.

Джон кивнул, но в глазах его ничего не отразилось. Мне захотелось сказать: «Помните Битву шпор[1], в тот день вы лихо преследовали французов! Как они улепетывали!»

По лицу его блуждала глупая улыбочка. Неужели разум совсем покинул его? Нет, не может быть. Еще не все потеряно. Он жив, кивает головой и ужинает вместе с нами… разве мог сэр Джон бесследно исчезнуть? Он все тот же, мы просто не знаем, как пробудить его память.

— Ах, какие вкусные были вишни! — воскликнул он. — Вишни, вишни… у меня совсем их не осталось… Ни одной.

Он поводил ложкой по тарелке.

Словно ребенок… Время для него повернуло вспять. Но это же противоестественно. Мы умираем от старости либо угасаем в болезнях. Никто не может вернуться в детство.

— Сейчас все будет, отец, — послышался ласковый голос, и кто-то наполнил его тарелку кусочками моркови и пастернака и мелко порубленной бараниной.

Сеймур улыбнулся и погладил заботливую руку.

Я обернулся, но сперва не разглядел ничего, кроме белого головного убора да блекло-бурого платья прислуги.

— Вы очень любезны, милая, — заметил я, коснувшись ее пальцев.

Она вела себя крайне ненавязчиво, но, видно, дело свое знала.

— Едва ли помощь родному отцу свидетельствует о любезности, — ответила девушка, отстраняясь.

— Так это Джейн? — удивленно спросил я, глядя ей вслед.

— Подлые французы, — заявил сэр Джон. — Они устроили нам засаду. Все так же лезут на рожон. Но Папа каков! А новый… гораздо хуже Климента. — Он неодобрительно покачал головой, по-видимому не утратив былого интереса к политической жизни, и добавил с демонической усмешкой: — Говорят, он сосет пальцы на ногах.

Эдвард и Томас продолжали спокойно есть.

— Да, лижет свои копыта! — хихикнув, воскликнул сэр Джон так громко, что, казалось, охнули древние потолочные балки. — И кроме того, северная башня нуждается в починке!

Отсидев за ужином подобающее время, я вышел из зала. Слуги увели старого Сеймура спать, и я отправился в отведенную мне спальню. Там стояла узкая жесткая кровать, источавшая затхлый запашок. В шесть утра в ближайшей приходской церкви пройдет месса, и мне хотелось посетить ее. А пока я улегся спать, мысленно помолившись… о благополучии сэра Джона, Анны и себя самого.

* * *

На утреннюю службу мы отправились большой компанией — все домочадцы Сеймуров, за исключением сэра Джона. Месса прошла быстро и незатейливо. Священник, такой же невзрачный, как окружавшие его серые камни, протараторил положенный латинский текст. Должно быть, он служил здесь целую жизнь, таскаясь из жилой пристройки к скромному алтарю и обратно, не ведая о неожиданностях или превратностях судьбы. Тихий воин Христа стал героем уже потому, что продолжал исправно нести службу в этом унылом приходе.

Выйдя из церквушки, я взглянул на Джейн, младшую сестру Эдварда. Она была бледнее тусклого утреннего света.

— Вы прекрасно ухаживаете за отцом, — похвалил я ее. — Это неблагодарная обязанность, но вы исполняете ее с любовью.

Я не мог сказать ей, сколь опечалило меня умственное расстройство сэра Джона.

— Почему же неблагодарная? — удивилась она.

Ее своеобразный голос казался знакомым. Она говорила прерывисто, с легким придыханием.

— Отец благодарен мне, — добавила Джейн. — А я рада, что могу отплатить ему за то, что он вырастил меня. Не многим детям даются такие привилегии.

Привилегии? Вытирать текущие изо рта слюни и нарезать мясо впавшему в детство старику?

— И давно ли он так… изменился?

— По меньшей мере уж два года. Когда я впервые отправилась ко двору, с ним все было в порядке. Но ко времени моего первого отпуска…

— Так вы были в свите королевы? И вам пришлось оставить службу?.. — деликатно поинтересовался я.

— Да. Я служила принцессе Екатерине в ее последние дни при дворе.

Спокойно, без колебаний она произнесла титул Екатерины. Джейн ни от кого не отрекалась и никому не изменяла. В ее прошлом не было ничего позорного.

— Вы могли меня видеть среди фрейлин королевы до коронации. А недавно брат опять пригласил меня в Лондон. Но… я поняла, что мне лучше остаться с отцом.

— Почему?

— Он нуждается во мне.

Порыв свежего ветерка взметнул ее юбки и попытался сорвать головной убор. От ветра щеки Джейн порозовели. И все же она оставалась очень бледной. Рассмеявшись, она поправила полупрозрачную накидку.

Ее движения… смех… слегка прерывающийся голос… Я узнал ее: это та странная девушка, озаренная лунным светом, с которой я разговаривал в приемной перед коронацией Анны.

— Ваша дочерняя преданность весьма похвальна, — одобрительно произнес я.

Сэру Джону повезло. Стала бы так заботиться обо мне Мария? Или Елизавета, будучи наполовину ведьмой?

— Не так уж я преданна, — возразила она. — Ибо каждое утро и по вечерам молюсь о том, чтобы к отцу вернулся былой разум. Я не могу любить его сейчас. Старалась, но не сумела. Мне хочется, чтобы он стал прежним, я не могу смириться с его новым обличьем!

— Однако вы помогаете ему! — изумленно воскликнул я. — Ухаживаете за ним, нарезаете ему мясо…

— И желаю, чтобы он изменился, — закончила она. — Разве такое отношение подобает любящей дочери?

* * *

Целыми днями я с удовольствием охотился, и каждый вечер на нашем столе появлялись блюда из оленины или зайчатины. Седьмого сентября священник отслужил особую мессу в честь второго дня рождения принцессы Елизаветы, и все мы помолились, желая ей долгой жизни и здоровья. Каких-нибудь пару лет тому назад жизнь представлялась мне совсем иной. Я верил Анне, а старый сэр Джон был еще здоров. Теперь Сеймур пускает слюни и хлопает в ладоши, когда священник благословляет его.

А что теперь поделывает королева? Нет, я не желал это знать.

* * *

Насколько я понял, хозяйством в маноре заведовала Джейн. Она не только утешала отца и нянчилась с ним, но руководила слугами, следила за пасекой и молочными коровами, разбирала белье. Она срезала травы и сушила их на стропилах под темной, пышущей жаром крышей старого амбара, а затем прокладывала ими одежду в сундуках. Джейн занималась домашними хлопотами со спокойствием лунного света, и создавалось впечатление, что все у нее получается легко, без малейшего усилия.

Меня влекло к ней, в ее присутствии я чувствовал себя свободным и невозмутимым — я не испытывал этого с тех пор, как впервые увидел Анну. Изысканная кротость Джейн стала для меня целебным бальзамом, спасающим от ядовитого Анниного зелья.

Я упорно искал с ней встреч, но она частенько ускользала. Джейн призывали дела… То сэр Джон требовал внимания, то ветер разметывал по траве аккуратно разложенное после стирки белье, то кошка испуганно мяукала на дереве…

Однажды днем мне удалось найти ее возле ульев. Сеймур завел маленькую пасеку в нижнем конце сада, и Джейн окуривала дымом один из ульев. Руки ее прятались в объемистых кожаных перчатках, а голову и лицо покрывала полупрозрачная белая накидка… Такое облачение почему-то навеяло воспоминание о свадебном наряде. Джейн тихо напевала, словно убаюкивала пчел колыбельной. Я стоял в сторонке под грушей, наблюдая за этим любопытным и непонятным мне ритуалом. Жужжание в улье прекратилось, словно насекомые беспрекословно подчинились и уснули, услышав волшебную песню. Девушка осторожно подняла крышку и вытащила рамку. Ее заполняли восковые соты, поблескивающие золотистым медом: пчелы потрудились на славу. Тихо приговаривая что-то, Джейн вставила в улей новую пустую рамку.

— Спасибо вам за мед, — тихо проговорила она, — простите, что потревожила вас. Надеюсь, вы заполните новую рамку медом и сделаете запасы на зиму.

Она с факелом в руке направилась к следующему пчелиному домику, белая накидка взметнулась за ее спиной, и облачка бурого дыма усыпили обитателей второго улья.

Джейн казалась воплощением чистоты и невинности. Именно сейчас, когда я совсем отчаялся и уже думал, что могущество порока безгранично, на пути моем встретилась та, чья светлая душа излучала успокаивающее целительное тепло.

* * *

Дни отдыха пролетели быстро, слишком быстро. У сэра Джона была прекрасная свора охотничьих собак, обученных загонять косуль и оленей; гончие помогали нам отыскать куниц, белок и зайцев; а мастифы ловко выгоняли из укрытий вредных хорьков и горностаев, еще не расставшихся с летней шубкой. Как умиротворяюще действовали на меня наши утренние выезды, когда под лучами нежаркого осеннего солнца мы преследовали в лесу добычу!

Понятная и простая жизнь, очевидные для любого охотника радости жизни… Даже убийства казались безгрешными — ни признаний, ни поводов, ни вины. А после охоты нас ждал великолепный ужин. Душа освобождалась от страхов, улетучивались тревожные мысли, ничто не отвлекало от любимого занятия, от лука и стрел, от намеченной цели.

В те удивительные, пронизанные янтарным светом осенние дни никто меня не искал и сам я ни в ком не нуждался. Мне ничего не хотелось, кроме неспешной встречи нового рассвета, я наслаждался свободой и постепенно свыкся с тем, что узнал об Анне. Странно — ужас первого потрясения едва прошел, а человек уже смирился с внезапными переменами.

Когда закончилась наша последняя охота и загонщики начали разбирать кучи дичи, сортируя, что пойдет на потрошение, а что на выделку мехов и кож, мне уже казалось, что я всегда знал о ведьминской, порожденной дьяволом натуре Анны. Да-да, я и прежде постоянно опасался, как бы ее разрушительная сила не уничтожила меня и дорогих мне людей. Больше всего она навредила Уолси, Мору и моей сестре Марии, а теперь от ее козней могут погибнуть Екатерина, моя дочь Мария, Фицрой… да и сам я тоже… Вероятно, даже дочь Марии Болейн, Кэтрин. Анна способна погубить любого, кто, по ее подозрению, был мне родным и близким.

Что произошло во дворце за время моего отсутствия? Никто внезапно не заболел? Шапюи намекал мне об отраве, а я высмеял его страхи, сочтя их очередным незатейливым маневром, цель которого — избавить Екатерину и Марию от участи политических изгнанниц. Не удивлюсь, если именно упорство Екатерины, желавшей самостоятельно готовить себе еду, до сих пор сохранило ей жизнь. Что там Анна говорила о сопернице? «Я смертельно ненавижу ее, так же как и она меня». Смертельная ненависть… Да, она не шутила.

Но ради чего понадобилось столько смертей? Неужели ведьма стремится уничтожить всех? Или только избранных?

Счастливые дни в Вулф-холле неизбежно подошли к концу, и мне пришлось вернуться в Лондон, в Гринвичский дворец, где находилась Анна. Я должен избавиться от нее, раз и навсегда лишить ее власти и сковать ее волю.

* * *

На обратном пути я с мучительной ясностью понял, насколько заражена влиянием Анны вся моя жизнь, включая множество самых невинных предметов. После побега в Вулф-холл я пребывал в таком потрясении и замешательстве, что ничего не видел вокруг. Теперь я слегка успокоился, и передо мной предстала полная картина.

Вдали показалась огромная круглая башня Виндзора. Там однажды осенью, в день, подобный нынешнему, я пожаловал Анне титул маркизы. Моя гордость, моя радость за нее откликнулись ныне насмешливым эхом призраков, обитавших среди этих древних камней.

Перед нами бежала свора борзых… Грейхаунд Анны, Уриан, однажды во время охоты загрыз корову. (Уриан, любимчик дьявола! Она даже собаку назвала сатанинским именем, а я в своей слепоте ничего не замечал.) Тогда я вознаградил понесшего урон фермера и, одурманенный любовью, счел это особой привилегией.

Скромный придорожный храм с Мадонной в желтом облачении напомнил мне о желтых цветах и платье Анны в тот злосчастный день в Хэмптон-корте.

Неужели прежнего не вернуть и отныне все, что я увижу — дворцы, церкви, сады, — вызовет воспоминания, которые будут жечь меня, точно раскаленные гвозди? Если бы окружающие меня вещи очистились от скверны, то я избавился бы от половины мучительной боли.

II

Вернулись мы тихо, и я не стал ничего сообщать гофмейстеру королевы. Единственный человек, которого мне захотелось увидеть, причем немедленно, был Кромвель. Затем я вызову Кранмера. Но сначала поговорю с Крамом.

Мы устроили совещание в его лондонском особняке. Он соседствовал с монастырем августинцев (ему вскоре суждено закрыться) и был расположен в удобной близости от Йорк-плейс. В отличие от владений Уолси дом Кромвеля выглядел скромным и непритязательным. Крам не давал пышных государственных приемов; смешно даже представить, что он пригласит на роскошный пир послов и влиятельных лордов. Однако его дом славился хорошей кухней, и редкие гости наслаждались изысканными блюдами и интересными для избранного круга разговорами… Так же бывало и у Мора.

Мор. Воспоминания о нем терзали душу. Я позволил им овладеть мной, надеясь, что постепенно их острота притупится. Иначе скорбь длилась бы вечно. Я все понимал, но приступы вины и печали истощали мои силы.

Мы сидели в уютной небольшой гостиной Кромвеля, окна которой выходили в обнесенный стенами сад. Три-четыре яблони еще гнулись под тяжестью плодов, хотя листва их успела пожелтеть. Груши и вишни уже обобрали дочиста.

— Нынче прекрасно уродились груши, — заметил Кромвель, в очередной раз улавливая мои невысказанные мысли. — Хороший теплый май способствовал бурному цветению, а последующие дожди крайне благотворно сказались на плодоношении.

Ливни и грозы хороши для груш, но губительны для ценных злаков. Бурное время не коснулось ничтожных, но унесло жизни Мора и Фишера.

— Отведайте-ка фруктовый эликсир, — предложил Кромвель, вручая мне маленький серебряный кубок с грушевым сидром.

Обменявшись пожеланиями здоровья, мы сделали по глотку. Вкус оказался мягким и тонким.

— Да, дожди пошли им на пользу.

Он отставил кубок и выжидательно взглянул на меня, прищурив темные проницательные глаза.

— Крам, последние две недели я охотился в западных краях.

Ему это наверняка известно — осведомители, конечно, добрались и до Вулф-холла, — но из вежливости мне следовало самому сообщить об этом.

— И добрая ли получилась охота? — с улыбкой спросил он.

— Более чем. Зайцы, олени, косули… каждый вечер мы до отвала наедались свежей дичью. Я успел забыть прелести охотничьей жизни. А вы, Крам, любите эту забаву?

— Да, предпочитаю соколиную охоту.

— Мне говорили, что у вас прекрасная коллекция ловчих птиц. Где же вы их содержите? Думаю, не в Лондоне.

— В Степни.

— Надо будет погонять ваших питомцев за добычей.

— С удовольствием.

Пауза. Вполне приятная, исполненная радужных надежд.

— Но сначала придется устроить травлю в дворцовых владениях. Нужно поймать одну птичку, взлетевшую слишком высоко. Напрасно ей позволили взмыть в небеса — следует подрезать птахе крылышки и вынудить спуститься на грешную землю.

Показалось ли мне, что его губы слегка дернулись, словно он подавил улыбку?

— Пожалуй, королева взлетела высоковато, — неторопливо, но смело предположил он.

— И если я допустил это, то в моей власти и оборвать ее полет. Крам, я хочу… нет, я должен избавиться от нее. Отныне она не жена мне…

Большего говорить не нужно; подробности слишком тяжелы. Краму достаточно знать о моем решении, причины объяснять я не стану.

— Вы хотите просто оборвать вашу связь или развестись? Каково ваше желание?

— Развестись. Прежде всего!

Крам приподнялся с кресла, и я кивнул ему, разрешая встать. Он прошелся по комнате, тихо ступая по прекрасному полированному паркету гостиной. Туда-сюда, взад-вперед. Приблизившись к окну, Кромвель коснулся пальцами большого глобуса, установленного на резные ножки, и крутанул его. Передо мной замелькали красочные очертания стран и морей.

Если в этом браке есть грех, доказывающий его недействительность, то мир сочтет, что вдовствующая принцесса оправдана и восстановлена в своих законных правах.

Екатерина… Здесь, в Лондоне, казалось, что она давно сгинула в тумане заболоченных низин. Разумеется, для меня эта женщина перестала существовать. Но для императора и Папы Англия была слишком далека, и они не видели большой разницы между Лондоном и Кимболтоном, полагая, что место заключения принцессы — просто замок в одном из графств.

— Вам придется вернуть Екатерину… — задумчиво произнес Крам, вновь крутанув глобус. — К сожалению, ваше величество, избыточное количество жен весьма обременительно.

Земной шар тихо поскрипывал на своей оси. Если прошлое всплывет на поверхность, подобно трехдневному трупу с речного дна?.. Нет, этого нельзя допустить. Но и с ведьминской натурой Анны смириться я не мог, ведь она вознамерилась убить меня.

— А что, если брак законен, но на королеве лежит грех? — прошептал я. — Если порок, скрытый роковой порок лишает ее права… — «принадлежности к человеческому роду», хотел я сказать, но не посмел — на королевский титул.

— Порок нравственного порядка? — оживляясь, спросил Крам.

В общем, продажу души дьяволу можно трактовать и так. Я кивнул.

— Воровство, лживость, притворство…

Казалось, он размышлял вслух, неодобрительно качая головой и отбрасывая каждый из пунктов как недостаточно веский.

— Ее называют великой блудницей, — тихо добавил я.

— Но сие может бросить тень и на ваше величество. — Его тон исполнился насмешливой самоуверенностью.

Опершись о подоконник, он выглянул в сад, где игривый ветер срывал с яблонь листья и они кружились, падая на землю. Отягощенные плодами ветви лишь величественно покачивались под его порывами.

— Нас такое решение не устроит, — продолжил он. — А вот отвратительный грех измены поражает лишь того, кто свернул с пути истинного, а не пострадавшего супруга.

— Да она нарушила все десять заповедей! — воскликнул я.

Тут Кромвель отбросил показное хладнокровие.

— Ваше величество! — потрясенно произнес он. — Невероятно… конечно же, вы не имеете в виду убийство. Королева никого не убивала!

«Нет, — мысленно возразил я. — На ее совести смерть Уолси, Уорхема, Фишера, моей сестры Марии, болезнь Перси… и до сих пор ее черная магия губит людей».

— Крам, разрушительная сила кроется в ее душе, — сказал я, не желая пока открывать все тайны.

— Так что же мы имеем? — удивленно спросил он, — Ведь по закону, по общему праву нашего королевства, осудить можно за преступные деяния, а не за мысли. Безусловно, вам, главе церкви Англии, ведомы высшие сферы бытия, где само намерение уже является тяжким грехом.

Видимо, он полагал, что благодаря ловкой лести возьмет верх в споре и разубедит меня.

Первая заповедь: «Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим»[2].

Анна считала своим владыкой дьявола.

Вторая заповедь: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно…»

Участвуя в христианских обрядах, принародно молясь, Анна нарушила ее. Она осмеяла Всевышнего.

Третья заповедь: «Помни день субботний, чтобы святить его».

Воскресения и святые дни она проводила в праздных маскарадах и пирах, славословя самое себя.

Четвертая заповедь: «Почитай отца твоего и мать твою…»

Анна испортила отношения с семьей, за исключением брата Джорджа.

Пятая заповедь: «Не убивай».

О, она убивала… убивала…

Шестая заповедь: «Не прелюбодействуй».

Вот прелюбодействовать Анна не стала, она была слишком тщеславна, чтобы отдаться кому-то, кроме дьявола… и горда. Луноликая Диана, этой заповеди она не нарушила.

Седьмая заповедь: «Не кради».

Она украла трон, украла коронацию и миропомазание, достойные лишь истинной королевы.

Восьмая заповедь: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

Господь запрещает поспешные суждения, злословие, ложные обвинения и выдачу тайн, кои мы обязаны хранить. Она не клеветала, но сама стала воплощением лжи, насквозь пропиталась ложью! Ее богом стал Отец лжи…

Девятая заповедь: «…не желай жены ближнего твоего».

Она желала чужих мужей. Сначала меня, потом Томаса Уайетта, Фрэнсиса Уэстона, даже брата своего Джорджа. Все они имели жен, однако она требовала от них поклонения.

Десятая заповедь: «Не желай… ничего, что у ближнего твоего».

Анна всегда с алчностью взирала на чужое добро, мечтая заполучить его. Я вспомнил ее настойчивые требования лишить Екатерину крестильной рубашки и королевских драгоценностей, просьбы отдать принадлежавший Уолси Йорк-плейс. Анна хотела иметь все это имущество только потому, что оно представляло ценность для ее врагов.

— Мысли обретают силу в деяниях, — проворчал я. — Должны ли мы ждать, когда убийца нанесет смертельный удар?

— Увы, должны, Сам Господь вынужден ждать… Кроме того, перед законом человек не виновен, пока не совершил убийства. Ваше величество… нельзя ли прояснить сложности, возникшие у вас с королевой? Я мог бы гораздо лучше помочь вам, если бы узнал подоплеку ваших намерений.

Нет. Приобщение к моим тайнам подвергнет опасности его жизнь. Эта ведьма способна пронюхать обо всем на свете.

— К сожалению, сие невозможно. Вам известно, что я должен избавиться от нее, развестись с ней, и этого достаточно. Найдите средства для моего освобождения! Воспользуйтесь всем вашим хитроумием, всей доступной вам властью, но исполните мою волю!

Подобные указания я когда-то давал Уолси в отношении Екатерины, и он потерпел неудачу.

— Поражения я не приму, поскольку положение отчаянное! — подчеркнул я.

Крама не сковывали цепи славы и репутации; он был гораздо свободнее, чем когда-то Уолси. Личные амбиции не препятствовали его служению королю. Наши интересы пребывали в полной гармонии.

— Необходимо время, — задумчиво произнес он. — Мне не помешает посетить прием, назначенный королевой на Михайлов день. Я хочу понаблюдать за ней. Если бы вы обеспечили меня приглашением…

Значит, Анна устраивает очередное празднество.

— Да, разумеется. А что, задумано нечто грандиозное?

— Будет весь двор, как мне говорили. Я, правда, не получил приглашения. Королева никогда… особо не жаловала меня.

— Какая неблагодарность! Если бы не ваше тайное руководство, она никогда не взошла бы на трон. Именно вы совершили тот великий переворот.

Он пожал плечами, шутливо изобразив смирение.

— Ничто не вечно, наверное, я истощил свои способности…

Его глаза загорелись, как у мальчишки, которому подарили увлекательную китайскую головоломку. Изобретательности Крама бросили вызов, дали шанс воспарить и камнем упасть на избранную жертву — подобно одному из его любимых соколов.

* * *

Я получил пространное приглашение от Анны на празднество в честь святого Михаила-архангела и всех ангелов, с подробным описанием затейливых костюмированных сцен и черно-белых превращений, задуманных на сей раз ее величеством. Вполне уместная затея: ведь этот народный обычай, приуроченный к окончанию сбора урожая, символизировал ежегодную осеннюю борьбу света и тьмы. И тьма торжествовала победу. Анна всегда была умной, но помыслы ее были дикими — а вот мудрости и благоразумия ей не хватало.

Я не виделся с ней вплоть до вышеупомянутого праздничного вечера. Мне не пришлось нарочно избегать ее, все мое время поглощали дела, связанные с вернувшимися из отпусков придворными, началом судебных процессов и аудиенциями иностранных послов. Я возблагодарил Бога за то, что покои короля и апартаменты королевы расположены в разных частях дворца. Между тем Анна получала от меня вежливые дружелюбные послания, коим надлежало умиротворить ее и рассеять подозрения на тот счет, что я не простил ей фальшивую беременность.

Правда заключалась в том, что я боялся ее. Она обладала известными способностями (не представляю даже, какого размаха, что само по себе пугало) — умела угадывать чужие мысли и насылать порчу на своих врагов. Нет сомнений, Анна решит отомстить, как только узнает, что я разоблачил ее гнусную сущность. И я старался держать ее в неведении до тех пор, пока не смогу нанести первый удар.

Тем временем Шапюи подтвердил мои худшие опасения. Почти на всех официальных аудиенциях императорский посол выглядел совершенно истерзанным. Я принял его, восседая на троне в королевских горностаях, держа государственный скипетр, а он стоял передо мной простоволосый, судорожно сжимая в руках шляпу.

«Неужели я так же плох с виду?» — думал я, разглядывая его в упор.

— Ваше величество, до меня дошли сведения, что принцесса… леди Мария, — он не пытался оспорить лишение ее титула, — серьезно больна. Ее жизнь под угрозой.

И Шапюи вручил мне потрепанное письмо от Марии и ее исповедника, явно не раз читаное и перечитаное. Я дернулся, будто от пощечины. Дочь предпочла написать Шапюи, а не мне! Конечно, если здраво рассудить, то у нее были причины обратиться к своему стороннику, а не к королю. И все же меня захлестнула обида.

Мария не описывала свою болезнь, но просила Шапюи посодействовать в том, чтобы уход за ней разрешили Екатерине: «Моя дорогая матушка стоит множества лекарей». Буквы из-под дрожащего пера выходили неровными, и слова странствовали по бумаге, как дворняга, потерявшаяся в дикой пустоши. Исповедник описывал первый приступ таинственного недуга как «внезапную острую боль в животе, испытанную в день рождения принцессы Елизаветы, в результате чего миледи не может вкушать пищу и чахнет день ото дня. В первый же вечер все тело ее покрылось темными пятнами непонятного происхождения».

Руку Анны, ее издевательский почерк, узнал бы любой знакомый с ней человек: боль началась в день рождения принцессы Елизаветы. Так королева решила отметить этот праздник.

Говорят, дьявол настолько гордится своим величием, что зачастую ведет себя глупо просто из похвальбы да хвастовства. И ученица решила последовать его примеру. Анна не могла удержаться от соблазна и именно седьмого сентября нанесла сокрушительный удар сопернице Елизаветы.

— …И я сам готов поручиться, — бубнил Шапюи.

Но я все прослушал, поэтому переспросил:

— Простите, что вы сказали?

— Позвольте ей поехать к Екатерине! Мария нуждается в материнской заботе, ее душевные страдания не менее мучительны, чем телесные, а одно невозможно исцелить без другого. Я готов стать вашим заложником. Казните меня, если из-за их воссоединения произойдет нечто предосудительное. Но…

— Нет. Какой мне прок в вашей смерти, если Екатерина поднимет против меня восстание?

Я сжимал в руке письмо дочери, думая о том, как жесток мой отказ, и почти ненавидел себя за это. Разрешение быть с матерью порадовало бы Марию, вероятно, та вылечила бы ее. Меня вынуждали играть роль злодея, и все потому, что я знал то, чего не ведали другие, и на мне лежала ответственность за благополучие целого королевства, а не только одного из моих детей или подданных.

— Екатерина лишь исполнит материнский долг… — начал Шапюи.

— О господи, она не так кротка, как вы думаете!

Я приказал принести мою личную шкатулку с письмами, открыл ее и вынул объемистый пакет. Эти документы мне передали агенты Кромвеля три дня тому назад. Нет никаких сомнений в их подлинности: я отлично знаю как почерк Екатерины, так и ее отчаянную смелость. Я протянул послу бумагу.

— Ознакомьтесь с этим посланием. Оно доказывает ее предательские намерения.

Недавно я сам с горечью читал его.

Екатерина писала Папе, что само по себе являлось нарушением закона, запрещавшего обращаться в Рим. Но это еще полбеды. В письме содержался призыв к иностранному вторжению в нашу страну:

Вашему Святейшеству, как и всему христианскому миру, известно, что творится в Англии. Огромная обида нанесена Господу, и разразившийся мировой скандал навлек ужасное осуждение на Ваше Святейшество. Если средства избавления от торжествующего порока не найдутся в скором времени, числа не будет погибшим душам и замученным святым.

— «Если средства… не найдутся в скором времени…» — тихо процитировал я письмо Екатерины. — Иными словами, она умоляет па… епископа Римского побудить Карла и Франциска вторгнуться в Англию, дабы обеспечить отлучение от церкви и интердикт, коими он покарал нас. Она же призывает, Шапюи, свергнуть меня. Свергнуть с трона «любимого супруга», коему она клялась во всем «подчиняться». Вопиющая измена!

Гнев сменился печалью, порожденной двуличностью Екатерины. Она притворялась святой, божественно честной… но она тоже полна лжи!

Ложь, ложь! Все изолгались! Меня окружают лжецы.

— Неужели никто не говорит мне правды? — взревел я.

— Она говорит, — сказал посол, показывая на письмо Марии.

— О, я верю, что она действительно больна. Сомневаюсь я в том, что Екатерина и ее приспешники — включая вас, мой дорогой императорский лакей, — ограничатся заботами о здоровье Марии. Нет, она останется там, где ей надлежит быть. Екатерина даже не поинтересовалась, где находится ее дочь. Еще бы, она ведь не может говорить с теми, кто забывает величать ее королевой! — резко бросил я и уже другим тоном прибавил: — К Марии я отправлю доктора Баттса. Уж он-то быстрее всех найдет целительные средства, если таковые существуют.

«А заодно с ним пошлю и экзорциста, — подумал я, — в наряде фармацевта. Для полного выздоровления ей понадобятся его услуги».

От досады и разочарования лицо Шапюи побагровело. Он потянулся за посланием.

— Письмо останется у меня, — произнес я.

Мне не хотелось говорить, что я собираюсь отдать его придворному экзорцисту. Шапюи наверняка счел меня презренно мелочным. Что ж, пусть думает что угодно. Неведение оградит его от опасности.

Анна далеко протянула свои ядовитые щупальца. Теперь в них угодила Мария. Я не сомневался, что вскоре недуг постигнет и Екатерину. Но всего через три дня меня ожидало другое страшное потрясение: из Виндзора пришло известие о том, что Генри Фицрой начал кашлять кровью.

Если молитва способна победить черную магию, то я спас его в ту ночь, поскольку молился с неведомой мне доселе пылкой и проникновенной верой.

* * *

Итак, настало время открыть завесу тайны над ужасными злодеяниями. Пора сокрушить Анну. Через два дня на празднестве…

И что же там произойдет? Я не строил планов и не знал точно, какое оружие окажется у меня под рукой.

III

Вечером Михайлова дня последние лучи солнца долго озаряли небеса, словно светило не желало передавать бразды правления ночному мраку на грядущие двенадцать часов. Я стоял, наблюдая, как угасает закат. По сравнению с ним Большой зал сиял ослепительно. Приготовления к празднику завершились.

* * *

Я должен был войти в зал последним. Благодаря зеркальным отражениям его великолепное освещение приобрело голубоватый оттенок. Безжалостно резкий свет, сужая зрачки до размера булавочной головки, вдобавок отвратительно подчеркивал морщины на лицах.

Анна направилась ко мне. В ее наряде оригинально сочетались белый и черный цвета, граница между ними проходила сверху вниз точно посередине. Ее волосы также стали наполовину белоснежными. Ногти на одной руке были зачернены, на другой — поблескивали белилами. Сегодня я видел Анну впервые с того ужасного вечера в ее покоях, когда она явила мне свою зловещую сущность.

Придворные знали, что мы с ней отдалились друг от друга. Наше резкое отчуждение невозможно было скрыть, и теперь все, замерев, следили за нашим сближением.

Лишь я один не проявлял ни малейшего беспокойства. Колдовские чары уже не могли повлиять на меня, я был недосягаем для ее козней. Женщины, которую я любил, просто не существовало, эта ведьма не имела к ней никакого отношения.

— Милорд, — сказала она и улыбнулась.

Ее зубы… ее кроваво-красные губы… Они навевали смутные, таинственные воспоминания…

— Моя королева.

Наши пальцы соприкоснулись. Согласно правилам церемонии, мы подняли соединенные руки и повернулись к собравшимся. Зачем давать им пищу для пересудов?

По знаку Анны заиграли музыканты. С галереи менестрелей грянули резкие какофонические звуки, скорбные и пронзительные одновременно. Струнные выводили душераздирающую мелодию, но ее приглушал ожесточенный бой барабанов.

— Как вам нравится сие сочинение? — спросила она. — Я заказала его специально для сегодняшнего вечера — зимняя тьма побеждает летний свет.

Никогда еще бесстрашие Анны не проявлялось более ярко: ни словом не обмолвиться о нашем разделении, отчуждении или моем недовольстве, зато небрежно поинтересоваться моим мнением о своеобразном новом сочинении. При всем презрении к ней я восхитился ее смелостью.

— Оно отвратительно, — ответил я, — так же как темнота и порок.

— Тогда сочинение удалось, — заметила она, — ведь ему и надлежало пробудить такие чувства.

— И кто же создатель? Марк Смитон? — ответил я на собственный вопрос.

Она кивнула и предложила:

— Не угодно ли вам занять почетное место? К началу праздника все готово.

Кресло королевы стояло рядом с моим. Значит, уважая мои желания, она решила не участвовать в представлении. Ах, какой же Анна стала покорной и услужливой. Поздно… как ни прискорбно, увы, слишком поздно.

Зал заполнили, казалось, одни лишь молодые приспособленцы, так называемое новое поколение. Среди них выделялась дюжая фигура по-детски непосредственного Эдварда Клинтона из Линкольншира, темный атласный камзол едва не лопался на его атлетической спине. Недавно, после смерти отца, он получил титул барона. Ходили слухи, что Клинтон положил глаз на Бесси Блаунт, желая утешить вдову, похоронившую хилого Тейлбойса. Но не хочет ли он попросту разбогатеть за ее счет? Надо будет проверить. По крайней мере, сейчас он с откровенной похотливостью взирает на свою соседку, жену нашего канцлера. Верность определенно не будет в числе его достоинств.

Сэр Ричард Рич, один из ставленников Кромвеля, занявший пост главного поверенного короны, стоял между канцлером Одли и его женой. Его крайне невыразительное, незапоминающееся лицо не красила даже любезная безучастная улыбка. Он шевелил губами, хотя не издавал ни звука. Тем не менее его показания помогли осудить Мора.

Вокруг топтались заместители и преемники Крама: Томас Райотесли, очередная его находка, расхаживал по залу с нарочито важным и жеманным видом. Он недавно облагородил свое простонародное имя Рисли, преобразовав его в Райотесли, и изъяснялся теперь с вычурностью, присущей, по его мнению, знатным особам. За ним по пятам следовал Ральф Садлер, подобие угодливого грызуна в человеческом обличье; поодаль переговаривались миловидный и уступчивый Уильям Питри и епископ Стивен Гардинер, расчетливый, но глупый — неудачное сочетание.

Их вид вызвал у меня во рту неприятный привкус. Мне захотелось плюнуть вниз, желательно на перо щегольской шляпы Рисли.

Но вот взгляд мой остановился на другой группе, и я вздохнул с облегчением. Вот Уильям Парр, едва достигший двадцатилетия, но унаследовавший основательность манер старшего поколения. Он принадлежал к северному роду, его представители сослужили мне добрую службу при подавлении шотландцев. Рядом с Уильямом стояла его сестра, Екатерина, вышедшая замуж за старого лорда Латимера, ее молодость вполне удовлетворяла нужды супруга. Основные владения Латимера находились в Линкольншире, но он содержал еще городской дом в Лондоне и часто вывозил жену в свет, где она любила беседовать с немногочисленными уцелевшими при дворе учеными и гуманистами, откровенно избегавшими общества Анны. Я был удивлен… приятно удивлен, увидев леди Латимер на сегодняшнем празднестве. Она разговаривала с Джейн Сеймур, чей наряд отливал блеклым золотом осени, а возле них торчали Эдуард и Том Сеймуры, первый — скованный и манерный, а второй — гордый и расфуфыренный, как разноцветный какаду.

Старшее поколение собралось в другой стороне — герцог Норфолк будто проглотил нечто жирное и теперь страдал несварением, отчего на его пожелтевшем лице отражалось уныние; рядом с ним находился неизменно спокойный герцог Суффолк. Господи, как же я завидовал его невозмутимости. Он обладал удивительным даром, позволявшим никогда не тратить бесценные и невозвратимые моменты жизни на пустое беспокойство или сожаление. Теперь, узнав истинную причину смерти Марии, я уже не сердился на Брэндона за поспешный новый брак; его недолгая скорбь представлялась мне своеобразной местью Анне. Но где же его юная супруга? Где он оставил ее? Впрочем, по-моему, его это не тревожило. Ага, я заметил ее рядом с такой же молоденькой, но очень серьезной леди Латимер. Как все они отличались от Анны…

Возле обоих герцогов стоял и близкий мне по возрасту Уильям Фицуильям, лорд — хранитель малой печати. Ему не нравилась Анна (он, разумеется, не говорил об этом открыто, но презрение выражалось в каждом его жесте. Хотелось бы мне посмотреть, как он давал присягу, ибо наверняка произносил ее текст в издевательской манере). Когда, бывало, Фицуильям, развернувшись на каблуках, ждал нового проявления ее глупости, его усталое лицо приобретало своеобычное ослиное выражение. По правую руку от него расположились добропорядочный и солидный Джон Пойнтц из Глостершира (наружность его была простоватой; я, путешествуя по стране, во множестве встречал подобных ему на обочинах дорог) и его приятель Томас, лорд Вокс, ставший рыцарем Бани во время коронационных торжеств Анны. Вокс имел редкостное сходство с Томасом Уайеттом, хотя не обладал даже каплей поэтического таланта, однако упорно пытался сочинять вирши. Рядом с ними я увидел чопорного и взволнованного Кранмера, видимо, он наслаждался ощущением праздника и с нетерпением ждал увеселений.

Оберегая былые привилегии и убеждения, своим кругом держались Эдвард Невилл, Николас Карью и Генри Куртене. Я сравнил бы их со снежной глыбой. Добившись в юности определенного положения, они не стремились к новым достижениям или интригам, а лишь таяли потихоньку, дрейфуя в потоке нового времени. К ним примкнул и Шапюи, мне всегда нравилось наблюдать за его легкой подвижной фигурой; неужели ему известен секрет вечной молодости? И тут у нашего «сугроба» сбоку появился странный нарост — к моим верным соратникам прибились оставшиеся в Англии братья Поль, Генри и Джеффри.

Задумавшись о них, я испытал то же самое чувство, что посещало меня при мысли о Море. Реджинальд, младший представитель этого рода, которого я за счет казны послал учиться в Италию, повзрослев, отказался вернуться домой. Он стал блестящим ученым, снискал заслуженное уважение в Падуе и папской курии и недавно в ответ на мое «королевское дело» написал трактат «Pro Ecclesiasticae unitatis defensione»[3]. Поля считали главным защитником Екатерины, причем настолько влиятельным, что она и ее племянничек-император мечтали разрешить многие сложности путем заключения брака между Марией и Реджинальдом — дабы объединить Алую и Белую розы в законном союзе незаконных претендентов. Семейство Поль по линии Маргариты, матери Реджинальда, принадлежало к Плантагенетам. И кроме того, они состояли в родстве с вымершим родом де ла Поль.

Жалкие цветки некогда пышного куста Белой розы увядали в Англии. На редкость невзрачный, лишенный воображения Генри, лорд Монтегю, походил на вывернутый из мостовой булыжник, а нервный, робкий и хилый Джеффри боялся спать по ночам без света. Гордость семьи Реджинальд унаследовал фамильные таланты и мужество, но, к сожалению, предпочел служить Папе, а не мне.

Всего в нескольких шагах от них высилась фигура Кромвеля, специально принарядившегося ради этого вечера. Заметив его, мои соратники сочли за лучшее отойти в сторонку, не зная, что Крам приставил к ним одну из своих подопечных (миловидную даму), и чем дальше они отступали от него, тем ближе подходили к ней.

Анна подошла к моему тронному креслу. Надо бы сказать ей любезность, но я не смог и рта открыть. Меня переполняла такая жгучая ненависть, отягощенная жутким страхом, что я не доверял собственному голосу. Осознав, однако, что молчание тоже может выдать меня, я пересилил себя, улыбнулся и мягко спросил:

— Давно ли вы начали готовиться к празднику?

Мне не хотелось видеть ее; она вызывала у меня отвращение. Поэтому я не поворачивал головы к Анне, а лишь слегка скашивал в ее сторону уголок рта.

— С тех пор, как заметила первый упавший на землю лист.

Ее голос звучал с неизменным очарованием. Он сулил нечто особенное.

— У вас появились свежие идеи?

Я по-прежнему не смотрел на нее.

— Да. В представлении мы использовали нечто новое. Сейчас вы сами увидите! И крылья я придумала сама, пока вы пропадали…

Для участников мистерии соорудили небольшой помост. Его оградили небольшими жестяными щитами, а за ними спрятали свечи. Жуткий синеватый свет постепенно угас, и вот в зале осталась освещенной только сцена.

Заиграли музыканты, благозвучнейшая арфа навевала самозабвенные и возвышенные мысли о вечности. На сцене появились бледные бесформенные существа. Они плавно помахивали огромными бутафорскими крыльями. Белые перья сверкали в полумраке. По моим представлениям, так выглядели ангелы. В детстве мне говорили, что ангел-хранитель помогает избежать опасности; и во время игр, которые могли бы плохо закончиться, я словно видел над собой парящего ангела…

К небожителям вдруг с шумом присоединились кудрявые черные существа — может, лицедеи вылезли из потайного люка? — и начали расползаться в разные стороны, как черви. Заполонив всю сцену, они набросились на ангелов, точно шквальный ветер, и принялись срывать с их крыльев блестящие перья и разбрасывать их. Музыка изменилась, теперь ее мучительные и резкие завывания выражали страх и противоборство. Ангелы, вооружившись жезлами, стали сражаться с демонами; на первом плане один из них упал, истекая зловонной густой жидкостью. Потом появился князь тьмы, облаченный в черный атласный плащ и окруженный дымовой завесой.

С удивлением я отметил, как он хорош собой. Лицо казалось смутно знакомым, но мерцающий, бьющий снизу свет искажал его черты. Оно сияло сверхъестественной красотой.

— Я тот, кто приносит свет, Люцифер, утренняя звезда, — с пафосом произнес он, всем своим видом подтверждая сказанное.

Порок не всегда уродлив; он обретает огромное могущество, принимая обличье светлого ангела, и никто не понимал этого лучше меня!

— Сражайтесь вместе с моим воинством! — призвал он всех нас. — Общими силами мы победим ангелов и навеки завладеем небесным царством!

Схватка началась, но только архангелу Михаилу под силу разгромить Люцифера и его демонический легион. По всему залу загорелись огоньки в медных жаровнях, и нас окутали расползающиеся облачка дыма. Битва света и тьмы перекинулась со сцены в зал; ангелы и демоны, продолжая бороться и пронзительно кричать, смешались с гостями. Возле моего трона, роняя перья, прошелестело огромное крыло; три беса, преследовавшие его обладателя, проползли под сиденьем тронного кресла. В демоне с повязкой на глазу я узнал Фрэнсиса Брайена. Знакомый жест, резкий поворот головы, от которого разлетелись волосы, выдали второго, и мое сердце замерло: Анна вырядила в бесовский костюм Генри Норриса. Бой становился серьезным; противники вытаскивали из ножен мечи. Зрители присоединились к адской лицедейской битве, однако меня она не взволновала. Я погружался в оцепенение, мои члены начали неметь, голова кружилась… Этот дым…

— Опиум, — подтвердила Анна, вновь прочитав мои мысли. — С безумными сложностями и за безумные деньги его купили на Востоке. Волшебный порошок погружает в великую летаргию, праздную леность… Но посмотрите, это помогает избежать малейшего ущерба.

Взмахи мечей замедлились, сжимавшие их руки опустились. Движения крылатых воинов стали вялыми и неуверенными. Оживленными оставались только демоны, словно невосприимчивые к опиумной отраве. Пронзительно визжа, они взмахнули руками, и из-под задрапированной черными занавесами сцены поползли зловещие орды: оборотни, призраки, мумии, колдуны, чародейки, мертвецы, могильные черви, банши[4]… Гниение, стенание, раскаяние…

Присоединившись к общему ору, Анна поднялась с кресла, ее алые губы искривились, она хищно оскалилась, и я мгновенно увидел в ней жаждущую крови вампиршу, смутно понимая, что она долго высасывала ее из меня, превращая в сумрачного безумца, в чудовищное существо, способное питаться кровью… даже кровью своих друзей.

Она взяла меня за руку, и я послушно поднялся с кресла. Я уподобился ей: стал таким же грешником, извращенным, жаждущим крови. Ее поцелуи заразили меня, развратили мое естество. Однако я вернусь на путь истинный, искупив грехи… Мой взгляд тщетно искал ангелов. Я увидел лишь усыпавшие пол перья и сломанные крылья, порванные ремни, растоптанные, скрепленные воском каркасы…

В голове царил полный хаос, мое сознание помутилось. Я вяло шел за Анной — она увлекла меня из праздничного зала в глухой коридор. В Вестминстере с древних времен сохранилось множество тайных ходов. Ведьма уводила меня, уводила от безопасного общества, но в тот момент я не мог сопротивляться, смирившись с неизбежностью…

Ее тонкие, унизанные кольцами пальцы приятно холодили мою кожу. Вспышки факелов, тускло горящих на стенных консолях, порой выхватывали из темноты ее лицо. Плащ струился за ее спиной, словно волны тумана. Я был одурманен; опий привел меня в оцепенение, будто пчелу, уснувшую от факельного дыма Джейн Сеймур.

Мы оказались в волшебной келье. Все ее небольшое пространство драпировалось прозрачными тканями. В воздухе витал странный аромат. Совершенно незнакомый, не вызывавший никаких ассоциаций запах; поэтому я не могу описать его, знаю лишь, что он услаждал обоняние.

— Празднество закончилось, — с трудом произнес я.

Мои губы онемели.

Анна сбросила капюшон. Завесы упали, явив мне ее неповторимое, чарующее лицо. Навечно впечатанный в память образ возрождал прошлое, заставлял вернуться в те времена, когда она царила в моем сердце, наполняя его страстным желанием.

Вопреки сделанным мной разоблачениям, любовь вновь вспыхнула во мне и завладела почти всем моим существом. Наш поединок не завершился, ибо во мне созрели новые силы, превосходящие изначальную страсть, неподвластные ее колдовству; они породили независимость, насмешку и осуждение. Но мое мужское естество восстало, как мертвецы в Судный день. Мощное чувственное желание и возбуждение охватили меня.

Но воскресение было неполным. Нечто важное безвозвратно кануло в Лету. Я обрел печальный опыт, и он мешал мне, словно камешек в башмаке; можно бегать, прыгать и скакать, однако приземление причиняет острую боль, и поэтому уже никогда не удастся мне пережить прежнюю радость — буйную, неудержимую, беспечную.

Я желал Анну со всем жаром, но душа и ум оставались холодными. На сей раз они выстроили защитный барьер.

Она приблизилась и поцеловала меня.

Сколько месяцев, сколько лет я мечтал о таком поцелуе! Порой мне казалось, что из-за ее упорных отказов я могу умереть. И вот сейчас — незвано и непрошено — ее тело прижалось к моему, суля те блаженства, которых я когда-то так жаждал, и плоть моя, Иудино наследие, мгновенно откликнулась, но душа молчала. Я перерос желания, которые Анна могла удовлетворить.

Увы, предательское убеждение в том, что я ничуть не изменился и все осталось как прежде, на часок возобладало над здравым смыслом.

— Мой возлюбленный, мой дражайший милорд…

Ее слова ласкали мой слух. Нас ожидало ложе, застеленное тончайшим бельем, меховыми покрывалами и подушками из лебяжьего пуха. Все это Анна устроила с помощью слуг, так же как делал когда-то и я в страстном предвкушении минуты, когда она появится в моих покоях.

Слова, руки, голос — всеми средствами она добивалась моего внимания. Ее притязания становились все более страстными. Теперь, когда дух мой укрепился и я обрел внутреннюю свободу, ничто не мешало мне оценить, как изысканна Анна в мелочах. С утонченным изяществом она снимала одежды и так ловко отбрасывала их в сторону, что они складывались в живописном беспорядке. Ее драматические способности превратили скромную келью в чертог чувственности; сладострастие подпитывало фантазию Анны, и она позаботилась о том, чтобы свет, играя на переливчатых опаловых занавесах, наполнял их живительным волнением и пульсацией. Я заметил ее старания и в иное время отдал бы им должное, но сейчас они вызывали одно неприятие. Это подтверждало, что время иссушило мои чувства.

Неужели все кончилось? Вот он, вечный вопрос! Я вступаю в воду, и поверхность пруда кажется обманчиво спокойной и чистой. Можно выбраться обратно на берег, так и не рискнув окунуться в манящую прохладу. Что произойдет, если я возлягу с Анной на любовное ложе? Посмею ли я выяснить это? Можно ли заранее предсказать свои ощущения?

Не сопротивляясь, я позволил ей увлечь меня. Да, я решился испытать себя, ибо если вновь пробудятся старые чувства, то я вернусь в прошлое. Оно так или иначе принадлежало мне. Мне нужно познать самого себя.

Я мог бы заявить, что только изысканная отрава опийных испарений заставила меня броситься в этот омут; что лишь благодаря дурману я скинул одежду и предался наслаждению. Но это не было бы правдой. Так поступил я по своей воле — Генрих любил давно знакомую ему Анну в надежде обрести себя прежнего, забыть вчерашний день с его подозрениями, разоблачениями, домыслами… Страсть освежает и восстанавливает силы, и я, обнимая Анну, становился моложе, сильнее, радостнее.

Наши тела слились воедино под темным пологом. Но то было всего лишь совокупление, не отягченное чувственной магией. Я отмечал самые незначительные подробности, малейшее трение наших соприкасающихся тел. А телесная сущность имеет мало власти. Руки, лицо, лоно Анны не вызывали у меня возвышенных ассоциаций. Она утратила потрясающую бездонную глубину, мучительное загадочное великолепие, коими я сам наделил ее, — суть порождения моих собственных желаний и страстей.

Я отстранился. Завершение оказалось плачевнее, чем мне хотелось. Познав новые ощущения, я уничтожил былое счастье. Оглядываясь назад, я понимаю, что все прошло как обычно, только раньше я не видел в нашей близости прозаичной обыденности. Печать с ларца неоскверненных воспоминаний была сорвана; но вместо того чтобы дать прошлому воскреснуть, я убил его.

Сейчас я перечел последние записи. Слова, только и всего: «оглядываясь назад»… «воскрешения»… «порождения»… Единственная написанная мной правда заключается в том, что «печать с ларца воспоминаний была сорвана». Да, к сожалению. Однако я совершил смелый поступок. Ведь если бы ценность прошлого перевесила доводы рассудка, я мог бы пожелать, чтобы наш союз продолжался.

Анна лежала рядом со мной, стройное, чувственное создание. Отблески света канделябров и факелов ласкали ее кожу, придавая ей сходство с кремовым пергаменом. Изогнувшись, она зажгла напольную свечу. Глядя на изгибы ее тела, я вспомнил, что когда-то восхищался его неповторимым изяществом. Но теперь мне подумалось, что другие не менее красиво зажигают свечи и я видел это не раз.

Новое знание и понимание, однако, не порадовало меня.

* * *

Никто не любил так, как я. Уверен в этом. Никто никогда никого не любил так, как я любил Анну.

Вся печаль в том, что любовь осталась в прошлом.

IV

— Я жду ребенка.

Торжествующая Анна стояла передо мной. На сей раз она не лгала, уж больно самоуверенный вид у нее был.

Итак, ее рискованная затея вознаграждена сторицею. Окупились и все затраты на опиум, мистерию и убранство райского уголка, предназначенные для моего совращения. Почему же я проявил уступчивость? Да и долгожданное зачатие произошло столь своевременно… Наверняка она специально рассчитала дни, согласно своим женским циклам, чтобы устроить одурманивающее празднество. А может, Анна умела управлять своим естеством? Ее способности были, без преувеличения, необычайными.

— Я доволен, — вставая, сказал я и приобнял королеву за плечи, как того требовала вежливость.

* * *

У нас появится сын, и он спасет ее. Если она подарит мне наследника, то я не смогу отречься от них. Она все понимала и, как попавшая в силки птица, отчаянно стремилась выпутаться из них.

Кроме того, если родится принц, Анна прекрасно обойдется без меня. Она может стать вдовствующей королевой и править от имени своего сына. Не оттого ли она, возобновив свои колдовские заговоры, опять наслала на меня порчу? Через несколько дней после празднества в ноге моей начался зуд, вскоре сменившийся пульсирующей болью, и язва вновь открылась, причем увеличившись в размерах. Да, Анна широко раскинула свои порочные сети. Доктор Баттс еще наблюдал за Марией, и мне не хотелось отзывать его, поэтому пришлось лечиться самому. Никто из помощников доктора Баттса не представлялся мне достаточно сведущим — или благоразумно молчаливым — для исцеления и сохранения в тайне моего недуга.

Между тем донесения сообщали, что состояние Марии не улучшается. А Фицрой буквально чах на глазах преданного Генри Говарда. Я не мог привезти дочь сюда, ради ее же безопасности (пока, разумеется, она не приняла присягу), но сын должен быть рядом.

Потом пришло известие о том, что заболела Екатерина. «Очевидно отравление» — говорилось в донесении. Таким образом, несмотря на все предосторожности и подозрительность Екатерины, Анне удалось одержать победу. И уже не имело значения, использовались сверхъестественные или естественные методы (вроде подкупа кухарок и ядовитых порошков). Важно было лишь то, что Анна взяла верх. К тому же теперь она вынашивала ребенка, права которого закреплялись Актом о наследовании, поэтому мы все стали для нее незначительными фигурами, особенно я сам. И об этом мне постоянно напоминала стреляющая в ноге боль.

Шапюи безумно переживал как за Екатерину, так и за Марию, выдав, что его личная привязанность к ним выходит за рамки политических маневров. Он умолял, чтобы ему позволили навестить вдовствующую принцессу, но я медлил с выдачей такого разрешения. По моему разумению, любое внимание со стороны Шапюи, отягченное откровенной озабоченностью, могло побудить Анну еще больше навредить Екатерине и тогда ей никто уже не поможет. Желая угодить мне, посол даже предложил устроить теннисные матчи, о которых я давно просил его.

— В крытом дворе Хэмптон-корта можно играть даже в плохую погоду, — заявил он.

— Хорошо, хорошо, — уклончиво ответил я.

Из-за боли в ноге я не мог бегать, но надеялся, что мне станет лучше к Рождеству.

— Поиграем на праздниках, когда мы переедем туда.

Буду ли я ходить к тому времени? На что еще осмелится посягнуть Анна? Я должен посоветоваться с Кромвелем, совершенно неразборчивым в средствах, но крайне благоразумным.

* * *

— Я должен избавиться от нее! — воскликнул я.

— Мы же с вами договорились, что пока жива Екатерина… — начал Крам.

— Ага! Значит, если Екатерине суждено умереть, то Анну можно будет отвергнуть, — закончил я.

К гибели Екатерину привели собственные ненависть и ревность! Именно злобные чувства вынуждали ее томиться и чахнуть в изоляции.

— Можно отправить ее в заточение… Скажем, в место, предназначенное для пребывания бывших жен, — предложил Кромвель.

— О боже, вы говорите так, словно намерены создать для подобных нужд постоянное заведение! — резко бросил я.

— Нет-нет, ваше величество, — заверил он меня. — Ничего подобного. Постоянное заведение слишком дорого обойдется… казначейству.

Поудобнее устроившись в кресле, я положил ногу на мягкую скамеечку. Мне хотелось рассказать Краму о больной ноге, но я боялся. Здесь никому нельзя доверять! Из-за страха предательства я перестал искренне делиться личными переживаниями… Я вздрогнул: так вот о чем предупреждал меня отец… Как ужасно полное одиночество. Он утверждал, что такова цена царствования. Но прав ли он? В настоящее время, увы, да. А стоит ли оно того? И второй ответ тоже, к сожалению, был утвердительным. Человек может привыкнуть к любым лишениям.

— Крам, вы должны развести нас, — повелительно произнес я. — Призовите на помощь всю свою изворотливость, но найдите способ разлучить меня с королевой. Она пользовалась запрещенными средствами, чтобы устроить наш брак; вы же с помощью законных мер должны разрушить и уничтожить ее колдовское хитроумие.

Стрела боли просверливала мне ногу, а я продолжал рассуждать, едва удерживаясь от крика.

— Сразу после рождения ребенка… она должна быть развенчана.

Все во мне сжалось от немыслимых мучений, но воля моя велика, она не даст вырваться предательскому стону. Крам никогда не услышит его.

— Ходят слухи, — сказал он, — о заговоре в Нортумберленде и западных пограничных графствах с целью похитить Екатерину.

Неужели он никогда не уйдет? Скоро я не смогу удержаться от болезненной гримасы.

— Значит, ее мечты сбываются, папские силы пришли в движение, — предположил я. — Неизбежный ход событий. Однако… — я вздохнул, вытерпев очередной приступ, — если Екатерина серьезно занемогла, ничего у них не получится.

Да, дьявол поступил глупо, нанеся удар Екатерине.

— Покинув Англию, она может выздороветь.

Верно. В Европе ее тщеславие, политое потоками лестных и угодливых речей, расцветет с новой силой, что наверняка пойдет ей на пользу.

— Берега Англии принцесса не покинет никогда, — заявил я. — А что до ее заблудших странствующих рыцарей, то мы исподволь, незаметно собьем их с пути, и если все-таки они созреют для решительных действий… то быстро убедятся, что увязли в непроходимой трясине.

Бедная Екатерина. Должно быть, она так и не узнала о своих вероятных спасителях.

— Я пошлю вдовствующей принцессе знак поддержки, дабы облегчить ее болезнь, — сказал я Краму. — Но не с Шапюи. Нет, вы отправите ей посылку с лакомствами с одним из моих музыкантов… Позаботьтесь об этих земных дарах.

Слава богу, я нашел чем озадачить его. Если бы он задержался, не дав мне помассировать ногу, то, несомненно, услышал бы мои стоны.

* * *

Беременность Анны протекала хорошо; в ее чреве находилось самое здоровое существо во всей Англии. Пока магия причиняла вред окружавшим ее врагам, спасительный ребенок рос и крепчал.

Колесо года плавно катилось к темному завершению. Язва на моей ноге не заживала, но, по крайней мере, перестала увеличиваться. Фицрой, вызванный мной ко двору под предлогом рождественских праздников, по-прежнему мучился кашлем (он кашлял точно так же, как мой отец), лицо его неизменно покрывала смертельная бледность, однако мальчик не чувствовал ухудшения болезни. Состояние здоровья Марии казалось шатким и неопределенным, и мне предстояла мучительная задача: отказать Екатерине, умоляющей о встрече с дочерью. Шапюи получил от вдовствующей принцессы письмо:

Я умоляю Вас поговорить с королем, пожелайте ему от меня исполниться милосердия и послать ко мне нашу дочь, ибо я сама готова заботиться о ней, следуя наставлениям моего личного лекаря и других целителей. И если Господу будет угодно забрать ее из этого мира, я избегну адских мук и мое сердце успокоится сознанием того, что я сделала все возможное. Передайте его королевскому величеству: мне не нужно никаких иных одолжений. Мария будет лежать на моей собственной кровати в моей опочивальне, и я лично буду неустанно ухаживать за ней.

Я обращаюсь к Вам, зная, что никто в этом королевстве, кроме Вас, милорд, не осмелится изложить королю мою просьбу. Я молю Господа вознаградить Ваши заботы.

Из Кимболтона. Королева Екатерина

Я представил себе плачевную картину: старая, больная Екатерина, сама с трудом волоча ноги, ухаживает за Марией, надеясь своей ревностной заботой вернуть дочери здоровье. Ей хотелось успокоить свое сердце. Но правда заключалась в том, что на ее особу ревностно предъявили права два других претендента: ее болезнь и сеть заговорщиков, стремившихся «освободить» ее, дав императору и Папе повод вторгнуться в наши владения. Марию, безусловно, соблазнит такое развитие событий. В отличие от набожной Екатерины дочь проявляла не просто упрямство, а губительную непокорность! Екатерина еще любила меня, Мария уже ненавидела. Нет, я не мог разрешить им воссоединиться и жить под одной крышей, независимо от надежности охраны.

Я обратил внимание и на незыблемое постоянство подписи Екатерины — даже в положении просительницы она оставалась королевой.

* * *

Рождество проходило в притворном веселье. Пришлось лицедействовать все двенадцать дней. Мы с Анной появлялись на всех праздниках, где ее восхваляли как мать будущего наследника. Принцессу Елизавету привезли ко двору, принарядили и устроили смотрины. Ей было уже два с половиной года, и она — вынужден признать — росла прелестным ребенком. Ее пышные волосы отливали огненным золотом, она всегда пребывала в чудесном настроении и, что самое впечатляющее, обладала живым и острым умом. Малышка знала удивительное множество слов: «ножны», «дуб», «эдикт». Я видел в ней все лучшее, чего только можно ожидать от наследника, и если Господь столь щедро одарил маленькую принцессу, то трудно даже представить, каким будет принц.

Все это время мы с Анной разговаривали исключительно о церемониях. Отныне мы стали противниками, вовлеченными в своеобразный поединок остроумия и жестокости, проводимый по известным мне и ей правилам.

V

Екатерина умирала. Ее недуг из обычного недомогания, подразумевающего выздоровление, перешел в агонию. В первый день 1536 года я получил донесение от ее лекаря. «Затрудненное дыхание… смертельная бледность… две недели ее организм отторгает любую пищу, сердцебиение слабое и прерывистое, она уже не имеет сил встать с постели…» — написал мне доктор де ла Са, и я понял, что означают его слова. Шапюи получил от меня разрешение навестить ее… но в сопровождении Стивена Вогна — «помощника» Кромвеля.

Пороги личных покоев Екатерины в Кимболтоне обивал ангел смерти. Тем не менее она приняла прибывшего к ней второго января Шапюи.

Сохранив ясную голову и четкие понятия о своем королевском достоинстве, вдовствующая принцесса устроила императорскому послу торжественный прием. Она приказала открыть двери своих апартаментов для Бедингфилда и Чемберлена, соизволив пригласить их на праздничную аудиенцию. «Тюремные смотрители» не видели ее с тех пор, как она, исполненная королевской гордости, закрылась от враждебного мира. Все ее верные слуги, наряду с охранниками, послушно выстроились в два ряда у постели больной, образовав коридор, по которому Шапюи приблизился к ней на коленях. Величественно протянув руку, Екатерина позволила послу поцеловать ее.

— Теперь я могу умереть по-человечески, — промолвила она, — а не как брошенная собака.

Шапюи наговорил ей тогда кучу утешительной лжи (что я-де обещал значительно увеличить ее денежный пенсион, а когда ей станет лучше, она сможет перебраться в любой замок по собственному выбору) и напомнил ей, что она обязана выздороветь, ибо только от нее зависят, по его выражению, «покой, благополучие и единство христианского мира».

Церемонно позволив ему удалиться, Екатерина распрощалась и с остальными подданными, смотрителями и шпионами. Когда же все они покинули покои (так она полагала), тайно посланный гонец пригласил Шапюи вернуться в опочивальню.

Таким образом, благочестивая и набожная Екатерина проявила двуличность — хотя ее поклонники упорно отрицают эту ханжескую черту ее характера.

Стивен Вогн не сумел разобрать, о чем именно они говорили. Но известно, что беседовали они долго, до глубокой ночи.

Шапюи провел в Кимболтоне три дня, и за это время Екатерина почувствовала себя лучше. Ей удалось немного поесть и благополучно переварить пищу. Ее духовные силы приумножились, когда она получила другой подарок: к ней приехала леди Уиллоби — подруга ее юности Мария де Салинас. Прослышав, что Екатерина умирает, она, даже не подумав испрашивать разрешения, отправилась по скверным и чреватым опасностями зимним дорогам в Кимболтон. Прибыв туда к вечеру за день до отъезда Шапюи, леди Уиллоби остановилась перед крепостным рвом и потребовала, чтобы Бедингфилд впустил ее.

— Я не могу, — ответил он. — Не имею такого приказа.

— Вы должны, — упорствовала она. — Ради приезда сюда я вынесла немалые тяготы, заблудилась и едва не угодила в лапы разбойников. Я благородная дама и не могу больше рисковать жизнью, дожидаясь, пока вы получите приказ. Впустите меня немедленно!

Должно быть, ее изысканная речь благодаря звонкому голосу легко перелетела через илистую ледяную воду рва.

По-рыцарски смущенный Бедингфилд покорно опустил подъемный мост и позволил даме пройти.

* * *

Шапюи уехал, передав заботу о Екатерине в преданные руки Марии де Салинас. Больная выглядела значительно лучше. Ее силы восстановились настолько, что она смогла даже причесаться и уложить волосы. Екатерина долго беседовала со своей давней подругой. Однако посреди ночи тошнота и боль вернулись учетверенными. Послали за исповедником, и он сразу понял, что она не доживет до рассвета, до первой службы. Согласно церковному уставу, исключения для соборования допускались в случае неотвратимой смерти. Но Екатерина, никогда не пытавшаяся приспособить законы к человеческим нуждам, запретила священнику проводить обряд и в полубредовом состоянии процитировала ему запрещающие заветы святых отцов. Она упрямо заявила, что дождется утра.

Господь предоставил ей такую возможность. На рассвете она исповедалась, получила причастие и продиктовала два письма. Одно предназначалось императору. Его содержание мне неизвестно. А второе — мне. Я получил его через несколько дней.

Восьмого января она прожила до двух часов дня. В десять часов утра Екатерину соборовали, а потом ее голос обрел четкую ясность, и она молилась до полудня за здравие Марии, за спасение душ всех английских подданных и особенно за душу «заблудшего супруга».

* * *

Екатерина умерла. Сколько я себя помню, она была частью моего мира, вторым голосом в полифонической мелодии моей жизни. Мне не исполнилось и семи лет, когда я узнал об испанской принцессе, будущей королеве Англии, — о ее приезде судачил весь двор.

Я старался не вспоминать ее юные годы. Пытался сохранить в душе образ упрямой, непокорной, мятежной старой женщины. Ее сморщенные, усохшие губы; ее вечные придирки и опасения, от которых на лбу между бровями прорезались две строгие параллельные морщины; ее уродливые и нелепые головные уборы и расплывшуюся фигуру, спеленатую в грубую власяницу…

Одержимость нравоучениями, политическая двуличность, изменнические письма императору, папские интриги и показная привязанность… Список преступлений Екатерины множился, закручиваясь в свиток…

Однако непрошено всплывали иные картины: смеющаяся жизнерадостная молодая принцесса, глаза которой искрятся любовью; молодая мать, гордая музыкальными способностями Марии; пылкая новобрачная, стремящаяся подарить мне наслаждение и удовольствие, готовая танцевать в своих покоях в серебристом карнавальном костюме, празднуя Двенадцатую ночь, — сама она считала это глупой затеей и все же подыгрывала мне, делая вид, что не узнает меня, когда я отплясывал с ней в турецком наряде…

Она была законной спутницей моей молодости и, умирая, унесла ее с собой. Наши утраченные дни засверкали вдруг с небывалой яркостью.

Я оплакивал испанскую принцессу, досадуя, что ее жизнь прошла столь печально. И теперь уже не осталось надежды на лучшее, возможности что-то изменить.

Во что же я верил тогда? Вероятно, в то, что она перешла в иной мир, где подобные размышления бессмысленны. Она пребывала в блаженстве, обрела некую духовную форму, перестав быть испанской принцессой, прожившей полвека ущербной болезненной старухой. Ее ждет другое, заманчиво бесконечное бытие. Тело Екатерины еще подвергалось вскрытию и бальзамированию, а бессмертная ипостась уже парила в небесах, вознагражденная божественными дарами, коих я никогда не смог бы ей преподнести.

И я верил в это… глубоко верил…

* * *

А могло ли быть иначе? Если жизнь заканчивается с потерей несчастного дряхлого тела, то воздаяние за нее слишком жестоко. Я плакал в уединенной ложе дворцовой церкви, сам поражаясь собственным слезам. Неужели моя вера так поверхностна? Увы, мои слезы выдали ее слабость.

Ибо если мертвые не воскресают для иной жизни, значит, не мог вознестись и Христос. Отсюда следует и то, что умершие в христианском братстве потеряны безвозвратно. Если Спаситель дарует нам надежды только в этой жизни, то все люди, увы, достойны жалости.

Мне не следовало плакать о горькой жизни Екатерины, если я искренне полагал, что и малая толика той горечи угодна Богу, а ныне десятикратно вознаграждена высшим блаженством.

Я стал лжецом, более того, лицемером… Нет, меня обуревали сомнения. А это другое дело — они не исключают честности. Даже апостол Петр сомневался.

«Господи, Всемогущий и Предвечный, молю Тебя, избави душу мою от сомнений, ибо они жгут и терзают меня гораздо сильнее, чем ножная язва. Молю, Господи, избавь меня от них, иначе жизнь моя станет невыносимой…»

Снизу донесся слабый шорох, чей-то голос бормотал неразборчивые слова. В церкви кто-то молился. Я решил покинуть свое тайное убежище. Сумрачное уединение не принесло мне желанного облегчения, напротив, я чувствовал себя еще более подавленным и встревоженным. Возможно, другим будет дано успокоение, которого не удалось обрести мне.

Спускаясь по лестнице с длинной галереи, я услышал, как открылась дверь, и, обернувшись, заметил фигуру, тихо выскользнувшую из часовни. Это была Джейн Сеймур, она брела по коридору, вытирая глаза. Немного погодя она присела на подоконник. Ее затуманенные слезами глаза блуждали по каменным плитам пола.

Я тихо подошел к ней. Заметив мое приближение, она подняла голову, и я увидел покрасневшие веки и кончик носа. Джейн попыталась улыбнуться, словно улыбка могла скрыть следы слез.

— Госпожа Сеймур, — сказал я, присаживаясь рядом с ней без разрешения, — могу я помочь вам? Вы чем-то огорчены?

— Да, огорчена, — призналась она, комкая в руках носовой платок. — Но никто не в силах помочь мне.

— Может, вы все-таки дадите мне шанс? — спросил я, радуясь возможности отвлечься от мыслей о Екатерине.

— Я хочу покинуть двор, — вдруг выпалила Джейн, — как только дороги станут проезжими. Если ваше величество будет столь милостив, чтобы позволить мне…

— Но почему?

— Видимо, дворцовая жизнь не для меня, — прошептала она. — Я думала, что все еще может измениться, но теперь надежды нет. Я ждала… простите меня, ваше величество… надеялась, что сюда вернутся вдовствующая принцесса и леди Мария. Я молилась за них… — с запинкой произнесла она, — молилась, чтобы они дали присягу, и тогда… Но этого уже никогда не будет. И еще мне очень жаль ко… принцессу Екатерину.

Не в силах сдержать рыдания, она вновь опустила голову и закрыла лицо руками.

Слезы обожгли мне глаза, словно за компанию.

— Мне тоже, — признался я, досадуя, что мой голос слегка дрожит, обнял девушку за плечи и добавил: — Я тоже скорблю о ней. И, Джейн, — я нерешительно помедлил, — меня очень тронуло, что вы осмелились скорбеть о ней, открыто оплакивать ее кончину.

Добродетельная Джейн, как все искренние и добрые люди, недооценивала окружавшие ее силы зла.

Она кивнула. Слезы по-прежнему струились из ее глаз, хотя она старалась сдерживать их.

— Знаете, Джейн, когда умерла моя мать, мне показалось, что в жизни моей никогда больше не будет любви и красоты, — сказал я. — Я чувствовал себя очень одиноким. Я уже был знаком с принцессой Екатериной, доброй и любящей, но, погруженный в свою скорбь, ничего не видел вокруг. Представьте растерянность и бессилие обманутого ребенка… Не позволяйте горю ослепить вас. Грешно позволять несчастью грабить нас дважды.

Она слушала, но не понимала моих слов.

— С тех пор я храню материнский медальон. Я пришлю его вам — примите его как подарок от моей матери и носите всегда… Вы исполните мое желание? И повремените покидать двор хотя бы полгода… А потом, если не передумаете, я не стану удерживать вас. — Я помедлил. — О Джейн… к тому времени вы можете обрести поистине змеиную мудрость. Голубиная кротость у вас уже есть… Поэтому, хотите вы того или нет, двор нуждается в вашем присутствии.

Говоря «двор», я подразумевал самого себя.

* * *

О кончине Екатерины официально объявили при дворе, и это известие разнеслось по всей Англии. Прощание должно было состояться в Кимболтонском замке, откуда похоронный кортеж двинется в аббатство Питерборо, где вдовствующая принцесса будет предана земле. Гроб будут везти два дня. Я сообщил об этом близким родственникам и друзьям и приказал влиятельным дворянам окрестных графств сопровождать процессию, отправив им необходимое количество черной материи для траурных нарядов. При дворе в честь Екатерины проведут погребальную службу. По моему распоряжению ее посетили все придворные, облачившись в траур.

* * *

Письмо Екатерины доставили мне через два дня после известия о ее смерти. Я открыл его с суеверным страхом и благоговением, ибо впервые читал послание от мертвого человека.

Моему дражайшему господину, королю и супругу. Приближается мой последний час, вынуждая меня ввериться Вам и потревожить Вашу память несколькими словами. Удел мой таков, что я задолжала Вам изъявление любви, а пишу ради благополучия и защиты Вашей души, которую следует ценить превыше мирских дел, превыше забот и услад тела. Из-за них Вы ввергли меня в столь бедственное положение и на себя навлекли многие напасти.

Со своей стороны, я прощаю Вам все и желаю, искренне моля о том Господа, чтобы Он также простил Вас. В отношении прочего, вверяю Вам нашу дочь Марию, заклинаю быть ей добрым отцом, как я всегда желала. Прошу позаботиться и о моих фрейлинах, дать им приличное приданое, что не сильно обременит Вас, ибо их всего трое. Остальным моим слугам прошу выдать причитающееся им жалованье и обеспечить их на грядущий год, ибо они внезапно остались без средств к существованию.

В заключение клянусь Вам в том, что превыше всего на свете я желала видеть Вас.

Письмо ошеломило меня. Ее последняя фраза… Я ожидал евангелических цитат, молитвенных заветов, латинских изречений. Но она отказалась от них; сил ее хватило лишь на то, чтобы высказать сокровенные мысли. И больше всего на свете она мечтала увидеть меня… Значит, юная принцесса жила в этой старой женщине до последнего часа? Никакие внешние силы не способны разрушить то, что расцвело когда-то в душе… Меня охватила тоска, ибо тот юноша, каким я был прежде, хотел только одного — откликнуться на эту просьбу…

Попутное завещание показало, насколько скромны земные интересы Екатерины. Она пожелала быть похороненной в монастыре. Марии переходило по наследству золотое ожерелье, привезенное из Испании, слуги получали причитающееся жалованье и дополнительное обеспечение. А свои наряды она велела переделать в церковные облачения.

* * *

Придворную погребальную службу назначили на двенадцатое января. Кранмеру предстояло провести богослужение о спасении души усопшей. Погода не радовала: с утра был мороз, потом подул обжигающий западный ветер, который принес мокрый колючий снег. Даже в полуденные часы хмурые небеса почти не пропускали свет, погрузив землю в полумрак.

Анна и ее свита так и не появились. Место королевы пустовало. Желая унизить Екатерину своим отсутствием, она опозорилась сама.

Возвращаясь из церкви в густом синеватом сумраке, я увидел ярко освещенные окна покоев королевы. Свет горел и в приемном зале. Мерцающие огни словно насмехались над облаченными в траур людьми, отдавшими дань памяти Екатерине.

Не желая усугублять и без того скандальное положение, я сделал вид, что ничего не заметил. Но когда придворные разошлись, я отправился к Анне, решив удостоить ее личным визитом. Гофмейстер распахнул передо мной двери. Его праздничное облачение резало глаза.

Из глубины апартаментов доносились звуки веселой музыки, там мелькали кружащиеся в танце пары. Она устроила бал.

— Ваше величество, королева не ожидала, что вы почтите ее вашим присутствием, — лепетал за моей спиной гофмейстер.

— Очевидно, — бросил я.

Роскошный зал сиял множеством свечей. Я в своем траурном облачении медленно вышел на середину, не обращая внимания на толпу танцующих дам и кавалеров. Все они вырядились в платья яркого лимонного оттенка, и в самом центре развеселой компании блистали Анна и ее брат Джордж. Казалось, они искупались в золотоносном источнике Мидаса.

— Итак, — произнес я негромко, и одно мое слово заставило всех притихнуть.

Танцоры застыли, музыка смолкла.

Сопровождаемая напряженными взглядами, Анна гордо направилась ко мне.

— Вы позорите себя, — бросил я, не пытаясь понизить голос. — Ликование по поводу кончины Екатерины доказывает лишь злобность и мелочность вашей натуры.

— А разве нечему радоваться? Вы ведь сказали, услышав сие известие: «Хвала Господу, теперь мы избавлены от угрозы войны».

Я действительно говорил так, подчеркивая политическую своевременность момента, частично избавлявшую нас от папского гнева. Но душа моя пребывала в горе.

— Ради умиротворения епископа Римского, — возразил я, — чьи агенты наводнили наш двор.

— А меня огорчает внимание, привлеченное «благочестивой кончиной» вдовствующей принцессы, — вызывающе заявила Анна. — Еще немного, и начнутся разговоры о ее праведном отказе от нашего бренного мира. Люди уже возносят ей молитвы, прося о заступничестве. Неужели вы допустите появление очередной святой мученицы? Сначала Фишер, потом Мор… и теперь еще Екатерина?

Я подал знак музыкантам возобновить игру, чтобы заглушить наш дальнейший разговор.

— Ваше поведение переходит все границы, — сурово произнес я.

Мне захотелось придушить ее за дерзкие насмешки.

— Но это же правда, — ответила она. — Народ причислил Фишера и Мора к лику святых, не дожидаясь римской канонизации, и уже готов возвысить Екатерину. Вам следовало присоединиться к нашему балу, чтобы противостоять этому поветрию, а не призывать подданных почтить ее память! Этого требует ваша собственная безопасность, какие бы там чувства вас ни обуревали.

— Стыдитесь! За вашими якобы политическими рассуждениями скрывается порочное злорадство. Пляшите, моя милая, пляшите до упаду. Ведь скоро… вашим пляскам придет конец.

Я стремительно удалился, так же как в тот далекий день, когда впервые увидел ее в желтом платье.

* * *

Бальзамировщик Кимболтона, проводивший вскрытие Екатерины, предоставил мне тайный отчет. Он обнаружил, что все внутренние органы находятся в относительно здоровом состоянии, «за исключением сердца, кое зело почернело и приобрело ужасный вид». Цвет не изменился и после обмывания; тогда он вскрыл его, обнаружив внутри такую же черноту.

— Отрава, — прошептал я.

Я давно догадывался об этом. Губительное зелье… Так вот что праздновала Анна на Желтом балу… «Интересно, — подумал я, — не желтый ли яд она использовала. Такое коварство вполне в ее духе».

Теперь осталось только отправить на тот свет Фицроя, Марию и меня. Окрыленная успехом, Анна в письме к леди Шелтон, которой была поручена опека над моей дочерью, безрассудно выдала свои планы: «Больше ничего не надо. Когда у меня появится сын, а роды уже скоро, я сама решу, как поступить с ней».

«Больше ничего не надо». Не надо больше подсыпать отравы? Значит, пока Мария будет в безопасности.

VI

На конец января был давно назначен рыцарский турнир. Мне не хотелось отменять его, поскольку тогда могло сложиться впечатление, что Англия действительно должна оплакивать королеву, а не вдовствующую принцессу. Эти состязания покажут, что время скорби миновало. Кроме того, я сам собирался попытать свои силы в конном поединке, дабы уничтожить слухи о плачевном состоянии моего здоровья. Тем самым я докажу, что со мной все в порядке.

Мне шел сорок пятый год. Давно минул тот возраст, когда мужчины принимают участие в турнирах. Брэндон уже несколько лет не появлялся на ристалищах. Но меня они радовали, я испытывал душевный подъем, садясь в седло, и не собирался лишать себя удовольствия.

В тот январский день, надевая холодные железные доспехи, каждый мог почувствовать себя прирожденным нормандцем. Снег поблескивал под голубеющими небесами, каждая черточка, каждая грань были отчетливо зримы и остры. Ледяной воздух казался необычайно прозрачным, и, словно бьющиеся сосульки, прорезали его звуки фанфар и подвесных колокольчиков лошадиной упряжи. На поле уже выезжали рыцари, и их знамена и эмблемы, яркие и четкие изображения геральдических символов великолепно смотрелись на фоне белого снежного покрова. Скоро эхом разнесется повсюду лязг клинков, и высекаемые ими искры посыплются звездным дождем.

Нога по-прежнему беспокоила меня. Воспаление усилилось, и мне стало трудно ходить, не выдавая недомогания. Сидеть на лошади было не легче; при этом больше напрягались другие мышцы, но эти усилия все равно тревожили язву, и меня мучили стреляющие боли.

Я в серебряном плаще и при полном вооружении дважды объехал ристалище в сопровождении тридцати пехотинцев в серебристо-белых одеждах. Мой выезд традиционно открывал состязания. В поединках собиралось участвовать около двух десятков бойцов.

В отличие от времен короля Артура наши турниры не оживляло появление неведомых соперников или Зеленого рыцаря. Хотя в ранней юности я сам сражался под вымышленным именем, но те годы давно миновали. А жаль… жаль было многого.

Мой конь бил копытами и возбужденно фыркал, извергая из ноздрей облачка пара. За барьером, в дальнем конце арены, маячил мой противник. Я различил на его шлеме цвета маркизы Эксетера. Видимо, мне предстоит сразиться с моим кузеном Куртене (если, конечно, его супруга не завела дерзкого любовника). А он славился боевым мастерством.

Я послал лошадь в галоп; она рванулась вперед, рассекая грудью чистый разреженный воздух, и даже внутрь моего железного шлема проник громоподобный, тяжелый перестук копыт по мерзлой земле. Через узкие прорези забрала я увидел приближающегося ко мне маркиза; в поле зрения была только его фигура, и ничего больше. Я поднял копье как положено, установил его комель в медную вмятину нагрудника, приподнялся на стременах и сделал бросок.

Внезапно мощный удар поверг меня в оцепенение, полностью лишив двигательных способностей. Небо завертелось надо мной, поманила соколиная высь, замельтешили перед глазами бело-голубые крылья, а воздух вдруг потеплел и начал источать нежнейшее благоухание белых роз…

* * *

Не в силах пошевелиться, я лежал, прижимаясь щекой к меховой полости, и слушал тихий гул голосов, похожий на сонное жужжание пчел Джейн. В чудном умиротворении я внимал этому воркованию. Как приятно оттягивать момент пробуждения, не обращая внимания на суету слуг, готовых начать церемонию утреннего туалета.

— …невозможно скрыть от нее. И от них тоже.

Я с интересом подумал, о ком они говорят. Подслушивание — опасная забава, но взрослые отваживаются на нее легче, чем дети.

— Я послал за Кранмером. Мне пришлось взять ответственность на себя.

— Вам?

— Надо провести обряды причащения и соборования. Иначе его кончина будет ужасной.

— Почему? Разве он совершил тяжкий грех?

— Каждый желает исповедаться и получить отпущение грехов. Исповедники понадобились даже таким праведникам, как Мор и Екатерина.

— Ну а ему тем более!

— Что за преступные мысли!

Пауза.

— Нет, вы меня неправильно поняли. Я всего лишь имел в виду, что от него зависит спасение душ всего королевства. А Мор и Екатерина всю жизнь холили и нежили свои собственные добродетели.

Кто эти болтуны? Голоса казались мне совершенно незнакомыми.

— Я сообщил королеве.

Наконец-то я узнал голос герцога Норфолка.

— И что вы ей сказали?

— Что короля выбило из седла на ристалище и его придавила лошадь… Сказал, что он еще без сознания и еле дышит, прошло уже три часа, а ему пока не стало лучше.

— А что она вам ответила?

«Она обрадовалась, — мысленно ответил я им. — Ведь ее колдовские зелья оказались достаточно ядовитыми, чтобы ослабить мои силы».

— Она… рассмеялась… Но в моменты крайних потрясений ее всегда охватывает нервный смех, — пояснил ее дядя.

Через пару мгновений, когда я заговорил, крайнее потрясение пережили сами преждевременные плакальщики. Они встретили мое возвращение из небытия бурным ликованием. Искренним или притворным?

Уилл:

Что правда, то правда. Генрих так давно царствовал, что никто уже не помнил его предшественников, и за долгие годы он завел своих подданных в дебри, выбраться из которых мог только сам по тайной, известной лишь ему карте. Придворные, конечно, жутко перепугались, что он бросил их на произвол судьбы. Впервые у них мелькнула мысль о смертности короля, ведь все привыкли считать его неизменно здоровым и всесильным.

Генрих VIII:

Силы мои постепенно восстанавливались. Разумеется, из благоразумия я выдавал постельный режим за необходимость «спокойного размышления», предписанную мне простую пищу — за «подготовку к посту», а ограниченную деятельность — за крайнюю озабоченность «личными делами». Ножная язва покрылась струпьями — очевидно, падение с лошади вызвало обострение. В некотором расстройстве пребывала и моя голова. Она временами сильно кружилась, а порой, входя в кабинет или гостиную, я забывал, зачем пришел.

— Королеву хотят перевести в родильные покои раньше времени, — сообщил мне доктор Баттс.

Раньше времени… да уж, намного раньше. Ребенок не выживет, появившись на свет так несвоевременно. Анна потеряла сына, который мог стать ее спасением.

— Она спрашивала обо мне?

— Конечно. Акушерки говорят, что из страха перед вами она отчаянно оттягивает роды. Но то, что умерло или нежизнеспособно, должно выйти из ее чрева. А она намеренно удерживает плод. Прошу вас, ваше величество, попробуйте уговорить ее.

Я накинул подбитый мехом плащ. В Гринвиче покои королевы находились далеко от моих, а после злосчастного падения я постоянно мерз. Январь еще не закончился. Но сегодня уже двадцать девятое число. Я вздрогнул: в этот день гроб Екатерины должны захоронить в Питерборо, в соборе Святого Петра аббатства Солтри. Этим погребением завершится ее земной путь, и Екатерина останется лишь в людской памяти. Но она еще пребывала на земле, когда закончились родовые муки Анны.

Теперь в апартаментах Анны никто не веселился. Двери мне открыл молчаливый страж. Мебель в приемном зале и гостиных аккуратно расставили вдоль стен. По пути мне встречалось все больше слуг, царящая вокруг тишина казалась весомой, как обильный снегопад в северных лесах. В будуаре онемевшие музыкальные инструменты лежали на подоконниках. Наконец я вошел в опочивальню Анны. Меня встретил доктор Бичи.

— Все кончено, — сказал он. — Принц мертв.

Он показал на стоявшую на письменном столе корзину с каким-то свертком. Она потеснила Аннины итальянские перья и инкрустированные шкатулки с письмами.

— Там действительно принц?

— Судя по известным признакам, плод принадлежал к мужскому полу, но он прожил во чреве не больше шестнадцати недель. Не желаете ли…

Я кивнул. Помощник лекаря принес мне корзину. Я откинул край пеленки и пристально взглянул на студнеобразное, почти прозрачное существо длиной всего несколько дюймов. Хотя мужские гениталии уже сформировались. Опустив покрывало, я отвернулся.

— А теперь я желаю видеть королеву, — заявил я. — Когда она разрешилась… от бремени?

— Около получаса тому назад, не больше, — доложил доктор Бичи. — Она изо всех сил старалась удержать плод во чреве. Эти усилия истощили ее, и в итоге роды прошли гораздо болезненнее обычных. Она нуждается… в утешении.

«Королева выкинула своего спасителя», — написал на той неделе какой-то дипломат. Да, Анна возлагала большие надежды на будущего сына. Она мечтала о триумфе. Но проиграла.

— Итак, — сказал я, подходя к кровати, где суетились фрейлины, омывая и приводя в порядок свою королеву. — Вы потеряли моего мальчика.

Анна взглянула на меня. Без сверкающих драгоценностей, изысканной прически и великолепного платья она выглядела отвратительно жилистой, как канализационная крыса. И точно так же начала барахтаться, стараясь выжить.

— О милорд! — воскликнула она. — Он потерян из-за той великой любви, что я испытываю к вам. Ибо когда мой дядя, герцог, сообщил мне о вашем злосчастном падении, после которого вы не подавали признаков жизни, у меня сразу начались схватки…

Ложь. Падение произошло два дня тому назад.

— Неужели ее величество начала рожать с четверга? — вежливо поинтересовался я у доктора Бичи.

Честный лекарь испуганно помотал головой.

— Схватки начались в пятницу, ваша милость, — тихо ответил он.

— Меня охватило отчаяние оттого, что вы разлюбили меня! — крикнула Анна. — В пятницу я увидела, какой медальон носит госпожа Сеймур.

С трудом приподнявшись на локтях, она поудобнее устроилась на подушках и обожгла меня яростным взглядом.

— Осмелитесь ли вы отрицать, что оказывали ей драгоценные знаки внимания? — язвительно спросила она, — Я не потерплю такого отношения!

— Не потерпите? Вам придется подчиниться моим приказам и благопристойно смириться с любыми испытаниями — так поступают истинные королевы.

— Вы вспомнили Екатерину? — вскричала она. — Ну нет. Я не такая, как она! И ваши фаворитки никогда не будут щеголять передо мной королевскими презентами!

Она разжала кулачок, и на ее ладони я увидел подаренный мной Джейн медальон… медальон моей матери.

— Я сорвала его с ее толстой коровьей шеи. Она же некрасива, Генрих. Бледная пухлая простушка.

Анна подалась вперед всем телом, вены на ее шее вздулись от напряжения. Я заметил, как медленно бьется жилка под ее правым ухом.

— Да, ваша шея более изящна, — согласился я. — Она тонка и гибка. Однако насаженная на нее голова набита грешными, порочными и злобными помыслами. Вы никогда больше не соблазните меня посулами родить мне сыновей.

Это была не угроза, а утверждение и обещание самому себе.

Она швырнула в меня медальоном. Я ловко поймал его, хотя ей явно хотелось, чтобы он больно ударил меня либо сам повредился, упав на пол.

— Мы еще поговорим, когда вы придете в себя, — произнес я, зажав в руке медальон, и покинул ее покои.

Свобода. Она больше не имела власти надо мной.

VII

«Пришел март как агнец, уйдет как лев» — гласит поговорка. И народ прав, хотя я воспринимал ее по-своему. В середине марта я, король, британский лев, отправился на соколиную охоту с Кромвелем, предполагаемым агнцем. По крайней мере, обычно он бывал понятлив, послушен и даже кроток.

Март выдал один из своих капризов — мрачную, однако вселяющую надежды на улучшение погоду. Повсюду начали таять льды, громко журчали ручьи, вода струилась из лесных сугробов и быстро заполняла ямки, оставленные копытами наших лошадей. Уже набухли на голых ветвях тугие, готовые взорваться почки, и кое-где на прогалинах с пожухлой прошлогодней травой робко топорщилась новая зелень. Дымчатые кудлатые облака проносились по небу, словно стайки голубей. Мартовские флюиды действовали как укрепляющие, промывающие и вяжущие средства.

День был на редкость подходящим для соколиной охоты. Нам с Кромвелем надо было посовещаться, а какой можно придумать лучший предлог для того, чтобы углубиться в леса, подальше от придворных шпионов и навостривших уши соглядатаев? Крам давно горел желанием показать мне своих ловчих птиц, и я не менее пылко желал увидеть его питомцев, к которым он, похоже, относился с большой сердечной теплотой.

Он держал как обыкновенных соколов — сапсанов, так и больших ястребов. По закону с соколами имели право охотиться по меньшей мере графы. Я как раз собирался пожаловать Кромвелю титул графа Эссекса — в случае благоприятного исхода дела, которое он разумно воздерживался называть «еще более великим королевским».

Крам спросил, с кем я предпочитаю поохотиться сегодня, и я выбрал сокола. Он предпочел более мелкого помощника, самца ястреба. Водрузив на их головы колпачки, мы посадили птиц на защищенные толстыми перчатками запястья, вышли из питомника и поехали на запад от Ричмонда к Хэмптону, где раскинулись луговые земли. В дороге ловчие птицы вели себя тихо, а вот обычно молчаливый Кромвель разливался соловьем.

— Ее кличка Афина. Мне пришлось изрядно помучиться, приучая ее возвращаться к приманке. Но она сильна. Берет даже больших старых зайцев. Ничуть не боится их!

Он ласково зацокал языком, выражая одобрение своей любимице.

— А Марс, — он приподнял руку со своим ястребом, — обожает ловить грачей. Ему нравится камнем падать с небес, так и кажется, что, не ровен час, этот черноперый смерч врежется в камень и сломает себе шею. Но зрелище завораживающее! Марс может сцапать и галку. И тогда я с особым удовольствием наблюдаю за ним. Галки пытаются обогнать его, да не удается… Ну-ну, успокойся! — нахмурился Крам.

Ястреб начал разминать лапы, и один коготь едва не пропорол перчатку хозяина.

— Мне нравится смотреть, как они в полете набрасываются на добычу, — просто заявил он.

— Да уж, нам не превзойти их, — согласился я. — Наши лучшие способы охоты в сравнении кажутся неуклюжими, а наши убийственные забавы — малопривлекательными.

— Обратите внимание, милорд, вот и те, на кого будут охотиться Марс с Афиной.

Натянув поводья, мы остановили лошадей и приготовились отпустить птиц. Неподалеку темнела стая грачей. Мы сняли колпачки, хищники слетели с наших запястий и погнались за своими жертвами. Не повезло вестникам весны…

— Вам удалось разжиться доказательствами? — быстро спросил я.

Пришлось рассказать Краму правду о «злодейке Нэн», чтобы он имел представление, с какими силами ему предстоит столкнуться.

— Колдовства? Нет, ваше величество.

Темные силуэты набиравших высоту крылатых охотников выглядели бесподобно.

— Но она действительно ведьма! Почему же вы не можете найти улики? Тогда мы могли бы потребовать соответствующей кары.

— Мне думалось, что они отыщутся. Я предположил, что у нее припрятаны зелья, порошки, книги… Но обнаружил лишь… прелюбодеяние. — Он выглядел сконфуженным. — Ее фрейлина, леди Уингфилд, поведала мне… о кавалерах, которые прятались в гардеробных опочивальни, ожидая условного сигнала, чтобы выйти и возлечь с королевой на кровать. На редкость… странная история. — Он передал мне пергамент — длинный лист, покрытый записями и чернильными кляксами, — и вдруг воскликнул, отвлекаясь от щекотливой темы: — Ах, взгляните!

Наши ловцы догнали грачей и уже парили над ними, намечая жертвы. Сейчас они ринутся вниз, плотно сложив крылья и уподобившись смертельным ядрам.

— Да-да.

Мне уже приходилось видеть соколиную охоту.

Я взглянул на пергаментный свиток. Руки мои задрожали, и я почувствовал непонятную слабость. Мне не хотелось ничего знать, но в то же время долг вынуждал меня прочесть добытые сведения.

Там подробно описывалось, что музыкант Марк Смитон и другие придворные регулярно развлекались в постели Анны.

Мы услышали глухие удары: хищники атаковали грачей прямо в воздухе. Убитые птицы падали вниз. А сокол и ястреб, обгоняя их, хватали добычу за добычей. В воздухе медленно кружили черные перья, словно погребальный кортеж.

Мой взгляд невольно вернулся к пергаменту. Там безжалостно описывались все новые и новые подробности.

Эта бумага будет зачитана в суде, к вящему позору королевы.

Она оказалась еще более омерзительной, чем я воображал. И мне пришлось замарать руки, держа эти отвратительные записи.

— Великая блудница, — пробурчал я.

Я поднял голову. Внимательно следивший за мной Кромвель впился в меня своими глазками-пуговками.

— Благодарю вас, — наконец сказал я. — Мне пора было узнать всю правду.

— Почему-то правда обычно связана с болью, — кивнув, заметил Кромвель. — Недаром говорится: «мучительная правда». Никто не скажет «счастливая правда». Простите, ваше величество, — смиренно прибавил он.

— Господь посылает страдания, дабы наставить нас на путь истинный, — машинально произнес я.

Заученная максима. Но верю ли я в нее?

— Тем не менее они ранят нас. И избежать боли помогает только равнодушие.

Видимо, Кромвель стал таким бесчувственным после смерти своей жены.

— Равнодушие могло бы принести покой, — согласился я.

Покой — непостижимое… недоступное мне состояние. Всю свою жизнь я только и делал, что переживал… по любому поводу.

— Может, заберем добычу? — Он показал на луговину, куда упали грачи. — Если мы оставим ее, то наши ловцы полностью утолят голод и не пожелают больше охотиться.

Я машинально направился к охотничьим трофеям, испытывая странную раздвоенность. Словно не я, а кто-то другой бросил в сторону приманку для соколов и принялся складывать несчастных искалеченных грачей в ягдташ. За этим человеком наблюдал Генрих, только что безвозвратно прозревший, тот самый Генрих, чья жена оказалась изменницей и блудницей.

Почему я ничего не чувствовал? Откуда эта отстраненность? В душе тоскливо и тревожно бил колокол, но эти звуки доносились как будто из-под воды.

Соколы вновь взмыли в небо, а мы с Кромвелем продолжили наш жутковатый разговор.

— Я позвал господина Смитона на обед, — сообщил он. — И развлекал его на прошлой неделе в моем лондонском особняке. Ему польстило приглашение. И мне удалось… разговорить его. Он признался во всем. У него были плотские отношения с королевой.

— Он так и сказал… «плотские отношения»?

— У меня есть его признания, — кивнул Кромвель. — Вы позволите?

Он махнул рукой в сторону наших лошадей. Мы подошли к ним, и Крам извлек из седельной сумки связку бумаг.

— Здесь подробно записан наш разговор, — пояснил он. — Мне казалось, так будет надежнее всего.

Я прочел все эти гнусности, Смитон признался в прелюбодеянии, а заодно назвал других любовников Анны: Уильяма Бреретона, Фрэнсиса Уэстона и Генри Норриса.

Генри Норрис. Мой камергер, мой друг.

Хотела ли она испытать особое удовольствие, соблазнив его?

Должно быть, он сопротивлялся. Я знал, что Норрис достойный и честный парень. Наверное, он оказался трудной добычей, настоящим вызовом ее изобретательности и настойчивости. Но очевидно, она преуспела.

Смитон рассказывал об этом так:

* * *

«Анна спросила Норриса, почему он не испытывает особого пыла к Маргарет Шелтон, с которой собирался заключить выгодный брак, и в ответ на его молчание заявила: „Ах, если с королем произойдет несчастье вроде его падения с лошади в январе, вам придется обратить на меня более благосклонное внимание. Вы же хотите получить в наследство королевские туфли?“»

* * *

Значит, она высмеяла мои рыцарские достоинства. Я почувствовал себя ничтожным слабаком.

* * *

«Фрэнсис Уэстон также пренебрег своей женой, одарив благосклонностью невесту Норриса. Когда Анна укорила его, он ответил: „При дворе есть одна особа, которую я люблю более пылко, чем мою супругу или госпожу Шелтон“.

„Неужели? И кто же это?“ — невинно поинтересовалась Анна.

„Ваша милость“, — признался он».

* * *

«Случайно встретив Марка Смитона, который избегал встреч с ней и выглядел несчастным, она безжалостно спросила его: „Отчего вы столь печальны?“

„Так, пустяки“, — ответил он, по возможности сохраняя достоинство.

„Нет, прошу вас, расскажите мне, — сказала она с таким неподдельным волнением, что ему захотелось поверить ей. — Вы несчастны потому, что я не обращаю на вас внимания в обществе?“»

* * *

Он поддался соблазну, а она, безусловно, испытывала изощренное удовольствие, по-прежнему выказывая ему пренебрежение в присутствии других.

* * *

«Даже не надейтесь, что я буду разговаривать с вами как с аристократом, ведь у вас нет никаких титулов», — любезно пояснила она.

«Нет-нет, довольно и взгляда, — ответил он и с мольбой воскликнул: — Я буду рад малейшему знаку со стороны вашей милости!»

* * *

Записи содержали много подробностей такого рода. Например, «услуги» Марка Анна оплачивала золотыми монетами.

Мне совершенно расхотелось читать дальше… Какому же дураку захочется нырять в смердящую клоаку?

— Есть еще кое-что, — доложил Кромвель, доставая очередной свиток. — Жена Джорджа Болейна, Джейн, подтвердила, что… что… в общем, вот запись ее подлинных слов.

На лице его отразилось замешательство.

Я развернул документ. В нем утверждалось, просто и ясно, что королева Анна Болейн и ее брат Джордж были любовниками. И они давно состоят в кровосмесительной связи.

— Какая мерзость, — наконец выдавил я. — Какая грязь, низость…

Я не мог придумать слово, в полной мере описывающее извращенную натуру Анны.

— Английская Мессалина… — прошептал я.

Сатана… Он искушает нас через гордыню. Я старался убедить себя в том, что хотя бы одна заповедь нерушима для королевы… Я верил в ее супружескую верность, несмотря на прочие грехи. Дьявол прознал об этом и решил бросить вызов моей вере…

— Прелюбодеяние королевы является государственной изменой. Как и разговоры о возможной смерти короля. Когда мы арестуем виновных и учиним суд? — спросил Кромвель.

— Скоро. Чем скорее, тем лучше.

Стервятники терзали очередные жертвы. Меня больше не привлекала охота. Я знал, как мастерски они умеют убивать; что же тут удивительного? Поражает то, что противоречит естественному закону.

Когда Тауэр побелеет и зелена взрастет трава,

С епископами королева исчезнет в пламени костра,

Из их пепла и возродится наша веселая страна…

Произнеся эти строки, Кромвель добавил:

— Предсказание переделали в популярную песенку. Мы не сжигали епископов… ведь сжигают лишь еретиков и ведьм. Может, пора начинать?

Анна будет сожжена. Ведьма сгорит на костре. И она давно знала о своей судьбе: должно быть, страх перед огнем породил в ней колдовское предвидение.

VIII

Прошел месяц. Я вел себя сдержанно и осмотрительно. У Кромвеля было достаточно времени, чтобы подготовить все необходимое для проведения арестов. Ему следовало действовать скрыто, дабы не насторожить соучастников, не дать им повода сбежать или нанести нам удар первыми. Анна была на это способна. Нога по-прежнему беспокоила меня, но хуже мне не стало, прежним оставалось и состояние Фицроя и Марии. Я не сомневался, что смертельное зелье ведьма уготовила каждому из нас и пока выжидала, понимая, что четыре покойника королевского рода за четыре месяца — это слишком. Зачем навлекать на себя ненужные подозрения?

И я решил ничего не менять до поры до времени. Генри Норрис, как и раньше, ежедневно прислуживал мне. Всякий раз, когда он приносил мне чулки и обувь, я размышлял, не рассчитывает ли он получить королевские туфли в наследство?.. Пришлось с особой тщательностью следить за собой, чтобы не выдать того, что мне известно о его измене. Я чувствовал, что меня окружают предатели, лицемеры и грешники.

* * *

Если бы Джейн уехала в свое родовое гнездо, то при дворе не осталось бы ни одной чистой души и я действительно впал бы в отчаяние. То и дело я мельком видел ее в компании фрейлин, но покои Анны посещал крайне редко и ни разу не оставался с леди Сеймур наедине. Иной раз она проходила мимо по галерее или гуляла в саду, неизменно в обществе двух или трех дам. Меня утешал один ее кроткий вид, успокаивала плавность ее походки.

Но в конце концов и меня посетили грешные мысли о ней. В царстве разврата пышным цветом расцветали самые темные стороны человеческой натуры, и я неизбежно заражался, дыша этим смрадным воздухом. Я выслушивал злобные замечания в адрес госпожи Сеймур и сам мысленно развивал их.

«Джейн лишь инструмент в руках ее честолюбивых братьев. Они продумывают каждый ее шаг, рассчитывая сыграть на вашей привязанности… и вашей слабости».

«Джейн не так целомудренна, как притворяется; она лишь хорошо играет роль».

«Джейн видит удобную возможность достичь счастья за счет вашего несчастья. За чопорными манерами и праведными словами скрывается невзрачная мелкая притворщица».

Но если и Джейн лжива, то все в нашем мире сплошной обман…

Я узнаю правду. Я никогда не боялся ее, не побоюсь и теперь.

То были лишь высокопарные слова. На самом деле мне отчаянно хотелось заткнуть рот злопыхателям, ибо они порочили последний источник моего мирского спокойствия.

Но, отравленный их изощренной тактикой, я решил испытать Джейн, ненавидя себя за это и оправдываясь лишь настоятельной необходимостью.

Я написал ей, что мне известно, при каких обстоятельствах она потеряла медальон моей матери. Сообщил, что я, с Божьей милостью, сумел вернуть его. Признался, что беспокоюсь о ее судьбе. К письму я приложил увесистый кошель золотых соверенов, больше сотни. Я вручил письмо и кошелек одному из моих камердинеров, велев тайно передать послание в руки госпожи Джейн Сеймур и подождать ее ответа.

* * *

В тот же вечер он вернулся обратно с письмом и кошельком.

— Почему вы не выполнили мое распоряжение? — возмущенно спросил я.

— Ваше величество, я нашел госпожу Сеймур в уединенном уголке сада, она гуляла по аллее грушевых деревьев. Я вручил ей эти вещи. Она взяла их и вдруг… упала на колени…

— Что, прямо в грязь?

— Там не было грязи. Земля давно высохла. Вокруг лежали опавшие лепестки грушевых цветов…

— Почему она не прочла мое письмо?

Я жаждал выяснить малейшие подробности их встречи.

— Она увидела королевскую печать, поцеловала ее, но не стала ломать. Потом заглянула в кошелек и тут же закрыла его. Глаза ее стали печальными. «Прошу вас, — сказала она, — передайте королю, что мои родители, почтенные дворяне, дали мне безупречное воспитание. Свою честь я ценю больше всех мирских драгоценностей и не соглашусь пожертвовать ею даже под страхом ужасной смерти. Если его величество желает наградить меня денежным подарком, то, умоляю, пусть сделает это, когда Господь пошлет мне порядочного мужа».

— Именно так она и сказала?

— Да, ваше величество. Извините, я сначала пошел к себе, чтобы записать ее слова, пока они не вылетели у меня из памяти, — произнес он, пожал плечами и добавил: — Возможно, я поступил глупо.

— Нет-нет. Вы поступили разумно. Благодарю.

За предусмотрительность и основательность я дал посланнику соверен из этого кошелька. Затем убрал его вместе с письмом в шкатулку. Джейн оправдала мои надежды, проявив добропорядочность. Пусть же исчезнут мои подозрения. Пусть у меня не появится искушения испытывать ее дальше. Пусть во мне останется хоть доля невинности и веры, чтобы сам я не осмелился предложить Джейн Сеймур ничего грешного.

* * *

Апрель. Это слово ассоциировалось с прелестью возрождения природы. Пролетев над землей, свежий ветер унес с собой затхлую прель, и воздух наполнился забытыми прелестными запахами. Земля ожила, и от нее поднималось резкое и мощное благоухание, исполненное теплой и простой первозданности.

Волны весенних ароматов долетели и до дворцовых окон, и я решил отправиться на прогулку по лугам. Мне хотелось пригласить Джейн, но тогда пришлось бы брать в компанию и одну из ее почтенных наперсниц, поэтому я поехал один. Пастбищные и луговые угодья уже покрылись бархатистым изумрудным ковром; новорожденные листочки окрасили леса бледными, пастельными тонами: вовсе не зелеными поначалу, а лавандовыми, розоватыми, рыжеватыми и золотыми. Кромвель завершил подготовку к арестам. Виновных возьмут под стражу после традиционных майских турниров.

— Тогда все соберутся вместе, и это упростит работу, — пояснил он. — На церемониях необходимо присутствие лейб-гвардейцев, это послужит прикрытием праведной цели, для которой они понадобятся в действительности.

Прикрытие, праведность, действительность… как усложнились переплетения этих понятий за последние полгода.

— Арестуем всех вышеозначенных, не привлекая внимания. В суматохе праздника никто ничего не заметит. Их можно увести всех разом после наступления темноты. Допросы отложим на второе мая. Суд успеем провести к десятому числу. А казни — самое позднее к пятнадцатому мая, — доложил он.

— Отлично.

Чем скорее все закончится, тем лучше.

— Вам, ваше величество, придется позаботиться о королеве, — в замешательстве добавил Кромвель.

— Безусловно.

Если она смогла сыграть свою роль, то смогу и я.

* * *

Мы с Анной заняли места в королевской ложе. Впервые я не принимал участия в майских турнирах. Логичным объяснением было мое неудачное падение во время январских состязаний. И все же мне с трудом удавалась роль простого зрителя, я не желал быть выжившим из ума стариком, который получает нездоровое удовольствие, наблюдая за чужими наслаждениями. Нет, с такой жизнью я не желал иметь ничего общего, упорно презирая и отрицая ее приметы.

«Надо смириться, — думал я, — безропотно принять испытания надвигающейся старости и дряхлости». Также и Христос притворился бессильным перед Пилатом. (Хотя не удержался от таинственного замечания о том, что власть прокуратору дана свыше.) Не гордыня ли, однако, сравнивать себя с Христом? Даже в смирении я находил гордость; я мог выискать ее в любой ситуации с той же легкостью, с какой выжимали сок из апельсина.

Анна надела белое платье. Похожий наряд она заказывала к своей коронации. Она знала, как прекрасно белый цвет оттеняет ее темные волосы и кремовую кожу; сила ее обаяния была столь велика, что в первые мгновения, сидя рядом с ней, я почти верил в невинность ее помыслов. А вдруг кто-то попросту оклеветал столь привлекательную и далекую от любой мерзости особу? Но неоспоримые знания подавили душевное стремление.

Мы не разговаривали. Каждый из нас приветствовал зрителей и участников. Солнечные лучи заливали поле, отражаясь от доспехов рыцарей. Я мечтал быть с ними, а не прозябать за барьером королевской ложи.

Все любовники Анны участвовали в состязаниях. Я внимательно следил за ней краем глаза, желая узнать, какими знаками внимания она одарит их. Уэстона и Бреретона она не удостоила даже взглядом (бедняги! подозревали ли они, как мало значат для нее?), зато просияла при виде своего брата Джорджа, который выступил вполне достойно (не мастерски, но определенно удачно). За ним на поле появился Норрис, выехав на бой с Фрэнсисом Брайеном. Перед началом он традиционно поклонился перед королевской ложей.

Внезапно Анна, подавшись вперед, уронила перед ним платок. Он подобрал его, поцеловал, приложил ко лбу и вернул ей. Их руки соединились в ласкающем пожатии.

Столь откровенная и возмутительная наглость послужила искрой, от которой вспыхнуло пламя моего гнева. Мог ли я спокойно смотреть на вопиюще дерзкое поведение Анны? Да, такое оскорбление невыносимо.

Я поднялся и тихо сказал ей:

— Итак, мадам, вас ждет заслуженное воздаяние.

И бросил на нее последний взгляд. Больше мне не суждено увидеть ее на этой земле.

Покинув королевскую ложу, я сообщил Кромвелю, что немедленно возвращаюсь во дворец.

— Произведите аресты сразу после окончания турнира, — приказал я ему. — Больше никаких задержек.

Носовой платок стал последней вольностью, которую допустила моя безрассудная, глупая любовь. Ничтожного поступка хватило, чтобы окончательно убить во мне чувство привязанности к этой женщине. По причинам, ведомым одному Господу, перед этой мелочью померкли самые омерзительные ее деяния. Возможно, они были слишком грандиозны и им нашлось бы слишком много объяснений, свидетельствующих как о слабости, так и о силе. А легкий, небрежный жест поставил последнюю точку в этой истории. Кружевной платочек, брошенный рукой Анны, перевесил непристойные признания Смитона и вытравил последние капли безумной страсти из моего сердца.

* * *

Из-за этого происшествия Норрис сразу покинул турнир. Он сбросил доспехи и последовал за мной. Догнав меня недалеко от Вестминстера, он смело подъехал ко мне. Я даже не взглянул в его сторону.

— Ваше величество, вы гневаетесь на меня, — сказал он.

Я хранил молчание.

— Прошу вас, скажите мне, в чем я провинился, чтобы я мог исправиться.

— Носовой платок… — начал я и запнулся. — Неужели вам так хотелось унизить меня? Или такая наглая идея родилась у нее?

— Господь свидетель, я ничего не понимаю…

— Прекратите притворяться! — прошипел я. — Вы были любовником королевы. Правда открылась, и вы поплатитесь жизнью.

— Но это неправда! — в ужасе воскликнул он. — Нет! Никогда, даже в мыслях, я не…

— Бросьте, Норрис. Она предала всех нас. Вы не одиноки.

Он тоже пал жертвой…

— Признайтесь, и вы станете свободным.

Внезапно я всерьез задумался: «Можно ли наказывать его за грех, который я сам разделил с ним?»

— Признайтесь! — повторил я. — Хоть кто-нибудь наконец может прямо сказать мне правду?!

Хотел ли я знать всю подноготную, которая состояла в весьма отдаленном родстве с полуправдой? Вероятно. Да, у меня были вещественные доказательства, но этого недостаточно. Зачем Норрис отрицает факты?.. Пусть лучше даст им толкование, с которым я смогу спокойно жить дальше. Ах, если бы грешным и преступным деяниям нашлось простительное объяснение! Сейчас я, право, нуждался в помощи своего верного слуги…

— Обвинение совершенно несправедливо, ваше величество.

Бесполезно… Норрис, ваша измена открылась, но что же подвигло вас на это, пожалуйста, поясните причины, прошу, придайте хоть отчасти благородный или невинный смысл вашей близости… вашему соучастию…

— Признайтесь! Признайтесь, и вы будете свободны, будете помилованы, я обещаю!

— Мне не в чем признаваться. И я готов предстать перед судом, чтобы защитить честь королевы…

— У нее нет чести! — вскричал я. — На это нечего надеяться, и думать забудьте!

— Справедливый суд убедит вас в обратном, — решительно возразил он.

Увы, Анна ослепила и его. Она превратила его в обожателя, готового защищать ее до самой смерти.

«Очередная жертва, — подумал я. — Благородные рыцари стали легчайшей добычей; они запутались в собственных сетях».

Я отъехал от Норриса и указал на него гвардейцам.

— Арестуйте его! Арестуйте этого негодяя!

Его окружили лейб-гвардейцы. Я видел теперь лишь группу всадников с оружием, ярко сверкавшим в лучах весеннего солнца.

IX

Уилл:

Вечером Норриса, Бреретона и Уэстона бросили в Тауэр. Смитона доставили туда раньше, еще днем.

Анна и ее брат пока оставались на свободе. Но им предстояло провести во дворце последнюю ночь. Говорят, огорченная поведением короля на турнире Анна пыталась выяснить, что происходит, но ее уже окружала стена молчания. То, что произошло нечто из ряда вон выходящее, Анне стало ясно по опустевшим королевским покоям и зловещему безмолвию слуг за ужином. Раньше они подавали блюда, почтительно желая своей королеве приятного аппетита. Нынешним вечером, однако, они не проронили ни слова.

Конец дня она провела в одиночестве. Ей сообщили, что Марка Смитона куда-то увезли и он не сможет развлечь ее своей игрой. Она послала за Джорджем, но его нигде не нашли. Подобно диким животным из Тауэрского зверинца, королеве предстояло провести эту ночь в своеобразной дворцовой клетке. Она беспокойно бродила от стены к стене и терялась в догадках, отчего все покинули ее и что принесет ей утро…

Короля попеременно обуревали приступы гнева и тоски, сопровождающиеся рыданиями. Придворные не знали, утешать его или лучше дать ему выплеснуть чувства в одиночестве. В итоге мы предпочли не навязывать ему наше общество. Беды сильных мира сего порой следует не замечать; более того, Гарри наверняка жаждал уединения.

Утром он первым делом вызвал к себе Кромвеля, потом остальных членов Тайного совета и ознакомил их с обстоятельствами дела. Им предстояло арестовать королеву и отправить ее в Тауэр, для начала предъявив обвинения.

Тем временем Анна за обедом упорно пыталась шутить: «Как ни странно, королю нравится испытывать мою храбрость».

Около двух часов дня в ее покои пришли советники, возглавляемые ее дядей герцогом Норфолком и Кромвелем, с намерением поговорить с ней и допросить ее свиту. Они вели себя дерзко и бесцеремонно.

— Вы совершили прелюбодеяние, — бросил герцог, — с пятью придворными. Их уже заключили в Тауэр, и они подписали признания. Вы должны признать свою вину. Вам нет больше смысла таиться и лгать. Нам все известно.

Он также обвинил племянницу в кровосмесительной связи и преступном намерении убить своего супруга.

Анна гневно отрицала все нападки.

— Я чиста и невинна, — вскричала она, — никто из мужчин не касался меня, кроме моего законного супруга, короля!

Видя, что она упорствует во лжи, ее дядя укоризненно покачал головой. На борт королевского баркаса у дворцовой пристани уже прибыл Кингстон, комендант Тауэра, с командой своих гвардейцев для доставки королевы в тюрьму. Кромвель также выбрал для ее сопровождения четырех враждебно настроенных дам, коим впредь надлежало доводить до его сведения любое произнесенное Анной слово.

— Ох-ох-ох, этого еще не хватало, — сердито бурчал герцог, его голова болталась из стороны в сторону, как язык колокола.

Анну повезли в Тауэр. Теплые лучи весеннего солнца играли на волнах Темзы, и народ с берега радостно приветствовал появление баркаса.

Перед входом в крепость Анна упала на колени.

— Господи, помоги мне! — воскликнула она. — Я не делала того, в чем меня обвиняют!

Гвардейцы Кингстона отвели ее в те самые покои, где она провела ночь перед коронацией. Там ее будут содержать в уединении, лишив всякой возможности общаться с благожелателями. В майскую ночь трехлетней давности здесь звучали громкие голоса льстецов и бардов, а ныне царила таинственная тишина.

— А где мой любезный брат? — возмущенно спросила узница.

— Я оставил его на Йорк-плейс, — ответил Кингстон.

Хотя на самом деле Джорджа Болейна доставили в Тауэр в то самое утро.

— Судя по слухам, меня будут обвинять пятеро мужчин… Значит, вам уже все ясно и мне остается лишь молча обнажиться перед вами, — истерично выкрикнула она, задрав юбки.

Никто не понял, что она имела в виду.

— О, Норрис, посмеете ли вы обвинить меня? — точно в бреду, вопрошала она. — Вам тоже суждено успокоиться в Тауэре, мы с вами умрем вместе… Марк, и вам уготована та же участь.

Когда королю сообщили, как она призывала брата, Норриса и Смитона, он заплакал.

* * *

Кромвель отлично изучил характер королевы. Он знал, что она бесстрашна, ей приписывали смелость львицы, но, чтобы бросаться в атаку, нужен противник. А у нее не было определенного обвинителя. Не видя перед собой врага, она будет отчаянно нервничать и выдаст себя в опрометчивых выражениях. Нэн Болейн не умела молчать. Крам приказал записывать каждое ее слово. Он ведь слышал, как она легкомысленно заявила, что «просто мечтает о яблоках», и решил воспользоваться ее роковой слабостью.

Первый же день принес ему богатый урожай. Ей вспомнился разговор с Уэстоном, когда он признался в своей любви. Она сравнивала его с Норрисом.

— Я больше боюсь Уэстона, — сказала она, пояснив причины своего страха.

На следующий день разговоры перешли на брата. Кромвелевские доносчицы сообщили ей о его аресте.

— Я счастлива, что мы с ним теперь так близки, — заметила она.

Кингстон подтвердил, что из-за нее в Тауэр посадили пятерых мужчин.

— С Марком обходятся хуже всего, — сообщила ей одна из шпионок. — Его заковали в цепи.

— Понятно, он ведь не дворянского рода, — безжалостно бросила она и, задумчиво помолчав, добавила: — Теперь обо мне будут слагать баллады. Но на это способен только мой брат. Неужели он умрет? — спросила она Кингстона.

Поскольку он промолчал, она перешла к угрозам.

— В Англии не будет дождей, пока я не покину Тауэр! — зло заявила Анна.

Кингстон невозмутимо пожал плечами и произнес:

— Ради хорошей погоды я помолюсь, чтобы это случилось как можно скорее.

* * *

Между тем Генрих неистовствовал. Он терзался и буйствовал сильнее, чем Анна. Вечером, после того как ее увезли в Тауэр, Генри Фицрой зашел к отцу пожелать доброй ночи. Скорбящий король в смятении припал к его хрупкому плечу и воскликнул:

— Хвала Господу, теперь вы избавлены от этой проклятой и злобной блудницы! Ведь она вознамерилась отравить вас…

Подавив приступ кашля, изумленный Фицрой крепко обнял Гарри: сын утешал отца.

Далее началась пора зловещего затишья. Королева и ее преступные любовники и соучастники томились за стенами Тауэра. Собравшиеся присяжные составили текст официальных обвинений. В работе парламента наступил перерыв, очередное заседание было намечено через месяц. Король запретил покидать берега Англии почтовым и торговым судам. В Европе озадаченно размышляли о том, что могло случиться на нашем острове. Но понимали, что ожидается очень важное событие.

Генрих VIII:

Я начал получать письма. Первым написал Кранмер, высказав изумление и сочувствие:

Меня охватило такое замешательство, что ум мой не в силах постичь происходящее; ибо, сознавая имеющиеся у женщин слабости, я все-таки был о королеве лучшего мнения; это приводит меня к мысли о том, что она не заслуживает порицания. Однако я полагаю, что Вы, Ваша милость, могли пойти на столь суровые меры только в том случае, если ее провинность поистине чудовищна.

Я полагаю, Ваша милость отлично понимает, что, зная о Вашей привязанности к супруге, я почитал ее выше прочих творений Всевышнего. И по оной причине смиреннейше прошу Вашу милость дозволить мне то, к чему меня обязывают закон Божий, мое добросердечие, а также и ее благожелательность, — молить Господа о том, чтобы Он помог ей оправдаться. А ежели королеву сочтут виновной, то я не считал бы себя верным слугой и подданным Вашей милости, если бы не пожелал милосердного смягчения наказания.

Далее, решив переубедить меня, за перо взялась Анна. Но в послании, умалчивая о своих грехах, она — пагубно для себя — обвиняла меня в разнообразных недостатках:

Неудовольствие Вашего величества и мое тюремное заключение привели меня в полнейшее изумление, и я совершенно не понимаю, что мне следует написать и в чем оправдываться. Поразительно и то, что Вы отправили ко мне посыльного, всегда относившегося ко мне, как Вам известно, с открытой ненавистью; и как только он передал мне сообщение, я сразу поняла Ваши намерения. Если, как Вы говорите, правдивое признание может изменить мою участь, то я от всего сердца и с полнейшим смирением готова исполнить Ваши повеления.

Но не воображайте, что Ваша несчастная жена признает вину или грехи, о коих никогда даже не помышляла. Скажу по чести, никто из правителей не имел еще жены более верной во всех отношениях и исполненной самой преданной любви, чем ваша супруга Анна Болейн, — а я могла бы довольствоваться своим именем и положением, будь то угодно Господу и Вашей милости. Никогда не забывала я о том, кому обязана королевским титулом, напротив, с настороженностью ждала подобной перемены судьбы, ибо основанием моего возвышения послужил не слишком надежный пьедестал — а именно увлечение Вашей милости. И вот, малейшей прихоти, перемены настроения оказалось достаточно, чтобы Вашей благосклонности удостоилась другая особа.

Вы избрали меня и возвысили из моего скромного положения до роли королевы и Вашей спутницы жизни, несмотря на явный недостаток моих заслуг и притязаний; меж тем, если уж Вы, Ваша милость, удостоили меня сих почестей, то не позвольте наветам недоброжелателей погубить Ваше расположение ко мне и не допустите, чтобы незаслуженное позорное пятно легло на мое имя и сломало судьбу юной принцессы, Вашей дочери Елизаветы.

Испытайте же меня, милосердный король, но позвольте предстать перед законным и открытым судом, дабы меня не судили заклятые враги. Праведности моей не страшны позор и бесчестье. Ваши подозрения развеются и Ваша душа успокоится, когда Вы убедитесь в моей невинности. Остановите клеветников, иначе о моей горькой участи будет объявлено всему миру. Посему, сознавая, что я чиста перед Богом и людьми, отдаю себя на милость Господа и моего короля. Однако Вы вольны вынести мне приговор, достойный неверной жены, дабы расчистить путь для Вашей новой пассии, госпожи Сеймур. Из-за нее я ныне нахожусь в опале; увы, не могу помянуть добрым словом ее имя. Вашей милости известно, что мои подозрения весомы.

Но если Вы уже осудили меня и путь к Вашему счастью должен омрачиться моей смертью и позорной клеветой, то я желаю, чтобы Господь простил сей тяжкий грех Вам и врагам моим, ставшим орудием Вашего гнева. Я буду молиться, чтобы Он не призвал Вас к строгому ответу за Ваше неподобающее королю жестокое обращение со мной, когда мы предстанем пред Высшим судом; а в его справедливости я не сомневаюсь (что бы мир ни думал обо мне), ибо небесам очевидна моя невинность.

Согласно моей последней и единственной просьбе, прошу Вас позволить лишь мне одной вынести бремя недовольства Вашей милости, пусть не коснется оно тех благородных мужей, которые томятся из-за меня в тесных застенках.

Если когда-то я заслужила Вашу благосклонность… если хоть раз имя Анны Болейн доставляло радость Вашему слуху, то Вы исполните мою просьбу; более я никогда не потревожу Вас; возношу искренние мольбы Святой Троице, дабы ниспослал Господь все благости Вашей милости, направляя Вас во всех благих деяниях.

Писано 6 мая в скорбной темнице Тауэра.

Анна Болейн

«Если хоть раз имя Анны Болейн доставляло радость Вашему слуху…» Да, доставляло. Когда я был околдован. Но больше никогда, никогда!

Я бродил по коридорам между покоями. Сон не шел ко мне. Я молился о Божьем водительстве. Жизнь представлялась мне кошмарным сном наяву. Дни и ночи смешались сильнее, чем во время приступов мучительной болезни. А за окнами расцветала ясная безмятежная весна, уже белели на зеленых стебельках белоснежные колокольчики ландышей. Южный берег Темзы покрылся густым травяным ковром, украшенным узорами полевых цветов. А во дворце царило безвременье, лишенное связей с внешним миром. Здесь наступил мертвый сезон, проходивший по своим собственным законам.

Уилл:

Преступления — то есть преступные прелюбодеяния — были якобы совершены в графствах Мидлсексе и Кенте, и именно оттуда должны были исходить официальные обвинения. В те ужасные майские дни большое жюри обсудило их и выдало надлежащие рекомендации. Свидетельские показания сочли неоспоримыми, и пятерых обвиняемых ожидало судебное разбирательство. В жюри вошли королевские уполномоченные, одним из которых стал Томас Болейн.

Незнатных придворных — Смитона, Бреретона, Уэстона и Норриса — судили двенадцатого мая в зале Вестминстерского дворца, одинаково пригодном для проведения судебных заседаний и праздничных пиршеств. На радость разинувшим рты и пускающим слюни зевакам фаворитов королевы открыто провели по улицам города.

Перед глазами несчастных уже маячил топор, хотя и с опущенным пока острием. Им предъявили обвинения в тайном сговоре, угрожавшем жизни короля, в греховной связи с королевой, в государственной измене наследникам трона и в нарушении общественного порядка и безопасности.

Смитон признал себя виновным только по второму пункту. Остальные полностью отрицали свою вину. Но всех осудили на смерть. Острие топора зловеще развернулось в их сторону. В тягостной тишине преступников доставили обратно в Тауэр.

Казнь назначили на семнадцатое мая — через пять дней после суда. До этого дня о заключенных предпочли забыть.

Короля обеспокоило то, что признание сделал один Смитон. Он предпочел бы, чтобы все пятеро разговорились на допросах. Хотя сам он ничуть не сомневался в их виновности.

— Я убежден, что она развлекалась с каждым вторым в своей свите, — сказал он.

* * *

Через три дня перед судом пэров в Королевском зале Тауэра по очереди предстали Болейны. На заседании присутствовали двадцать шесть пэров. Герцог Норфолк выступил в роли представителя короля, лорда-распорядителя, заняв кресло под председательским балдахином. По разные стороны от него сидели герцог Суффолк и лорд-канцлер Одли. Был здесь и Генри Перси, унаследовавший титул графа Нортумберленда.

В зал набилось более двух тысяч зрителей — лорд-мэр и олдермены Лондона, члены влиятельных ремесленных гильдий; придворные, послы, купцы и прочие незнатные подданные, к коим примкнул и я сам. Насколько отличался публичный конец Анны от ее тайного венчания! Короля не волновало, что любой простолюдин услышит гнусные подробности, выставляющие его рогоносцем. Как ни странно, он сам позвал всех прийти и испить чашу из источника его позора.

Анна вплыла в зал с надменным видом, словно ее пригласили председательствовать на суде, а не держать ответ перед пэрами. Она вновь обрела неотразимое очарование, с помощью которого околдовала Гарри. Очевидно, она решила еще раз использовать свою магию.

Герцог огласил официальные обвинения по обнаруженным присяжными Кента и Мидлсекса преступлениям:

— «Будучи более трех лет королевой Англии и женой господина нашего Генриха VIII… леди Анна не только пренебрегала обязанностями, возложенными на нее высочайшим и благородным союзом, заключенным между вышеупомянутым господином нашим королем и самой госпожой королевой, но также вынашивала в душе злые умыслы по отношению к упомянутому господину нашему королю и сошла с пути истинного по дьявольскому наущению, отвернувшись от Господа. Утоляя каждодневно изменчивую сладострастную жажду и понуждая близких подданных и слуг господина нашего короля к прелюбодеянию и сожительству, совращала их подлыми посулами, поцелуями, соблазнительными телодвижениями, а также подарками и прочими чудовищными обещаниями и подстрекательствами… соответственно потакая своим крайне предосудительным наклонностям… в результате чего совращенные отдавались ей и способствовали тяжким вероломным преступлениям… Как следует из данного и прочих достоверных источников свидетельских показаний, упомянутая королева повинна в предательских деяниях и подстрекательствах».

Перечень достоверных нарушений закона открывали события трехлетней давности:

— «В Вестминстерском дворце 6 октября 1533 года… и в разные прочие дни, до и после указанной даты, посредством соблазнительных слов, поцелуев, деяний и прочих злодейских средств она совращала и подстрекала Генри Норриса, личного камергера господина нашего короля, нарушать присягу и вступать с ней в плотские сношения, по причине чего 12 октября упомянутый Генри Норрис преступил закон и опорочил себя, вступив с ней в плотскую связь».

Далее описывалось ее прелюбодеяние с родным братом Джорджем, лордом Рочфордом, имевшее место 2 ноября:

— «…откровенные сладострастные поцелуи, в коих сплетались языки королевы и упомянутого брата ее Джорджа, а также подарки и драгоценности побудили лорда Джорджа Рочфорда 5 ноября презреть заповеди Всемогущего Господа и законы людской природы и согрешить, познав плоть его родной сестры».

Далее зачитали даты остальных преступлений (я опущу их описания, ибо они изобиловали похотливыми подробностями):

19 ноября 1533 года — в Вестминстере с Генри Норрисом.

27 ноября 1533 года — в Вестминстере с Уильямом Бреретоном.

8 декабря 1533 года — в Хэмптон-корте с Уильямом Бреретоном.

19 мая 1534 года — в Гринвиче с Марком Смитоном.

20 мая 1534 года — в Гринвиче с Фрэнсисом Уэстоном.

20 июня 1534 года — в Гринвиче с Фрэнсисом Уэстоном.

26 апреля 1535 года — в Вестминстере с Марком Смитоном.

29 декабря 1535 года — в Элтаме с Джорджем Болейном.

Помимо «грязной и ненасытной похоти» ее обвинили в тайном сговоре с любовниками против Генриха. Согласно свидетельским показаниям, она говорила им, что «в глубине души никогда не любила супруга» и «обещала выйти замуж за одного из них после смерти короля». Дабы держать их в любовном плену, она разжигала соперничество между ними, наделяя каждого безумно щедрыми дарами.

Кромвель и его главный прокурор, сэр Кристофер Хейлз, выдвинули против королевы еще два пункта: во-первых, отравление вдовствующей принцессы и покушение на жизнь леди Марии; во-вторых, злонамеренное причинение ущерба здоровью короля — ибо из-за пороков своей жены он «испытал в сердце своем недовольство и печаль… кои вызвали серьезные физические недомогания». Последнее утверждение, насколько мне известно, было правдой, хотя многие над этим подшучивали.

По словам обвинителей, Анна тайно издевалась над королем, высмеивая его баллады, музыку, наряды и личные недостатки. В письме брату Джорджу относительно своей беременности она будто бы заикнулась, что вынашивает его ребенка.

Анне предоставили слово для защиты. Гордо выпрямившись, как всегда, она вскинула голову и заговорила громким и звонким голосом, разлетавшимся во все концы каменного зала.

Последние обвинения она обошла многозначительным молчанием. И, уделив внимание только прелюбодеяниям, заявила о своей невинности, хотя признала, что давала Фрэнсису Уэстону денежное вознаграждение и приглашала Марка Смитона в свои покои для игры на верджинеле. Ее речь прозвучала красноречиво и остроумно, а сама она излучала неземное очарование.

Но все было бесполезно. По оглашении всех обвинений большинство пэров признали ее виновной. Затем поднялся ее дядя Норфолк и грозно зачитал приговор:

«Виновна в государственной измене, прелюбодеянии и кровосмесительной связи. Преступница заслужила смерть, приговаривается к сожжению на лугу лондонского Тауэра либо — по усмотрению короля — к обезглавливанию, если его милость пожелает облегчить ее участь».

Напряженную тишину нарушило смятение в рядах пэров. Генри Перси упал в обморок. Слуге пришлось взвалить его обмякшее тело на спину и вынести из зала. Анна проводила его взглядом, и на лицо ее набежала тень, оно словно увяло.

Ей вновь дали слово, но теперь она говорила без всякого воодушевления.

— О Господи, Тебе ведомо, заслужила ли я смерть… — Она помедлила и обратилась к присяжным: — Милорды, я не буду говорить, что ваш приговор несправедлив, и не осмелюсь предположить, будто мои доводы могут восторжествовать над вашими суждениями. Мне хочется верить, что у вас достаточно веские причины для вынесения такого приговора, но тогда они должны быть отличны от тех, что представлены ныне в суде, ибо я не совершала преступлений, кои вменяются мне в вину. Я всегда хранила супружескую верность королю, хотя не скажу, что всегда выказывала приличествующее мне, возвышенной его волей из ничтожества, смирение и почтение перед его добротой и величием. Я признаю, что имела ревнивые мысли и подозрения о его увлечениях. У меня не было, увы, достаточной осторожности и мудрости, чтобы скрывать свои переживания. Но всевидящий Господь будет моим свидетелем в том, что я не согрешила против супруга никаким иным образом. Вы полагаете, что я говорю это в надежде продлить себе жизнь? Нет. Бог научил меня смирению перед лицом смерти, и Он укрепит мою веру. Не думайте, что в преддверии конца я пребываю в полном замешательстве и меня уже не волнуют ни честь, ни невинность, которые я берегла всю мою жизнь, как то и положено королеве. Знаю, что эти последние оправдания не принесут мне никакой выгоды, кроме удовлетворения моей честной души. Что касается моего брата и других несправедливо обвиненных придворных, то я охотно приняла бы на себя все казни, дабы избавить их от мучений; но, понимая, что так угодно королю, я готова стать их спутницей в смертный час. Поскольку уверена в том, что в ином мире нам суждена вечная и покойная жизнь. Я прошу вас, добрые люди, помолиться за меня.

Она устало поднимается и в сопровождении Кингстона удаляется из зала суда в свои тюремные покои.

Ее дядя откровенно разрыдался. Ему с трудом удалось овладеть собой, чтобы провести суд над последним заключенным в Тауэр обвиняемым, Джорджем Болейном, лордом Рочфордом.

Ему зачитываются обвинения. Они заключаются, во-первых, в инцесте — в прелюбодеянии с его сестрой, королевой. Во-вторых, в заговоре, имевшем целью убийство короля. Он отрицает и то и другое. И в третьих, в предположении, что он отец принцессы Елизаветы.

В ответ на третий пункт Болейн молча ухмыляется и насмешливо поднимает брови.

Заключительное обвинение запрещено оглашать публично, и его изложенное на бумаге содержание представляют пэрам, а затем показывают лорду Рочфорду. Эти показания предоставила леди Джейн, его законная жена.

— Ах да, — громогласно заявляет Джордж Болейн и зачитывает вслух слово за словом: «Моя сестра, королева Анна, сообщила мне, что король стал немощен. Его мужское естество растеряло задор и живость».

И он истерически захохотал.

Возмущенный Кромвель разразился гневной тирадой, на что Болейн с улыбкой добавил:

— Но я же не высказываю предположений о том, что в следующем браке его величество может столкнуться с теми же интимными сложностями.

Одна фраза превратила короля в обвиняемого. Упомянутый «следующий брак» неслыханно удивил людей. Неужели правда, что король уже выбрал преемницу? Не устроили ли весь этот процесс ради новой королевы? Но Кромвель пустил в ход главный козырь: очередное заявление от Джейн Болейн, леди Рочфорд, которая дала клятву, что ее муж состоял со своей сестрой в кровосмесительной связи. Она сочла своим долгом обнародовать «проклятую тайну», известную доныне только ей.

Итак, обвинение, подписанное законной женой, доказало порочность Джорджа.

Двадцать шесть пэров признали его вину, и герцог вновь огласил приговор:

— «Виновного в государственной измене надлежит вернуть в камеру лондонского Тауэра, где он и содержался; он приговаривается к тройной казни, во исполнение которой его выведут из темницы, проволокут по городу, повесят, затем вынут из петли живым, вспорют живот и, вырвав внутренности, сожгут у него на глазах, после чего ему отрубят голову, а тело четвертуют, дабы установить останки в местах, назначенных королем».

По завершении этих судов Лондон погрузился в тяжкое безмолвие до самых казней. Проходящие мимо Тауэра люди слышали стук молотков — там сколачивали эшафоты, вытащенные из подвалов, где они хранились с прошлого лета, после казни Мора.

Поговаривали, что король, обхаживая госпожу Сеймур, провел эти весенние ночи на своем баркасе. Да, правда, фонари озаряли ярким светом темные воды Темзы, а над ними разносились звуки игривой музыки. Кое-кто утверждал, что его лодка сновала туда-сюда под стенами Тауэра. Я слышал еще много чепухи, в том числе потрясающую историю с живописными подробностями оргий развратного, уподобившегося сатиру короля. На самом деле он действительно проехал разок по Темзе на своем баркасе, однако стремился не «под стены Тауэра», а к стоящему на берегу особняку Николаса Карью, где гостила леди Джейн.

X

Генрих VIII:

И вот кошмар закончился. Завершился суд, и ведьме вынесли справедливый приговор. Крам обо всем доложил мне… даже, к сожалению, о ее выпадах в мой адрес. Меня это не взволновало; я боялся лишь того, что, несмотря на тяжкие обвинения, Анна сумеет избежать кары.

Сожжение или обезглавливание… по усмотрению короля… Мне вспомнилось, какой ужас она испытывала перед пламенем. Не будет ли местью мое соизволение предать ее огню? Заслуживает ли она такой смерти? Она будет кричать и корчиться от боли, когда начнет поджариваться ее плоть, а кровь — закипать в жилах. Я буквально почувствовал смрад обугливающегося мяса и дыма от горящих волос…

Нет, невозможно. Это слишком жестоко. Тем более душа ее, покинув тело, и так отправится прямиком в ад, где огня будет в изобилии, того вечного огня, что сжигает души грешников, не давая им блаженного упокоения. Зачем учинять дьявольское изуверство и подвергать Анну адским пыткам на земле? Пусть она покинет этот мир, не испытав физических мучений.

Но мне хотелось добиться от нее одного заявления — никто, кроме нее, не мог признать незаконность нашего супружества. Для получения показаний я решил послать к ней Кранмера с предложением избавить ее от сожжения, если она подтвердит, что добилась нашего брака с помощью колдовства и теперь отрекается от него. Тогда я мог бы освободиться от нее еще до ее казни. Пусть она испустит последний вздох, уже не будучи моей женой. И меня ничто не будет связывать с ней!

— Ступайте к ней в Тауэр, в ее покои, и добейтесь от нее клятвенного отречения по данному делу, — поручил я Кранмеру и, заметив недоумение на его лице, пояснил: — Да, согласно моему распоряжению, ее по-прежнему содержат в достойных условиях. Она живет в королевских апартаментах, и ей оставлены все драгоценности и наряды. Разве не ради обладания ими она продала свою вечную душу? Пусть же насладится ими до конца.

Мне вспомнился Мор, томившийся в лишенной книг камере. Но Анна Болейн до самой казни может сохранять свои привилегии (за исключением чести называться моей женой). Вдруг мне подумалось: а что, если послать за французским фехтовальщиком? Пусть он с искусным изяществом исполнит смертный приговор. Ей всегда нравились «французские затеи»; добрый английский топор, безусловно, грубоват для ее чувствительной и тонкой натуры. Я отправил соответствующее распоряжение коменданту Кале. Вот так штука, я готов потакать ее прихотям до последнего часа…

Я тихо рассмеялся… но через мгновение мной овладел истерический хохот.

Уилл:

Мы услышали взрывы смеха, доносившиеся из кабинета короля, но не посмели войти. Казалось, там хохотал безумец, и мы испугались, что к Гарри тайно пробрался какой-то недоброжелатель. Король никогда так не смеялся, и один из стражников все-таки осмелился заглянуть внутрь.

Там не оказалось никого, кроме Генриха. Он сидел за письменным столом, и лицо его опасно побагровело.

Я приблизился к нему — больше никто не посмел — и замер на миг, готовый броситься за лекарем. Я не сомневался, что короля разбил апоплексический удар.

— Не беспокойтесь, милорд, сейчас вам окажут помощь, — произнес я как можно серьезнее и внушительнее.

— Помощь? — спокойно спросил он, и кровь отхлынула от его лица. — Брось, Уилл, помощь мне не нужна. Все в порядке, в полном порядке. — Он показал на письмо и заметил: — Славная французская кончина ждет ее… Смерть должна согласовываться с жизнью… Правда, редко удается это устроить. Но я окажу ей такую услугу.

Неужели переутомление и горе омрачили его разум?

— Да, ваша милость, — мягко сказал я. — Лорд — хранитель малой печати позаботится об отправке ваших посланий. Успокойтесь. Вы слишком много работаете.

Он привстал было из-за стола, но вновь опустился в кресло, с озабоченным видом покачав головой.

— Есть еще одно дело. Остальным преступникам я тоже должен облегчить участь. Смягчим приговор, заменив его обычным обезглавливанием. Так и порешим. — Он начал строчить приказы на пергаменте. — Но им придется удовольствоваться английским палачом с привычным топором.

* * *

Утром семнадцатого мая Анна видела из своего окна, как на холм за рвом Тауэра вывели пятерых ее полюбовников и соучастников тайных заговоров и они поднялись на эшафот. Это было крепкое высокое сооружение, видное даже зрителям последних рядов (а толпа там скопилась огромная).

Первым шел сэр Уильям Бреретон. Он трусливо стонал и дрожал всем телом.

— Я заслужил бы смерть, если бы у нас казнили за любое прегрешение! — крикнул он, а когда палач указал ему на плаху, возмущенно заявил: — Но меня осудили беспричинно!.. Я требую справедливого суда!

Стремясь отсрочить казнь, он повторил эти слова еще трижды или четырежды. Но голос изменил ему, когда его вынудили опустить голову на плаху. Палач взмахнул большим топором и одним точным ударом разрубил шею Бреретона. Голова скатилась на солому, и палач традиционно поднял ее и показал зрителям.

Буквально за пару минут тело и голову казненного унесли, сменили солому и вымыли плаху и топор. Мертвеца спустили по лестнице и положили в гроб за эшафотом.

Следующим был Генри Норрис. Он был немногословен, но сказанное им прозвучало лестно для короля:

— Я полагаю, что нет среди благородных придворных человека, который был бы обязан королю больше меня, но я проявил тяжкую неблагодарность и небрежение к ниспосланным мне благам. Я молю Господа о милосердии к моей душе.

И он с готовностью положил голову на плаху. Мастерский удар топора, и приговор свершился еще до того, как зрители успели перевести дух. Жене и матери не удалось выкупить жизнь сэра Фрэнсиса Уэстона даже за сотню тысяч крон, и этот красавец, все такой же цветущий и бодрый, поднялся на эшафот. Синева его глаз соперничала с ясными майскими небесами.

— Я надеялся, что, погрешив лет двадцать или тридцать, смогу замолить грехи, вступив на путь истинный. Но мне в голову не приходило, что жизнь так коротка, — сказал он, пытаясь до последней минуты оставаться остроумным и светски беспечным.

Когда палач поднял его голову, глаза уже не сияли синью, а подернулись серой дымкой.

В небе появились темные точки. Почуяв запах крови и надеясь, что вскоре будет чем поживиться, к холму начали слетаться канюки.

Марк Смитон поднялся по лестнице с гордым видом.

— Господа, я прошу вас всех помолиться за меня, — пылко произнес он, — ибо я заслужил эту смерть.

Страдающий от безнадежной любви лютнист так стремительно припал к плахе, словно боялся, как бы вдруг не отсрочили или не отменили его казнь.

Последним к плахе подошел лорд Рочфорд, Джордж Болейн. Он бросил невольный взгляд на стоявшие справа от него гробы и скользящие по эшафоту темные тени парящих в вышине стервятников. Затем Болейн посмотрел на толпу зрителей и обернулся к тауэрскому рву, где за стенами крепости высилась белокаменная башня, где были покои его сестры.

Все притихли, ожидая его последних слов. Как ни странно, он вдруг разразился проповедью против лютеранства (его давно подозревали в склонности к ереси):

— Я желаю, чтобы грехи мои помогли вам всем укрепиться в вере и проникнуться благой вестью. Ибо если бы я жил по евангелическим заветам… если бы праведные слова мои не расходились с делом… то мне не пришлось бы сейчас стоять перед вами.

Он еще долго уговаривал слушателей блюсти закон Божий.

Но слушателей не интересовали его увещевания, они постоянно слышали это от монахов или придворных проповедников. Да и притащились они сюда не ради религии, а ради кровавого зрелища.

— Я ничем не погрешил перед королем, — вдруг вызывающе заявил Болейн. — Сейчас не время повторять причину, по которой меня осудили. Да и вам не доставит удовольствия слушать мои оправдания, — дерзко бросил он, лишая их ожидаемого развлечения. — Я прощаю всех вас. И… Боже, храни короля!

С тем же успехом он мог насмешливо показать нам язык. Непристойное приветствие ознаменовало его прощанием с этим миром. Топор опустился на плаху, и его голова отделилась от тела.

Погожим майским днем похоронные дроги быстро увезли пять гробов, и раздосадованные стервятники улетели ни с чем.

* * *

Казнь Анны назначили на следующий день. Но к изумлению Генриха, французский фехтовальщик еще не прибыл, поэтому исполнение приговора пришлось отложить. Хотя отсрочка пришлась кстати, поскольку в тот день над Лондоном разразилась страшная гроза со штормовым ветром.

Анне предстояло расстаться с жизнью в стенах крепости на зеленой лужайке прямо под ее покоями. Эшафот сколотили низкий, дабы любопытные горожане не могли увидеть, что происходит в Тауэре, и разрешение присутствовать на казни получили от силы три десятка влиятельных особ. Придворные мечтали о столь исключительном зрелище. Но круг свидетелей смерти преступницы ограничился лорд-канцлером, тремя герцогами (Норфолком, Суффолком и Ричмондом), Кромвелем и членами Тайного совета, к коим присоединились лорд-мэр Лондона, шерифы и олдермены. На зубчатых крепостных стенах стоял канонир, ему надлежало возвестить горожанам о кончине королевы выстрелом пушки.

Король не пожелал почтить своим присутствием сие событие. Так же как Кранмер. И ни один из Сеймуров.

* * *

Последнюю ночь Анна провела в смятении, без сна, молясь и распевая песни. Она сочинила длинную траурную балладу для лютни — ведь брат уже не мог прославить свою злосчастную сестру. Она вознамерилась увековечить свою память, поэтому написала и положила на музыку следующие строфы:

О смерть, убаюкай мой слух,

Даруй мне сладость сна,

К чему страдать душе от мук,

Коль чиста и безгрешна она.

Лети, погребальный и скорбный плач,

Ведь завтра поднимет свой меч палач;

О да, я должна умереть,

И рок мой неумолим,

Так буду о смерти петь!

Кто выразит всю мою боль,

Увы! Она пронзительнее огня!

Но песня грустная заполнила юдоль,

И жизнь моя бескрылая томится

В бездушном мире каменной темницы!

Достойны скорби вечной те напасти,

Суров и горек мой земной удел,

О как же горек вкус несчастья.

Прощайте, радостные дни,

Привет, терзания и муки,

Вы разорвали сердце мне,

Перо уже не держат руки.

Пора, пора накинуть смертный плащ,

Уж отзвенел мой скорбный плач,

И меч над головой занес палач,

О да, близка моя смерть,

Печален и страшен путь,

Так буду о смерти петь!

Злорадные и лживые наветы

Покрыли мое имя черной грязью,

И мне нечего сказать в ответ им.

Раз так несправедлив мирской судья,

Прощайте, радости, прощайте, все надежды:

Молва забросила в костер судьбы поленья,

И лживый хор мои закроет вежды,

Но я невинна и полна небесного смиренья.

Помимо молитв и сочинения баллады ее волновало еще одно земное дело. Она умоляла одну из тюремных прислужниц испросить прощения у Марии за несправедливо нанесенные ей обиды и жестокое обхождение. Анна желала покаяться перед Марией, дабы успокоить свою совесть. Служанка обещала выполнить просьбу обреченной. К пяти утра солнце озарило Белую башню, а комендант Кингстон уже чувствовал изнеможение, представляя, сколь обременительным будет грядущий день. У распорядителя казни королевы было множество забот, в том числе протокольного характера: следовало достойно принять и разместить вокруг эшафота высокопоставленных свидетелей согласно титулам и званиям; разложить в бархатные мешочки выделенные королем двадцать фунтов золотом, которые Анне положено милостиво раздать перед смертью; задрапировать эшафот черной материей. Кроме того, Кингстон до рези в глазах изучал древние хроники, где описывались казни королей, дабы не упустить какую-нибудь важную деталь.

Вдобавок он должен был встретить французского палача и ознакомить его с тонкостями протокола, проследить за подготовкой могилы и доставкой гроба… Кингстон пребывал в сильнейшем смятении, поскольку не получил указаний от короля Генриха по поводу могилы и гроба, а ведь тело королевы надо будет куда-то положить.

Он с ужасом чувствовал, что не успевает сделать все к назначенному сроку. А потом пришло утешительное известие: король перенес время казни с девяти часов утра на полдень. Но опять ни словом не упомянул о гробе!

Кингстон поспешил к Анне, чтобы сообщить об очередной задержке. Она выглядела разочарованной.

— Я надеялась, что к полудню уже буду избавлена от мучений, — печально сказала она и вдруг, бросившись к своему тюремщику, прошептала: — Я невинна! Невинна, невинна! — Анна пылко повторяла это слово, схватив Кингстона за руку и сильно сжимая ее, а потом ее настроение резко сменилось, что было ей свойственно, и она спросила: — Это очень больно?

— Нет, — вяло ответил комендант. — Все закончится мгновенно. Боли не будет, вам предстоит изысканная процедура.

Она обхватила свою шею руками.

— У меня тонкая шея! — воскликнула она. — А топор такой толстый и грубый.

— Разве вам еще не сообщили? Король постарался избавить вас от топора. Он послал во Францию за фехтовальщиком.

— Ах! — По лицу ее скользнуло легкое подобие улыбки. — Король неизменно относится ко мне как добрый суверен и благородный господин. — Она расхохоталась ужасным, пронзительным смехом, который оборвался так же внезапно, как начался. — Вы можете передать его величеству мои слова?

Кингстон кивнул.

— Скажите, что ему неизменно удавалось осыпать меня благодеяниями: возвысив мою скромную долю, он сделал меня маркизой, затем королевой, и вот, когда на земле не осталось более почетного титула, он решил подарить моей невинной душе корону святой мученицы.

И она изящно склонила голову.

— Никогда я не видел осужденных, которые ждали бы смерти с безмятежной радостью и удовольствием, — пораженный силой ее духа, пробормотал он про себя.

Тюремщик уже направился к выходу, но его остановил ее голос.

— Господин Кингстон! Господин Кингстон! Людям ведь не составит труда подыскать для меня новое прозвище. Вероятно, теперь я стану на французский манер… la Reine Anne sans tкte… или попросту Безголовой королевой Анной!

В суеверном страхе он захлопнул за собой массивную дубовую дверь, но она не могла заглушить резкий смех обреченной.

* * *

Все это потом рассказывал мне сам комендант. А на казни я присутствовал вместо короля. К полудню Генрих облачился во все белое. Я не осмелился спросить почему, но он выбирал одежду с такой скрупулезной сосредоточенностью, словно исполнял тайный ритуал. Он вел совершенно затворническую жизнь последние три дня, начиная с казни пятерых придворных и заканчивая ветреным грозовым днем, когда ожидалось прибытие фехтовальщика из обители Святого Омера, но корабль из Кале задержался. А теперь Гарри дотошно и методично готовился нарушить уединение. Он держался невозмутимо, но меня потряс его вид. За эти три дня он постарел лет на десять.

— Сходи туда вместо меня, — велел он. (Не имело смысла уточнять, куда именно он посылает меня.) — Да держи там глаза и уши открытыми. Потом все мне расскажешь. Я отправлюсь в Вестминстер. Возможно, проедусь верхом.

Да, свежим майским утром любо-дорого прогуляться, луга уже приукрасились цветущими фиалками и мятой. А с юга дул теплый ветерок.

Для смерти в такое утро потребуется исключительное мужество.

* * *

В полдень открылась дверь покоев королевы, и Анна вышла в сопровождении своих единственных подруг, сестры Томаса Уайетта и Маргарет Ли. Безупречный и изысканный наряд напомнил всем об уникальной способности королевы — при желании излучать красоту. Нас поразили и румянец ее щек, и сияние глаз; она выглядела цветущей и оживленной в сравнении с собравшимися на лужайке людьми. Лица у них были скорбными.

Дабы облегчить задачу палачу, она надела платье с глубоким вырезом, выставив напоказ тонкую шею.

Приподняв юбки, Анна осторожно взошла на эшафот и величественно взглянула на нас, словно собиралась обратиться к членам парламента.

Перед ней стояла массивная деревянная колода с чашеобразной выемкой для подбородка и четырехдюймовым желобом для шеи. У подножия лежал слой соломы, предназначенный для изливающейся крови.

Справа от Анны стройный, атлетически сложенный француз опирался на стальной меч. Слева топтались его помощники, им предстояла скверная работенка по выносу обезглавленного тела. Приготовили и отрез черной ткани, чтобы покрыть его. Палач и его подмастерья встретили королеву улыбками.

Небесная высь радовала ясной, без единого облачка, синевой. Треклятые птицы, недавно вернувшиеся из южных стран, заливисто щебетали, словно щеголяя безграничной свободой и беззаботным равнодушием к происходящему.

— Добрые христиане, — начала Анна, — я готова умереть, ибо закон осудил меня на смерть и я не вправе противиться приговору.

Ее звонкий голос взмывал в вышину, казалось, она смотрела в глаза каждого свидетеля. Королева взглянула прямо на меня, и в то же мгновение я вспомнил — более того, мысленно увидел в ярчайших подробностях — все моменты наших с ней встреч.

— Я предстала перед вами, готовая умереть, — повторила она, печальным взором окинув собравшихся, — смиряясь с волей моего господина и короля. — Я молю Бога хранить короля и ниспослать ему долгое царствование, ибо не знала еще земля наша более доброго и милосердного правителя. Для меня он навсегда останется щедрым и благородным сувереном.

Ее речь выражала почтительность, но в ней сквозили ирония и насмешка. Прозвучало и ее послание, которое Кингстон так и не посмел передать королю. Анна же хотела убедиться, что оно достигнет ушей Генриха.

Закрыв глаза, она умолкла, словно решила, что пора заканчивать.

— Если кого-то заинтересует моя судьба, то я требую, чтобы судили меня по законам высшей справедливости. И, покидая сей мир, я искренне прошу всех вас помолиться за меня.

Она завершила прощальную речь. В ней не было протеста оскорбленной невинности, упоминаний о дочери, благочестивых проповедей, шуток. Анна спланировала свой последний выход так же изысканно, как празднества и костюмированные представления: лишенная чьей-либо помощи, она разыграла сцену, исполненную незабываемой хрупкой красоты.

Повернувшись к своим фрейлинами, Анна наделила их памятными дарами — изящными молитвенниками в черных переплетах, украшенных финифтью, золотом и ее личными пожеланиями.

С полнейшим спокойствием королева сняла головной убор и ожерелье, готовясь к последнему акту трагедии. Отказавшись от черной повязки, она просто закрыла глаза и опустилась на колени перед плахой.

Потом вдруг смелость изменила ей. Она услышала шорох справа и, охваченная ужасом, глянула на шагнувшего к ней палача. Ее взгляд словно заморозил его, и он отступил обратно. Стараясь унять дрожь, она вновь опустила голову и крепко зажмурилась.

— Господи Иисусе, помилуй мою душу… Господи Иисусе, помилуй мою душу… — быстро повторила она срывающимся голосом.

И опять приподнялась и мельком увидела, как палач взмахнул мечом.

Она заставила себя положить голову на плаху, все ее тело напряглось, словно несчастная силилась услышать взмах клинка.

— Я вверяю душу свою Иисусу Христу, вверяю душу свою Иисусу Христу… О Господи, пожалей мою душу грешную… О Господи, пожалей…

Опытный француз дал условный сигнал помощникам. Они понятливо кивнули и шагнули вперед.

— …мою душу… О Господи…

Анна начала поворачивать голову влево, к помощникам палача. И как только она отвернулась, фехтовальщик нанес удар. Незаметно для обреченной тонкий клинок взметнулся сверкающей аркой за ее головой. Он рассек тонкую шею, как садовый нож разрезает стебель розы: легкое сопротивление плоти, хруст, окончательное отделение.

Голова отвалилась, будто кусок отрезанной колбасы, и с глухим стуком упала на солому. Я невольно отметил, как выглядит шея в разрезе: шесть или семь обрубленных трубочек образовывали странный геометрический узор. Потом из двух или трех трубочек брызнула кровь, сердце Анны продолжало биться. Ярко-алые ручейки крови струились, как молоко из грязного, непотребного коровьего вымени… даже журчание звучало похоже. Струи становились все обильнее. Неужели в ней осталось так много крови?

Поникшие руки упали к подножию плахи. Учтивый французский фехтовальщик шагнул вперед и, коснувшись соломы, нащупал округлый предмет, который был головой Анны. Она откатилась на два-три фута левее. Он поднял голову, ухватив за длинные шелковистые волосы.

И в тот же миг на крепостной стене прогремел пушечный выстрел.

Голова ее казалась еще совершенно живой… Подвижные глаза скорбно взирали на истекающее кровью тело, все еще стоявшее на коленях. А губы шевелились. Она что-то говорила…

Ряды зрителей смешались. Забыв о чинах и званиях, все стремились убраться подальше от этого ужасного места. Не нашлось никого, кто посмел бы рассказать королю о последних мгновениях жизни Анны Болейн; и я, безусловно, был в их числе.

Придворные быстро разошлись, не оглядываясь на отрубленную голову (оставленную на эшафоте фехтовальщиком) и безжизненно обмякшее тело в луже крови.

Король не позаботился о гробе.

В итоге фрейлины нашли в чулане королевских покоев пустой сундук из-под стрел. Он был слишком коротким, чтобы положить туда человека в полный рост, но мог вместить обезглавленное туловище и голову. Француз крайне любезно предложил женщинам черную ткань, и они, завернув остывающие останки, настояли на том, чтобы сторож крепостной церкви Святого Петра в Винкуле вскрыл свежую могилу Джорджа Болейна и опустил в нее сверху новый импровизированный гроб.

Не было ни погребальной службы, ни похорон. Мертвую королеву буквально бросили на произвол судьбы.

Генрих VIII:

Природа за стенами города радовала взор, так же, должно быть, во время оно любовался ее красотой и Юлий Цезарь. Живописный пейзаж сиял весенней первозданностью. Я ехал по лесистым холмам, где в тенистой прохладе воздух полнился животворной майской свежестью, и старался не думать о том, что происходит в Тауэре. Вокруг ликовал обновленный мир. И мне тоже хотелось возрождения!

За моей спиной в низине струилась извилистая Темза, безмятежная лента, играющая с солнечными лучами. Напротив Гринвича стояли на якоре мои корабли, отражения их ощетинившихся мачт дробились в речных волнах ниже по течению, за Тауэром… за Тауэром…

До меня донесся пушечный выстрел: тихий отдаленный звук.

Анна умерла. Колдовская жизнь завершилась, закончился ее земной путь.

Казалось, я должен испытать воодушевление, чувство избавления от опасности. Но на сердце лежал камень. Душа не желала обновляться вместе с природой. Я изменился безвозвратно, и мне уже не стать прежним. Внешне я мог выглядеть как раньше, подобно гниющему изнутри арбузу: он все такой же полосатый и округлый, но в его сердцевине уже происходит губительное разложение.

Пушка сообщила о конце ее жизни. А что стало с моей?

В данном случае неприемлем принцип «все или ничего», попытался успокоить я себя. Мне еще предстоит долгая жизнь. Да, начало ее было непритязательным, здоровым и простым, а итог будет обременен сложными и болезненными компромиссами. Но надо двигаться вперед; в балладах воспевают молодость, будто бросая мне вызов, и я должен наилучшим образом устроить вторую половину своего земного бытия.

* * *

— Джейн, — позвал я, въехав во двор. — Джейн.

Это был не приказ, но мольба.

Она появилась в окне верхнего этажа, над входом в особняк Николаса Карью. Леди Сеймур устремилась к спасительной чистоте лугов сразу после того, как Анну отправили в Тауэр, ей стало некому служить и незачем оставаться при дворе.

— Я здесь, — откликнулась она.

Джейн спустилась по лестнице и медленно вышла из парадной двери. Спешившись, я стоял, усталый, в ожидании, уже смирившись с тем, что усталость отныне будет моей постоянной спутницей.

Джейн молча подошла ко мне, протягивая руки. Ее лицо излучало отрешенность от суетного мира, любовь и доброту. Она все поняла, и понимание не погубило ее чувств.

— Джейн, — просто сказал я, не пытаясь коснуться ее. — Вы хотите быть моей женой?

— Всем сердцем… — ответила она. — Я ваша и душой, и телом.

Вот оно, счастье неземное: обретение истины после долгих блужданий.

XI

Переночевав в доме Карью, мы предпочли не возвращаться в Лондон и рано утром отправились в Вулф-холл. Джейн выросла среди уилтширских холмов, в тех краях жили все дорогие и близкие ее сердцу люди. С 1427 года род Сеймуров присматривал за савернейкскими охотничьими угодьями, а владели бедвинскими землями практически с начала четырнадцатого века; да, в том скромном английском поместье заключалась вся их сила и радость, они не стремились к придворной службе. Джейн предстояло выйти замуж, и, как любой сельской невесте, ей хотелось отпраздновать это событие с друзьями и соседями.

Мы добрались до Вулф-холла поздним вечером, когда слуги уже закончили свои труды, накормив старого и немощного сэра Джона и препроводив его на отдых в верхнюю спальню. Джейн взлетела по лестнице, и я вскарабкался вслед за ней, с удивлением обнаружив, что я способен отдать дань уважения отцу возлюбленной и порадовать его, испросив благословения на брак. Я был королем. Но не заблуждался на тот счет, что редкий родитель мог бы с радостью отдать свою дочь мне в жены.

— Отец!

Джейн распахнула дверь. Сэр Джон лежал в кровати, увенчанный, несмотря на теплый май, фланелевым ночным колпаком.

Она подбежала к кровати и опустилась на колени.

— Дженни, — сказал он. — Ты вернулась домой?

— Да. Я хочу попросить вашего благословения. На мою свадьбу с королем.

Я шагнул в кружок света и заявил:

— Я люблю вашу дочь. И хотел бы, чтобы она стала моей женой и королевой.

Он пристально взглянул на меня.

— Моя Дженни? Королевой Англии? Она же не знает латыни.

— Она обладает гораздо более важными знаниями, чем латынь, — возразил я.

— Вы благословите нас, отец? — спросила она.

— М-да. — Он нахмурился, собирая остатки своего разума, словно пастырь свою паству, и произнес, простирая руки к дочери: — Будь для него такой же благословенной, какой Сара была для Авраама. — Потом взглянул на меня и добавил: — А вы берегите ее. Но не балуйте золотыми побрякушками.

И кивнул, явно одобряя собственное благоразумие.

Вскоре в Вулф-холл хлынул поток гостей, уставших от всамделишного и морального зловония Лондона. Эдвард и Томас, разумеется, прибыли первыми на следующее утро. За ними последовали Фрэнсис Брайен, кузен Анны, сбежавший от ее позора; сэр Джон Рассел; Уильям Фицуильям; Джон Дадли. Поздравив нас, Эдвард тут же принялся устраивать обручальное пиршество, положенное каждой родовитой невесте. Его решили провести в амбаре, поскольку в замке не нашлось большого зала для размещения всех доброжелателей. Я предоставил Сеймурам все предпраздничные хлопоты и наслаждался свободой, избавленный от необходимости руководства пышными церемонными зрелищами и королевскими ритуалами.

Огромный амбар очистили от сена и разной живности и на земляном полу быстро соорудили новый настил. Голые стены затянули полотнищами шелка, а соседские дети, потратив три дня на сборы полевых цветов и вьющихся растений, сплели из них пышные гирлянды для украшения стен. По всей полумильной длине сооружения установили ряды светильников. На кухне сэра Джона день и ночь жарили и парили, заготавливая праздничные блюда. Деревенские пекари Тоттнем-парка, забросив повседневные дела, в нескольких печах пекли коржи для громадного торта.

Я привык жить во дворцах, где торты появлялись на столах готовыми, и никогда не задумывался о том, кто их печет. А здесь я, затаив дыхание, слушал разговоры о том, не опал ли, случаем, средний корж, когда сын пекаря раньше времени приоткрыл дверцу. (Корж не опал, хотя середина торта все равно слегка просела.)

* * *

Обручальный пир Джейн, собравший множество соседей и родственников, прошел просто и весело. В преображенном амбаре поставили три длиннющих стола, и братьям удалось раздобыть достаточно белой ткани, чтобы покрыть их, и огромное количество разнородной посуды — оловянной, золотой и серебряной, чтобы не обидеть ни одного гостя. (Они отказались от моей помощи, хотя я предложил послать гонцов в Лондон за скатертями и ящиками с золотой посудой.) В кубках искрился французский кларет, и сэр Джон умудрился, несмотря на умственное расстройство, произнести первый тост и сделать официальное объявление о помолвке Джейн. Потом слово взял Эдвард.

— Я желаю долгих лет счастья и радости моей сестре, которая покорила сердце нашего суверена и короля, — провозгласил он, подняв кубок.

Все гости дружно поднялись и выпили.

Оживленная Джейн искрилась весельем почище кларета — для меня открылась новая сторона ее характера, которой, как мне казалось, ей не хватало. Как ни странно, я завидовал сейчас уилтширским помещикам и дворянам. Они знали Джейн с детства, видели, как она росла и расцветала. И теперь они дарили ее мне. (Охотно ли?)

В зал вкатили огромный торт. Его покрывала миндальная глазурь цвета слоновой кости, а основание украшали полевые цветы и засахаренные фрукты, очень похожие на самоцветы. Смеющаяся Джейн стала разрезать это диво, начиненное смородиной и приправленное ароматными специями. Торта с лихвой хватило на всех гостей, но в итоге не осталось ни крошки.

Потом начались танцы. Собрались местные музыканты с виолами и лютнями, ребеками и цитрами, маленькими арфами и топорно сделанными бренчалками. Две кузины, очаровательные юные двойняшки, торжественно прошествовали к Джейн и короновали ее венком из диких роз. Она счастливо рассмеялась, и мы открыли бал. Вскоре к нам присоединились все гости, и амбар превратился в торжественный зал…

* * *

В предпоследний день мая мы обвенчались в скромной домовой церкви на Йорк-плейс. Притихшая Джейн резко отличалась от той задорной юной селянки, которую я с восхищением открыл для себя в Уилтшире. Она согласилась с тем, что нас должны обвенчать в Лондоне. Нам не пришлось делать тайну из нашего брака, специально подыскивать священника. Хотя Джейн всегда считала, что наше законное бракосочетание произошло именно тем майским вечером в их замечательном амбаре.

* * *

В отличие от предыдущих «спутниц жизни» Джейн пришла на наше брачное ложе невинной душой и телом. А там встретил ее закоренелый холостяк — ведь оба предыдущих брака нельзя счесть законными. Все произошло как положено и как редко бывает…

* * *

В Духов день я представил Джейн подданным, устроив праздничное плавание на новом королевском баркасе, сделанном по венецианскому образцу. В нашу честь на реке устроили грандиозное карнавальное представление, после чего мы поднялись выше по течению, чтобы посетить в Вестминстерском аббатстве торжественную мессу. Нас порадовала и чудесная теплая погода. Горожане сбросили шерстяные зимние одежды и высыпали в легких льняных или шелковых платьях на залитые солнцем улицы. Аббатство заполняли толпы народа, все приветствовали нас, осыпая цветами. Наше появление на службе, посвященной Духову дню, превратилось в неофициальную коронацию Джейн.

Потом на Йорк-плейс я дал великолепный обед, якобы в честь праздника Троицы — ибо главным украшением стола стал огромный клубничный торт из семи коржей, символизировавших семь даров Святого Духа, что сошел на апостолов, — но на самом деле мы гуляли на свадебном пиру и наслаждались вкусом свадебного торта.

В Англии появилась настоящая королева, и никто на сей раз не выражал недовольства.

В завершение свадебных торжеств восьмого июня мы с ней вместе прибыли на открытие заседания парламента.

Сидя рядом со мной на тронном кресле и настороженно поглядывая на членов палат лордов и общин, Джейн прислушивалась к пылкой речи канцлера Одли.

— В памяти остались великие треволнения и заботы нашего непобедимого суверена, — возгласил он, почтительно склонив голову в мою сторону, — кои пришлось ему перенести из-за первого незаконного брака. И также не забыты серьезные опасности, которым подвергся он, заключив второй брачный союз. Но, хвала Господу, вовремя уличенные в государственной измене леди Анна и ее сообщники понесли должное наказание.

Помрачнев, Одли покачал головой, и скорбная темная тень, казалось, легла на весь парламент и на мою душу также.

— Подобные превратности судьбы могли бы помешать мужчине в расцвете лет жениться в третий раз! Но наш великолепный государь вновь снизошел до заключения брачных уз! По смиренному прошению титулованного дворянства на сей раз он выбрал себе спутницу жизни, каковая благодаря красоте и непорочности плоти и крови будет способна — с Божьей помощью — зачать здоровое потомство.

Все общество взволнованно поднялось, бурно поддерживая его слова.

— Так помолимся же, господа, за будущих наследников короны, которых подарит Англии сей благословенный союз, — заключил Одли.

Вот так Джейн обрела статус моей жены и, более того, признанной королевы: обвенчанная по законному обряду, она завоевала симпатии народа и уважение парламента. Все прошло отлично, и я был наконец счастлив.

* * *

Наконец счастлив… Почему так трудно рассказывать о счастье? Есть множество слов для описания тоски, отчаяния, страданий, и все они исполнены кипучей жизненной силы. А для счастья остаются лишь вялые глаголы, пассивные прилагательные и унылые наречия. Читатель обычно пропускает подобные пассажи, ибо, с трудом сочиняя их, писатели зачастую увязают в слащавых выражениях, подобных густой липкой патоке.

И все-таки для памяти я попробую описать счастливые события! Мы проводим лето в сборах и заготовках плодов, осень оплетает нас лозами позднеспелого винограда, а весна позволяет творить, создавая душистые цветочные эссенции. Так мы запоминаем, пусть неотчетливо и с пристрастием, важные приятные моменты.

Но человеческое счастье… наши определения для него настолько слабы, словно его ощущение выражается в тупом успокоении или отсутствии боли. А ведь, в сущности, счастье бывает крепким, острым и мощным; оно окрашено во все цвета радуги; звучание его подобно свежим струям воды, плещущим в фонтане дворца фараона, что возведен в оазисе посреди пустыни; и от него исходят ароматы полнокровной плотской жизни: уютные запахи мехов, разожженных каминов, изысканных блюд…

Я был счастлив с Джейн, счастлив так же, как пушистый кот, растянувшийся на солнышке во дворе Вулф-холла. Коснитесь его, и вы почувствуете глубинное урчание, ибо он пребывает в полнейшем довольстве. Таким был и я тем летом, когда мы с любимой соединили наши жизни.

XII

Счастье порождает смелость, и мы, поглощенные своими переживаниями, отгородившиеся от остального мира крепкими, согретыми солнцем замковыми стенами, отваживаемся выглянуть наружу и увидеть то, что творится вокруг. Теперь нам не страшна правда, пусть самая жестокая, и посему мы смело отправляемся на ее поиски.

С того июня семнадцатилетней давности, когда последняя беременность Екатерины явилась неопровержимым доказательством моего проклятия, я стал заложником этой правды, а не ее сторонником. Она заключалась в рождении ужасного урода — таков был итог, и, значит, все мои начинания и свершения были порочными. Порочен союз с испанской принцессой; порочно разрешение на этот брак, дарованное важной персоной (епископом Римским), чьи заявления также порочны. Итак, жизнь затянула меня в омут вероломной лжи, грозя утопить в своих взбаламученных водах. Я погрузился в омерзительно грязную темную жижу и, изо всех сил барахтаясь во мраке, старался выплыть на Божий свет.

И вот теперь я чудесным образом вновь оказался на суше. Подобно выжившему после кораблекрушения, я выбрался на берег, кое-как залечил раны и, оценив нанесенный ущерб, поразился тому, что мне удалось спастись. По дороге я увижу еще много обломков, на каждом шагу мне станут попадаться разобиженные калеки. На моем пути наверняка будут и нежданные утраты… Однако уже не страх гнал меня вперед, а любопытство. Я с радостью приму все то, что осталось в кладовой судьбы, и непременно найду чем подкрепить свои силы.

* * *

Поэтому в июле, когда так называемый Долгий парламент закончил свои труды, а английские земледельцы начали ревностно готовиться к страде, я произвел смотр моих потерь и резервов.

Умерла Екатерина, а с ней и угроза войны с ее племянником, императором Карлом. До самой смерти она величала себя королевой, но теперь ее титул ничуть не волнует могильных червей, как, впрочем, и никого другого. На этой чудовищной ошибке моего прошлого можно поставить крест.

Я написал на листе пергамента «Екатерина» и перечеркнул ее имя жирной черной линией.

Далее на бумаге появилось слово «заговорщики». В стране создалась обширная тайная сеть недовольных, готовых откликнуться на чей-либо призыв. Пока он не прозвучал, но… Возмущение среди мятежников подогревал Шапюи, он являлся их негласным предводителем и держал в руках все нити управления этими безумцами. Кромвель следил за ними, снабжал меня достоверными сведениями, называл имена. Я поставил против второго пункта знак вопроса. Надо будет поговорить на сей счет с Кромвелем.

Мария. Теперь, после кончины Екатерины и Анны, не поищет ли она пути к примирению с отцом? После смерти матери она осталась в одиночестве. При жизни Анны гордость однозначно мешала Марии пойти на уступки. Но дворцовая блудница — наш общий с Марией враг — канула в вечность и не сможет торжествующе посмеяться над нею. Ненавистная сводная сестра, Елизавета, уже перестала считаться принцессой, и Марии не надо унижаться, служа ей.

Мне хотелось вернуть старшую дочь. Наше отчуждение вызвано людьми, которых больше нет на свете. Джейн, ее сторонница, делала все, чтобы Мария вновь стала пользоваться благосклонным вниманием при дворе; Кромвель проявил заинтересованность и убеждал упрямицу подавить гонор и открыться переменам. Поставив очередной «?», я продолжил список.

Император Карл. Кончина тетушки избавила его от необходимости вступиться за честь рода. К тому же император был поглощен иными заботами: его владения разрушала страшная зараза протестантизма. Нидерланды стали рассадником ереси; высокомерное лютеранство породило уродливых щенков — сакраментализм и анабаптизм. В Антверпене и Амстердаме появились издательские дома, выпускающие еретические трактаты и оказывающие покровительство радикалам и ниспровергателям основ любого толка. Я зачеркнул имя Карла.

Франциску удалось более или менее справиться с еретическими идеями в своем королевстве, и он даже удостоился прозвища государственного инквизитора. Но он вряд ли прислушается к папским призывам вооружаться против меня. Жирная черта пересекла имя французского короля.

Папа Павел III. Нет никаких сомнений в том, что в этом святоше я обрел неутомимого и умного противника. Он, в отличие от Климента, обозначил четкие границы дозволенного, а я определенно переступил через них. Следовательно, от него не дождешься послаблений. Он решительно вознамерился ниспровергнуть или, в случае неудачи, опорочить меня. Именно Павел сделал Фишера кардиналом и издал папскую буллу, призывая все иноземные державы на священную войну против меня и освобождая всех англичан от верности их грешному правителю. Сбежавшего за границу молодого Реджинальда Поля — эдакого новоявленного Томаса Мора! — он поощрял, надеясь использовать его происхождение в борьбе со мной, а таланты — для укрепления папской политики. Я покровительствовал Реджинальду, оплачивал его обучение как здесь, так и на Континенте. Папа отобрал его и настроил против меня. Я поставил после имени Павла многоточие.

Монастыри. По королевству разбросано более восьми сотен этих святых учреждений, и доклад Кромвеля «Valor Ecclesiasticus» подразделил их на «малые» и «большие» обители. Около трех сотен считались «малыми» и имели доход ниже некой произвольно выбранной суммы. В этих малолюдных заведениях хозяйство, вероятно, велось из рук вон плохо. С точки зрения порядка, конечно, непродуктивно держать множество крошечных действующих монастырей. Кромвель советовал распустить эти учреждения, разрешив истинным приверженцам перейти в процветающие монастыри соответствующих орденов, а остальных освободить от обетов. Имущество их, безусловно, должно отойти короне — отсылка его в Рим рассматривается как государственная измена. По расчетам Кромвеля, королевский кошелек мог бы обогатиться на миллионы фунтов. Я оставил пока пункт «монастыри» в неприкосновенности. Эти дела требовали дальнейших обсуждений с Крамом.

Далее следовало разобраться с личными делами. Я написал слово «отравления». У меня были опасения, что Анна подсыпала мне медленно, но необратимо действующий яд. Ибо надежды мои не оправдались, и нога моя после кончины ведьмы не исцелилась. А Фицрой… Его кашель не ослабевал, и юноша становился все бледнее. Я молился о том, чтобы мой организм справился с порцией принятой отравы и выстоял, подобно осажденному городу. Рано или поздно ядовитое зелье должно потерять силу. И хотя враг не спешил отступать, я твердо намеревался справиться с ним. Но выдержит ли Мария набеги неприятеля? Вот еще одна причина для нашего примирения. Я был уверен, что одиночество усугубляет действие яда. Под «отравлением» я понимал и мое мужское бессилие, которое, очевидно, всецело объяснялось враждебностью Анны, поскольку исчезло вместе с ней.

Общее состояние здоровья. После моего падения на турнире, а также по причине постоянного изъязвления бедра мне пришлось ограничить атлетические тренировки. Из-за недостатка нагрузки я впервые в жизни прибавил в весе. Мое тело раздалось в ширину, стройная крепость форм сменилась рыхлостью. Я продолжал умеренно упражняться, надеясь замедлить пагубные изменения: совершал длительные верховые прогулки с Джейн легким галопом, стрелял из лука, катал шары[5]. Но признаки телесной вялости и избыточности были, что говорится, налицо. По-видимому, для победы над ними требовались неистовые охотничьи скачки с гончими, когда кони уставали прежде всадников; изматывающие теннисные состязания, где можно рассчитывать только на самого себя; пешие сражения на турнирах, где надо прыгать и размахивать мечом в стофунтовых панцирных доспехах; наконец, веселые танцы на дворцовых балах. Лишенное этих занятий, мое тело тосковало, обрастало излишней плотью, которая начала обвисать дряблыми складками.

Пункт «общее состояние здоровья» я оставил незачеркнутым.

* * *

Кромвель показал мне своих ловчих птиц, а я решил похвалиться гончими. Я гордился королевской сворой не меньше Эдварда Невилла, носившего почетное звание обер-егермейстера, хотя повседневную работу на псарне делал десяток ревностных заводчиков и псарей.

Июль подходил к концу, и в тот прекрасный день собак выгуливали на пустошах в окрестностях Блэкхита. Если их долго держали взаперти и не давали им порезвиться, они, точно узники в неволе, впадали в беспокойство и уныние; сама природа создала их для бега, особенно грейхаундов и дирхаундов — шотландских оленьих борзых.

Как раз недавно на псарне появились на свет отличные щенки сей замечательной породы. Эти знаменитые в раздольных северных краях собаки отличались не тонким чутьем, а невероятно острым зрением. Разумеется, для охоты с ними требовались резвые лошади и искусные наездники; в южных лесных угодьях псы, как и охотники, вынуждены были лавировать между деревьями и кустами.

— Говорят, эти борзые появились в Шотландии в далекой древности, — сообщил я Кромвелю. — Хотя представители некоторых кланов утверждают, что эта порода произошла от ирландских борзых, «быстрых собак», и известна с тех времен, когда ирландские и шотландские племена еще кочевали с места на место, перебирались с острова на остров. В общем, и те и другие жили на диком Севере. Дикари.

Я проводил восхищенным взглядом свору дирхаундов, которые держались особняком.

— Однако, — хмыкнув, признал я, — надо отдать им должное, они вывели отменных собак.

Кромвель улыбнулся и с удовольствием вдохнул полной грудью. Свежий воздух благотворно действовал на него. А я-то по привычке считал его прирожденным книжным червем.

— Возможно, когда-нибудь их удастся приобщить к цивилизации, — задумчиво предположил он. — Но, увы, не на нашем веку. Мы должны лишь стараться удерживать их в известных границах.

Как быстро он ухватил суть моих слов. На природе, как я и рассчитывал, мы могли свободно обсудить наболевшие вопросы.

— Шапюи собрал вокруг себя недовольных лордов, чего нам ждать от них? Судя по моему опыту, подобные группировки не распадаются, пока им не удастся хотя бы для вида побряцать оружием, — заметил я и вопросительно глянул на него, ожидая ответа.

— Да, они похожи на даму, принарядившуюся на бал. Она должна непременно сплясать, хотя бы разок.

— Под чью музыку?

— Наиболее вероятны северные мотивы. Но пока все спокойно. Ожидание слишком затянулось, поэтому девица сняла пышное платье и пошла спать.

Мы беспечно прогуливались по двору, пошучивали, обсуждали, как и подобало, достоинства собак. По пути нам встретился псарь с группой коротконогих гончих темного окраса. Он натаскивал их на поиск, дав им обнюхать кусок ткани.

— Удачно ли проходит дрессировка наших неторопливых бегунов?

— Отлично. Они способны выследить трех разных людей в лесу, на рыночной площади и даже на кладбище… конечно, если похороны были недавно! В толпе они отыщут вам нужного человека, — с усмешкой заявил он.

— Значит, у них на редкость острый нюх, — одобрительно произнес я. — От них может быть огромная польза при отлове преступников, грабителей и прочих нарушителей закона. Мои заводчики пытаются улучшить эту породу, отбирая для продолжения рода самых выносливых и смышленых ищеек. Глядишь, они смогут работать на пару с вашими шпионами, Крам.

Почему я так нуждался в его услугах? Сам не знаю. По губам Кромвеля скользнула змеиная улыбочка, которая заменила фразу: «И почему мне приходится терпеть его шуточки?»

Кивнув на прощание псарю, мы двинулись дальше.

— Вы ознакомились с докладом инспекции монастырей? — поинтересовался Крам, когда мы отошли на некоторое расстояние.

— Да. Ваши уполномоченные обнаружили… позорную распущенность нравов.

Я надеялся, что обитель Святого Свитина окажется редким примером вырождения. Я знал много праведных монахов, и мне хотелось верить, что есть образцовые монастыри, способные развивать лучшие качества человеческой души. Хорошо, что бенедиктинцы отказались от исходной аскетической непорочности; но другие ордена явно требовали пересмотра духовного наследия и вливания новых жизненных сил: цистерцианцы, доминиканцы, братство крестоносцев, премонстранты. Я сомневался, что отжила сама потребность монашества. Однако именно об этом свидетельствовали изыскания уполномоченных.

— Хуже всего дело обстоит в малых общинах, едва ли насчитывающих по дюжине братьев. Закройте их, ваша милость. Садовник подрезает розы и травы, дабы материнские кусты набрали живительные соки. Так и в данном случае.

К нам приближалась свора спаниелей.

— Собираетесь искупать их? — спросил я псаря.

— Конечно, если найдем подходящее болотце, — ответил он. — Интересно будет посмотреть, сколько вальдшнепов они распугают.

Спаниели — их вывели из старой английской породы «водяных собак» — принадлежали к необычному виду. Крупные собаки великолепно находили и поднимали дичь в лесистых низинах и болотах. А их собратья, которых неутомимые заводчики превратили в карликов игрушечного размера, стали комнатными собачками. Видя последних в покоях королевы, никто уже не вспоминал об их охотничьих предках.

— Я понимаю, что такие меры необходимы, — признал я, поворачиваясь к Кромвелю. — Что ж, придется пойти на них. Как глава английской церкви, я не могу закрывать глаза на эти мерзости и, более того, обязан пресечь их.

Но боже мой! Как же мне хотелось все-таки закрыть глаза. Слишком многое было мне известно из того, что я предпочел бы не знать.

Кромвель кивнул, продолжая с равнодушным видом смотреть вдаль, словно это дело его мало волновало. Хотя на самом деле он считал его первостепенно важным.

— Хорошо, я отдам соответствующие распоряжения, — скромно ответил он.

— Последний вопрос, — сказал я, — и потом мы сможем спокойно наслаждаться собачьими забавами. Моя дочь Мария ответила на ваши… мирные предложения?

Я поручил Кромвелю склонить ее к соглашению, сыграть роль ее сторонника и советчика.

— Как ни странно, да. — Он наконец прямо взглянул на меня.

Солнечный луч, осветив его глаза, превратил темноту радужки в глубокий и приятный карий цвет.

— По-моему, — помолчав, прибавил Кромвель, — она почти готова… трезво взглянуть на свое положение.

— Ах вот как!

Мир вдруг заиграл новыми красками, будто солнце вышло из-за огромной тучи. Окрас собак стал более сочным, и ливреи псарей — более яркими.

— Ее сопротивление сломлено, — продолжил он. — Она стала старше, умнее… после недавних событий.

«Как и все мы», — подумал я, но сказал другое:

— Когда она ясно поймет, что готова к встрече, мы с королевой с удовольствием пригласим ее.

Чувствуя необычайный прилив сил, я стремительно и легко, подобно нашим быстроногим дирхаундам, пошел дальше по вересковой пустоши. Кромвель едва поспевал за мной.

Впереди выгуливали и натаскивали еще несколько свор. К каждой был приставлен опытный псарь. Молодых собак еще только приучали подчиняться звукам охотничьего рожка. Собаки средней величины с короткими лапами обычно выслеживали дичь в лесных угодьях, сопровождая пешего охотника, вооруженного луком и стрелами.

— Как у нас называют этих красавцев? — спросил я Кромвеля.

— Это бигли, сир. Прекрасная английская порода.

Там были и фоксхаунды, и гончие, которые великолепно охотились на зайцев, — для всех «учеников» дудели разные рожки. Трубные звуки различных тембров и собачье гавканье сливались в грубую какофонию.

Очередной егермейстер возился с мелкими лохматыми собачками песочного окраса, которых он называл терьерами. Они не показались мне симпатичными, не понравился и их хрипловатый возмущенный лай. Но заводчик заявил, что заслуги этой породы просто бесценны; оказалось, что терьеры отлично охотятся на выдр, лис, ондатр, обнаруживая их норы и тайные убежища.

— Их вывели в пограничном графстве, — добавил он.

Естественно. В тех краях полно хищников, в том числе двуногих. Ничего удивительного, что ради борьбы с ними решили создать особую породу. Эти шавки выглядели столь же отталкивающе, как и те вредители, на которых их натаскивают.

— В ближайшее время я собираюсь устроить охотничью вылазку, — задумчиво произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Надо будет осенью собрать славную компанию. Мы сможем поохотиться на косуль, зайцев и на противных хищных вонючек — хорьков и горностаев.

Мне нравилось убивать этих вредоносных тварей.

Наклонившись, я погладил коротконогую ищейку, ощутив приятную гладкость ее темной шелковистой шерсти, и вдруг увидел спешившего ко мне гонца. Я почувствовал досаду, дурных предчувствий у меня не было.

«Нигде нет покоя, — раздраженно подумал я. — Право слово, нельзя удалиться из дворца на жалкие пару часов, чтобы проверить, как содержит собак мой обер-егермейстер!»

Но я покорно дождался его приближения. Он вручил мне запечатанное послание.

«Наверняка пустяки», — хмыкнул я про себя, сломав печать.

Герцог Ричмонд, Генри Фицрой, умер в полдень.

Ваш покорный слуга и подданный, преданный врач,

Уильям Баттс.

Анна с того света продолжала наносить мне смертельные удары. От солнца, хотя его яркости не убавилось, вдруг повеяло холодом.

XIII

Я не мог ни открыто оплакать моего сына, ни устроить ему подобающие похороны. В то время в Англии с ужасом ждали известий об очередной смерти, в силу чего возможные тайные течения общего недовольства могли вылиться в открытый мятеж. Я сказал «возможные», поскольку никому не дано наверняка знать настроение народа, несмотря на факты и справедливые предположения. Так, в проповедях священника Роберта Ферона говорилось: «Со времен основания английского королевства никто еще не грабил наш народ так беспощадно, как наш король. Он гордится, что превзошел всех прочих христианских монархов, раздуваясь от собственного суетного величия. От него воняет пуще, чем от козла; он лишил невинности многих почтенных придворных матрон». А настоятель Сайонского аббатства утверждал: «Не увидят в Англии радости до тех пор, пока не будут, как говорится, сварены в горшке головы, сорванные с короля и его советников». И в заключение добавлял: «Меня поддерживает весь христианский мир. Смею даже сказать: все наше королевство… ибо уверен, что большая часть англичан в глубине души на нашей стороне».

По стране распространилось множество мрачных пророчеств. «Белый заяц загонит белую борзую под корни дуба, а король покинет Англию и падет у ворот Парижа». «Не бывать больше королям в Англии, и брешь на западе уже не сковать никакими цепями». «С запада придет тот, кто покроет снегом его шлем и принесет покой всей Англии».

Повсюду раздавались предательские заявления и ропот. В оксфордском Эйншеме некий Джон Хилл заявил, что Норриса и Уэстона «предали смерти только ради развлечения» и что он «надеется видеть на троне Англии шотландского короля». Викарий из гемпширского Хорчерча говорил: «Король и его советники своевольно и хитроумно пытаются уничтожить всякого рода веру; хотя они упорно твердят, что следуют по пути истинному; но ни королю, ни его Совету не удастся никого обмануть».

Один острослов из Суссекса, прослышав о моем падении во время турнира, заметил: «Лучше бы он сломал себе шею». Кембриджский умник сравнил меня с «требующей выведения бородавкой»; а его студенты — с «тираном более жестоким, нежели Нерон» и с «превзошедшим свое зверство зверем».

Агенты Кромвеля докладывали и о других мятежных высказываниях: «кардинал Уолси не растерял бы чести, если бы служил честному господину», «дурак не только король, но и лорд — хранитель малой печати», «нашего короля привлекают лишь запретные плоды да сговорчивые красотки». Выискался йомен, подробно расписывающий, как я, проезжая однажды мимо Элтама, увидел его жену, похитил ее и затащил в свою кровать.

Правду сказал один кентский парень: «Если бы король знал подлинные чувства своих подданных, то перепугался бы до смерти». Услышал я предостаточно. Тревоги и напасти, терзавшие меня на протяжении «королевского дела», передались англичанам. Но нынче я доволен жизнью, и народ постепенно успокоится, надо лишь подождать.

Я потерял сына, но опередил ведьму, покушавшуюся и на мою дочь. Она наконец поддалась нажиму Кромвеля, боясь, что упустит свой шанс, а также благодаря совету Шапюи — он сообщил ей, что император отказался вступиться за ее честь. Мария написала продиктованное Кромвелем письмо, в котором признавала, что наш брак с ее матерью был кровосмесительным, отказалась от верности Папе и признала меня главой английской церкви, своим духовным и мирским отцом. Получив это послание, я вознес хвалу Господу. Теперь наше примирение пройдет легко и просто. Мария вернется ко мне; я вновь обрету мою милую дочь!

Теологи называют притчу о возращении блудного сына самой благоприятной и вместе с тем важнейшей историей Священного Писания. В тот момент я понял, какие чувства обуревали библейского отца. Или я излишне самонадеян? Мне захотелось перечитать текст в новом переводе, который уже готовился к изданию под моим покровительством.

За внушительный размер ее прозвали Большой Библией. Недавно обнародованные «Десять статей веры», необходимые для прихожан каждой английской — моей! — церкви, предписывали, чтобы в каждом храме имелась английская Библия, и для ее издания следовало воспользоваться переводом Майлса Ковердейла[6]. Изначально его напечатали во Франции, поскольку их печатные прессы были больше наших, но английские церковники не поладили с французским главным инквизитором, и пришлось перенести печатное дело в Англию. Экземпляр, который я захотел прочитать, был одним из лучших, присланных мне на проверку. Одно необходимое изменение: имя Анны на странице посвящения, как королевы, должно быть заменено на имя Джейн, как это было сделано и во всех прочих местах, где осталась именная резьба на дереве или камне.

Я открыл Евангелие от Луки, пятнадцатую главу, и начал читать с десятого стиха.

«Так, говорю вам, бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся».

Или у человека, который осознает, что он не грешник.

«Еще сказал: у некоторого человека было два сына…»

Две дочери.

«…и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следуемую мне часть имения. И отецразделил им имение».

Подобно тому Мария попросила для себя право наследования — по праву ее испанского первородства и титула принцессы — дабы исключить всех прочих.

«По прошествии немногих дней, младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно».

Мария «расточила свое имение», избрав взамен протест и аскетическую уединенную жизнь.

«Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться».

Да, Мария жила в нужде. А «голод» — это попытка Анны отравить ее и лишить друзей.

«И пошел, пристал к одному из жителей страны той; а тот послал его на поля свои пасти свиней».

Она решила, что Шапюи будет ей опорой, и верила его пустой болтовне об императоре-спасителе и мятеже против меня, английского монарха.

«И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи; но никто не давал ему».

Да, Карл оказался щедрым лишь на посулы. А Папа кормил ее пустой шелухой своих указов.

«Пришед же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода!»

Мария поняла, что ее одурачили, предали и покинули.

«Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих».

Именно так Мария и сделала, написав мне смиренное письмо.

«Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и побежав пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим…»

Я согласно кивнул. Да, Мария непременно скажет так при нашей встрече. И получит прощение.

«А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка и заколите; станем есть и веселиться. Ибо этот сын мой был мертв и ожил; пропадал и нашелся».

Я закрыл Большую Библию. Да, все верно. Моя дочь была мертва и ожила. Можно вернуться к жизни, пока ты не в могиле…

Я весь извелся, ожидая часа, назначенного для «смиренного» прихода Марии. Она прибудет во дворец и огласит все то, что написала в письме. Мы увидимся с ней наедине. Мне не нужны свидетели.

* * *

Во второй половине дня я, вырядившись в парадные одежды (ибо дочь должна увидеть во мне не только отца, но и короля), просидел в них больше часа, томясь от жары. Мне стало ясно, что она не придет. Наверняка в последний миг у нее возникло новое «сомнение», вызванное неистовой преданностью памяти Екатерины… Я испытал такое острое и глубокое огорчение, что впору было объявлять траур. Умерла надежда, а гибель ее рождает непреходящую скорбь; тело просто подтверждает этот постфактум.

Я жил радостными ожиданиями, был окрылен надеждой… и вот вторая смерть. Господь терзает нас тщетными упованиями; наши земные суетные чаяния, которыми мы сами мучаем себя, — лишь слабое подобие Его пыток.

Дверь открылась. Я уже больше не смотрел туда, и поэтому увидел Марию, когда она уже вошла в зал. Она показалась мне призрачным видением.

Крохотная юная женщина… моя малышка. Из-за невысокого роста она выглядела совсем по-детски, гораздо младше своего настоящего возраста.

— Отец…

Какой же у нее низкий и хриплый голос. Трудно поверить, что он доносится из столь изящного маленького рта…

Не дав мне опомниться, Мария бросилась к моим ногам и довольно брюзгливым тоном забормотала:

— В полнейшем смирении припадаю я к вашим ногам, стремясь постичь вашу благодатную доброту, о мой милосердный, вспыльчивый и благословенный отец, глава церкви Англии…

Ее речь превратилась в скороговорку, когда она, продолжая каяться, признала кровосмесительный брак ее матери и, отказавшись от преданности Риму, одобрила мое духовное верховенство.

Наклонившись, я мягко поднял ее с колен и заключил в объятия. Ее голова едва доходила до моей груди.

— Мария, дочь моя. Вам не надо больше ничего говорить. Спасибо, что вы вернулись ко мне.

И тут из ее глаз брызнули слезы, и я понял, что она плачет из-за того, что «предала» свою покойную мать. Но ведь продолжение жизни не является изменой. Ничего не сказав, я позволил ей выплакаться. Ах!.. Мое сердце пело, радуясь ее возвращению… и освобождению от Екатерины и Анны. Хвала Господу, обе они в могиле. С их смертью упали оковы прошлого, я избавился от груза былых ошибок.

— Мы рады приветствовать вас при дворе, — наконец сказал я. — Пойдемте, королева желает увидеть вас.

— Королева Джейн всегда была добра, — монотонно и медленно произнесла она.

Джейн прибыла ко двору уже после того, как Екатерина обрекла себя на добровольное мученичество. Своекорыстные придворные жадно следили, как восходит звезда Анны. Но леди Сеймур хранила преданность испанке и подружилась с Марией, которая была всего на семь лет моложе ее. (Джейн родилась в тот самый год, когда я стал королем.)

Вдвоем с дочерью мы направились из гостиной в общий приемный зал. Я распорядился, чтобы срочно позвали королеву. Ожидая ее прихода, мы с Марией неловко молчали. Мое воодушевление улетучилось, сменившись странным стеснением, — рядом сидела взрослая незнакомая женщина, совсем не похожая на мою маленькую дочь. Неужели Джейн никогда не придет, чтобы облегчить это напряжение?

Джейн, Джейн, помоги мне…

И спасительница явилась. Двери в дальнем конце зала распахнулись, и она быстро подошла к нам, одарив Марию сияющей искренней улыбкой и раскрыв ей свои объятия.

— Мария, Мария! — воскликнула она с подлинной радостью в голосе.

Та хотела упасть на колени, но Джейн, опередив ее порыв, обняла девушку.

— Как же давно я ждала этого дня, — сказала королева. — Теперь я могу быть совершенно счастлива.

Положив руку мне на плечо, она объединила нас троих, чудодейственно превратив горькую воду неловкости в благословенное вино понимания.

XIV

Я держал в руке «священную реликвию»: этой святыне, заключенной в золотой, инкрустированный самоцветами реликварий, поклонялись с безопасного для нее расстояния все страждущие со времен Эдуарда Исповедника. Паломники приходили из дальних стран, чтобы взглянуть на нее и обратить к ней самые пылкие молитвы. Стеклянный фиал якобы содержал капли молока Девы Марии — чудотворную помощь бесплодным женщинам.

Уполномоченные Кромвеля обнаружили, что «молоко» регулярно подкрашивается дуврским мелом, смешанным с разбавленным оливковым маслом. Легкий желтоватый оттенок придавал жидкости натуральный вид.

Владевшие древним фиалом монахи имели приличный доход, выставляя напоказ столь драгоценную реликвию.

— Какой позор, — сказал я, испытывая скорее печаль, чем возмущение.

Я взглянул на следующую изъятую святыню, мраморную статую Девы Марии, плачущую «подлинными слезами» и способную облегчить (за деньги, разумеется) страдания щедрых жертвователей. При осмотре статуи сзади обнаружилась едва заметная линия, указывающая на возможное наличие отверстия. Я прижал руку к шее Мадонны, и мраморная голова сдвинулась. Сняв ее, я увидел в верхней, полой части изваяния пополняемый подсоленной водой пористый сосуд, жидкость из коего, проходя по крошечным канальцам, сочилась из глаз Девственницы. Оригинальное, хитроумное изобретение. Причем наполнять сосуд приходилось всего раз в неделю.

И по всей стране обнаружилось множество подобных мистификаций. Это говорило о тайном сговоре грешных монахов. Как же смели они называть себя последователями Христа, используя те же мошеннические увертки, что и жрецы Исиды или хананеяне?

Парламент издал закон о закрытии малых монастырей. Акт начинался так: «Ввиду того, что мелкие аббатства погрязли в очевидных грехах, гнусных пороках и плотском разврате…» Документ основывался на отчетах, сообщавших: в аббатстве Гарендон жили пять мужеложцев, «каждый с десятью отроками»; в Селби один из монахов имел плотские отношения с «пятью или шестью замужними женщинами» — они приходили в аббатство поклониться поясу Богоматери и просить милосердной помощи при родах; в Уортере брат Джексон «вступил в преступную связь с монашкой», а в Колдере некий Мэтью Понсонби «проявил необычайную греховность». В Батском монастыре — где приор пытался подкупить Кромвеля, послав ему в дар свору ирландских волкодавов, — монахи жили «развратнее, чем где-либо, без разбору совращая и женщин, и мужчин». В Льюисе приор содержал «восемь блудниц», и это место служило «борделем, где процветали чудовищные пороки, а особо грешил помощник приора, как свидетельствует исповедь праведного юного монаха».

Обители закрывались одна за другой. Имеющие истинное призвание монахи могли перейти в большие монастыри с более строгими порядками. Остальным надлежало отказаться от прежней жизни и подыскать иные способы существования. Монастырское имущество следовало продать, а вырученные деньги вернуть в казну короны. Все реликвии свезли в Лондон, дабы мы сами решили их судьбу. Это была тяжкая обязанность.

Своим зарождением монашество обязано чистому расцвету спиритуализма. Великим основателем христианских общин (до той поры существовали лишь одинокие пустынники) стал святой Бенедикт. Подумав, что людям лучше жить сообща, он собрал вместе отшельников и написал свод правил — Устав основных принципов монашеского общежития, посредством коего их духовная жизнь могла достичь небесных высот. По его мнению, жизнь человека должна гармонично сочетать молитвы, учение и физический труд.

Со временем возобладали иные толкования Бенедиктова Устава. Цистерцианцы подчеркивали важность физического труда и независимости от цивилизации. Клюнийцы делали упор на сложной красоте богослужений. Картезианцы стремились к молитвенному уединению. Проповедующие доминиканцы и францисканцы призывали встать на путь просвещения и подвижнического самообразования.

Однако наши наклонности часто превращают высокие цели сначала в тщеславие, а потом в недвусмысленную порочность. (Вавилонская башня?) Хроника монашества в конечном счете — всего лишь человеческая история. И на мою долю выпало вывести заблудших братьев из созданных ими «райских садов». Тем не менее я неохотно взял на себя такую обязанность, особенно учитывая, что ее крайне не одобряли Джейн и Мария. Ах, но они же не видели поддельных реликвий…

* * *

Монастырские земли (разным орденам принадлежало в совокупности от четверти до трети всей Англии) незамедлительно продали или сдали в аренду. Как правило, их приобретали ближайшие землевладельцы, желавшие расширить свои угодья.

Появились, как обычно, и реформаторы, полагавшие, что следует раздать наделы крестьянам. Но разве им по силам возделать столько акров? Нет, наследство святош перейдет к народу иным путем; помимо лугов и полей монастыри владели крупными богатствами. Земля же подобна соколиным питомникам: она требовала больших вложений, любви и мастерства. Поэтому неудивительно, что соколиную охоту называли развлечением аристократов. Только они могли позволить себе такую роскошь.

Воровство на разоренных подворьях расцветало пышным цветом. Перво-наперво из монастырских хозяйств исчезли свинцовые крыши. Их ободрали мгновенно, и свинец расплавили там же, на месте, бросая в печи вместо дров стропила и потолочные балки. Следующим лакомым кусочком, особенно в окрестностях Лондона, стали обтесанные камни — их увозили телегами, и в итоге древним камням нашлось отличное применение в новых городских домах на Стрэнде. Я же присвоил книги из библиотек: старинные свитки и манускрипты, которые восходили к временам Древнего Рима. Еще я распорядился перелить на пушки бронзовые колокола.

Покинутые обители быстро приспособили для других нужд. Зачастую аббатские церкви преобразовывались в приходские, а жилые и хозяйственные постройки наряду с погребами и кухнями входили в состав поместий зажиточных купцов, и в надвратных башнях селились новые сторожа.

Я не скрывал того, что меня радуют полученные доходы. По правде говоря, королевская сокровищница изрядно обнищала, и распродажа монастырских владений помогла наполнить ее.

В более широком смысле роспуск монастырей принес скорбное, но целительное облегчение. Да, всегда неприятно видеть, как тлен разрушает тело покойника. О нем еще живы прижизненные воспоминания, и посмертное обличье вызывает мучительное содрогание. Но его имениями надо распорядиться с умом, а не выбросить без разбору, как советовали добросердечные души, видимо полагая, что пользоваться чужим добром унизительно. Разумеется, мы не стали уподобляться древним египтянам, прячущим наследство вместе с мертвыми на зависть живым.

* * *

И вот стечение разных обстоятельств — недовольство переменами, тоска по прошлому и оппозиционные настроения — воспламенило мятежный Север Англии.

Опишем коротко территориальное положение и умонастроение северян. Завоеватели пришли в Британию с юга, этих частей страны раньше других коснулась цивилизация. Но по мере приближения к границам Шотландии (сначала Йоркшир, потом Дарем и наконец Нортумберленд) прекрасные леса сменялись чахлыми рощицами, возделанные поля — дикими лугами, а дальше к северу уже простирались обширные, открытые всем ветрам вересковые пустоши; города уменьшались до деревень, а деревни до хуторов. Там процветали монастыри цистерцианцев, которые стремились удалиться в глушь и полагали, что к святости их приведет простой физический труд. Овцы у северян тощали и обзаводились более густым шерстяным покровом, а люди, предпочитая забыть о законах, жили замкнуто, клановыми или родовыми группами. Зима там длилась по восемь месяцев, но даже летом дни стояли пасмурные и влажные, в связи с чем жители Нортумберленда заявляли, что у них бывает «две зимы — белая и зеленая».

С древних времен развитие скудных северных земель шло своим путем, мало связанным с культурой южных соседей. Несколько знаменитых воинственных родов — Перси, Невиллы и Стенли — претендовали на господство в своих унылых, суровых пустошах, и с их помощью устанавливалось требуемое короне послушание. Но простые люди ничего не знали обо мне, так же как я о них. Такие понятия, как любовь и кротость, давали им большие цистерцианские монастыри: Фонтен, Риво, Жерво, Кирксталл. Туда путники забредали, попав в снежный буран, и находили тепло, пищу и кров. Там и только там можно было остановиться на ночлег и чувствовать себя в безопасности. И если пришлецы о том просили, монахи заодно учили их читать и писать.

Теперь до северян дошли известия о закрытии их аббатств. Они смутно слышали и о разрыве с Римом. Для них церковь — во главе с Папой Римским — была средоточием святости, единственным благом, лишь принадлежность к ней отличала их от дикарей, живущих среди вечных льдов. А тут в северных графствах узнали, что новая независимая церковь Англии, «склоняя верующих к лютеранству», установила десять статей, каковые отменяли четыре из семи таинств.

Речь идет о вышеупомянутых «Десяти статьях веры», доктрине, ясно изложенной моими епископами, дабы успокоить подданных. Недавние перемены так озадачили мирян, что я подумал об уместности некоторых объяснений нового религиозного порядка.

В итоге «Десять статей» стали великолепным соглашением между традиционалистами и реформаторами. И как любой компромисс, они, очевидно, не полностью согласовывались с исконными убеждениями и неоправданно встревожили обе фракции.

Кроме того, северяне услышали сильно искаженные вести о том, что дворян заменили в Королевском совете простолюдины. Графы и лорды всегда отстаивали их интересы, и люди испугались, что потеряли своих защитников. Но более всего они боялись перемен. Я сравнил бы их с северными деревьями, растущими в три-четыре раза медленнее своих южных собратьев. Этим людям требовалось долгое время, чтобы понять, как благотворен свежий ветер, дующий с юга. Поэтому выросшим на их скудной почве растением стало «Благодатное паломничество».

* * *

Так называемое «паломничество» на самом деле являлось восстанием. Очаги его, подобно оспе, вспыхнули одновременно по всему Линкольнширу и Йоркширу. В итоге массы мятежников слились в один огромный гнойник, объединивший сорок тысяч человек в центре Йоркшира. Я не стал вскрывать этот нарыв сразу — из него могло выплеснуться слишком много заразы, — но решил подлечить его припарками, постепенно позволяя ей вытечь и подсохнуть.

Таковы метафоры. А сейчас позвольте мне объяснить сущность того, что именно произошло в те осенние месяцы 1536 года.

Я отправил на север уполномоченных, дабы они присутствовали при изъятии владений маленьких аббатств, предназначенных к роспуску законом парламента. Первое сопротивление слуги короля встретили на хуторе в деревушке Хексем Нортумберленда. Их грубо выгнала оттуда вооруженная толпа монахов и поселян.

Позднее стихийный бунт поднялся в Линкольншире. Бунтовщики окружили замок Кайм, где жили Бесси Блаунт и ее новый муж Эдвард, лорд Клинтон, и вынуждали их присоединиться к восстанию. Бесси и Эдвард отказались. Мятежники тщетно пытались склонить их на свою сторону и не смогли захватить их крепость. Как только восставшие разошлись, Эдвард Клинтон поехал на юг, чтобы предупредить меня.

Бесчинствующая толпа направилась дальше в Кейстер. Епископа Линкольнского собора Хенеджа убили и увели с собой Мэтью Макрела, аббата Баркинга. К этому времени численность «паломников» достигла двадцати тысяч. Своим лидером они выбрали местного сапожника Николаса Мелтона, назвав его Капитаном Коблером[7].

Когда прибывший Клинтон сообщил мне о волнениях, я уполномочил Джорджа Тальбота, преданного мне графа Шрусбери, подавить восстание. Но ему не пришлось ничего делать, поскольку, не имея идейных лидеров, мятежники растеряли пыл и разбрелись по домам.

Между тем в Йоркшире заявила о себе другая группа недовольных, вдохновляемая Робертом Эском, решительным законоведом и мечтателем, выбившимся из низов исключительно благодаря своим талантам. Именно этот умник додумался превратить обычные жалобы в исключительную «миссию», назваться «паломниками», встать под знамена распятого на кресте Христа с потиром с одной стороны и облаткой с другой и облачиться в белые одежды с красными отметинами пяти Христовых ран.

Он сочинил для «паломников» и текст «Благородной клятвы»: «Вы присоединяетесь к нашему Благодатному паломничеству не ради личного благосостояния, но лишь ради любви, питаемой к вере Всемогущего Господа и ради поддержания воинствующей Святой Церкви, дабы защитить короля и его наследников, очистить путь благородному дворянству и изгнать худородных и грешных советников, кои вредят общему благосостоянию, его королевскому величеству, а также благотворным трудам его Тайного совета».

Отряды восставших окружили королевский замок Понтефракт, где командовал преданный мне доныне лорд Дарси — Старина Том, как он сам величал себя. Он, как давно уже докладывали шпионы Крама, тайно примкнул к изменникам, заключил союз с императором и поддержал интриги Шапюи еще при жизни Екатерины. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Дарси присоединился к «паломникам». (А вот захваченный ими архиепископ Йорка Эдвард Ли сбежал, улучив момент.)

Мятежники, число которых уже выросло до сорока тысяч — двадцать восемь тысяч пеших и двенадцать тысяч конных, — начали распоряжаться в северных землях. Они выдвинули свои требования: восстановление монастырей и папской власти, отмена еретических реформаторских законов, признание законных прав наследования «принцессы Марии» и сожжение «протестантских» епископов Кранмера, Латимера и Шакстона. Но более всего они ненавидели Кромвеля — его прозвали в народе Дьявольским Пугалом — и требовали его отставки и казни.

Ну-ну. Уж не собираются ли они выбирать за меня советников? Крам, мягко говоря, их не устраивал, однако право назначать помощников я оставлял за собой.

Повторюсь, я послал Тальбота и Брэндона подавить восстание в Линкольншире, но эти олухи разошлись до их прибытия. Для борьбы с восставшим сбродом в Йоркшире мне пришлось вызвать Говарда, герцога Норфолка, из политической ссылки (где он отсиживался и прозябал со времени казни его племянницы-ведьмы). Но больше всего мне хотелось обезоружить наглецов как буквально, так и фигурально. Я не имел желания сражаться с ними, поскольку приверженность устаревшим традициям быстрее изживается без мученического кровопролития.

Мой гонец преклонил колени перед Робертом Эском: так принято при передаче посланий. За это он позднее поплатится. Но ему удалось, по крайней мере, передать «паломникам» мои предложения: разойтись по домам и прислать в Лондон предводителя для ведения переговоров. Вы говорите, что среди вас нет изменников и вы доверяете вашему королю, — так докажите это.

Мятежники так и поступили, послав ко двору Роберта Эска, где мы и встретились с ним под Рождество.

* * *

Так завершилось пресловутое «Благодатное паломничество», не имевшее ничего общего ни с паломничеством, ни с благодатью. Но оно предупредило меня о том, что в моем обширном государстве глубоко укоренилась преданность монастырям и старой вере. При встрече со мной Эск высказал одно пожелание, вполне разумное: дать возможность северянам узнать меня так же хорошо, как знают южные подданные. И я согласился провести коронацию Джейн в Йорке. Я даже порадовался тому, что она будет совершенно отличной от предыдущей церемонии, которая вызвала у народа недовольство.

Восстание на Севере потерпело неудачу исключительно благодаря верности простых людей, а не благородству высокородных лордов Невилла и Перси, графов Дерби, Шрусбери и Ратленда. Они-то заглядывались на богатейшие цистерцианские монастыри, понимая, что могут стать их владельцами в том случае, если поддержат мою политику. И не прогадали.

* * *

Другой бунт, более неожиданный и удивительный, вспыхнул в королевских покоях. Джейн выразила сочувствие этим мужланам! По добросердечию она прислушалась к их жалобам и стала уговаривать меня сделать им уступки.

— Неужели вы не сохраните часть монастырей для северян? — взмолилась она. — Их нужды отличаются от наших, как и сами земли. И вы беретесь заочно решать их участь?

— Тут не может быть никаких исключений, — мягко попытался я объяснить ей. — Стоит только сделать пару шажков назад, и они попрут стеной. Валлийцы, корнуолльцы, жители болотистых графств — все захотят испросить для себя особых поблажек. Кроме того, вопрос с монастырями касается лишь моих отношений с Римом.

В памяти всплыла отвратительная картина.

— Изменники вроде Дарси, Хасси, Дакра, лорда Абергавенни первыми соблазнились на участие в заговоре Шапюи, прихвостня Екатерины. Папа тоже причастен к этому — оттого и послал для помощи мятежникам своего легата, грязного ставленника Плантагенетов, кардинала Поля! Никто, естественно, никому не помог. Наш прелат затосковал во Фландрии, не сумев найти капитана, который перевез бы его через Канал. Вот и пусть гниет там! — Я возмущенно возвысил голос (кругом предатели, кругом!) и в ярости взревел: — Папа! «Паломники»! Они возомнили, что сумеют поставить меня на колени! Не на того напали!

Джейн, зарыдав, припала к моим ногам.

— Не надо сравнивать этих людей с Папой. Одни действуют открыто, а другие — нет. Неужели нельзя учесть…

Так… она тоже против меня?!

— Вы решили примкнуть к мятежникам, мадам? — резко спросил я. — Не надо, милая, вмешиваться в то, чего вы не можете понять!

Они попросту одурачили ее, но где им тягаться со мной. Неужели они думают, что у меня мозги бестолковой женщины?

Джейн поднялась на ноги, взглянув на меня так удивленно, словно видела впервые.

— Да, ваше величество, — сказала она.

— «Готовая подчиняться и служить», — напомнил я ей. — Разве не такой девиз вы выбрали для себя?

— Такой, ваше величество.

— Вот и следуйте ему! — прорычал я.

* * *

В преддверии ранней зимы восставшие сложили оружие и доверили вести переговоры своему предводителю. Он прибыл ко двору и провел с нами Рождество. Роберт Эск оказался почтенным и серьезным юристом — по иронии судьбы как раз такого рода «выходцев из низов» я хотел бы видеть среди моих советников, хотя против них как раз и возражали «паломники».

Род Перси сгинул в пламени этого мятежа. Хилый Генри Перси (бывший возлюбленный Анны), ныне шестой граф Нортумберленд, завещал после своей смерти фамильные владения короне. Не знаю, сделал ли несчастный этот жест от отчаяния или хотел посмеяться над своей родней, но он предложил изящное разрешение моих трудностей, ибо королевских владений в тех диких краях прежде не было. Естественно, его поступок возмутил младших братьев, Томаса и Инграма Перси, и они стали изменниками в надежде вернуть фамильные земли. Говорят, Генри Перси, угасая на смертном ложе, весь «пожелтел, как шафран».

Часть богатых северных аббатств предоставили кров и помощь бунтовщикам, рассчитывая, что им удастся найти защиту и добиться победы. Но их действия привели к противоположному результату: они убедили меня в том, что эти монастыри должны быть закрыты, поскольку не поддерживают мое правление.

Наступил новый год, и недовольные королевской властью сэр Фрэнсис Байгод и Джон Халлам, не в силах ждать, пока удовлетворят их притязания, вновь собрали войска и осадили города Скарборо и Халл. К мятежникам примкнули два аббата из монастырей Уаттон и Жерво, и в следующем месяце восстания вспыхнули еще в двух графствах Камберленд и Уэстморленд.

Чаша моего терпения переполнилась. Отныне они не дождутся от меня снисхождения. Главарей следовало казнить на глазах совращенных ими солдат. Закованного в цепи Роберта Эска повесили на рыночной площади Йорка в базарный день; в Халле так же поступили с сэром Робертом Констеблом; а лорда Хасси обезглавили в Линкольне.

Лорду Дарси (Старине Тому, кричавшему Кромвелю: «И все-таки останется одна голова на плечах, чтобы свернуть башку тебе!») отрубили голову в Тауэре, за компанию с Томасом Перси. А на площади Тайберна (где преступники обычно встречали смерть) народ созерцал казни аббата Баркинга, викария ирландского Лаута и ланкастерского королевского гонца, который опрометчиво преклонил колени перед мятежниками, тем самым присягнув им на верность. Кроме того, еще семьдесят четыре мелких бунтовщика были казнены в Карлайле.

Восставших монахов, порядка двухсот человек, осудили за разврат. Они тайно вернулись в официально закрытое аббатство Соули, пренебрегая законом. Поэтому я приказал графу Дерби повесить настоятеля и десяток его монахов на одной из длинных балок, дабы «паства» увидела, какая участь ждет предателей. Трупы в белых рясах болтались на онемевшей колокольне (колокола уже расплавили и увезли). Смею сказать, что их безмолвное покачивание подействовало на окрестных жителей оглушительнее, чем колокольный звон.

Теперь монастыри начали сдаваться добровольно. Когда в апреле королевские уполномоченные возобновили процесс закрытия обителей, настоятель Фернесского аббатства в Камбрии благоразумно встретил моих представителей смиренным заявлением о предоставлении короне «всех доходов и титулов, кои имел, имею или мог иметь». Такой неожиданный подарок упростил нашу задачу — и потряс Кромвеля, разработавшего сложную процедуру закрытия монастырей с учетом их сопротивления.

— Трудно порой оценить неожиданную победу, если настроился на борьбу, — заметил я.

— М-да. Я придумал весьма хитроумный план, — тоскливо сказал он, пробегая пальцами по разложенным на нашем совещательном столе бумагам. — Теперь мне придется увеличить число заседаний Суда прибылей, чтобы справиться с потоком новых поступлений в казну.

Мы с Кромвелем создали этот суд для учета и распределения монастырского имущества.

— Я полагаю, уместно будет назначить для нашего суда и нового председателя, чтобы у вас появилось больше свободного времени, — сказал я. — И с этим назначением, по-моему, вполне справится сэр Ричард Рич.

Кромвель сдавленно фыркнул. В такие моменты он сильно походил на разудалого пирата.

— Мастерский удар, учитывая, что «паломники» требовали отстранить его от власти. После меня, конечно. Они воспылали к нам презрением.

Подняв голову от бумаг, я мельком увидел за окном холодное, но уже высокое мартовское небо. В это время в прошлом году мы с Кромвелем охотились с его соколами, и я дал ему страшное поручение.

— Итак, все закончено, — с удивлением произнес я.

Прекратились все волнения, и в стране вновь воцарился покой.

— О чем вы? — встревоженно спросил Кромвель.

— Я лишь подумал о том, как спокойно стало в нашем королевстве.

— Все ваши враги мертвы, ваша милость.

XV

В день казни настоятеля и монахов аббатства Соули я зашел в покои Джейн и застал ее в слезах.

Мы с ней договорились провести утро вместе, чтобы обсудить отделку новых апартаментов королевы в Хэмптон-корте. Я думал, что моя Дженни — так я называл ее, когда мы оставались одни, — с удовольствием займется выбором деревянных панелей, украшенных искусной резьбой, тканей и прочей обстановки для обустройства покоев по собственному вкусу.

Повсюду валялись эскизы, куски дерева разных пород, материи всех цветов. Но она, похоже, даже не брала их в руки. Они окружали ее, словно опавшие лепестки отцветшего розового куста, однако Джейн не обращала на них внимания.

— Ну как, Дженни, — сказал я, входя в ее кабинет, — вы уже решили? Помнится, вам нравился пурпурный…

Мое настроение упало, как только я увидел выражение ее лица. Оно было преисполнено печали. Нет, нет, у меня не осталось сил на утешение; я сам нуждался в поддержке. Мне хотелось выкинуть из головы строптивых монахов.

— Значит, вы еще ничего не выбрали? — спросил я с мягким укором.

— Я… Все это вполне подходящее.

— Но возможно, что-то вам нравится больше? — Я постарался подавить раздражение в голосе. — Ваши новые покои должны превзойти…

— …лучшие образцы французского стиля, — закончила она за меня. — Но я же не мадам д'Эйли.

— Любовница Франциска лишена вкуса, — заявил я. — И кроме того, именно вам, Дженни, жить в этих апартаментах. Они строятся для вас. Поймите, мне хочется, чтобы вы обставили их по вашему личному желанию и вкусу, а не унаследовали от Уолси или… прочих обитателей.

— Да, конечно…

Тут мне пришла в голову мысль, что новые комнаты нужны были не ей, а мне. Я желал видеть жену в обстановке, не вызывающей неприятных воспоминаний.

— Выберите что-нибудь, Дженни. Это очень важно для меня, — взмолился я.

— С удовольствием. — Она наклонилась, подняла образец деревянной панели и устало добавила: — По-моему, это будет красиво смотреться на стенах в будуаре.

— Ореховое дерево. Прекрасно, любовь моя. А с ореховыми панелями отлично сочетается темно-зеленый цвет.

— Нет, мне не хочется зелени. Она слишком… традиционна. Лучше выбрать пурпурный.

Джейн показала мне один из оттенков палитры.

— Вестминстерский багрянец, — одобрительно кивнул я. — На редкость благородный тон.

— Возможно, мои желания и предпочтения не совпадут с вашими, — с улыбкой сказала она.

— Прошу лишь об одном: украшайте ваши комнаты так, как сочтете нужным, дабы и в ваше отсутствие я мог мысленно видеть вас там…

Я помолчал нерешительно. Следует ли говорить, что я заметил ее печаль?

— Неужели этот выбор настолько труден, что довел вас до слез? — наконец спросил я.

Она быстро опустила голову.

— Между нами не должно быть секретов, — как можно мягче произнес я. — Нам нечего стыдиться друг перед другом.

Она знала меня, знала обо мне все. И я был рад этому.

— Да, мне нечего стыдиться! А вам… вам должно быть стыдно! — воскликнула она. — Как раз сейчас приговоренных вами…

Ну вот, дождался…

— …монахов вешают…

Тогда уже дерзких мятежников из Соули.

— …и так издевательски — на колокольне!..

— Наказание должно соответствовать преступлению! Пусть устрашатся те, кто принял сторону бунтовщиков! Эти монахи — отъявленные изменники.

— Не монахи, — зарыдала она. — А вы!

Теперь я пришел в полное замешательство и изумление.

— Я не понимаю вас.

— Что заставило вас принять такие страшные решения? — крикнула Джейн. — Они безвозвратно изменят вашу жизнь! И вас!

Бедная невинная душа. Должно быть, она не способна понять меня. Я переступил через себя, когда после моей коронации приказал казнить Эмпсона и Дадли. После них все прочие были равнозначны.

— Надеюсь, вы ошибаетесь, — заверил я ее.

Зачем открывать ей свои истинные чувства? Дженни могла счесть их ужасными. И неприемлемыми.

— Какой мир унаследуют мои дети? Монастырей не будет, а святых отцов повесят на колокольнях?

Дети?..

— Дженни, неужели вы…

Я усердно молился, полагаясь на милость Господа, ибо существовало так много физических препятствий…

— Да. Я только что убедилась в этом…

Так вот из-за чего это расстройство. Слезы, сомнения, уклончивость.

Я обнял ее, прижав к себе крепкое стройное тело.

Чудо. Ибо я думал, что меня будет вечно преследовать тайное наказание и мне никогда не суждено увидеть благодатного ребенка.

* * *

В воскресенье во всех церквях пели «Те Деум», служили благодарственные молебны. Новость о будущем наследнике должна разлететься по всему христианскому миру. Пусть о ней узнают Папа, император, Франциск и уцелевшие мятежники Северной Англии. Поистине нам послан знак свыше. В стране вновь мир и покой. Прекратились ужасные волнения последнего десятилетия, подобные разрушительному урагану.

* * *

Природа пышно расцвела, и мы с Джейн провели лето в полнейшей гармонии. Как я уже говорил, счастье почти невозможно описать, и вряд ли мне это удастся. Трудно выразить чувства, которые переполняют душу. Хотя я мог бы, мог бы… оживить на этих страницах то время, припомнив всякие мелочи.

Дженни вела себя на редкость капризно. Она требовала то земляники, то вишни, то зеленого горошка, то ей вдруг до смерти хотелось жаркого из перепелок. Однако все ее желания мгновенно исполнялись. Я посылал срочных гонцов во Францию за ранней вишней и зеленым горошком и в Кале за перепелками. Комендант Кале доставил ко двору три дюжины упитанных перепелок (приобретенных во Фландрии), тщательно исполнив все указания относительно того, как довезти их живыми от Дувра до Лондона и как скоро после забоя их приготовить. За один присест королева съедала полдюжины пташек, весело посмеиваясь как над своими капризами, так и над изменившимися вкусами.

Я ни в чем не мог отказать ей. Народ ликовал, предвкушая скорое появление неоспоримого наследника трона.

Беременность Джейн протекала хорошо и спокойно. Почему же тогда, почему…

* * *

Позвольте мне коротко описать последующие события, поскольку излишние подробности разбередят старые раны.

Благополучная беременность Джейн завершилась тяжелыми родами, которые, казалось, никогда не закончатся. Они затянулись на три дня и две ночи, и в последние сутки ее силы настолько истощились, что почти не осталось надежды на выживание. Среди наших лекарей уже ходили разговоры о возможном вскрытии и извлечении ребенка. До сих пор некоторые злопыхатели утверждают, что я приказал: «Любыми средствами спасайте младенца, очередную жену найти проще». Это показывает, какую ненависть питали ко мне враги.

На самом деле я вообще не отдавал никаких приказов, и меня не ставили перед таким выбором.

После затяжных родов на свет появился мальчик — здоровый и крепкий. Разрешившись от бремени, Джейн почувствовала себя лучше. На холмах вокруг Лондона запылали костры; громыхнула пушка.

На свет появился принц!

Король Генрих VIII обрел наследника.

* * *

У меня родился сын! Я вновь и вновь повторял эти слова, и их великая простота защищала меня, как щит.

Я держал его на руках и умилялся тому, как он прекрасен и совершенен. Ни Екатерина, ни Анна не могли родить мне сына… для его появления, видимо, нужен был праведный брак.

Малыша надо назвать Эдуардом. Он увидел свет в канун дня святого Эдуарда, кроме того, так звали моего деда. Я тихо сообщил об этом на ухо Джейн, отдыхавшей на роскошной, украшенной резьбой кровати. Моя Дженни снова со мной! Она улыбнулась и согласно кивнула.

* * *

Через три дня в дворцовой церкви Хэмптон-корта состоялась торжественная церемония крещения принца. Его крестными отцами стали герцог Норфолк и Кранмер, Мария была крестной матерью. Джейн, укрытая малиновой, отделанной горностаем бархатной мантией, лежала в своих покоях на высоких подушках, ожидая, когда ей принесут Эдуарда, чтобы благословить его на предстоящую церемонию. Я находился рядом с ней. Позже она наблюдала за праздничным обрядом с королевского кресла. Моя жена радостно улыбалась, и отблески факельного света отражались в ее веселых глазах. Могу сказать вам, что тогда она прекрасно себя чувствовала. Она казалась вполне здоровой.

Но к вечеру у нее началась лихорадка, и состояние королевы заметно ухудшилось. Сильный жар подорвал силы, восстановившиеся за три дня после рождения Эдуарда.

Болезнь усугубило общее истощение, потом начались галлюцинации. Девять дней Джейн промаялась в бреду, пребывая между тем и этим светом.

Двадцать четвертого октября она покинула наш мир.

Уилл:

Люди вечно стараются найти виноватого. Одни винили «слуг, из-за чьей нерадивости королева простудилась». К тому же они, дескать, подавали больной без разбору любую еду, какая только приходила ей на ум. Приверженцы монашества и паписты называли Джейн реформаторшей и полагали, что она встретила справедливую кончину (вверив душу Господу). Враги Генриха называли это местью Екатерины и Анны (объединившихся ради такого случая?).

Простой люд, по-прежнему любивший Генриха (несмотря на чаяния его недругов), постарался превратить эту трагедию в чудную романтическую историю. Уже через несколько дней после смерти королевы Джейн о ней запели баллады — и одну из них не забыли по сей день (в отличие от той, в которой попыталась увековечить свою память Анна).

Долго мучилась королева Джейн, дитя рожая,

Сил лишились служанки, как помочь ей, не зная.

«О любезные дамы, вы мне помогите,

Короля отыщите и ко мне призовите».

Король Генрих пришел тотчас к ней,

Его бархатный плащ травы зеленей.

«О любезный король, вы мне помогите,

Врача отыщите и ко мне призовите».

Ученый лекарь тотчас явился к ней,

Плащ его бархатный зимней ночи темней.

Драгоценным смертным зельем он ее опоил,

Чрево вскрыл королеве и наследника миру явил.

Уж крещеный принц в златой колыбели лежит,

А прекрасная мать его Джейн в хладном мраке спит…

Траур черен как ночь, жезлы как снег белы,

Пламенем желтым факелы в руках расцвели.

Глух погребальный звон, скорбную песнь поют.

Славную королеву Джейн в путь последний везут.

Шесть рыцарей, шесть лордов несут к могиле гроб,

Шесть герцогов в эскорте печально хмурят лоб.

Старой Англии нежный цветок в темном склепе зачах,

А Генрих, король наш славный, двор покинул в слезах.

Генрих, не дожидаясь предварительных погребальных ритуалов над забальзамированным телом Джейн в Хэмптон-корте, действительно «двор покинул в слезах», удалившись в Виндзорский замок. Он сказал, что не в силах смотреть, как хоронят жену. По его распоряжению главной плакальщицей стала Мария, а сам он заперся в своих покоях в Виндзоре, и много дней никто его не видел.

XVI

Между свадебным и похоронным обрядами есть жутковатое сходство. Оба вынуждают нас отложить обычные дела ради участия в церемониях. Требуют нарядов четко определенного цвета: один — белых, другой — черных. Проходят при большом стечении людей и диктуют особый душевный настрой. Влекут за собой необратимые перемены. В обоих случаях необходимы особые атрибуты и приметы: погребальные покровы и изваяния, свадебные вуали и кольца. И жениться, и в гроб ложиться — удовольствие дорогое, устроителям надлежит быть расточительными, дабы подчеркнуть значимость события.

Король Генрих, охваченный горем, покинул своих верных советников — Кромвеля, Кранмера и Брэндона, доверив им проведение похорон королевы. У них не было нужды советоваться с ним; они знали, что средства можно тратить без ограничений, погребальная церемония должна быть по-царски великолепной. Монастырское золото, которое так старалась спасти Джейн, пойдет теперь на оплату ее погребения.

Я участвовал в траурной процессии, понимая, что позже Генрих захочет узнать подробности, просто сейчас ему слишком больно.

Гроб Джейн установили в центре приемного зала королевских апартаментов. Недавно отделанное помещение задрапировали черной материей и оснастили эмблемами смерти: крестами, иконами, кадильницами. Факелы и свечи вокруг гроба горели неугасимо; денно и нощно здесь молились скорбящие придворные дамы в глубоком трауре.

Мария исполняла церемониальные обязанности ближайшей родственницы усопшей, но скорбела искренне. Еще бы, ведь Джейн помогла ей после пятилетнего изгнания вернуться ко двору, ее снова приняли в королевскую семью. Помимо того, по выражению покрасневших глаз Марии и ее горестным жестам, которые казались естественными среди всеобщего горя, я понял, что вдобавок она оплакивает свою мать. Марии не разрешили присутствовать на похоронах Екатерины.

Траурная церемония с нескончаемыми погребальными службами в приемном зале продолжалась целую неделю. Затем податель королевской милостыни, епископ Карлайла, окропил гроб святой водой и разрешил перенести его в дворцовую церковь, где к тому времени уже соорудили катафалк. Длинная процессия с незажженными факелами прошествовала за гробом через зал совещаний, большую королевскую караульню, Большой зал, спустилась по лестнице в Часовой двор и, миновав галерею, подошла к входу в церковь.

Там покойная королева пролежала две недели при полном параде, а тем временем для нее подготовили гробницу в капелле Святого Георгия Виндзорского замка.

Морозным ноябрьским днем погребальная колесница, запряженная вороными лошадьми, медленно двинулась из Хэмптон-корта по подмороженным извилистым сельским дорогам в сторону Виндзора. Величие смерти ощущалось и в природе — в опавших листьях, высохших травах, безмолвии застывшего воздуха. Похоронная процессия плелась мимо унылых бурых полей, на которых чернели своим траурным оперением вороны да грачи.

На крыше великолепного катафалка, как того требовал обычай, покоилась восковая статуя королевы Джейн, увенчанная короной и облаченная в церемониальные одежды. Волосы струились по подушке, на шее поблескивали драгоценности. Изваяние выглядело на редкость живым, что вызывало потрясенные вздохи очевидцев. Я всегда считал, что такие статуи — оскорбительная насмешка, издевательство. Они усугубляют горечь утраты; может, ради этого их и делают и долго хранят после похорон. Статуи матери и отца Генриха совсем не пострадали от времени, и их можно увидеть даже в наши дни, так же как и изваяние Эдуарда III. Но Генрих приказал уничтожить статую Джейн, не желая видеть ее. Возможно, он опасался, что со временем она станет для него своеобразным идолом.

Джейн похоронили у алтаря. После мрачных душераздирающих ритуалов, заупокойной мессы и скорбных элегий пропитанный ароматами ладана гроб королевы наконец опустили в склеп.

Никого не порадовала эта смерть.

Эту фразу можно было бы вырезать на могильной плите Джейн вместо банальных строк:

Phoenix Jana jacet nato phoenice: dolendum,

Saecula phoenices nulla tulisse duos.

(Здесь феникс лежит, чьей смертью была

Другому фениксу жизнь дана,

И повод это сильно горевать:

Двум фениксам в мире не дано существовать.)

Джейн, безусловно, заслужила лучшей эпитафии.

Генрих VIII:

Она умерла на моих глазах, никому не пришлось сообщать мне о ее кончине, судьба не подарила мне благословенного промежутка времени между скорбным известием и зримой действительностью, когда я мог бы еще думать: «Это неправда». Да, я бодрствовал у ее постели, поскольку врачи уверили меня, что если в эту ночь ей станет легче, то она выиграет борьбу за жизнь. Конечно, Дженни победит; я даже не сомневался. Мои желания, молитвы, любовь — все поможет ей справиться с болезнью. Глядя на ее раскрасневшееся лицо и горящие глаза, которые метались из стороны в сторону, можно было подумать, что перед вами ребенок, подхвативший обычную лихорадку. Сон мог исцелить ее; поэтому когда она уснула, я подумал, что все будет хорошо.

Я держал руку Джейн, влажную от пота. Я решил не выпускать ее до тех пор, пока не обрету уверенность в том, что сон моей любимой крепок и спокоен, и лишь тогда осторожно уберу пальцы. (Впервые я рассказываю о ее последних минутах.) Мне не хотелось случайно разбудить ее неловким движением. И я терпеливо ждал. А потом — едва уловимо — ощутил, что ладонь Джейн уже не так горяча, как прежде.

Я прикоснулся к ней свободной рукой. Нет, то лишь игра воображения. Ничего не изменилось. Я просто слишком долго не разжимал пальцы. Однако рука ее становилась холоднее с каждым вздохом.

С каждым вздохом… Дженни всегда дышала тихо. Я посмотрел в ее лицо. Оно было совершенно неподвижным.

Спокойствие ее черт выглядело странно. Его не могли породить ни легчайшее дыхание, ни глубочайший сон.

Я встряхнул Джейн, надеясь, что она сейчас глубоко вздохнет. Тяжелая оцепенелость ее плеча свидетельствовала о необратимом. Ее голова безжизненно поникла.

Не помню, что я делал после этого. В мозгу у меня словно что-то взорвалось, и мысли стали разбегаться, подобно крысам, вдруг вырвавшимся из клетки.

* * *

Я проснулся в королевской опочивальне Виндзорского замка. На стене играл луч солнечного света. Трудно сказать, миновал ли полдень. Мне было зябко. Лето кончилось?

И вдруг ужас пронзил меня. Словно бешеная собака стиснула зубами мое сердце: Джейн умерла. Я не успел толком проснуться, как на меня обрушилось жесточайшее бремя утраты. Подобно Церберу, боль вонзила в меня свои ядовитые клыки, кровожадные и разрушительные.

Три дня, как мне сообщили, я метался в бреду, не вставая с постели, пока трехголовое чудище глумилось надо мной на пороге подземного царства. Но вот передо мной воссиял пронзительно-холодный свет, и я оцепенело встал, оделся, отдал распоряжения о подготовке к похоронам. Потом мне взбрело в голову настрочить послание Франциску. (Франциску! Такой нелепый выбор служит очевидным свидетельством моего помешательства!) Я известил его о рождении Эдуарда и добавил: «…тем не менее Божественное Провидение смешало мою радость с горечью — умерла супруга, подарившая мне долгожданное счастье».

Я сочинил эпитафию для Джейн и заказал надгробную плиту. Попросил Марию исполнить долг ближайшей родственницы покойной. Вызвал портного, чтобы он снял с меня мерки для траурного облачения, и велел ему побыстрее доставить мне несколько черных плащей, камзолов, чулок и туфель. Когда он заикнулся, что этого слишком много, я решительно заявил: «В самый раз». Кромвель по моему приказу принес мне черные ониксы из сокровищницы британской короны. Я расхаживал взад-вперед, то и дело останавливаясь и пытаясь укрепить свой дух чтением душеспасительных книг и Священного Писания.

Но вскоре силы покинули меня, и я опять в полном изнеможении рухнул на кровать.

Эти события вспоминаются мне, будто сон наяву. Теряя способность действовать, я не владел собой, и на меня то и дело наваливалась парализующая тоска.

Постепенно в голове прояснилось. Потом в ней зловеще закопошились неотвязные мысли, ставшие для меня демоническим искушением. Они возвращались вновь и вновь, вонзаясь в мою душу, точно гвозди. Тогда я начал записывать их, надеясь, что они оставят меня в покое. Возможно, если я перенесу их на пергамент, убийственные мысли исчезнут.

Все последующие годы я хранил эти бумаги. Не знаю, что там написано, поскольку ни разу не осмелился перечитать их. Они послужили своего рода изгнанием нечистой силы. Я вложил их в свой дневник только потому, что не представляю, где еще было бы уместно показать их.

Если горе терзает душу, то что порождает физическую боль? Грудь моя сдавлена так, словно ее сжимает множество сильных мужских рук. Я не могу вздохнуть, набрать в легкие воздуха. Тело не подчиняется мне. Даже слабое движение дается с огромным трудом. Я задыхаюсь. Горло будто сведено судорогой до боли. Когда я плачу, боль исчезает. Но через несколько мгновений вновь возвращается. Боль стала моим хозяином и держит меня, точно медведя, на коротком поводке.

Мне страшно подумать, что меня ждет в наших покоях или при виде тех вещей, на которые мы смотрели вместе… Это может причинить мне ужасные страдания… Но, посетив памятные места — случайно или по необходимости, — я с удивлением обнаружил, что муки мои не усилились. Я переживал не меньше от одной мысли, что не встречу больше Джейн на земле. Глядя на пчелиный рой и на книгу, которой она никогда не видела, я одинаково остро чувствовал: ее нет. Почему мне все равно?

Мне хочется вернуть Джейн. Хотя бы на мгновение. Лишь бы успеть задать ей один вопрос. Я удовольствовался бы всего одной фразой. Только одной!

Я вижу ее повсюду. Подмечаю ее черты, присущие ей особенности: одна дама точно как Джейн поправила ожерелье, у другой похож голос, а у третьей — профиль. Словно разбилось волшебное зеркало, и ее отражение тоже рассыпалось на осколки. И теперь мой взгляд неожиданно натыкается на них.

Я виноват перед Господом. Но велика ли вина моя? Ходят слухи, что Джейн заболела из-за плохого ухода… и я сам уже начинаю верить им. Если бы я не настоял после крещения на том, чтобы она присутствовала на праздничном вечернем пиршестве. Если бы я дал ей отдохнуть… Перепелки… Зачем я, потворствуя ее капризам, позволил ей съесть их так много. Должно быть, неумеренность повредила здоровью Джейн… И кроме того, удовлетворяя ее бесконечные мелкие прихоти, я мог невольно способствовать ее смерти. Ежедневно я нахожу все новые и новые свидетельства…

Помню, кто-то рассказывал мне, как пережил смерть жены: «Сначала думаешь о ней ежесекундно, даже во сне; потом ежеминутно, потом ежечасно; потом несколько раз в день. Затем наступает день, когда не думаешь о ней вовсе». Невозможно. Тот человек солгал мне. Либо он попросту не любил свою жену.

Декабрь вступает в свои права, но мне стали ненавистны любые перемены. Я как-то привык к осени без Джейн. Теперь же придется смириться с тем, что ее не будет и зимой, и весной… Надо осваиваться заново… Будут вещи, события, которых она уже не увидит. Не разделит со мной радость и печаль. Неужели именно поэтому традиционный траур продолжается целый год? Потому что должно пережить по очереди смену всех сезонов, в течение которых повсеместно и нежданно вас будут поражать горестные воспоминания?

А когда траур закончится, я приму то, чему так упорно сопротивляюсь: Джейн осталась в прошлом. Пока длился ноябрь, пока не наступила зима, казалось, что Дженни где-то рядом. Но теперь наши пути начали расходиться. Нас будет разделять пропасть дней. Но я не хочу этого! Отдайте мне Джейн!.. Если бы я мог остановить все часы в королевстве, остановить время…

Мне говорят: «Вы должны смириться с волей Господа». Если я смирюсь, то действительно потеряю ее.

Вчера я зашел в ее будуар — там все осталось как при ней (я не позволил убрать ни единой вещицы; слуги лишь стирали пыль, непрошеной гостьей проникавшую везде после ее смерти). И мне открылась тоска, которую испытала бы Дженни, если бы знала, что никогда сюда не вернется. Неужели в этом и заключается сущность смерти? В безвозвратном уходе из мира? (И в тайне смертного часа?) Неужели все действительно так просто?

Я видел ее вчера. Нет, то был не сон, я совершенно уверен. Я даже не мечтал о встрече (о чем грезил постоянно). И вдруг… Джейн прошла в ворота на Лондонском мосту. Это был настоящий подарок для меня. Я вымолил мгновение у небытия. Я не смог поговорить с ней, не смог задать терзавшие меня вопросы. Но она явилась передо мной. И выглядела… счастливой. Это показалось мне ужасной изменой, разве могла она быть счастлива?..

Моя вера подобна тепличному растению. Она не выдерживает зимних морозов. До сих пор я не ведал истинной природы Бога. Он не являет нам Свое милосердие, Он жесток и суров. И никто не может предсказать Его деяния ни посредством молитвы, ни достижением высшего знания или прозрения…

Я попал в плен этих мыслей, их вереницы опутали меня, словно цепями, приковав к пыточному столбу в подземелье донжона. Я чувствовал себя закованным в кандалы, оцепенелым узником, вокруг которого кишат полчища крыс — воспоминания, желания и утраты, которые беспрепятственно и своевольно терзают и ослабляют меня.

Но вот однажды ночью произошла удивительная перемена. Я проснулся февральским утром — спустя почти три месяца после смерти Джейн, — полный сил и дикого раздражения. Глянув на висевшее на дальней стене распятие, я испытал презрение к Христу. Я мог бы убить Его, если бы Он уже не был мертв.

С пренебрежением я окинул взглядом черные завесы на стенах.

«Ты думаешь, что я буду рыдать и тосковать? Нет! Никогда больше Ты не дождешься такого удовольствия, не получишь от меня столь щедрого жертвенного дара!»

Так я обращался к Богу. Я презирал Его и самого себя за все мои униженные слезы и мольбы к Нему. Как Он, должно быть, наслаждался ими! Как смеялся над моими молитвами, когда я просил Его сохранить жизнь Джейн; с каким удовольствием, должно быть, созерцал Он мои страдания, усугубляемые стократ этими отвратительными черными тряпками. Бог лишил меня Джейн, и теперь я лишу Его своей веры.

«Я буду служить другому господину», — мысленно пригрозил я Ему. Судя по легендам, этого могло быть достаточно, чтобы вызвать силы преисподней. В то же мгновение князь тьмы (или один из его демонов) мог явиться передо мной с готовым договором. В нем могли быть указаны особые условия: столько-то дней и столько-то лет в обмен на одну (единственную) бессмертную душу Верховного и Могущественного суверена Генриха VIII, короля Англии, правителя Уэльса и Франции, что удостоверяется ниже самоличной подписью…

Но никто не явился. Не повеяло дымком, не пахнуло серой. Это разозлило меня еще больше.

«Так вы оба равно ненадежны, — мысленно выдавил я, зло усмехнувшись. — По крайней мере, ты, дьявол, мог бы удостоить меня хоть кивком. Я-то всегда устраивал пышные приемы иностранным правителям. А ты вот адски прижимист».

Тогда я не стану служить никому, кроме самого себя. Я буду наносить сокрушительные удары недругам, потворствовать любым страстям и прихотям, какие взбредут в мою буйную голову. Мне захотелось разрушить, уничтожить всю окружавшую меня гнилостную мерзость. Если не осталось благости в этом мире, то нечисти в нем хватало с избытком, и я потрачу на борьбу с ней все свои силы. Не во имя Господа — этого предателя, этого убийцы, — но во имя самого себя: короля Генриха VIII.

XVII

Я распорядился покончить с трауром, в который двор был погружен по моему повелению даже в рождественские праздники. (Может, это огорчит Господа? Вот и хорошо!)

Мы с Кромвелем возобновили совещания. Многое шло своим чередом: епископы завершили свое толкование «Десяти статей веры» для установления христианского спокойствия и изложили их в труде, названном «Епископской книгой». Она предназначалась для разрешения мирских вопросов и ждала лишь моего одобрения. Много больших монастырей сдали свои позиции: Уолли, Жерво, Киркстед, Льюис. Богатые трофеи. Я радовался их крушению. Мне хотелось слышать скрежет выворачиваемых из стен камней, глядеть, как падают на землю и разлетаются на тысячи разноцветных осколков витражи. С удовольствием посмотрел бы, как «чудотворные» статуи с тайными пружинами и сосудами «для слез» обугливаются на кострах, которые сложены из разломанных монастырских клиросов и великолепных священных облачений!

Вдобавок моя персона стала пользоваться особой популярностью среди влиятельных родов Континента. Очевидно, во мне снова видели желанного, а главное — богатого жениха. Кромвель умолял меня «ознакомиться с предложениями и, выбрав невесту по сердцу, изложить свои условия».

Я вовсе не собирался жениться. Но для развлечения мог взглянуть на портреты претенденток.

— Я не могу дать согласие на брак, не имея представления о женщине, которую мне прочат в супруги. Этот вопрос слишком важен для меня, — пояснил я.

Пришлось отправить в Европу Ганса Гольбейна, художника, который рисовал Мора и вполне сносно изобразил Джейн, с поручением написать портреты Кристины Датской и Анны Лотарингской. Его труд, понятное дело, мог затянуться на долгие месяцы.

В это время я занялся устройством пиров и празднеств. Мои аппетиты разыгрались с новой силой. Раньше меня волновал мой внешний вид. По молодости я стремился произвести впечатление, считая, что король Англии должен выглядеть лучше французского монарха. Кроме того, я следил за собой, чтобы жена — Екатерина, потом Анна, затем Джейн — находила меня желанным и красивым. Больше у меня не было причин ограничивать себя, отказываться от лакомств. Что же еще мне оставалось?

При подаче рыбных блюд я теперь не воздерживался от угря (исключительно жирная тварь). А когда наступал черед мясной перемены, не брезговал ни говядиной, ни барашком. За каждой трапезой я опустошал графины вина, и оно затуманивало мой мозг, даруя своеобразное наслаждение. Я в изобилии поглощал десерты, и даже после полудня в мои покои доставляли заказанные сладости. У меня не осталось иных удовольствий, кроме еды. Я уже не мог наслаждаться верховой ездой и охотой; меня перестали интересовать женщины и связанные с ними развлечения: балы, праздничные представления, музыкальные вечера. Радовали только пиры — чудесное, необузданное поглощение любимых яств.

Уилл:

Теперь я понимаю… Генрих решил уподобиться Нерону, он вел себя как безжалостный и сумасбродный тиран, что (к несчастью) сильно подорвало его репутацию. (Как несправедливо, что неистовство полутора лет перечеркнуло благонравие без малого четырех десятилетий правления!) Он изрядно располнел. Один из очевидцев писал о нем: «Неумеренность в еде и питье на удивление быстро довела короля до того, что в его камзол запросто могли бы влезть три самых жирных толстяка королевства».

Красивые черты его лица растянулись и заплыли, глаза превратились в изюминки, глубоко воткнутые в багровую тестообразную массу, а крепкая шея скрылась под жировыми складками тройного подбородка.

Гарри изменился до неузнаваемости, его манеры огрубели: за столом он громко рыгал, хватал еду руками, бросал кости через плечо и откровенно зевал, если ему становилось скучно; оскорблял послов и советников, преждевременно покидая приемы и аудиенции; отпускал непристойные и скабрезные шутки; глумился — что совсем уж на него не похоже! — над святынями. Для начала он швырнул в камин свое распятие, а вслед за этим предал огню статую Мадонны, но прежде сорвал священное облачение и плюнул на нее.

После подписания Карлом и Франциском десятилетнего мирного договора Генрих отправил им издевательское и угрожающее письмо. Он назвал Франциска «трухлявой оболочкой изъеденного порчей плодового дерева», а Карла — «вырождающимся ханжой и отпрыском павиана» и заявил, что их «ничтожный союз, предпринятый под фальшивыми предлогами и ради абсурдных целей, способен породить лишь изъязвленный, уродливый и пустой плод с гниющими внутренностями, источающими зловонные испражнения».

Когда Павел III издал буллу, доведя до всеобщего сведения отлучение Генриха VIII от церкви, и призвал к священной войне против него (так предыдущие папы вдохновляли христиан на Крестовые походы против турок), Генрих грубо расхохотался (продолжая запихивать в себя попеременно жареных куропаток и вальдшнепов) и, размашисто вытирая рот, проворчал: «Если этот Иудин змей выползет из своего логова мужеложеских наслаждений, то обнаружит огромный сапог, да-да, увесистый кожаный сапог, готовый растоптать его и выдавить из пасти лживый язык, а из брюха — поганые кишки».

Засим последовала нарочито громкая, исполненная презрения отрыжка.

Ничто теперь не привлекало короля. Он забросил музыку (в отличие от Нерона он не играл на арфе, глядя на пылающие монастыри); отказался от состязаний и охотничьих забав; упрямо не посещал мессу, за исключением крайней необходимости. Он превратился в огромного слюнявого и злобного медведя.

Я старался по возможности избегать его общества, да и сам он редко призывал меня. Я был одним из тех развлечений, к которым Гарри потерял интерес.

Генрих VIII:

Издание «Епископской книги» против ожиданий не успокоило споры, а, наоборот, разожгло их. Поскольку она вышла не под моим именем, народ решил, что ее содержание не заслуживает доверия и следует ждать новых изменений в догматах веры. Реформаторы точно понимали, куда, по их надеждам, пристанет ковчег церкви Англии — к лютеранской «Горе Виттенберга». Традиционалисты осознали такую угрозу, и им лишь хотелось поскорее выплыть на сушу.

Несмотря на наши предосторожности, еретики пустили корни в Англии. Реформаторы не могли понять, что каноническое устройство английской церкви — дело внутреннее (точнее, мое!). Они проникали повсюду, стремясь совратить народ с пути истинного. Даже мерзкие анабаптисты нашли своих приверженцев. Я приказал им всем покинуть нашу страну. Но оставленные ими Библии и трактаты, посеянные ими идеи продолжали отравлять души моих подданных.

В то же время следовало пресечь происки папистов. И я объявил, что отныне под страхом смерти запрещаются любые паломничества и поклонения святыням. И приказал также изъять все «чудотворные» статуи и реликвии и доставить их на проверку в Лондон. Ежели у них и впрямь есть чудодейственная сила, то она проявится в любом месте.

Увы. «Святая кровь из Хейлса» оставалась засохшим комком (похожим на засахарившийся и подкрашенный шафраном мед) и так и не растеклась перед комиссией чудотворной жидкостью. «Живое» распятие из Хеллиса предали огню, обнаружив, что двигалось оно с помощью марионеточных веревок. Епископ Хью Латимер из Уорчестера сорвал образ святого Иеронима одной левой — хотя легенда гласила, что его «не могли сдвинуть с места восемь волов».

Обман, сплошной обман. Все фальшиво. Бог — величайший шарлатан, небесный обманщик.

Состоялись процессы для обличения анабаптистской скверны. Сгорел еретик Джон Ламберт, проникшийся вопиюще извращенными взглядами на священные таинства.

Между тем святоши, бросая мне вызов, переходили на сторону папистов. Пришлось казнить аббатов Рединга, Колчестера и самого ретивого среди них — настоятеля из Гластонбери. Согласно лживым претензиям, в Гластонбери находился Авалон короля Артура, кроме того, тамошние монахи хвалились «священным терновником», якобы выросшим из посоха Иосифа Аримафейского, который привез в Англию и Грааль. Они тешили людей дурацкими сказками! Легковерные глупцы торчали по ночам в канун Рождества перед этим кустом, ожидая, когда же он расцветет! Я возненавидел лжецов так же, как ненавидел тогда весь мир. Непокорных аббатов повесили в их собственных монастырях. Мои воины выкорчевали терновник и сожгли его дотла.

Я с удовольствием раздавал монастырские владения. Кромвелю я отписал приорат Святой Оситы, Лондеское аббатство и Грейфрайерс в Ярмуте. Сэр Энтони Браун получил обширные земли, принадлежавшие аббатству Чертси и обителям Мертона, Святой Марии Овери и Гилфорда. Эвешемский монастырь перешел к сэру Филипу Хоби, камергеру моих покоев, а аббатство Тьюксбери — к его напарнику, Эдварду Харману.

Столь отвратительные деяния приводили меня в дикий восторг. Однако, несмотря на все учиненные мною мерзости, ничто не могло уронить величие Господа. Я не мог осквернить ничего, что принадлежало только Ему.

* * *

Выполнив мое задание, с Континента вернулся Гольбейн с портретом Кристины Датской. Но еще до того, как я увидел его, Уилл сообщил мне о ее высказывании: «Если бы я имела две головы, то одну из них предоставила бы в распоряжение короля Англии».

Итак, ложь уже расцвела махровым цветом… Теперь мне приписывали убийство жен? Я не виновен в смерти Екатерины и Джейн. Для начала я обвинил ведьму, а потом уж и самого Господа — милосердного и любящего! Но разве сумеет понять это недоумок из обывателей, которого ноги ведут туда, куда катится его тележка? Гораздо легче обвинить короля Генриха в кровожадности.

А жестоким является как раз Бог.

И сотворил Он людей по своему образу и подобию.

Убийца, губящий ради забавы. Ты преуспел, о могущественный! Ты обрек на муки даже Твоего родного Сына. Как жалки людишки — они стремятся раздавить лишь своих врагов, сочиняют законы для оправдания казни отъявленных злодеев. Скоро ли достигнут «совершенной праведности» наши души и мы будем соответствовать Твоему замыслу? Скоро ли станем мы богоподобными?

Я стараюсь, Господи, я стараюсь.

Я испытывал влечение к пище. Голод и желание порадовать себя чем-нибудь лакомым — это разные понятия. Я заказывал по шесть сладких пирогов и, когда мне приносили по паре яблочных и клубничных, один сливовый и один малиновый, жадно поглощал их один за другим, смакуя разные вкусы. Я больше не находил удовольствия ни в чем, кроме чрезмерности… Именно излишества доставляли мне неисчерпаемое порочное наслаждение.

* * *

Пламя мятежа, полыхнувшее так жарко и зримо в «Благодатном паломничестве», вскоре затухло и сменилось тайным гибельным тлением. Я создал Северный совет во главе с епископом Тансталлом из Дарема. Никогда больше я не допущу самоуправства в северных графствах. Мне необходимо поближе познакомиться с подданными Северной Англии, так же как и им со мной.

Но оставались еще недовольные, которых не устраивало ровным счетом ничего. Семейство Поль во главе с престарелой Маргаритой Плантагенет (дочерью герцога Кларенса и прапраправнучкой Эдуарда III) и три отпрыска Белой розы — Генри, лорд Монтегю; Джеффри; несносный Реджинальд, изменник и папский прихвостень, — надеялись восстановить почти вымершую династию. Северяне сохраняли связи с домом Йорков и приятные воспоминания о Ричарде III. Белесые хилые бутоны йоркского стебля — Поль и Генри Куртене, маркиз Эксетер, — вынашивали планы бурного расцвета их династического куста, «если что-нибудь случится с королем»… если будет на то Божья воля.

Я могу пересказать по пунктам их предательские деяния. Но это скучно. Генри Куртене и его жена Элизабет поддержали вялый заговор Шапюи, предназначенный для спасения Екатерины и Марии. В Корнуолле Куртене собрал последователей, тайно желавших провозгласить его королем.

Лорд Монтегю с нетерпением ждал того дня, когда «больная нога прикончит короля и мы наконец от души повеселимся». (Какой шпион выдал ему мою тайну? Какой предатель выведал и разгласил ее?) Реджинальд Поль действовал согласно порученной ему Папой миссии, дабы помочь «паломникам» лишить меня трона. В сущности, Папа «вверил» ему Англию. В этих изменах сознался их братец, сэр Джеффри.

Еще одна печальная новость: Николас Карью, мой давний приятель, зная о планах изменников, утаил их от меня. Эдвард Невилл (спутник моих юношеских турниров, позже сопровождавший меня перед коронацией в Белую башню Тауэра) тоже хранил тайну заговорщиков.

Сбылось отцовское предсказание.

В день их казни я отправился в Вестминстерское аббатство к усыпальнице отца. Мне еще не приходилось заходить в бронзовый склеп, сооруженный под кружевным каменным сводом часовни, которую построили по заказу Генриха VII. Народ расхваливал ее красоту, но я прежде не испытывал желания почтить прах отца. Это явилось бы в некотором роде признанием его достижений. Но сегодня я понял, что готов к этому. Мне попросту некуда было больше пойти.

Внутри царил холод. Во дворе и то казалось теплее. Крыша местами протекала, а под окнами кое-где белели матовые островки толстого льда. Обширный неф выглядел пустынным. После отмены папистских заблуждений относительно чистилища прекратились заупокойные службы поминовения душ усопших. Не заходили сюда помолиться и монахи.

Я прошел через главный клирос, за которым теснились усыпальницы королевы Мод, Эдгиты, Генриха III, Генриха V — великого воина и праведного христианина — и его супруги Екатерины Валуа. Последняя всегда оставалась для меня лишь знаменитым именем, неким связующим звеном между Генрихом V и моим предком Оуэном Тюдором. Увидев ее мраморный гроб, я мысленно приветствовал ее, размышляя, не от нее ли передалась мне страсть и склонность к не слишком высокородным особам. Наверняка она поняла бы желания и предпочтения своего праправнука.

Придел моего отца отделялся от общего нефа лестничным маршем. Поднявшись по нему, вы как бы занимали более высокое положение в общественной иерархии. Передо мной предстало величественное каменное сооружение, описанное как «шедевр красоты христианского мира». Покрытая морозным налетом часовня напоминала в тот день корабельную рощу, подвергшуюся обстрелу ледяного града: изящно вытесанные стволы колонн и их раскинутые ветви-капители ощетинились иголками мерцающего и ломкого белого инея.

Генрих VII покоился за резной оградой, выкованной из железа и бронзы, напоминавшей миниатюрный собор. Дверца была заперта, но я захватил ключ. Отворив ее, я вступил в потаенный бронзово-золотой сад. И, оказавшись там, вдруг почувствовал, что попал в другой мир — приятное и надежное безвременье.

Огромный, вырезанный из черного мрамора саркофаг охраняли по углам золотые ангелы. На крышке лежало позолоченное изваяние короля с набожно сложенными руками, ноги опирались на фигурку льва. Рядом с ним захоронили и мою мать, ее также увековечили в молитвенной позе.

Останки моего отца находились внутри гроба. Но трудно было обращаться не к статуе, которой скульптор придал такое сходство с оригиналом, а к бренному праху, гниющему под гробовой крышкой. Неудивительно, что столь тяжело было искоренить поклонение идолам и истуканам.

Я обошел вокруг родительской усыпальницы. Внезапно мне пришло в голову: а ведь отец видит меня, чудовищно жирного, еле ковыляющего на больных ногах. В какую бесформенную развалину превратился его атлетически сложенный, высокомерный сын!

— Но теперь я король, отец, — озвучил я свои мысли. — И вероятно, я поступаю ныне согласно вашим желаниям.

Мне хотелось преклонить колени, но у подножия мраморного саркофага не было ступеньки, а каменный пол на вид казался холоднее векового льда. Поэтому я продолжал понуро стоять.

— Я уже никому не верю. Настал день казни бывших друзей. Они изменили своему королю. Больше никого не осталось. А ведь с Невиллом и Карью я развлекался после того, как навещал тебя во время болезни. И именно о них я думал, когда спорил с тобой.

С каждым словом из моего рта вылетало облачко пара.

— Мне совсем не так одиноко, как я боялся, — немного помолчав, признался я. — И одиночество служит оправданием всякого рода излишеств. Ты всегда понимал это! Почему же не объяснил мне? Если бы я понял тебя, то скорее смирился бы с неизбежностью.

Я взглянул на позолоченное лицо, такое безмятежное в своем неземном покое. Скульптор достиг своей цели. Надгробное изваяние давило своей триумфальной монументальностью.

— Сегодня умер последний из ваших врагов, — заверил я статую. — Белая роза удалена с корнем.

Тюдоры восторжествовали. Не осталось больше ни одного претендента на престол. И у меня есть законный наследник.

Мне досаждали телесные страдания. От долгого стояния ноги, как обычно, начали болеть. Необходимо дать им отдых. Отец поймет меня. Теперь у нас с ним сходные мысли.

VXIII

Страну охватило безумное мародерство, народ жаждал разрушений, и все под видом религиозного рвения. Поначалу люди дрожали от страха, когда при них жгли изъятые из местных святилищ реликвии. Потом такие костры уже вызывали восторженное ликование. Есть странная сокровенная радость в разгромах, насилии, убийствах… И вскоре в захвате и осквернении реликвий простолюдины превзошли королевских уполномоченных.

Горожане кентского Мейдстона захватили древнее распятие аббатства Боксли и осквернили его на рыночной площади; а в Кирксталлской обители сожгли пояс святого Бернара, будто бы помогавший роженицам, и разорвали апостольник святого Этельреда, суливший исцеление больного горла.

Так поступали с малоизвестными реликвиями в местных храмах. Но простой народ дальше этого не шел, а мне хотелось более значительных свержений. Я решил устроить грандиозные представления, полностью уничтожив три древнейших центра паломничества Англии с самыми почитаемыми в стране святынями: даремскую раку с мощами святого Катберта, место поклонения Уолсингемской Богоматери и, наконец, неприкосновенную (и полную драгоценностей) гробницу святого Томаса Бекета в Кентербери.

Святой? Тот мученик приобщился к святости так же, как Томас Мор или епископ Фишер! Все они были всего лишь гнусными предателями и мятежниками, изменившими своему королю! И в свое время Бекет победил только потому, что Папе удалось запугать слабого Генриха II.

Времена торжества Бекета миновали. Но остался весьма основательный повод для его обвинения… и давность времени тут не играет роли. Ведь любого можно привлечь к суду за ранее совершенное преступление… Бекет должен поплатиться за измену.

— Святилище Бекета разрушить до основания, — приказал я исполнителям, в числе которых были самые искусные и честные мастера. — Золото погрузите на крепкие телеги. Драгоценности опишите, разберите по сортам и сложите для перевозки в кованые сундуки. Но, сорвав позолоту с внутреннего гроба, больше ничего не трогайте… Ах нет, надо еще открепить крышку, только не вздумайте сами открывать мощи…

Больше я не собирался ничего им объяснять.

После их отъезда в Кентербери я занялся составлением необычных приглашений для моих тайных советников и высокопоставленных членов конвокации.

* * *

Мы стояли на полу, затейливо выложенном разноцветным мрамором в древнеримском стиле opus alexandrinum — александрийской мозаики, вокруг гробницы Бекета за главным алтарем Кентерберийского собора. Я пригласил туда в общей сложности около сорока человек — начиная с архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера и всех его епископов и заканчивая моим заместителем по духовным делам Кромвелем и подчиненными ему советниками.

В сводчатой нише розового мрамора стояла железная рака, в которой хранились «священные» мощи Томаса Бекета. Расписную деревянную крышку уже открепили.

Место паломничества опустело. Убрали золотой сетчатый балдахин, раньше провисавший под тяжестью подношений — брошей, перстней и прочих драгоценностей. Золотые покрытия уже увезли на двадцати шести поскрипывающих под их тяжестью телегах. На моем пальце и сейчас посверкивает практически французская регалия — Regale de France — рубин, который Людовик VII привез в дар святому, когда просил его исцелить больного ребенка. Мне сделали прекрасный перстень из того самоцвета, окруженного сапфирами, бриллиантами и изумрудами, которые тоже извлекли из балдахина над гробницей. Я назвал его Бекетовым кольцом.

— Мои уважаемые тайные и духовные советники, — кротким тоном произнес я.

Мой голос четко звучал в этом храмовом приделе. Пустота способствует распространению звука.

— Мы собрались здесь для того, чтобы осудить проклятого изменника. Принимая во внимание хрупкое состояние подсудимого, коего вряд ли удастся в целости и сохранности довезти до Лондона, судебное заседание мы проведем прямо здесь.

Я окинул взглядом избранных судей. В лице Кромвеля не дрогнула ни одна черта. Остальные выглядели испуганными, изумленными и встревоженными.

— Вы можете вызвать подсудимого, — сказал я, кивнув парламентскому приставу.

— Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, вы приглашаетесь в суд.

Я подал знак, и четыре королевских гвардейца подошли к гробу и сняли деревянную крышку. Все онемели.

Я должен показать им пример. Приблизившись к темной полости железной раки, я заглянул внутрь.

Нельзя сказать, что я не испытывал беспокойства. Я не знал, что мне сейчас предстоит увидеть и что может со мной случиться…

Ничего не произошло, хотя в сумраке содержимое гроба различить было трудно. Я приказал принести свечу и сунул ее в раку.

Распавшийся скелет покрывало истлевшее церковное облачение. Митра отпала, обнажив череп с узкой трещиной. На дне лежал дюймовый слой пыли и грязи. «Интересно, как же они попали внутрь запечатанного гроба?» — невольно подумал я.

— Вы можете взглянуть на обвиняемого, — произнес я, приглашая советников.

Они гуськом потянулись к саркофагу, по очереди заглядывая в освещенную свечой полость, затем в том же порядке вернулись на свои места.

Когда все замерли в ожидании, я продолжил:

— Подсудимый Томас Бекет должен ответить за следующие провинности. — Я развернул исписанный пергамент. — Во-первых, за неповиновение суверену и за унижение короля Генриха II Английского и Анжуйского. А во-вторых, за то, что преступно выдавал себя за святого.

Я обратился к Кромвелю:

— Огласите нам свидетельства короны против подсудимого.

О, как же я наслаждался этим действом! Меня восхищали истории с известным концом, в которых рассказывалось о наказании неблагодарных предателей. Подавление врагов… Древние израильтяне познали вкус этого высшего наслаждения, прославив его в псалмах. Врагов у царя Давида, видимо, хватало с избытком, и он не считал зазорным просить Господа уничтожить их.

— Занимающий скромное положение Бекет, завоевав доверие и дружбу короля Англии, корыстно использовал их для достижения власти, — начал читать Кромвель. — Не удовлетворившись оказанной ему милостью и завязав знакомства в высшем обществе, он задумал получить должность канцлера и достиг успеха, после чего возжаждал сана архиепископа и добился его. Он возжелал неограниченной власти церкви и, осуществив все свои корыстные желания, счел, что король ему больше не нужен. Начав враждебные действия против монарха, он нарушал изданные им законы, препятствовал исполнению его указов и завел дела с его заклятым врагом, королем Франции.

После обсуждения вышеупомянутых обвинений я обратился к советникам с правомерным вопросом:

Виновен ли подсудимый в злонамеренном использовании расположения короля для осуществления собственных суетных целей?

— Виновен, — приглушенно ответил нестройный хор голосов.

— Виновен ли подсудимый в том, что корыстно выдавал себя за святого?

— Виновен.

— Виновен ли он в вопиющей неблагодарности по отношению к своему суверену?

— Виновен!

Воодушевление заметно усилилось.

— Итак, подсудимый Томас Бекет, мы сочли вас виновным по всем выдвинутым пунктам. Вы являетесь заблудшим изменником перед лицом вашего суверена, помазанника Божьего. Вашу кончину несправедливо объявили мученической смертью, а самого вас епископ Римский канонизировал как святого на основании того, что вы бросили вызов своему королю, узурпировали его власть и стали высшим представителем церковного беззакония. Ничто не свидетельствует о святости вашей жизни и деяний, более того, они подтверждают, что вы были мятежником, посягнувшим на божественную власть короля.

Я глубоко вдохнул разреженный воздух опустошенного храма и продолжил:

— Приговор по данному делу будет таков: отныне за вами сохраняется лишь сан епископа Бекета, и все упоминания вашего имени будут вычеркнуты из молитвенников, святцев и прочих церковных книг.

Засим мы приговариваем вас к сожжению как изменника, и прах ваш будет развеян.

По моему знаку беспрекословно подчиняющиеся мне гвардейцы подошли к гробу и, склонившись над ним, начали заворачивать останки в полуистлевшее архиепископское облачение. На наших глазах они перенесли объемистый бугристый тюк, из которого высовывался край митры, в новый деревянный сундук и бодро направились с ним к выходу из храма.

Внезапно всех нас охватило тягостное чувство. Менее неприятно было видеть бренные останки Бекета. Сапоги гвардейцев, маршировавших со своей жутковатой ношей по длинному нефу, выбивали на плитах пола гулкую четкую дробь.

— Как я уже говорил, у нас имеется двадцать шесть возов золотых украшений, прикрывавших мерзостное вместилище костей преступного Бекета. Я полагаю, что восьмая часть драгоценностей принадлежит всем вам, ибо вы помогли свершиться правосудию в крайне важном государственном деле, — в порыве щедрости заявил я.

После чего присутствующие получили разрешение удалиться. Известие о неожиданно свалившемся на них богатстве не прибавило им жизнерадостности, они уходили, понуро опустив головы, и их согбенные фигуры вскоре растаяли во мраке собора.

Со мной остался один Кромвель, стоявший за опустошенным саркофагом. Мерзкий душок таинственной и запертой на века смерти бил в нос.

— Как же смердят старые кости, — наконец сказал я, неодобрительно покачав головой. — Я мог бы ожидать такого зловония от разлагающегося трупа или раскисшего утопленника. Но здесь все чисто и сухо. Хорошо, что дело Бекета закончено.

И я весело взмахнул рукой. Тишина. Я мысленно взмолился: «Не молчи же, Крам. Скажи что-нибудь, прогони странное наваждение… странное трепетное чувство, которого я не испытывал с тех самых пор… коих уже и сам не помню…»

— Ваша милость, с этим пора кончать, — рассудительно заметил Кромвель.

Пламя свечи освещало лишь часть его лица, но мне не нужно было видеть его. Слова советника прозвучали доходчиво и ясно. Они выражали то, что я уже и сам понял.

— Я понимаю, этот политический жест был сделан ради того, чтобы внести легкое разнообразие в череду скучных процедур разрушения и учета вульгарных папистских святилищ, — продолжил он, предложив самое лестное толкование для сегодняшнего представления. — Но боюсь, вас осудит народ, а недруги не преминут разжечь новый мятежный костер. Знаете ли вы, ваша милость, что многие уже засомневались в вашем здравомыслии? Последние действия играют на руку вашим заклятым врагам. Вы… становитесь изменником короны. Ибо закон определяет измену как «оказание помощи и поддержки противникам» — что вы и делаете, забывая о подобающем вам самообладании, проявляя откровенную жестокость и допуская злорадные толкования ваших поступков. Простите меня, ваша милость, но… — Он вдруг запнулся, испугавшись смелости собственных слов.

— Ничего не бойтесь, Крам, — сказал я. — С этим покончено. Все будет в порядке.

Ему и в голову не могло прийти, что все это кончится просто потому, что мне надоело бунтовать, что я устал от своих мальчишеских нападок на Бога, а Он — претерпевший, казалось бы, тяжкие унижения — не придавал моим выходкам ни малейшего значения. Безусловно, Его ответное произволение мог заметить только я сам.

XIX

Что принес мне последний год, исполненный бездумной ярости и мучительного неистовства? Я набрался мужества, чтобы трезво обдумать и оценить его результаты. Несомненно, я стал богаче за счет захвата и разорения монастырских владений и святилищ. Церковные драгоценности, храмовая утварь, манускрипты и облачения теперь украшали мои дворцы. Я получил поддержку тех, кому продал или сдал в аренду аббатские земли, убедившись в том, что эти люди преследуют свои интересы и менее всего желают возврата папской власти. Владения и деньги — лучшее средство воздействия на политические симпатии человека.

В каком-то смысле я отрезал себя от мира. За компанию с Иовом я мог посетовать: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне»[8]. Папа призывал к войне против меня, и — подумать только! — свершилось чудо. Франциск и Карл нашли общий язык, подписав мирный договор, а их союз не предвещал мне ничего хорошего.

Мое ликование при уничтожении символов и реликвий папства, мое разрешение свободного изложения (и толкования) «Десяти статей веры для установления христианского спокойствия» привели к укреплению позиций английских протестантов, которые готовились подорвать основы моей церкви.

Исполненный жалости к самому себе, я потворствовал собственным слабостям, и в результате разгульного обжорства и пьяных оргий растолстел до неузнаваемости. Я страдал от ожирения не только физически — невыносимо было видеть себя в зеркале.

Таким образом, я приумножил свои сложности и страдания. Мои деяния ничего не решили, разве что породили новые неприятности.

* * *

Несколько месяцев прошло в вялом безделье. Из осторожности я лишь изредка покидал свои покои, да и то ненадолго. Я не издал новых законов, не делал заявлений. Вернувшись к былым привычкам, я стал воздержан в еде, как отшельник, но с ужасом обнаружил, что мои жировые отложения настолько окрепли, что не желают таять.

Со стороны иностранных держав нам угрожала опасность, и я решил пустить монастырские средства на строительство укреплений по всему южному побережью, от Сандауна на востоке до Пенденниса на западе. Для этого я пригласил из Богемии инженера Стефана фон Гашенперга, обязав его возвести крепости по новым законам фортификации, дабы выгодно использовать преимущества артиллерии. Это могло разочаровать тех, кто надеялся, что деньги монахов пойдут на новые богадельни, колледжи и школы. Я и сам расстроился. Однако разве можно думать о просветительских и благотворительных учреждениях, когда в страну готовы вторгнуться завоеватели? Я решил остановить растущее влияние протестантизма, отменив «Десять статей». Их заменит консервативный акт, устанавливающий исконные основы веры.

Парламент должным образом принял закон с новыми «Шестью статьями». Он утверждал в подданных веру в пресуществление Святых Даров во время мессы, уточняя, что можно причаститься одним лишь вкушением хлеба, разрешал проводить личные богослужения, говорил о необходимости исповеди, о безбрачии духовенства и сохранении монашеских обетов. Сожжение грозило тому, кто отвергал первую статью, и смертная казнь — за двойное нарушение любой из пяти других. Сознавая, что исполнение нового акта может встретить крайнее сопротивление, я обязал полномочные власти внедрять его со всей строгостью. Благодаря чему в народе этот закон получил саркастическое прозвище «Кнут о шести ремнях».

Несмотря на отсутствие интереса с моей стороны, Кромвель с неизменным упорством подыскивал мне на Континенте невесту. Я не мешал ему, зная, что эти поиски развлекают его, мне хотелось порадовать Крама. В прошлом году нашлось несколько сомнительных кандидаток в Дании (я уже упоминал об острой на язык герцогине Кристине); во Франции (там тосковали три дочери герцога де Гиза — Мария, Луиза и Рене; две кузины Франциска — Мария де Вандом и Анна Лотарингская; а кроме того, его родная сестра) и в Португалии (инфанта).

Все они казались одинаково неинтересными — по крайней мере, для меня, — хотя всерьез озабоченный Кромвель наверняка считал их подходящими невестами. Старательность Кромвеля обеспечила Гансу Гольбейну постоянные заказы. Он путешествовал по дворам европейских монархов, делал портреты, но… Я имел скорее отвращение к новому браку, чем желание вступить в него. Увы, приходится признать, что я утратил привлекательность в глазах женщин.

Сам факт того, что меня посещали и тревожили подобные мысли, свидетельствовал о начале перемен, о некотором внутреннем оживлении…

Между тем я маниакально заботился о здоровье маленького Эдуарда. Дабы он не подхватил какую-нибудь заразу при дворе, я отправил его в Хаверинг — чистый пригородный манор. О принце заботился строго ограниченный штат верных слуг, а его игрушки, одежду вкупе с комнатными драпировками и столовой посудой ежедневно чистили, мыли и проветривали. Я вел уединенную жизнь и редко видел сына, но меня вполне успокаивало сознание того, что он благополучно подрастает в безопасном месте. Мне рассказывали, что ему достались лучистые глаза его матери. Да, глаза моей Джейн сияли, как индийские сапфиры. Моя Джейн…

* * *

Облицованные гранитом крепости вырастали на побережье, словно грибы после дождя, причем весьма своевременно. Враждебные выпады Франциска и Карла день ото дня усиливались, да и Папа не оставлял их в покое, подгоняя, словно охотник своих гончих.

Ранней весной 1539 года я выехал в Сандгейт, что в окрестностях Дувра, чтобы проверить состояние новых фортификаций. Несмотря на сырость, морской воздух оказал на меня живительное воздействие, и я впервые за последние полтора года почувствовал радостное возбуждение, увидев вокруг мощной трехсторонней крепости наполовину отстроенные полукруглые бастионы из кентского песчаника. Зубцы на их стенах придавали им сходство с гигантскими колесами. Новая конструкция была лишена выступающих углов, ведь известно, что они наиболее уязвимы для пушечных снарядов.

Такая твердыня произведет достойное впечатление на Франциска и Карла. Им никогда не удастся прорваться в мои владения, пока я буду жив. Мы возведем множество оборонительных сооружений, даже если это разорит меня и всю Англию. Все деньги до последнего фартинга будут потрачены на защиту королевства от врагов.

* * *

Кромвель бродил по парапетам. Походка у него была медвежья. В отличие от фигуры — в последнее время он еще больше отощал (а вот Уолси, напротив, с годами превратился в шар). На фоне пасмурного неба Крам казался черным столпом. Заметив, что я смотрю на него, он взмахнул рукой.

Правда, меня волновал не Кромвель, а французы. У самой дальней, едва не ныряющей в море части крепостной стены, где вскоре выстроятся грозные пушки, я глянул на холодный, плещущий внизу Канал. Его прирученные волны почтительно целовали английский берег. За водной преградой лежала Франция, ее можно было различить в ясные погожие дни.

Приглушенный плеск волн успокоил мои страхи. Он словно завораживал меня, убеждая: «Все будет хорошо, хорошо, хорошо». Коварные воды. Воды, испорченные коварством французов.

Развернувшись, я посмотрел в другую сторону. Округлые фортификации приглушенно-серого оттенка почти сливались с зеленовато-серыми травами холмистого берега. У войны было немало общего со слоном: оба они серые, изрытые морщинами и громоздкие. И дорогостоящие в плане прокорма и содержания.

Кромвель исчез из вида. Он спустился с бастионов и наверняка занялся обследованием внутренних арсенальных помещений. Там же разместятся защитники крепости. Крам обязательно обнаружит недоделки, если они есть, и добьется требуемой надежности.

Я вновь обратил взор на расстилавшееся передо мной холодное серо-зеленое море. Я ни о чем не думал — слишком устал от мыслей. Они давно уже были безрадостными… За спиной раздался голос:

— Ваше величество.

— Ах, Крам, — вымолвил я.

— Арсеналы просто великолепны! — доложил он. — Даже не замечаешь, что попал под землю. Побеленные стены и строгие конструкции выглядят изысканно и внушают чувство уверенности. А как просторно! Отказ от тесных клетушек в пользу больших залов не только имеет практическую выгоду, но избавляет от противных сравнений с тюремной камерой. Ваш фон Гашенперг поистине гениален!

Незнакомый с военной тактикой Крам понимал, однако, нужды простых солдат — возможно, потому, что сам по молодости служил наемником в Италии, — и его замечания показались мне весьма ценными.

— Я рад, что вам понравилось.

Мы постояли рядом, глядя в сторону Франции. Я знал, что нам придется обсудить одно деликатное дельце. Но не спешил начинать разговор.

— Мои переговоры с французами относительно вашей невесты потерпели неудачу, — наконец признался он, сцепив руки за спиной и продолжая смотреть в морскую даль.

— И почему же? — Я также не сводил глаз с незримых берегов Франции.

— Возникли известные… сложности с тремя дочерьми герцога де Гиза, — пояснил он. — Старшая, Мария…

Я вдруг вспомнил, что она была вдовой герцога де Лонгвиля. Тот глупый старый герцог побывал в нашем плену и сыграл роль доверенного представителя Людовика в консумации его брака с моей сестрой Марией… Неужели вдовушка до сих пор жива?

— Она еще молода и даже считается привлекательной, несмотря на объемистые формы, — сказал Крам, отвечая на мой незаданный вопрос.

Объемистые? Я сам стал «весьма обширным».

— Ну, поскольку и сам я имею формы… — начал я.

— Но она, похоже, уже обручена с королем Шотландии, — прервал меня Кромвель.

С Яковом V, сыном моей сестры Маргариты. Сколько же ему сейчас лет, если Якова IV убили в 1513 году в битве при Флоддене… Двадцать семь? Проклятые скотты! Почти тридцать лет мы ничего не слышали о них и ошибочно приняли их спокойствие за смирение.

— Но ее сестры, Луиза и Рене, говорят, красавицы. Я послал туда Гольбейна, заказав ему их портреты. К сожалению, Рене, самая красивая из трех, судя по слухам, излишне набожна и намерена удалиться в монастырь.

Вот и славно. Вероятно, я буду избавлен от сестер де Гиз.

— У Франциска есть две кузины, Мария де Вандом и Анна Лотарингская, которых он сам предложил вниманию вашего величества. Гольбейн рисует сестер де Гиз во Франции и согласился заодно сделать набросок и с Анны Лотарингской.

Смехотворная идея.

— А как вообще выглядят эти кузины Валуа? Может, легче довезти их до Кале и позволить лейтенанту Лайлу оценить весь наличный состав французских невест?

— Увы, в таком деле никому верить нельзя. — Он развел руками. — А что касается португальской инфанты, то с ней ничего нельзя решить без согласия Карла.

— Сколько мороки, и ради чего?

Внезапно сватовство перестало казаться мне безобидной забавой. Это дело серьезное, порой унизительное. Слишком много становилось заинтересованных лиц.

— Возможно, ради очередного наследника, — робко заметил Кромвель. — Хвала Господу, у вас уже есть сын, чудесный, здоровый мальчик, — поспешно добавил он. — Но как мудрому и рассудительному суверену, вам не помешало бы обзавестись и другими законными сыновьями… не только ради самого Эдуарда, но и ради вашего собственного успокоения. Тяжела доля единственного наследника. А Господь уже подтвердил, что ведет нас неисповедимыми и зачастую жестокими путями.

Никто не знал этого лучше меня — и бенефициария[9], и плакальщика от непредсказуемых даров Его.

Я одобрительно хмыкнул. Разве я против выводка принцев? Просто их появление зависело от женщин. А от этого племени можно ждать чего угодно, любых подвохов и несчастий.

— Честно говоря, я уверен, — зашептал Кромвель над моим ухом, — что в мутных водах Империи и Франции вам не выловить ничего хорошего. Карл и Франциск теперь враждуют с нами, и им выгодно, чтобы вы оставались невенчанным холостяком. Поэтому они будут соблазнять вас невестами, брак с которыми попросту невозможен. Нет, ваша милость. Вам надо перехитрить их и найти кандидатуру среди подлинных союзников… подобно тому, как Авраам не пожелал искать жену Исааку среди дочерей хананейских.

Когда он успел поднатореть в знании Старого Завета? Такую подробность могли помнить лишь ученые или… еретики.

— Вот, к примеру, у герцога Клеве, такого же, как вы, католика, отринувшего папскую власть, есть две дочери. Говорят, обе хороши. Возможно, нам лучше закинуть удочки туда?

— Что еще за Клеве?

Вероятно, какое-то захолустное мелкое герцогство.

— Небольшое владение, ваша милость, но стратегически важное. Оно расположено в верховьях Рейна. Там эта великая река раскидывает свои рукава по равнинам, которые переходят в Нидерланды. Это опасная заноза в императорском боку, — злорадно заметил он. — Старый герцог лихим приемом увел герцогство Гельдерн прямо у Карла из-под носа. Он весьма вздорный и независимый правитель. А дочери его могут оказаться красотками.

Красотки… Рейнская сирена, Лорелея? Признаюсь, у меня разыгралось воображение. Вдруг судьба подкинет мне подарок, без всяких жестоких напоминаний о прошлом? Должно быть, я готов к решительным переменам. Если найдется женщина, которая заставить меня забыть испанку Екатерину, помешанную на Франции Анну и милую англичанку Джейн…

— Что ж, — произнес я, решив занять выжидательную позицию, — попробуйте навести там справки. А Гольбейн, когда освободится, сможет сделать нам их портреты.

Кромвель кивнул с задумчивым видом.

— И попросите наших послов в Нидерландах навестить их герцогский двор, — добавил я. — Пусть они опишут нам дочерей Клеве.

«Дочери Клеве…» Это пробуждало старые поэтические воспоминания.

* * *

От моих послов поступали противоречивые сообщения.

Кристофер Маунт, коему поручили провести переговоры о возможном союзе с герцогом Клевским, написал Кромвелю, и тот передал мне следующее:

Упомянутый Кристофер тотчас стал упорно добиваться того, чтобы нам немедленно прислали портрет. На что герцог ответил, что он найдет оказию и пошлет его, но пока придворный художник Лукас, к сожалению, приболел и не выходит из дома. Все нахваливают красоту интересующей вас дамы и считают, что ее личные качества несравненно выше, чем у всех прочих родовитых девиц. Кто-то из воздыхателей недавно заявил, что она превосходит герцогиню Саксонскую, как золотое солнце — серебристую луну. Все хвалят ее добродетели, честность и скромность, каковые ясно проявляются в безмятежности ее наружности и манер.

Другой посол, Хаттон, написал следующее:

У герцога Клевского действительно есть дочь, но я не слышал, чтобы кто-то расхваливал ее характер или красоту.

Потом в Англию доставили набросок Гольбейна, где была изображена привлекательная женщина. Ее красивое лицо дышало кротостью, как у моей Джейн, однако разряжена она была, будто царица вавилонская.

Мой главный уполномоченный в этом брачном деле, Николас Уоттон, вообще не прислал отчетов о пребывании при дворе герцога Клевского.

* * *

В то время обострилась ситуация между Англией и католическими государствами. Франциск и Карл отозвали своих послов, и, судя по донесениям, французский флот начал скапливаться в Булони. Франциск приказал построить еще семь военных кораблей, явно намереваясь атаковать наши берега. Старый герцог Клевский умер, и его место занял сын, который слыл таким же противником Империи, как и его отец, — и слава богу. Его крайне заинтересовал союз с Англией, кроме того, он поддерживал Шмалькальденский союз, некую антипапскую и антиимперскую лигу северо-германских земель.

Кромвель, который в юности жил в Нидерландах (он служил клерком у английского купца, искателя приключений), продолжал уверять меня, что благородство и добродетели расцветают не только в древних королевствах Иберии, Галлии и папского Рима, но и в северных герцогствах и княжествах.

— Вам нечего опасаться, — заявил он. — В будущем, полагаю, Англия найдет настоящих союзников именно в Северной Европе. Более того, если Франция и Испания тупо преданы папству, то просвещенные монархи готовы смело сделать новый выбор. Разве не лучше безоговорочно принять будущее? Стоит ли, подобно Лотовой жене, оглядываться назад?

Опять ссылки на Старый Завет. Не многовато ли библейских аллюзий для передового Крама…

— Да, оглядываться бесполезно, — согласился я.

Мир Уолси принадлежал прошлому со всеми его отклонениями и допущениями, альянсами и приверженностью старой вере.

— Что ж, поторопите Уоттона. Я не могу ничего решить, пока не получу его донесение.

XX

В августе Кромвель доложил, что получил известие от Николаса Уоттона относительно Анны Клевской и оно «благоприятно для нас».

— Но что именно он сообщил вам? — надавил я на него.

— Она умна, благонадежна и склонна к браку, — пояснил Кромвель.

— К тому же красива, — добавил я.

В этом меня убедил портрет Гольбейна. Умна — я нуждался в умной. И благонадежность не менее важна.

— Вот именно, еще и хороша собой!

— А не слишком ли она благоволит к протестантам? Мне не нужны тут сторонники Лютера!

— Нет, на сей счет взгляды ее семейства совпадают с вашими. Редкая удача в наши смутные времена — найти союзников, равно признающих опасность и папства, и ереси.

— А брат согласен отпустить ее в Англию?

— Согласен и готов подписать брачный договор.

Вот так все и сложилось. Мне вновь предстояло жениться. Несмотря на многозначительные препятствия как политического, так и личного характера, я подумал, что нашлась подходящая невеста. И кроме того, в союзе с рейнской красавицей было нечто романтическое… Семейное предание Клеве гласило: в стародавние времена волшебный рыцарь прибыл по Рейну на лодке, влекомой двумя белыми лебедями (геральдический символ чистоты и невинности), тайно встретился с дочерью герцога Клевского и стал отцом ее ребенка. Вот кто был предком моей Лебединой Принцессы…

— Тогда пошлите в помощь Уоттону Уильяма Питри и поручите им как положено подписать и засвидетельствовать договор, — наконец сдался я.

Кромвель просиял.

* * *

Спустя три недели он испросил у меня аудиенции. Рука его сжимала свиток с посланием от герцога Клевского. В полном молчании он вручил его мне, я сломал печать и прочел содержимое свитка.

Потом я передал документ обратно Кромвелю, дав возможность этому законоведу внимательно прочесть его, а сам отошел к окну. Передо мной был унылый туманный садик, чахнувший под осенними дождями. Мои мысли разбрелись, словно запутавшись в голых ветках и опавшей листве.

— Ну вот, значит, так тому и быть?

— Что вы сказали?

— Я спросил: так тому и быть? — Кромвель постарался скрыть легкую досаду, но она явно прозвучала в его голосе. — По-моему, с договором все в порядке. Должен ли я известить герцога о вашем решении?

— Да. Герцог Клевский станет моим братом.

Немецкий братец? Немцы… Их натура казалась мне совершенно чуждой. А уж кухня!.. Какие у них здоровенные, тяжеловесные ноги и мощные бедра… И имена такие же: Вульф, Гизелла, Урсула. Их унылая медлительная жизнь так отличается от веселой английской живости. (Но моя Анна не может быть такой; она совершенно другая.)

Да, Анна похожа на Джейн, я понял это, глядя на портрет. Мне понравилось ее золотистое платье, богато украшенное самоцветами и затейливой вышивкой. Видимо, наши вкусы совпадали. Как хорошо мы будем смотреться вместе на приемах! Она кажется сообразительной и сумеет избежать глупой властности Екатерины и грубой наглости ведьмы. Нет, моя невеста с грустными потупленными глазами так же мила, как Дженни.

При мысли о ней вернулась знакомая боль, которая никогда до конца не покидала меня. Скорбь о Джейн намного пережила ее саму… Я понимал, что должен забыть ее, уже пора. Но…

* * *

Придворные с восторгом встретили известие о том, что скоро в Англии вновь будет королева. Лишенному женской половины двору грозит либо рутина бесконечных дел, либо неистовая распущенность нравов — в зависимости от возраста и настроя холостого короля. Последние два года все кругом тонуло в унынии и тоске, как и я сам. Заботы мужской части двора сосредоточились на укреплении благосостояния, религиозной политике и торговле с иноземными державами — типичные увлечения солидных зрелых людей.

Подданные королевства также радовались предстоящим королевским свадебным торжествам. Анну они не приняли и не успели толком привыкнуть к моей любимой Джейн, поэтому в народе сложилось мнение, что у нас нет настоящей королевы с 1527 года, когда поползли первые скандальные слухи о начале «великого дела». Более двенадцати лет страна пребывала в терпеливом ожидании. Теперь в Англию приедет заморская принцесса, утонченная и родовитая. Может быть, ее будут называть Серебряным клевским лебедем… Эти слова пленяли плавной и нежной мелодичностью.

Итак, в ноябре в Клеве состоялось подписание брачного договора, и мне сообщили, что леди Анна готова незамедлительно выехать в Англию. Я повелел, чтобы по всей стране гонцы разнесли славное известие: «Вскоре у вас будет новая королева!» И подданные ответили всеобщим ликованием!

Год подходил к концу. Принимая во внимание хрупкое телосложение Анны, все понимали: основную часть пути лучше проделать на лошадях, ибо долгий морской вояж чреват опасностями. Поэтому она в компании придворных дам медленно колесила по просторам Северной Германии. А когда немецкая принцесса прибудет в Кале, ее быстро переправят на берег Англии, и она успеет в Лондон к Рождеству.

Дело было решенное, и я с волнением ждал начала нового романтического приключения. Мне очень хотелось узнать о моей невесте все, вплоть до мельчайших подробностей, дабы заранее, еще не видя ее воочию, представить нашу будущую совместную жизнь.

Как только ко двору вернулся Николас Уоттон, я призвал его к себе и забросал вопросами. Для начала я уточнил политические предпочтения молодого герцога, и главное — его отношение к Ватикану.

— В конце концов, известно, что одна из его сестер вышла замуж за герцога Саксонского, и у нас возникли сомнения, не имела ли Анна предварительной договоренности с герцогом Лотарингским, — сказал я.

— Да-да, — улыбнулся Уоттон, качая головой (остатки клочковатых седых волос придавали ей сходство с отцветающим одуванчиком). — Сестра согласилась на этот брак, хотя, насколько я понял, пока не доставила своему мужу удовольствия видеть ее за чтением лютеранского трактата.

— Мы не собираемся осуждать его! Впрочем, я не позволил бы жене брать в руки еретические книги! Полагаю, леди Анна благочестиво проводит время за чтением канонических текстов Писания? — небрежно бросил я.

— Ничего подобного. Она при мне и к молитвеннику редко прикасалась.

— Ей по душе рыцарские романы? А может, она любит романтическую лирику?

— Никогда не слышал об этом, — ответил он, пожимая плечами. — В Германии вообще не приветствуется увлечение женщин науками или литературой. Считается, что ученые или начитанные особы лишаются очарования женственности.

В этом была доля истины. Достаточно вспомнить поднаторевших в новых доктринах Екатерину или Марию — оттого-то они и превратились в чопорных мужеподобных упрямиц. Елизавета тоже начала проявлять тревожные склонности к учению, что сделало ее серьезной и непривлекательной — совсем как Артура! Никто из кавалеров и не взглянет на Елизавету, печально подумал я. Несмотря на то что она выглядела совсем недурно и вдобавок была законной принцессой.

Итак, прекрасная леди Анна, похоже, соответствует изначальному замыслу Господа. Да, женщине нужны искусство и образование лишь для того, чтобы радовать мужчин.

— Ах! — воскликнул я. — Должно быть, ей нравится музыка!

— С чего вы взяли? — изумленно спросил он.

— А разве нет?

— Я ни разу не слышал, чтобы она музицировала.

Тогда она, вероятно, настолько скромна, что не желает показывать свои таланты перед посторонними. О, превосходно! Какая добродетельная девушка! Я невольно сравнил ее с другой Анной, которая едва ли могла удержаться от игры на лютне перед первым встречным, хотя явно переоценивала свои дарования.

— Я не думаю, что она умеет играть, — добавил он. — Ее брат герцог полагает, что музыканты слишком распущенны и дурно влияют на нравы почтенных дам.

Марк Смитон. Боже, неужели это имя и связанные с ним воспоминания никогда не перестанут терзать меня? Почему до сих пор я так страдаю, ведь прошло уже больше трех лет? Три года, шесть месяцев и два дня…

Уоттон, видимо, тоже припомнил печальные события и в замешательстве потупил глаза.

— Возможно, он прав, — небрежно сказал я.

Значит, леди Анна не привезет с собой коллекцию инкрустированных лютней или затейливо украшенных верджинелов с клавишами из слоновой кости, не порадует она меня и новыми сочинениями. Долгими зимними вечерами мы не будем отдыхать у камина, слушая музыку. Какое разочарование! Но с другой стороны, не появится и новоявленный Марк Смитон, и никто из ухмыляющихся придворных льстецов не преподнесет в дар королеве изысканные и новомодные инструменты.

— Ничего, менестрели усладят наш слух хорошей музыкой и сыграют танцевальные мелодии на балах… — заметил я и, помолчав, поинтересовался: — Она умеет танцевать?

— Нет, ваша милость. То есть я ни разу не видел, как госпожа танцует. По мнению ее брата, балы относятся к греховным забавам, столь же порочным, как увлечение музыкой.

— Бог ты мой! Неужели у них при дворе не танцуют?

Даже Екатерина любила потанцевать!

— Увы, нет. — Он вяло улыбнулся.

Ладно, все равно я уже свое отплясал. После смерти Джейн я не танцевал ни разу, да и прежде из-за больной ноги это занятие давалось мне с большим трудом. А с тех пор язва стала мучить меня еще больше. И к тому же я изрядно прибавил в весе… Теперь танцы причинили бы мне не только физические страдания — никому не доставит удовольствия осознание того, что ты неуклюж и громоздок. Пусть уж у меня будет хорошее оправдание в лице добродетельной молодой жены, и тогда не придется открывать истинную причину отказа от балов: мое загнивающее старое тело.

— А чем же она занимается? — в конце концов спросил я.

— Рукоделием. Я слышал, что у нее получаются чудесные вышивки.

Мне вспомнилась Екатерина и мои бесчисленные рубашки, затейливо украшенные нашими вензелями. После того как мы расстались, слугам пришлось отпороть все вышивки, хотя она всю оставшуюся жизнь продолжала присылать мне новые плоды своих трудов. Перед смертью в Кимболтоне она не успела закончить свой последний вензель. Мне переслали эту рубашку. Теперь она молчаливым укором покоится в сундуке с моей старой одеждой.

— М-да…

Вероятно, леди Анна привнесет в мою жизнь умиротворение и добродетельность. Но по правде говоря, зрелому мужчине вполне достаточно того, чтобы рядом с ним была красивая женщина. Греческие статуи не играют на лютне, не танцуют и не обсуждают премудрости Евангелия, однако можно часами наслаждаться их благородной красотой.

* * *

Пока Анна на пути в нашу славную Англию отважно боролась с пронизывающими ноябрьскими ветрами, я решил подготовить к предстоящей свадьбе приличный гардероб. Честно говоря, мои наряды пришли в плачевное состояние. Однажды в приступе скорби я изрезал свои любимые камзолы, поскольку они напоминали о счастливом времени, когда я надевал их перед встречами с Джейн. Остальные — те, что не вызывали мучительных воспоминаний, — я носил небрежно и не утомлял себя заказом новой одежды. Это была тоже своеобразная дань трауру. Поэтому сейчас выяснилось, что у меня осталось всего несколько относительно приличных вещей, в которые еще вмещалось мое раздобревшее тело.

Увы, я ничуть не постройнел… даже, сказать по правде, стал еще толще, хотя клялся, что этого никогда не будет. Мной владели противоречивые желания, причем одно исключало другое. То есть желания испытывал прятавшийся в глубине души юнец; но благоприобретенная оболочка зрелого Генриха подавляла их, растворяя в своей пространной пустоте.

И вот неожиданно мне вновь страстно захотелось обновок… так в пору юности я желал все переделать в королевских покоях отца. Ко мне пригласили портного, и я, пребывая в превосходном настроении, приготовился к примерке и выбору тканей.

Какой великолепный алый шелк! Из Фландрии? Уж не изобрели ли они новый метод окраски? Что за насыщенный цвет, что за блеск! Эта материя подобна отполированным драгоценным топазам! Итак, начнем… Портной нервно рассмеялся… Узкая мерная лента блеснула, как белая змея. Талия: пятьдесят один дюйм…

Вся радость мгновенно пропала. Неужели моя талия увеличилась на четырнадцать дюймов? И всего лишь за четыре года?

Я подошел к стоявшему сбоку зеркалу и в упор взглянул на свое отражение впервые со смерти Джейн. Сначала мне показалось, что я вижу громадного белого слона. Невероятно! Незнакомая расплывчатая фигура… Что это, жировые складки или несовершенство металлического зеркала?

Но вот сзади появилось что-то красное и тоже волнистое. Значит, все-таки виновато зеркало.

Обернувшись, я увидел за спиной Томаса Калпепера, чей взгляд горел откровенной жадностью.

— О Томас, — сказал я. — Я мог бы догадаться, что вы учуете запах дорогих тканей даже из-за дверей моей опочивальни. Можете выбрать что-нибудь для себя.

Мне нравился этот парень. Он заменил Генри Норриса, и меня не смущало, что он видит меня раздетым. Я знал все его секреты… даже то, что он завел грязную интрижку с женой егеря и подрался из-за нее. Скандальная история!

— Правда?

Его красивое лицо озарилось счастливой улыбкой. Он никогда не отказывался от подарков.

— Да. Вы же будете одним из моих шаферов, — усмехнулся я. — С меня снимают мерки для свадебных нарядов.

— Так ваше венчание станет грандиозным событием! — изумленно воскликнул он. — Мне казалось…

— Вполне возможно, а почему бы и нет?

— Просто предыдущую свадьбу с королевой Джейн вы отметили тихо, в узком избранном кругу.

А с Анной Болейн — в еще более узком! Я понял его невысказанный вопрос: «Уместно ли, сир, с вашей обширной матримониальной историей устраивать всенародное празднество ради четвертого брака?»

— Я сделаю так, как мне будет угодно! — вскричал я, прочитав его мысли и ответив на них. — Неужели вы полагаете, что народ будет смеяться надо мной? Вам пришло в голову, что меня могут счесть старым ослом?

На лице его отразилась досада, но не испуг. С другой стороны, его беда заключалась не в недостатке смелости, а в отсутствии благоразумия и осторожности.

— Нет, ваша милость.

— Вы думаете, что я не могу себе это позволить?

Возможностей у меня, правда, было не так уж много. Куда так быстро улетучились монастырские богатства? Львиная доля, конечно, потрачена на береговую линию обороны, но…

Он ослепительно улыбнулся.

— Увы, ваше венчание придется на темное холодное время года — а зима едва ли подходит для уличных увеселений. Только и всего.

Сообразительный плут. Ловкость его языка не уступает мастерству меча и… мужского копья. Из-за двух последних он постоянно влипал в неприятности, а первому каждый раз удавалось спасать его.

— Ладно, идите выбирайте себе ткани.

Я дал ему легкий подзатыльник, а затем накинул плащ себе на плечи.

— Сделаем талию сорок девять дюймов, — сказал я портному.

Нет нужды покоряться неизбежному. Свадебный камзол в пятьдесят один дюйм шириной? Нет, только не для короля Генриха VIII!

Калпепер засмотрелся на бархат бордового оттенка, роскошный, как самоцветы царя Соломона. Но такой оттенок совершенно не подходил его наружности. От затворнической придворной жизни он и так приобрел чахоточный вид.

— Нет, — сказал я.

Но он упорно рассматривал приглянувшийся бархат.

— Эта ткань отлично подойдет одному человеку, — наконец заявил он.

— Даме?

— Да. Моей кузине Екатерине. Бедняжка осиротела.

Калпепер не славился склонностью к благотворительности, поэтому я заподозрил, что он собирается соблазнить девицу, использовав бархат в качестве приманки.

— Как трогательно, — заметил я, не разрешив ему, однако, забрать восхитительное средство обольщения. — Живей, выбирайте себе что-нибудь другое.

Вожделение в его глазах сменилось обычной жадностью. Он взял золотистую парчу с крестообразными вплетениями красных нитей. В таком наряде он будет сиять, словно солнце, будто юный бог.

Меня охватила зависть: «Я был когда-то таким, как ты сейчас…»

В зеркале отражалось мое громоздкое тело. «…И вы станете таким, как я теперь…» — мысленно закончил я со злорадным удовлетворением. Чистите перышки, наряжайтесь и гордитесь своей миловидностью, мой мальчик, она быстро исчезнет, она очень скоротечна. Моя красота продержалась дольше, чем вправе рассчитывать человек, но она ушла, и ничто не в силах вернуть ее. Чтоб тебе лопнуть! Не веришь, что я был когда-то великолепен? Уолси и Екатерина могли бы подтвердить это, но они мертвы…

— Владейте ею в свое удовольствие, Калпепер, — заключил я, показывая на выбранную им парчу.

XXI

Настало время потолковать с Крамом. Очевидно, он сроду не испытывал человеческих страстей и потому не печалился, что время его молодости миновало. Жизнерадостный и рассудительный Крам… С недавних пор я стал завидовать ему, поскольку пришел к убеждению, что сам обладаю проклятой неуемной натурой — впечатлительной и страдающей, вечно обуреваемой желаниями. Интересно, как живется Краму, воспринимающему мир таким, каков он есть, и не желающему для себя ни больше ни меньше. Что ж, его здравомыслие поможет мне выбрать придворных для королевы.

— Давненько ко двору не созывали новую свиту, — заметил он. — Дольше всего, целых семь лет, Англия жила без королевы после кончины вашей матушки до коронации Екатерины.

Он тактично не упомянул о тех годах, когда в стране были две королевы одновременно, и моем однодневном вдовстве после казни Анны. Вероятно, он вообще не думал об этом с точки зрения морали или нравственности. Редкостный человек.

— Нынче я могу подарить ей новый дворец, в котором никто не жил прежде. Бесподобный и идеальный. Я уверен, что в январе он будет готов к приему молодой королевы.

— Нам надо подобрать для нее английских слуг, — сказал Крам. — Она везет с собой лишь десяток фламандских дам. Остальных придется искать самим. Я тут составил список…

Он вручил мне свиток, в котором значилось по меньшей мере две сотни имен. Я бегло просмотрел их.

Элизабет Фицджеральд, пятнадцатилетняя дочь графа Килдэра, объект поэтической фантазии юного Генри Говарда, которую он прославил в сонетах как «прекрасную Джеральдину». Она вышла замуж за старого сэра Энтони Брауна вскоре после того, как наш возвышенный Суррей соблазнил ее. Удивительно, как могла она пойти за этого дряхлого сморчка? И не разрушил ли ее расчетливый брак иллюзии очарованного Говарда? Я пометил ее имя, одобрив его для придворной службы.

Леди Клинтон. Жена графа Линкольна.

— Бесси? — вырвался у меня удивленный возглас.

— Да. Видимо, она еще очень хороша, раз молодой лорд Клинтон без ума от нее. Он едва дождался, пока испустит последний вздох Гилберт Тейлбойс, чтобы жениться на ней. А ведь Клинтон на пятнадцать лет моложе ее.

Да, он цветущий и наглый щеголь. Бесси как раз такие нравились. И теперь они пожелали прибыть ко двору. Что ж, вполне естественно. Я вздрогнул при мысли, что у нас с Бесси почти родственные связи.

Екатерина Говард. Кузина Калпепера. Живет поблизости от Лондона на попечении вдовствующей герцогини Норфолк, чей дом славился распущенными нравами. Калпепер говорил, что девушка осиротела.

— А кто родители госпожи Говард? — спросил я Крама.

Говардов в Англии было не меньше, чем земляники на июльской поляне.

— Эдмунд Говард и овдовевшая Иокаста Калпепер.

Я застонал. Ну и парочка! Все полагали, что вдова Калпепера сглупила, выйдя замуж за нерадивого, гоняющегося лишь за приданым Эдмунда Говарда, младшего отпрыска старинного рода, во главе которого сейчас стоял его старший брат, герцог Томас. Эдмунд был на редкость бездарный хлыщ, и он так сильно раздражал меня во время кратких визитов ко двору, что я отправил его служить в Кале, пожаловав мелкий чин… Конечно, он не справился даже с этой службой. Так и умер в долгах, не сумев выбраться из нищеты. Тщедушный слабак. Понятно, почему Калпепер надеялся с легкостью очаровать девицу. М-да, дочь таких родителей вряд ли заслуживала особого внимания. И все-таки надо дать ей шанс приобрести благородные манеры. Наверняка ее еще не успели развратить домочадцы герцогини, чей дворец в узких кругах прозвали «Ламбетским зверинцем». Я отметил ее имя в списке фрейлин. Так, читаем далее. Леди Элиот.

— Она слишком симпатизирует лютеранам. Мне не нужны такие при дворе, — с усмешкой бросил я.

Крам огорченно взглянул на меня.

— Мне известно о ее частном «молитвенном кружке», — добавил я. — Знаю также, что она хранит трактаты Лютера и молится на Ламберта. Конечно, она посещает для отвода глаз и католические мессы, но меня не обманешь. Нет.

Крам пожал плечами, словно его это не волновало. Но так ли это? Последнее время он все чаще проявлял повышенный интерес к ереси и еретикам. Он сохранил экземпляры всех захваченных у них книг и трактатов и, похоже, запомнил их наизусть.

— «Кнут о шести ремнях» проучит ее и наставит на путь истинный, — улыбнувшись, заметил он.

— Поговаривают, что вы понадергали ремней из еретического закона, — медленно произнес я. — А сие означает, что вы не настаиваете на соблюдении всех шести статей и предупреждаете об опасности тех, кто находится под подозрением. Правда заключается в том, что арестованных крайне мало. Можно подумать, в Англии полно благочестивых католиков и во всем королевстве нет ни одного инакомыслящего.

— Должно быть, смитфилдские костры загнали ересь в подполье, — засмеялся он.

— Ах вот как. Но ваше дело, дорогой Крам, — отыскивать места их тайных сборищ. А вы до странности небрежно занимаетесь этим.

Я многозначительно глянул на него. И он отлично понял серьезность моего предупреждения.

— Ладно, вернемся к нашему списку…

* * *

Мы выбрали фрейлин для Анны Клевской. Мастера уже забивали последние гвозди в деревянные панели приемного зала королевы в Нонсаче — Бесподобном дворце, дворце Совершенство[10]. Настало время предпраздничного оживления — однако веселье по большей части было показным. Делая все, что положено пылкому жениху перед встречей с невестой, в глубине души я не испытывал особой радости. Мне хотелось стряхнуть оцепенение, и я надеялся, что свадебные приготовления разбудят мои чувства. Разве Джейн не пожелала бы мне стать счастливым? Ее портрет стоял возле моей кровати. Каждый вечер, глядя на него, я с печалью думал, что вскоре мне придется убрать его с глаз долой. Но не сегодня… пока еще рано…

Мы уже досконально обсудили грядущие события. Леди Анна прибудет в Англию двадцать пятого ноября, в Кале ее встретит большая компания английских лордов во главе с лорд-адмиралом Уильямом Фицуильямом. В Дувре к ним присоединятся представители моего Тайного совета и с почетом доставят в Кентербери. Там я с ней увижусь, и в соборе Кранмер проведет торжественную церемонию нашего бракосочетания. После чего мы отправимся в Лондон праздновать Рождество, а в феврале на Сретение Анна станет коронованной королевой.

Согласно нашим планам, в середине ноября, отложив все прочие дела, я переехал в Хэмптон-корт и стал ждать известия о приезде Анны. Дни тянулись на редкость долго. Тревога снедала меня. Я смутно представлял себе будущее. Чего я хотел от него, на что надеялся? Возможно, вместе с молодостью кончится и мое одиночество… В госпоже Клевской я видел спутницу моих преклонных лет и воображал, как мы вместе стареем, дружески поддерживая друг друга. Да, одному быть плохо. Теперь же будет с кем делить остаток дней. Правда, отсутствие страсти — весьма сомнительная радость, поэтому жаль ушедшей юности… С другой стороны, вечно вести бурную плотскую жизнь очень утомительно… Однажды я провел целое утро, ни разу не взглянув на портрет Джейн; и вспомнил о нем только днем. Значит, я не полностью умер вместе с ней. А лишь отчасти…

Поначалу неохотно, но потом с нарастающим увлечением я обдумывал детали свадебной церемонии и февральской коронации. Калпепер говорил верно, зимой устраивать общенародные праздники сложнее, нежели летом. Но неожиданно эти трудности вызвали у меня не досаду, а прилив вдохновения и бодрости и желание преодолеть их как можно лучше. Холод и мороз надо использовать с выгодой. Если Темза замерзнет, то на льду можно развернуть блестящее представление с пылающими светильниками, катанием на коньках и снежными скульптурами. Это будет смотреться великолепно! Ведь ослепительная белизна снега превосходит благородством пестроту летних цветов. Зимняя коронация той, которой суждено разделить со мной зимнюю пору моей жизни… Вполне уместное совпадение.

Однако двадцать пятого ноября леди Анна еще только приехала в Антверпен, одну из многочисленных стоянок на долгом пути от Дюссельдорфа до Кале.

Вскоре моя невеста ступит на английскую землю. Это событие нужно отметить с подобающей роскошью, ибо оно ознаменует начало новой жизни как для меня, так и для всей страны. Каждый день волнительного ожидания в Хэмптон-корте, любая задержка в путешествии немецкой принцессы давали мне возможность придумать очередное пышное дополнение к празднику торжественной встречи. Наконец лорд Лайл принял эскорт госпожи Клеве у ворот Кале, а в крепости ее ждало живописное зрелище, с которым не могли бы сравниться по яркости оттенков ни усыпанный цветами луг, ни пиратский сундук с сокровищами. Здесь были ряды гарнизонной кавалерии, тяжеловооруженных всадников и королевских стрелков, облаченных в зеленые бархатные мундиры с золотыми цепями, лорды в четырехцветных нарядах из золотой парчи и пурпурного бархата; адмиральский кортеж в синем бархате и алом атласе, гвардейцы в алых облачениях из дамаста, моряки в атласе из Брюгге. Численность парада также производила ошеломляющее впечатление: две сотни стрелков, полсотни придворных королевских покоев, тридцать дворян ближнего круга короля (включая Калпепера, Томаса Сеймура и Фрэнсиса Брайена); сотни солдат в королевских ливреях из гарнизона Кале. Не считая сотни купцов, поставляющих товары ко двору, и десяти тысяч жителей Кале.

Лорд-адмирал Англии, выступая, будто павлин, в окружении многочисленной свиты в великолепных разноцветных мундирах, весьма походивших на роскошный хвост упомянутой благородной птицы, ввел леди Анну в Кале через Фонарные ворота. Отсюда открывалась панорама гавани, украшенной блестящими золотыми флагами. Множество кораблей покачивалось на волнах. Приближение будущей королевы приветствовал залп из ста пятидесяти орудий королевских линкоров «Лайон» и «Свипстейкз», а также ликующие трубные звуки более тридцати фанфар. Дым от пушечных залпов, как мне говорили, был таким густым, что целых пятнадцать минут никто ничего не видел. Все чувствовали себя вольно, как на карнавале. Когда наконец облака рассеялись, Англия приняла леди Анну в распростертые объятия. Ряды ликующих горожан и солдат вытянулись по улице до временной резиденции королевской невесты.

А тем временем на другом берегу Канала я воодушевленно занимался подготовкой к рождественским празднествам в Хэмптон-корте. Именно с этим дворцом связаны самые сильные впечатления моей жизни. Когда-то я, молодой король, прибыл сюда вместе с Уолси, чтобы осмотреть планировку его владений и легендарные сточные трубы (пять футов высотой!). Здесь душным июньским днем околдовала меня Анна Болейн в желтом платье. Тут родился Эдуард и умерла Джейн. Хэмптон-корт вызывал множество самых горьких и самых счастливых воспоминаний. Именно этот дворец пробуждал в уставшем короле Генрихе все богатство человеческих чувств и переживаний, поэтому лучшего места для встречи с леди Анной было не найти.

Радовали глаз красочные гирлянды, для каминов запасли пять поленниц; для участия гостей в святочных обрядах и маскараде Двенадцатой ночи изготовили множество серебряных масок. Королевские менестрели репетировали ежедневно по нескольку часов, а сам я, вспомнив молодость, написал три новых сочинения — одно церковное песнопение и две баллады.

Я разослал приглашения на рождественские празднества, и со всей Англии в Лондон съехалась высшая знать, чтобы поприветствовать новую королеву. Томасу Говарду, герцогу Норфолку, исполнилось уже шестьдесят пять. На его продолговатом лице с выступающими скулами и резко очерченным носом застыло печальное выражение. Чарлз Брэндон, герцог Суффолк, растолстев, стал похож на медведя. В его прилизанных волосах и бороде поблескивала серебристая седина. Неужели я окончательно простил ему то, что он так быстро женился после смерти Марии? Наверное. Прости же и ты меня, добрая Дженни, ибо эти два года показались мне за два месяца…

Говард и Брэндон — лишь они двое остались из старого могучего леса моих соратников. Но эти молодцы возвышались над остальными, будто крепкие дубы. А прочие, «кавалеры деликатной формации» вроде Педжета, Райотесли, Саутгемптона и Одли, до старости будут напоминать худосочных щенков. Сколько бы высоких титулов ни подарила им судьба, они останутся придворной мелочью, не более. Настоящие мужчины, такие как Мор и Уолси, канули в прошлое, и на замену им не нашлось ни одного человека такого же достоинства и размаха.

«Что за стариковские мысли!» — укорил я себя. Более того, они вовсе не уместны для жениха, ожидающего прибытия невесты. Нет, пусть многое изменилось, зато живут и процветают добродетели, в нас еще теплится огонь жизни, и мы можем тряхнуть стариной и славно отпраздновать Рождество.

Но так уж случилось, что мне пришлось отмечать его по-холостяцки. Ибо из-за сильных ветров суда не могли пересечь Канал, и королевский конвой из пятидесяти кораблей — с леди Анной на флагмане — достиг Англии лишь на третий день после Рождества, то бишь двадцать седьмого декабря.

Я, конечно, смеялся и шутил, но душу разбередили печальные воспоминания о зловещем запаздывании Екатерины Арагонской…

Нет, опять, ну что за старческая манера: во всем видеть дурные предзнаменования и сжиматься от страха, словно провинившийся пес! Пусть себе поднимается ветер! Что особенного? Мужчина способен противостоять бурям, что посылает ему судьба, он умеет ждать своего часа. Какие бы ураганы ни бушевали вокруг, я все равно выйду победителем из любого испытания.

Переправа славной леди Анны через Канал до кентского порта Дила заняла всего лишь пять часов (вот — разве это не добрый знак?). Ее по-королевски встретили герцог Брэндон с супругой, епископ Чичестера, рыцарский эскорт и «цвет придворных дам Кента», как романтично отозвался о последних Генри Говард. Кортеж проводил Анну вместе с ее фрейлинами и свитой в Кентербери, где их приветствовали родовитые прелаты Англии во главе с архиепископом.

Еще на день задержало ее в Кентербери безумие снежной бури, но, как только небеса прояснились, герцог Норфолк, лорды Дакр и Маунтджой вместе с их рыцарями и оруженосцами постепенно влились в толпу встречающих, и вскоре Анну сопровождала настоящая триумфальная процессия. Однако в канун января их вновь остановил снегопад. И всей честной компании пришлось отпраздновать начало 1540 года за крепкими стенами Рочестерского замка, в тепле и уюте, а я отмечал его в Хэмптон-корте.

Но когда пробила полночь, я невольно позавидовал всем тем, кому повезло раньше меня узреть мою невесту. А их набралось уже несколько сотен. Надо бы мне повидать Анну до того, как я официально встречусь с ней на глазах у всего Лондона на тщательно подготовленной Кромвелем церемонии. Так я и сообщил Краму, который тут же ответил мне страдальческим взглядом.

— Но ведь церемония… — начал он.

— Ладно, я все понимаю! Мне предстоит сыграть роль разряженной куклы, марионетки, торжественно выведенной на встречу с другой марионеткой. Уже подготовлена сцена, срезан весь дрок и прочие сухие цветы между Блэкхитом и Гринвичем. Но, Крам, все эти красоты не могут пробудить любовь!

Он поморщился, услышав мои слова.

— Как раз таки могут. Более того, ничто иное не пробудит ее… в ваших подданных. Они любят глазами. Им хочется увидеть золото, серебро, рубины, сапфиры и изумруды. Народ желает любоваться рыцарями в праздничных доспехах, на ладных скакунах, украшенных блестящими гирляндами. Такое зрелище, сир, мигом растопит сердца англичан.

Почему же тогда роскошная коронация не помогла Анне Болейн? Ее не стали меньше ненавидеть. Я не нуждался в ответе, понимая: люди раньше меня сообразили, что она порочная ведьма.

— Но мне-то, Крам, не нужно представление! Мне необходимо, чтобы любовь запылала в моей душе!

Он ошеломленно взирал на меня, силясь понять, о чем я говорю.

— Простите меня. Я полагал, что вы… переросли такие потребности.

— Вы полагаете, что я слишком стар?!

Болван! Полный идиот! Намекнуть на мой возраст! Как он смел так обидеть меня!

— Нет, ваша милость. Я думал, вы оцениваете опасность искренних чувств.

Я был обескуражен. Гнев утих, и мной овладело любопытство.

— Опасность? Прошу, продолжайте. Поясните-ка мне ваши взгляды.

Кромвель тут же насторожился. Казалось, он надел защитную маску.

— Нет-нет, не бойтесь. Выскажитесь откровенно.

— Я имею в виду, ваша милость, что ваше желание любить и быть любимым является слишком ненадежной нитью, вплетенной в богатую во всех прочих отношениях ткань вашей судьбы. Я надеялся, что вы избавились от нее… подобно тому, как портной выдергивает наметку из великолепной мантии — дабы ни одна мелочь не ослабляла общего впечатления.

— Так вы считаете, что любовь — это слабость?

— Да, если исключительно эта потребность может оживить человека, поднять его дух. Она навешивает на него оковы, и он зависит уже не только от Господа, от Христа, пищи, воды и солнечного света, необходимых для существования. Свободной личности нужны лишь эти пять элементов. А вам — шесть. И поэтому вы не свободны, вы вассал любви.

Я не нашелся что ответить.

— Тем не менее я желаю увидеть Анну заранее и без свидетелей, — упрямо повторил я.

Ночью, уединившись в опочивальне, я долго смотрел на миниатюрный портрет Джейн, но затем решительно закрыл медальон. Я понял: пора расстаться с ним, у меня всего через несколько дней будет новая жена. Странно, почему Крам считал облагораживающее чувство любви опасной слабостью? Я всегда имел противоположное мнение, полагая, что она придает нам новые очищающие силы. Любовные муки толкали меня на истинные подвиги. Более того, я не мог представить одного без другого. Лишившись предмета страсти, я впадал в праздное безделье, терял цель в жизни… и с внутренним трепетом ждал появления свежего чувства — так попавший в штиль корабль не может плыть, покуда ветер не наполнит его паруса.

Безрадостен вид судна с бессильно повисшими, сморщенными парусами. Но такая аналогия не всеобъемлюща, в ней нет жизненного начала… Я стремился к любви, ибо она пробуждала во мне все лучшее, делала меня тем человеком, каковым меня задумал Бог. Каждый мужчина возвеличивает любимую, называя ее своей спутницей и супругой. Так распорядился Господь. Ненормален именно Кромвель с его приверженностью к холостяцкому одиночеству.

Я поцеловал миниатюру Джейн, с особой нежностью вспоминая ее прекрасную белую кожу. В этом крошечном портрете Гольбейну удалось великолепно передать ее черты. Я мог бы быть счастливым с Джейн… Я был счастлив. Но отказ от поисков нового счастья, отказ от жизни — не это ли на самом деле признак слабости?

Да, завтра же я отправлюсь навстречу судьбе. Я брошу вызов снегопаду и неожиданно нагряну в Рочестерский замок. Анна вряд ли ожидает меня, и у нас с ней появится маленький радостный секрет.

Но пора спать. Я поднялся к кровати по трем ступенькам и призвал Калпепера. Он вошел улыбающийся и раскрасневшийся. Я велел ему принести меховые одеяла.

— Давайте соболиные, нынче ночью они мне пригодятся.

Вой ветра за окнами заглушал потрескивание дров в камине. Томас приблизился и старательно укрыл меня темным шелковистым мехом.

— И подбросьте немного мирры в огонь, — приказал я. — Все-таки у нас восьмой день Рождества.

Он усмехнулся, наверное подумав, что моя причуда расточительна.

— И себе возьмите немного, — в порыве щедрости добавил я. — Пусть все слуги моих личных покоев порадуются аромату вместе со мной. Впереди новая жизнь!

XXII

Рано утром я по-прежнему горел желанием поехать к Анне (зная, что утро вечера мудренее, я предпочитал давать своим порывам передышку на ночь, и частенько мои намерения менялись с восходом солнца), поэтому разбудил восьмерых придворных моего ближнего круга и приказал им собираться в Рочестер. Путешествие наше не должно занять много времени — снегопад прекратился, и мы приедем в замок засветло. Ледяная корка похрустывала под копытами бодрых лошадей, и я вдруг почувствовал, как нарастает мое возбуждение. Это удивило меня, поскольку я давно мысленно похоронил эту способность. Пытаясь совладать с собой, а заодно и с бурным, опьяняющим оживлением, я испытал замешательство и болезненный страх потерять вновь обретенную силу. Но в итоге, отбросив тщетные сомнения, я отдался на волю чувств, и меня захлестнули волны одуряющего предвкушения любви.

Перед нами уже поблескивали отполированные льдом серые камни Рочестера. Мое сердце колотилось с такой силой, что его стук отдавался в ушах, подобно хлопанью крыльев сокола, только что взлетевшего с перчатки. Тише, тише, надо успокоиться… нет, не надо! Летим навстречу новой любви!

Мы вошли в замок и прошествовали мимо изумленной стражи. В первых комнатах стояла тишина, все общество собралось в Большом зале, чтобы выпить вина и отметить второй день наступившего 1540 года. Я велел моим спутникам присоединиться к веселью, запретив им сопровождать меня далее. Они подчинились.

Анну, скорее всего, надо искать в гостевых королевских покоях, и я направился. Коридор был таким темным, что мне пришлось пробираться на ощупь, словно маскарадная пора новогодних празднеств уже началась.

Ведущая в апартаменты массивная железная дверь оказалась плотно закрытой. Я с силой дернул ее, и она медленно подалась, взвизгнув, точно старая ведьма. Волосы у меня на затылке зашевелились, по спине пробежала дрожь, вызванная протяжным скрипом…

Моя невеста стояла спиной ко мне, глядя в узкое стрельчатое окно на расстилавшиеся внизу белые снега. Ее наряд из золотой парчи красиво переливался. Великолепно!

— Анна! — воскликнул я.

Она вздрогнула и резко обернулась. Свет падал сзади, и мне не удалось разглядеть ее лицо. Она издала сдавленный вздох ужаса.

Мой длинный темный плащ! Я забыл снять его и теперь стоял перед ней, как разбойник с большой дороги. Неудивительно, что она испугалась за свою жизнь. Сбросив плащ, я предстал перед ней в своем парадном золотисто-зеленом облачении.

— Анна! — радостно повторил я. — Это я, король Генрих!

Она вскрикнула и зажала ладонями рот.

— Herr steh mir bei! Wie in aller Welt…[11]

Похоже, она не узнала меня.

— Я Генрих, король! — погромче произнес я.

Тут из соседнего помещения выбежала какая-то особа вместе со стражником. Лицо его казалось молодым, но он был тощ и горбился, как старый пес. Он проскрипел что-то на тарабарском, на редкость неблагозвучном наречии. Изо рта у него изливались гортанные хриплые звуки, подобные громогласному животному урчанию. Анна изрекла что-то в той же чревовещательной манере.

Потом заикающийся стражник прокаркал:

— Кароль Хенрих, прозтит эфта леди, она думать, што ви груум, лёшадиный слюуга.

Анна присела в реверансе. Ее голову венчал странный головной убор с жесткими крыльями и множеством складок, похожий на всклокоченного коршуна. Потом леди выпрямилась, и только тогда я смог оценить ее громадный рост — просто Голиаф в женском обличье. Но вот она приблизилась…

Какое отвратительное зрелище! Бурое, как у мумии, лицо моей невесты было изрыто оспинами и шрамами. Оно напоминало хари уродов, которых показывали на сельских ярмарках. Смотрите, честной народ, это обезьяна, а вот самка крокодила… Меня охватил тошнотворный ужас…

На лицо мое брызнули капли слюны. Чудище заговорило на том жутком языке, что представлял собой набор гортанных хрипов, фырканья и урчания. Помимо прочего, из ее рта шло зловоние… нет, это просто ночной кошмар, такого быть не может!

Попятившись, я нащупал за спиной дверь и, выскочив в коридор, плотно захлопнул ее и привалился к кованой поверхности. К горлу подступала тошнота, я почувствовал ее едкий привкус, но мне удалось совладать с собой. Возбуждение, замешательство исчезли, иллюзии рассеялись. Их место заняла холодная ярость, которая, однако, обжигала меня с небывалой силой.

Меня одурачили, предали. Предали все, кто видел ее. Встречавшие эскорты, ездившие подписывать брачный договор — все они лицезрели ее воочию. И никто мне ничего не сообщил. Все знали и умышленно подталкивали меня к этому браку. Они сговорились — Кромвель, Уоттон, герцог Клевский, лорд Лайл и весь Кале. И Гольбейн! Художник, способный передать своей кистью мельчайшие черты лица, чистоту нежной кожи, малейшие, едва уловимые ее оттенки, тончайшую огранку и приглушенное сияние драгоценных камней… именно Гольбейн изобразил ее миловидной!

Решительным шагом я вернулся в Большой зал, где собрались одни заговорщики. Да, они сидели здесь и лакали одуряющее пряное вино, смеясь надо мной. Я слышал их хохот. Все они, разумеется, представляли, какая сцена произошла сейчас в гостевых покоях, только им она казалась не ужасной, а комичной. Ничего, они еще поплатятся за это!

— Лорд-адмирал! — грозно произнес я, остановившись на пороге, и толпа тут же затихла.

Граф Саутгемптон повернулся к двери, и его улыбка мгновенно увяла.

— Подойдите! — приказал я, и Фицуильям покорно направился ко мне с озадаченным выражением — какой прекрасный актер!

— Сир?

Великолепно разыгранное изумление!

— Как вам понравилась леди Анна, адмирал? — мягко спросил я. — Поведайте мне ваши первые впечатления. Неужели, впервые увидев ее в Кале, вы сочли, что она и есть та белолицая красавица, каковую нам живописали?

— Я счел ее излишне загорелой, — ответил он, видимо пытаясь быть остроумным.

— Как вы сообразительны. Я и не знал, что оружие витиеватых сравнений и метафор доступно вам в той же мере, что Уайетту и Суррею. — Я обвел взглядом собравшихся. — Неужели никому здесь я не могу доверять? Какой позор, мне стыдно за всех вас, как вы осмелились расхваливать ее миловидность! Да еще так медоточиво! Она же огромная фландрская кобыла! И я не собираюсь седлать ее и скакать на ней. Не желаю знать ее. Во всей Англии не найдется подходящей телеги, чтобы ее запрячь!

Никогда, ни за что я не дотронусь до нее! Если авторы этой жестокой комедии рассчитывали, что я кротко доведу начатое до конца и сочетаюсь с ней браком, то они не знают Генриха Английского! За кого они меня принимают? За Франциска Французского, вынужденного жениться на императорской ослице?

— Седлайте лошадей и отправляйтесь за мной. Мы побеседуем с вами в Гринвиче.

Я не вернусь в Хэмптон-корт. Нет, Господи, только не туда! Для деловых переговоров об этом мерзком подлоге вполне подойдет Гринвич. В Гринвиче я обвенчался с Екатериной Арагонской, в Гринвиче Анна Болейн родила никчемную дочь, и там же я потерял первого наследника. Пусть же Гринвич станет еще и той гаванью, откуда фламандская кобыла отправится возить свою телегу обратно на родину!

* * *

Когда мы достигли Гринвича, пронизывающий холод резко усилился, маленькое, съежившееся кровавое солнце уже закатилось, и началась долгая шестнадцатичасовая ночь. Проскакав под аркой надвратной башни, я подъехал по обширному двору прямо к главному входу.

— Вызовите Кромвеля, — резко бросил я пажу и стремительно зашагал к палате Тайного совета.

Два последних месяца двор жил в Хэмптон-корте, поэтому здешние залы успели запылиться. Слуги быстро принесли восковые свечи, стерли пыль с совещательных столов и разожгли камины для прогрева сырого и стылого воздуха. Мы даже не сняли дорожные плащи. Заняв свое место во главе стола, я молча ждал.

Явился Кромвель. Он вошел в палату и остановился в изумлении.

— Ваша милость… почтенные члены Совета… — начал он, стараясь выиграть время, сообразить, что могло произойти, и овладеть ситуацией.

— Мне она не понравилась! — разрешил я озадаченность Кромвеля, избавив его от необходимости задавать наводящие вопросы и рассыпаться в любезностях.

Именно на нем лежала ответственность за это предательское сватовство. Передо мной стоял враг.

— Прошу прощения?

— Ваша фландрская кобыла! Леди Клевская… я не желаю ее знать, она отвратительна, похожа на жабу, увенчанную дурацким колпаком! И вы хотели, чтобы я женился на ней, жил с ней! Чтобы я короновал ее, приобщив к династии Тюдоров! Вы пожелали видеть на троне уродину…

Кромвель гневно сдвинул брови.

— О ваша милость! Я даже не представляю, что нас могли так ужасно обмануть! — Он повернулся к адмиралу. — Вы же видели ее, когда встретили в Кале. Вместе с вами леди Анну приветствовали лорды и пэры, две сотни рыцарей и оруженосцев, разодетых в синий бархат и алый атлас, моряки… Вы же заметили, что ее внешность не согласуется с описанием. Так почему же не задержали… не остановили ее в Кале, почему не известили нашего царствующего монарха, нашего доброго короля Генриха о том, что его невеста предстала перед вами совершенно иной, нежели на портрете?

Адмирал Фицуильям выглядел потрясенным.

— Я не обладал такими полномочиями, — промямлил он. — Сделав нечто подобное, я не выполнил бы приказ. Меня обязали встретить леди и доставить ее сюда в целости и сохранности, а все прочие действия могли рассматриваться как измена.

Кромвель презрительно усмехнулся.

— Однако вы солгали в вашем послании его величеству! Увидев эту уродливую даму, вы сообщили о ее красоте!

— Я не говорил, что счел ее красивой! Я лишь повторил мнение, высказанное другими. Никто не сможет обвинить меня в пристрастном неодобрении, а понятия красоты весьма различны, кому что нравится… кроме того, я полагал, что леди Анна вскоре станет нашей королевой…

— Прекратите оправдываться! Вы все обманули меня! — вскричал я. — И вам придется срочно исправить совершенные ошибки. Вы должны найти способ освободить меня от этого договора… меня не волнует, какими вы воспользуетесь средствами и на что сошлетесь. Свадьбе этой не бывать. Иначе кое-кто дорого заплатит за попытку выставить меня дураком!

— Мы отыщем юридические тонкости, докопаемся до законных оснований, — спокойно произнес Кромвель. — Надо вызвать послов герцога Клевского, Ослигера и Хостодена. Они сопровождали госпожу в Англию.

Гонцы отправились за несчастными германцами, а Кромвель опустился на стул и, барабаня пальцами по столу, начал озвучивать свои мысли:

— Законное расторжение… какие у нас есть лазейки? Болезнь, препятствующая деторождению… правомерно, но постфактум. Нет, нам необходимо нерушимое, твердое основание. Кровное родство? Вряд ли доказуемо. Ранее заключенная помолвка? Сейчас она ни с кем не обручена, мы проверяли. Утрата девственности? Трудно доказуема. Позорное поведение? Безнравственность. Кроме того, мы уже осудили распутство; новое дело вызовет неуместные ассоциации. Бросит тень на короля. Нет, придется поискать ранее заключенный договор. Это слабая и жалкая зацепка, но больше у нас ничего нет. Мы не можем оперировать понятиями личной приязни или неприязни.

Клевские послы, не понимая, зачем их вызвали (Кромвель умел напустить туману), начали пылко уверять нас, что предварительного договора уже не существует.

— Ах, то детское обручение леди Клевской и герцога Лотарингского… это же было просто условное соглашение между родителями, — заявил Хостоден, цветущий здоровяк, типичный бургомистр.

Послы одновременно, словно по условному знаку, выдали одинаковые улыбочки.

— Официальное расторжение удостоверено Клевским канцлером в записях за тысяча пятьсот тридцать пятый год.

— Вот как! — сказал Кромвель. — Но у вас ведь нет с собой копии того документа?

— Увы, нет. Но мы можем послать за ней.

— На путешествие уйдет много времени, — печально заметил Кромвель. — А венчание — хотя, конечно, его нельзя провести без данного подтверждения — назначено на следующую неделю. Вы понимаете, что это все меняет. Бракосочетание невозможно…

— Но ведь препятствий нет…

Немцы даже говорили в унисон. Какое странное между ними единодушие!

— К сожалению, есть, — сухо произнес Кромвель.

— Мы дадим вам любые гарантии, станем вашими заложниками до прибытия нужных документов. Свяжите нас, посадите в тюрьму, держите в заключении до тех пор, пока не получите нужные бумаги. Мы готовы на любые жертвы.

Болваны! Я обратился к Кранмеру и епископу Дарему.

— Что вы думаете на сей счет?

Я ожидал, что они поддержат меня, но они грустно покачали головами:

— По нашему мнению, ваше величество, преград для данного венчания не существует.

— Препятствием является вступление еретических правителей в Шмалькальденский союз, — заявил Кромвель, ополчившись на собственное детище.

— Потому что его не одобряет Папа? — тихо спросил я, указывая на слабость его аргумента, и воскликнул: — Неужели нет достойного выхода из положения и мне придется сунуть голову в этот хомут?

Я почувствовал себя пойманным в капкан животным, жертвенным быком.

— Со мной плохо обошлись, — пробормотал я, многозначительно оглядев всех присутствующих по очереди. — Да, со мной поступили ужасно.

Уилл:

После этих зловещих слов падение Кромвеля стало делом времени. Генрих убедился, что его главный советник вступил в союз с протестантами по своим тайным резонам. Отсюда оставался всего шаг до предположения, что Кромвель тайно принял их учение и стремился внедрить ересь в Англию. Он был слишком умен, чтобы совершить столь грубую ошибку с выбором невесты, он наверняка знал, какова Анна на самом деле; то есть данный брак входил в его далеко идущие планы.

Генрих VIII:

Под каким-то уместным предлогом (также придуманным Кромвелем) Анну удерживали в Дартфорде, но вскоре не осталось уже мыслимых причин, препятствующих ее переезду в Лондон. С хмурым видом я отдал соответствующие приказы, и леди возобновила путешествие. Планы великолепных празднеств обернулись горькой насмешкой. Я не собирался выставлять напоказ фландрскую кобылу и устраивать ради брака с ней ослепительную и жутко расточительную церемонию. Будем пасти конягу на здоровых и простых выгонах за стенами Гринвичского дворца, где уже установили золотистые парчовые шатры и шелковые павильоны. И все-таки глашатай проехался по Лондону, призывая всех, кто любит своего славного владыку и короля, прибыть в Гринвич на десятый день после Рождества, дабы встретить и выказать верноподданное почтение леди Анне Клевской, ибо вскоре она станет королевой.

На призыв откликнулись десятки тысяч подданных, которые собрались в окрестностях Гринвича на зимних полях для встречи моей четвертой невесты.

Я провел пару бессонных ночей, упорно пытаясь выискать законное препятствие для брачного кошмара. Но ничего не находилось, хотя меня устроили бы самые невразумительные и таинственные аргументы. После церемонии венчания будет гораздо сложнее отменить брак, ведь легче оставить незавершенным неудачное строение, чем разрушить его после окончания работ. Немыслимой казалась даже возможность отложить брак с Анной. Не мог же я заявить, что мне просто расхотелось жениться.

Да, близился тот час, когда мне придется смириться и пойти с ней к алтарю.

В надежде забыться сном я ворочался почти до рассвета. Увы… Поднявшись с королевского ложа, я с трудом спустился по ступеням, постаравшись не разбудить бедного Калпепера, спавшего на тюфяке за кроватью. Тихо, насколько мог, я прошел в темноте к молитвенной нише. Но, начав просить Бога об избавлении от унижения, я закончил мольбой о том, чтобы Он откровенно явил мне Свою волю и ниспослал мужество, дабы я мог принять ее.

— О Господь наш, Отец Небесный, Творец всех вещей… убереги меня от этого фарса, от столь жестокой пародии…

Да, я шептал эти слова онемевшими губами, но внезапно умолк в холодном недвижимом мраке опочивальни, ибо осознал в душе присутствие Бога. Я онемел от величия Господа, от Его сияющего присутствия. Он не покинул меня. Все мои желания растаяли… растворились в Великом замысле, каковой я чувствовал, созерцал и постигал… Свет благодати ослеплял и одновременно умиротворял меня. Суетные метания рассеялись… И мне захотелось — более того, я возжаждал — исполнить все уготованное мне Господом, содействовать исполнению Его воли. Посему мои мольбы сменил блаженный лепет:

— Да, да… душой и телом я принадлежу Тебе, Господи.

Нам с леди Анной суждено обвенчаться, сей союз предопределен на небесах. Причина сего мне неведома, но она будет явлена. Может, у нас родится наследник, коему уготована слава великого поэта или воителя. Наследник… Смогу ли я зачать с ней сына? Ведь сказал же Иисус: «…человекам это невозможно, Богу же все возможно»[12]. Такие плотские вопросы казались ничтожными в момент небесного откровения.

Я поднялся с молитвенной скамеечки, исполненный веры и желания стать верным слугой Господа. Я позвал придворных. Пора приступать к утреннему туалету, отныне каждая минута моей жизни будет посвящена высшей цели. Калпепер заворочался, протирая глаза. Люди хлынули в опочивальню, заполнили ее светильниками, расставили чаши с ароматной водой и разложили нагретые полотенца. До меня вдруг дошло, что мне надлежит жениться, поскольку я могущественный правитель, король, человек в самом расцвете сил. На сей раз все особенности и тонкости подготовки к венчанию доставят мне истинное наслаждение. Я почувствовал себя независимым, отстраненным наблюдателем. (Как праведники, отдавшиеся на волю Господа? Должно быть, они переживают весьма необычные ощущения, когда видят себя со стороны.)

Итак, на церемонии утреннего туалета крупного, еще мускулистого (под слоем жира) мужчину обмыли ароматной водой, вытерли досуха белыми полотнищами и, массируя его кожу, умастили ее розмариновым маслом. Я смотрел, как цирюльник причесывает и подрезает его рыжеватые волосы, невольно отмечая, что нет пока и намека на лысину — обычное поредение и увядание прекрасной шевелюры, каковой она считалась каких-нибудь лет десять тому назад. Борода также стала менее густой, и в ней появились серебристые нити, но она вовсе не выглядела пегой или жидковатой. Короче говоря, передо мной был человек, который успел пожить, но еще производил славное впечатление… Не молодой, но и не старый. Мужчина зрелого возраста.

Далее принесли свадебные наряды. Заказывая их, я пошел на поводу у расточительства. Каждый предмет одежды, начиная с нижнего белья, будто стремился превзойти другие в тонкости и изысканности. И все они соединялись в великолепный ансамбль. Калпепер поднял отделанную белоснежной вышивкой нижнюю рубашку из тончайшего китайского шелка. Ее несли ко мне, и она буквально парила в воздухе; а какое же приятное ощущение подарила дивно гладкая, нежная ткань, скользнув по моей коже, как змей-искуситель. От слоя к слою облачение становилось все тяжелее. Наряд, расшитый золотыми нитями и украшенный драгоценными камнями, восточными жемчугами и серебром из Дамаска, весил немало — поистине, его мог носить только мужчина, обладавший мощью, волей и широтой души.

Мне приходилось надевать доспехи, и я знал, как они давят на плечи… но ничуть не легче был свадебный наряд. Впрочем, разве не мирными доспехами служит отягощенное золотом и прочими драгоценными украшениями парадное облачение?

Итак, меня ждала новая невеста. Меня ждала новая судьба. Конечно, не я выбрал ее, но Господь ведет нас неисповедимыми путями. В таком расположении духа я и отправился на официальную встречу с Анной, принцессой герцогства Клеве.

День выдался чудесный, ясный и морозный. На фоне пронзительно-синего неба сверкали золотые шатры, напоминая рвущиеся в море галеоны. А над ними, словно паруса, живо трепетали на ветру государственные штандарты. Возможно, когда-нибудь люди научатся передвигаться по льду при помощи парусов… Если, к примеру, корпус корабля сделать из очень крепкого многослойного дерева… Ах, сегодня мне все было по плечу, я мог изобрести что угодно, ну хотя бы вообразить!

Я выехал на поле в знатной компании бравых нарядных рыцарей — в общей сложности меня сопровождали шесть тысяч придворных, считая королевских гвардейцев, оруженосцев, пажей, копьеносцев, лейб-гвардейцев во всем их парадном убранстве: алых бархатных нарядах с древними золотыми украшениями и позументами — да, яркие мундиры всех цветов радуги радовали взгляд тем ясным январским утром.

Огромная толпа народа ожидала нас на обширной пустоши — восточный край занимали германские купцы «Стального двора»[13], грозно поглядывающие на конкурентов из Генуи, Венеции и Испании. Между ними толкался и английский торговый люд — всего около дюжины сотен человек.

С вершины Шутерс-хилл упряжка лошадей в черных бархатных попонах везла в резной позолоченной колеснице Анну Клевскую. Она выглядела как Диана, правящая небесными жеребцами…

Так говорил я сам, и это запишут придворные хронисты. Согласно королевским пергаментам, целомудренная, прекрасная и атлетически сложенная Диана встретилась с величественным, исполненным страсти и великодушным Юпитером. Вы можете прочитать, как великолепно прошел наш царственный прием, как в момент нашей встречи сотряслась земля и возликовало все королевство. Поистине, в тот день мы все верили этому, и я в том числе — и то же самое было запечатлено в хрониках. У истории долгая жизнь — так созревшие плоды годами хранятся в вине.

Бок о бок спустившись с холма, мы с леди Анной проехались по пустоши Блэкхита под ликующие приветствия наших подданных. Темзу (она так и не замерзла) заполонили суда под атласными парусами и флагами, огласившие берега грохотом оружейного салюта.

Так прошла официальная общенародная часть приема. Но как только у Гринвичского дворца увезли колесницу и с лошадей сняли черные бархатные попоны, мое настроение вновь изменилось, в величественном и смирившемся с судьбой короле опять проснулся непослушный мальчишка. Душа моя взбунтовалась. Вернулся ужас перед неотвратимостью предстоящих обрядов. Праведное решение, принятое мной на рассвете, не дожило до заката. Созвав тайных советников и Кромвеля, я начал возмущаться, протестовать и жаловаться.

— Только ради нашего королевства я устроил эту церемонию, ни за какие земные сокровища я не согласился бы пройти то испытание, что предстоит мне завтра.

Я рухнул в кровать, стыдясь собственной слабости. Как далеко мне до святости, хотя еще на рассвете я избрал путь праведника. А ведь подвижники веры проносят ее через все невзгоды и превратности судьбы, живя бок о бок с простыми смертными, стойко перенося тяжкие муки, — сравнится ли с этими светочами духа грешник, забывший о божественных видениях, что открылись ему призрачным утром? Праведники не валятся на ложе, раздраженные и разочарованные в самих себе. Их не переполняют гнев и бунтарские желания.

Мне не хотелось жениться на леди Анне завтра и не захочется никогда. У нее прекрасная колесница, но не колесницу же я уложу в свою постель. Более того, я предпочел бы… накрыть моими меховыми одеялами золоченую карету, а не ее владелицу.

Однако ничего не поделаешь. Завтрашнее венчание назначили на восемь часов утра. Я сам выбрал ранний час, словно хотел как можно скорее со всем покончить… хотя, в сущности, это лишь начало…

Лежа в кровати, я продолжал ругать себя за недостаток смирения, в итоге пришел к разумным обобщающим выводам и понял, что готов вступить в вынужденный брак. Такие неприятности случались с начала времен. (Возьмем хоть Адама и Еву.) Простые люди могут позволить себе такое удовольствие — самостоятельно выбрать спутницу жизни, но король вынужден быть пешкой в собственной игре. Мне повезло, дважды я женился по любви, как обычный человек. Но это осталось в прошлом, так же как и моя юность, и мне следует считать себя счастливчиком. Дважды мне удалось уклониться от королевского долга!

А один раз мое личное пристрастие едва не лишило меня жизни. Браки по любви тоже бывают ужасными. Так вправе ли я рассуждать?

Меня сморил прерывистый и неглубокий сон. Я видел себя маленьким, мать обнимала меня… В снах сбываются все мечты, ибо, насколько я помню, в жизни она никогда не раскрывала мне своих объятий.

XXIII

Утро шестого января. Двенадцатая ночь… мой любимый праздник. Какая ирония в том, что именно этот день свяжет меня с Анной…

Хмыкнув, я отбросил одеяла. Воспоминания — стариковское развлечение. Неужели я дошел до этого? Верно, так больше жить нельзя. Безусловно, любые действия лучше раздумий.

Вновь я опустился на скамеечку перед распятием, прося Господа благословить и направить меня. И опять почувствовал Его присутствие, наполняющее меня силой. Будет ли так всю оставшуюся жизнь? Ведь и манна с небес в пустыне падала лишь по утрам. Не потому ли Иисус говорил ученикам, чтобы они просили только «хлеба насущного»? Я попросил, меня одарили. Что ж, пора идти — венчаться с Анной Клевской.

Кранмер провел брачный обряд. Все было как полагается (за исключением моего оцепеневшего сердца). Зал заполнили придворные, увешанные драгоценностями с ног до головы; их наряды были богато отделаны мехом. Пламя венчальных восковых свечей слегка колебалось на сквозняке. Я надел Анне кольцо с гравировкой: «Да хранит меня Господь», поцеловал ее и назвал своей женой. Но на протяжении всей этой церемонии чувства мои молчали.

Далее последовало традиционное пиршество. За время долгого застолья мы с Анной почти не видели друг друга. Подобно Персею, сражавшемуся с горгоной Медузой, я не смел смотреть на нее, боясь окаменеть до того, как завершатся свадебные ритуалы.

Короткий зимний день подошел к концу, на землю пала тьма. Нам предстояло провести на брачном ложе шестнадцать часов… Что для простых смертных длинная ночь наслаждений, то для короля — тяжкий долг.

Слуги все до единого покинули апартаменты, и мы остались вдвоем. Убранство наших покоев отличалось совершенным великолепием. Огромное ложе застелили шелковыми простынями из Персии, расставленные по углам курильницы источали тонкие ароматы драгоценных благовоний. Подлинной страсти не нужны ухищрения, но, когда она отсутствует, приходится полагаться на их помощь.

Сколько раз в своих грезах я ласкал незнакомых красоток! Я воображал себе сладострастное ристалище, где царит полнейшая свобода и исполняются любые порывы и желания, ибо моя воображаемая дама сердца с радостью приемлет любые игрища. И вот я столкнулся с действительностью: на шелковых полотнищах ширмы колыхалась причудливая тень, там раздевалась Анна. Не умышленно ли она тянет время, или у меня разыгралось воображение? Может, она совсем холодна или испугана не меньше меня?

Скоро от свечей останутся огарки… Я думал, что к этому времени все испытания будут пройдены и закончены. Что же Анна там делает так долго? Я налил один кубок вина, а потом и другой. Пусть затуманится голова, поплывут мысли… Надо было выпить достаточно вина, чтобы заглушить внутреннюю дрожь, но не лишить себя мужской силы — а такая гармония трудно достижима.

Новобрачная вышла из-за ширмы и медленно направилась к кровати. Я двинулся навстречу. В мерцающем свете черты моей жены были неразличимы, да я и смотрел лишь на ее длинные золотистые волосы, раскинувшиеся по плечам блестящими расчесанными прядями.

Анна неловко забралась на ложе. Я последовал ее примеру. Мы посидели рядом на шелковых простынях, глядя перед собой и не смея взглянуть друг на друга.

Она, убеждал я себя, прибыла со своей далекой родины и вышла замуж за чужеземца. Девственница в кровати с мужчиной, проданным в брачное рабство на основании портрета. Как же она, наверное, боится меня! Я, по крайней мере, имел хоть скудное представление о своем выборе; она же не знала ничего. Сердце мое дрогнуло. Мне хотелось утешить кроткую невинную новобрачную…

Зажмурив глаза, я поцеловал Анну и начал ласково поглаживать ее. Не только холод зимней опочивальни, но и природная стыдливость моей молодой супруги требовали, чтобы таинство брака свершилось в темноте и под одеялом. Я задул свечи, стоявшие на ночном столике, и теперь темноту лишь слегка рассеивало пламя горящих в камине дров. Они потрескивали и, казалось, жалобно вздыхали; Анна тоже вздохнула, и напряжение между нами ослабло. Женское тело в моих объятиях стало менее скованным.

Ее ночная рубашка оказалась очень мягкой и теплой, а густые волосы — соблазнительно шелковистыми! Сказать по правде, ужасно приятно вновь держать в объятиях женщину, более того, девственницу. Я робко потянулся к украшенному вышивкой вороту… Но вместо упругой и высокой девственной груди наткнулся на вялые припухлости. Эта женщина давно пережила пору расцвета! Потрясенный, я отдернул руку, испуганно вскрикнув. Анна вздрогнула, и я почувствовал, как она сжалась и отвернулась.

Невероятно! Я подумал, что обманулся, должно быть просто случайно коснувшись подушки. Я обнял ее, пытаясь повернуть ко мне лицом, и мои пальцы погрузились в мягкое, дряблое и дрожащее желе… ее живота.

— Вы солгали! — воскликнул я. — Вы гораздо старше, чем говорите, у вас увядшее тело! Меня обманули!

Она соскочила с кровати, испугавшись моей напыщенной английской тирады. Какое жульничество! Я спрыгнул следом и сорвал с нее все покровы, за которые она хваталась, как утопающий за соломинку, обнажив плоть своей нареченной во всем ее безобразии. Усохшие, опавшие груди, обвисший жирный живот с морщинистой кожей…

— Тьфу! — с отвращением воскликнул я.

Она глянула на меня, прищурив глаза.

— Тьфу! — плюнула она в ответ, показывая на мое мужское копье, свисавшее из-под задравшейся ночной рубашки. — Тьфу! — повторила она и выставила мизинец, явно намекая на размер моего достоинства, и разразилась смехом.

Засим последовал поток отвратительного немецкого карканья, очевидно, госпожа Клеве поносила меня на чем свет стоит.

А почему бы моему фаллосу и не оставаться маленьким и съежившимся при виде ее уродства! Кудахчущая старая карга! Я не принял насмешек на свой счет, а взял и запихнул себе подушку под ночную рубашку, чтобы показать ее раздутое уродливое пузо, но она лишь рассмеялась еще громче. И мне тоже не удалось удержаться от смеха. Странно, но смущения я не испытывал. Напротив, эта странная особа развлекла меня, и я чувствовал себя в ее присутствии на редкость свободно. Раньше у меня не бывало такого с женщинами. Наши смешки становились все громче и безудержнее, и вскоре мы оба начали задыхаться, сотрясаясь от хохота.

Потом постепенно веселье утихло, и мы серьезно взглянули друг на друга. В тусклом свете камина, обычно скрывавшем женские недостатки, Анна выглядела еще уродливее и страшнее. Нет, не страшнее, поскольку я уже не боялся ее, как и она меня. Но… Боже милостивый, в какое же нелепое положение я попал! Официально я женат, однако спать с супругой решительно не смогу. А сие, увы, совсем не забавляет.

Я печально понурился и надолго застыл, закрыв лицо ладонями. На меня вдруг навалилась жуткая усталость. Мне хотелось забыться сном, голова начала кружиться. Искоса взглянув на Анну, я увидел, как настороженно она следит за мной, точно птичка за кошкой.

Она все-таки боялась меня. Я присмотрелся к ней повнимательнее, тайно рассматривая ее лицо в щелки между пальцами, и заметил на нем выражение дурного предчувствия, смешанного с животным страхом. Тут мне вспомнилось, как Уилл рассказывал о людской молве, приписывающей дерзкий ответ на мое возможное сватовство Кристине Датской: «Первая королева умерла, ибо он разбил ей сердце; вторую он несправедливо казнил; а третью убил плохой уход после родов». И еще: «Однако, если бы я имела две головы, то одну из них могла бы предоставить в распоряжение кровожадного английского короля». Я подумал, что Уилл сам сочинил эти глупые шутки, и посмеялся над ним. Но сейчас мне пришло в голову, что они могут быть правомерными.

Уилл:

«Могут быть правомерными»! Ах, Генрих, Генрих! Неужели ты столь глух и слеп, раз не понимаешь, кем стал в глазах всей Европы? Когда ты посылал своих представителей подыскать очередную невесту, никто уже не считал тебя завидным женихом. Развод сделал свое дело. Ни одна приличная девица не хотела выходить за тебя замуж! Все они боялись, что это будет стоить им жизни, — по меньшей мере сложилось мнение, что над тобой тяготеет проклятие, из-за которого, возможно, даже помимо твоей воли гибнут королевы Англии. К счастью, в герцогстве Клеве жили столь замкнуто и леди Анна так мало знала об английских сплетнях, что ее брат согласился на ваше предложение. Увы, Генрих, я вовсе не шутил. Более того, я умолчал о самых обидных и злых выражениях… и процитировал лишь те, что повторялись чаще других!

Генрих VIII:

Но что могли знать сплетники?! Они понятия не имели, о чем судачили. И вообще, почему все обычно встают на сторону женщины? Екатерина умерла не оттого, что я «разбил ей сердце». Ее сгубили отрава Анны и собственная глупая гордость. Если бы она вошла в мое положение и смирилась со своим, то никогда не закончила бы свои дни на болоте! Ведь она могла бы купаться в роскоши, радоваться Марии, расцветающей у нас на глазах, и дожить в почете до глубокой старости. А Нэн… слава богу, что люди не узнали об истинной порочности ее души и не догадывались о ее ведьминском уродстве… Иначе бы их охватил страх и ужас и они лишились бы покоя на всю оставшуюся жизнь. Проклятие обезглавленной демоницы даже из могилы преследовало меня! А любимая Джейн! Господь забрал ее у меня, и одному Ему известно, что ради ее спасения я готов был отказаться от королевства. Народ сложил о ней балладу, и даже обо мне в то время отзывались с добротой. Почему же так губительно переменилось с тех пор общее настроение? Во всем виноваты происки Нэн… Она продолжает отравлять мне жизнь даже после смерти, хотя я сделал все возможное, чтобы лишить ее колдовской силы.

Я вдруг явственно ощутил ее присутствие. Ох, я слишком ослаб, чтобы прогнать ее призрак! Пытаясь избавиться от наваждения, я оторвал от лица руки и коснулся плеча Анны Клевской, явно напугав ее.

— Давайте спать, — предложил я, стараясь говорить спокойным и мягким голосом.

Даже не разбирая слов, она могла понять убаюкивающую интонацию. Робко улыбнувшись, Анна последовала за мной на наше нелепое, предназначенное для любви роскошное ложе. Мы натянули шелковистые покрывала. Это была самая спокойная ночь из тех, что проводили новобрачные со времен Марка и Изольды.

Мы проспали все на свете. В дворцовой церкви без нас отслужили утреннюю мессу. В соседнем зале томились слуги, приготовив новые наряды для утреннего туалета и серебряные чаши с пряным вином для услады нашего вкуса. В зале Тайного совета сидели Кромвель, Кранмер и адмирал, желавшие обсудить со мной подробно планы состязаний, турниров и пиров, традиционно устраиваемых после венчания. Они ждали меня с нетерпением и пылкостью — как компания школяров, внезапно прознавших об интрижке учителя. А я избегал их, изображая нерадивого, прогуливающего занятия студиозуса: нынче мы поменялись ролями.

Лучи тусклого январского солнца струились через окно в опочивальню, ничуть ее не согревая. Я глянул на спавшую рядом со мной Анну. Увы, она не стала менее безобразной. Лишенное сил светило милосердно смягчило глубокие рытвины ее оспин, подчеркнув более приятный цвет неповрежденной кожи. Анна тихо похрапывала с открытым ртом, выставив напоказ желтоватые лошадиные зубы. Однако ее вид уже не вызывал у меня отвращения. Теперь она казалась мне союзницей, странной спутницей по несчастью… подстроенному Кромвелем.

Да, это был его замысел. Я считал Крама верным союзником, но кем же он являлся на самом деле? Когда Уолси покинул двор, он очень уместно выплыл из безвестности, играя роль его посредника в запутанных финансовых делах, хотя такая небрежность представлялась нехарактерной для отставного канцлера. Ловко справляясь с разными поручениями, Кромвель превратился в важную персону — во всяком случае, его считали ответственным, заслуживающим уважения человеком. Гибель Уолси пошла ему на пользу. Благодаря ей он сумел втереться ко мне в доверие. Каким же образом? За счет бессовестных манипуляций с церковью. Ликвидация власти Рима — гениальное прозрение Кромвеля. Приручение английского духовенства — оригинальная задумка Кромвеля. Уничтожение монастырей — грандиозный план Кромвеля. Эти перемены сделали меня главой английской церкви, а монастырские богатства пополнили наследственную казну, опустевшую после войн с Францией. Но чего же в итоге добивался Крам? Никто ничего не делает без надежды получить особую выгоду для себя; теперь я понял это со всей определенностью, хотя раньше у меня бывали сомнения. В случае с Уолси его выигрыш был очевиден, и он, не скромничая, выставил свою победу напоказ. Хотя сам Кромвель не заслужил титулов, не жаждал разбогатеть, не развлекался с женщинами и не стремился достичь высоких рангов или должностей. Он не стал канцлером и не носил золотой цепи. Он не председательствовал в суде Звездной палаты или в парламенте. Ради чего же он так усердствовал? Как бы там ни было, ему удалось стать моим доверенным лицом, незаменимым советчиком и окрутить меня с этой фламандской кобылой — все это входило в его планы. Я знал Кромвеля достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: он преследует определенную цель, поскольку никогда в жизни не делал ничего случайно. Поэтому мне оставалось лишь выждать время, приглядевшись к нему повнимательнее. А пока — я посмотрел на Анну — придется делать вид, что мы с ней стали мужем и женой. И тогда я выведу Кромвеля на чистую воду. Причем супруга поможет мне в этом…

Но пусть она продолжает спокойно спать. Я не хотел звать слуг, пока хорошенько не обдумаю будущие действия. Пусть все считают, что мы никак не можем отоспаться после бурной брачной ночи. Это будет мне на руку.

Вот на какие уловки подвигает нас стареющее тело. И дело не в ноющих коленях или слезящихся глазах. Нет. Просто то, что в молодости являлось чистым блаженством, превращается в спасение престижа — а это сомнительное и притворное удовольствие. Брачная ночь становится политическим маневром. И тогда мы, предавшие сами себя, удивляемся, как далеко зашли — вернее, как много прожили на свете.

После полудня мы с Анной, облачившись в наряды, приготовленные для второго дня свадьбы, предстали перед Кромвелем и тайными советниками, прежде чем присоединиться к дневному пиршеству. В короткие зимние дни обед подавали, когда солнце стояло в зените. Я не позволял себе чрезмерного веселья, дабы никто не сделал поспешных выводов. Пусть помучаются, пытаясь понять, что я чувствую; пусть гадают, доволен ли я; и пусть каждый терзается вопросом: чего ждать от короля — милости или опалы?

Трапеза доставила мне большую радость. Я наслаждался, держа людей в неизвестности, в сомнениях, в страхе за свою судьбу. Это скверно, конечно, и даже стыдно. Однако душевные переживания никто еще не называл грехом! Таковыми считались только деяния, а я ничего пока не сделал. В сущности, я вел себя крайне великодушно и по-королевски снисходительно по отношению к своим подданным. Я туманно выразился о «своей благосклонности» к леди Анне и пригласил их присоединиться к «нашему застолью».

На обед в Большом зале собралось полсотни гостей. С нами на возвышении, треща без умолку на своем тарабарском наречии, сидели фрейлины из Клеве, все в одинаково причудливых головных уборах, обрамлявших их лица наподобие сморщенных слоновьих ушей.

Кромвель — как обычно, в простом черном костюме — расположился справа за первым нижним столом и о чем-то серьезно беседовал с Брэндоном. Я заметил, что он не притронулся к вину. А Чарлз, конечно, ни в чем себе не отказывал.

Напротив них, за другим столом, пировали придворные дамы. Вот новая супруга Брэндона — Кэтрин. (Я упорно считал ее «новой», хотя они поженились давно, в тот год, когда родилась принцесса Елизавета.) Рядом Элизабет Блаунт — ныне леди Клинтон. Я окинул ее внимательным и нежным взглядом, но не узнал в ней знакомую мне когда-то Бесси. Она сохранила стройную фигуру, однако часто покашливала, кутаясь в меховую накидку, теплую, насколько позволяла мода. Видно, силы Бесси подтачивала чахотка. До боли знакомые признаки болезни. Хладнокровно отметив их, я невольно вздрогнул. Да, она… вероятно, не доживет до старости. Нам хочется, чтобы спутники нашей юности оставались вечно молодыми, чтобы напоминать нам, какими мы были, а не какими стали. Выходит, лучше умереть молодым? Безусловно, если вас настигнет ранняя смерть, вы сделаете приятно тому, для кого ваше существование является своего рода критерием, пробным камнем.

Мария надела фиолетовое платье. Она обожала этот королевский цвет и, поскольку получила на него право, не видела препятствий к тому, чтобы фиалковым стал весь ее гардероб, включавший помимо платьев головные уборы, туфли и даже носовые платки. Увы, лиловый оттенок не шел принцессе — он придавал ее лицу желтушный оттенок. А вот соседка Марии, на редкость симпатичная особа, отлично знала, какие цвета ей подходят. Бледно-розовый наряд подчеркивал белизну ее плеч, по которым рассыпались золотисто-каштановые локоны. Она болтала о чем-то с сидевшей слева Елизаветой. Ее непокорные рыжие волосы, зачесанные назад, укротила золоченая сеточка. Фрейлины выбрали для девочки скромное коричневое платьице. В свои шесть лет она была на редкость серьезной и чопорной, и издали мне сперва показалось, будто я вижу старую Маргариту Бофор, вновь ожившую, дабы укорять и осуждать меня. От прабабушки Елизавете достались не только манеры, но и живые колючие бусины черных глаз. Однако золотоволосой даме в пенно-розовых кружевах и оборках удалось рассмешить малышку. Кто она, интересно?

Скатерть передо мной оросилась брызгами слюны. Анна заговорила. Я повернулся к ней. Да, она что-то прокаркала, но я не понял ни единого слова. Я сделал знак Хостодену, клевскому послу, и он подошел к нашим креслам.

— Миледи говорит, что ей очень нравится такое благочестивое общество, — сдержанно перевел он.

— Передайте королеве, — сказал я, и это так странно прозвучало, — что мы немедленно наймем для нее учителя. Она должна выучить язык своих подданных.

Анна энергично кивнула, качнув громоздким головным убором. Мне снова пришли на ум слоновьи уши.

— Леди Анна со свитой прибыли в Англию, — продолжил я разговор с послом, — и им пора отказаться от национальных нарядов и одеваться согласно здешней моде. Завтра я пришлю к ее фрейлинам нашу придворную модистку.

Дамы внимательно выслушали перевод, и на их лицах отразилось возмущение.

— Они говорят, что неприлично отказываться от скромных головных уборов, — сообщил Хостоден. — У нас считается безнравственным показывать волосы.

— Абсурд! Если их не устраивают английские обычаи и наряды, то им следует вернуться в Клеве!

Мрачно выслушав это заявление, они выразили желание вернуться. Я изумился и даже почувствовал себя оскорбленным. С такой легкостью согласиться покинуть Англию! Однако моя обида прошла почти мгновенно, ибо я быстро сообразил, что лучше отослать на родину как можно больше иноземцев и заменить их соотечественниками. Во времена моей юности королевский двор блистал великолепием молодости и красоты, я сравнил бы его с летним лугом, где распускаются яркие цветы и порхают бабочки. Под английским солнцем можно отыскать юных и прелестных — пусть они украсят своим присутствием столицу.

Анна вздрогнула, испугавшись того, что останется в одиночестве. Я мягко коснулся парчового рукава и почувствовал, как она напряжена.

— Вы английская королева, и вам будут прислуживать английские фрейлины, — сказал я, и Хостоден довел до ее сведения мои слова. — Здесь теперь ваша родина. И я предоставлю… пошлю…

Я бросил мимолетный взгляд на Кромвеля, поднял палец — и советник мгновенно оказался возле меня.

— Ваша милость?

— Вы обеспечили леди Анну всем необходимым, за исключением ознакомления с нашим языком, — укорил я его. — Я желаю, чтобы вы незамедлительно подыскали ей учителя, человека искусного в преподавании, чтобы уже к Сретению моя жена могла прекрасно изъясняться по-английски.

Задание было из разряда неосуществимых, однако Кромвель смиренно поклонился, чуть раздвинув губы в легком подобии улыбки.

— Да, дорогой Кромвель, — небрежно продолжил я. — Мне не терпится услышать, как моя драгоценная, возлюбленная жена заговорит на моем родном языке. Это сделает мое счастье полным.

Тень беспокойства омрачила его чело, за которым скрывалось так много усвоенных в Италии идей. Но он быстро овладел собой.

— Как вам будет угодно, ваше величество. Я с радостью готов исполнить любое ваше желание.

«От исполнения моих желаний зависит и ваше благоденствие, — подумал я, — и само ваше существование».

Я величественно кивнул ему и ласково потрепал Анну по щеке.

Вечером, после легкого ужина из холодной оленины, пудинга и хлеба, стража доложила о приходе некоего юноши. Мы с Анной уже собирались уединиться в нашем «брачном будуаре» и отпустили всех придворных и слуг. Они с удовольствием удалились — несомненно, чтобы в своем кругу посмеяться над моей участью и пожалеть меня. Что ж, их веселье будет весьма скоротечным.

Я велел впустить посетителя. Вошел парень и поклонился.

— Кто вы?

— Меня прислал лорд — хранитель малой печати для обучения госпожи Клевской, да хранит ее Господь.

Он выставил напоказ корзину с книгами и письменными принадлежностями.

Крам… Он, как всегда, отважно бросился исполнять поручение. Кто бы еще додумался прислать учителя, чтобы начать уроки тем же вечером?

Я пригласил молодого наставника присесть за стол рядом с новобрачной.

— Мое… имя… Анна.

— Ваше… имя… Мартин.

— Его… имя… король Генрих.

Их воркование убаюкало меня, и я прекрасно проспал вторую ночь моего нового брака.

XXIV

Следующие дней десять Анна полностью посвятила изучению английского. Меня поразили ее сосредоточенность и усердие. По утрам, покидая опочивальню, я целовал супругу в щеку и говорил: «Доброе утро, милая». По вечерам я тоже награждал ее целомудренно легким поцелуем, шепча: «Приятных снов, дорогая». На четвертое утро она уже сумела произнести «доброе утро», а вечером ответила: «И вам желаю того же, супруг мой». Спустя несколько дней Анна начала заботливо интересоваться моими государственными делами, заседаниями Совета и грядущими свадебными торжествами и турнирами. Вскоре у меня будет Говорящая лошадь.

Она послушно (как и подобает прирученному животному) согласилась с отправкой сопровождавших ее женщин обратно в Клеве, с назначением нового штата слуг и с приходом модистки для снятия мерок и пошива нового гардероба. С готовностью отказавшись от головного убора «слоновьи уши», она проявила, как ни странно, отличный вкус, выбрав прекрасные ткани и изысканные фасоны нарядов. Безусловно, природа одарила ее такой статью, что она могла позволить себе любые излишества в одежде — как в крое, так и в цветовой палитре. Все это сильно походило на воспитание и выездку породистой лошади.

Дни мои проходили в тайных совещаниях, обсуждениях последних дипломатических донесений, касавшихся «прелестных отношений» Карла и Франциска. Нельзя допустить, чтобы они пронюхали о неудаче моего нового брака, и, никому не доверяя, я решил, что должен сыграть так, чтобы даже Кромвель ничего не заподозрил. Поэтому я изображал счастливого новобрачного и, отстраненно оценивая свои действия, сам восхищался своими способностями к лицедейству. Однако этим даром, по моим подозрением, обладают все. А самые талантливые лжецы те, кто сокрушается: «Я совсем не умею врать, у меня все написано на лице».

Продолжалась подготовка к большим государственным торжествам. Пришлось до тонкостей соблюсти правила дипломатического этикета, и вот в конце января на ристалище дворцового комплекса Уайтхолла установили традиционные турнирные барьеры; в небо взмыли яркие разноцветные знамена, а зрительские трибуны украсились эмблемами Тюдоров.

Крам устроил милое новшество: застеклил королевские ложи и поставил там жаровни. Мы смотрели состязания через стекло.

В день королевских турниров поднялся буйный ветер, небо сплошь затянули облака, серый сумрак казался непроницаемым. Но в королевских ложах царило лето со всеми сопутствующими теплому сезону приметами — оживленным щебетанием и глубокими декольте.

Анну нарядили в золотистое бархатное платье с парчовыми вставками и квадратным вырезом, а голову ее украсила золотая диадема, усыпанная изумрудами, — по последней моде. Все это выглядело чересчур броско для состязаний.

— На… э-э… у нас в Клеве не бывать такая зрелище, — старательно выговорила она.

Еще бы, куда вам. Какая, должно быть, невыносимая скука жить в герцогстве Клеве! Бедняжка — прибытие в Англию и провозглашение королевой, должно быть, стало невероятным и потрясающим событием в ее простой жизни. Что ж, пусть наслаждается… ибо эта нелепая пародия продлится всего несколько месяцев, пока союз Карла и Франциска не закончится неизбежным разладом.

Заиграли трубы. Сигнал громко и ясно прозвенел в морозном воздухе. (И почему, интересно, холод усиливает резкость звуков и яркость цветов?) Я поднялся с кресла и дал знак начинать. Молодые рыцари — цвет Англии — собрались, чтобы развлечь нас, стареющих защитников своей страны.

Я скосил глаза на Брэндона. Он откинулся на спинку кожаного кресла, привезенного с Востока. Последнее время он изображал из себя султана, дескать, его старым костям удобнее на мягких персидских оттоманках, а курение кальяна (по-моему, этот дым ужасно вонял) улучшает его настроение. Он наблюдал за сражением из-под полуопущенных век. У него появилось некоторое сходство с бычьей лягушкой, вылезшей на лист гигантской кувшинки, но я помнил, какое страстное у него было лицо в 1524 году и как сверкали из-под забрала его глаза, когда он едва не убил меня на турнире…

— Пожалуй, мы могли бы удивить их парой славных приемов, да? — сказал я, похлопав его по плечу.

Он не ответил. Либо слух начал подводить его, либо он полностью погрузился в свои мысли. Неважно. Сидящий рядом с ним Кромвель с неодобрением показал на кальян.

Я невольно заметил, что наше общество поделилось на две группы: пожилые мужчины и молодые женщины, причем последние жадно следили за выступающими на поле рыцарями.

В Анниной половине ложи расположились ее новые придворные дамы и фрейлины. Я поглядывал на них, умудренный жизнью ценитель очарования юности, — так мне представлялось…

В памяти вспыхнуло белое видение: волна кружев… черно-белый Майский день, когда Анна бросила носовой платок Норрису… Я даже подумать не мог, что боль бывает такой живучей. Она пронзила меня, и я ощутил прилив слабости.

Вновь взмыл в воздух квадратик кружевной ткани, но это уже не было воспоминанием. Изысканная дама в розовом, которую я заметил на свадебном обеде, бросила платочек Калпеперу, и он ловко закрепил этот шелковый знак внимания на своих доспехах. Однако девица вряд ли была влюблена в него — она вертела головой направо и налево, то и дело принимаясь оживленно болтать с соседками. А до этого терзала и комкала в руках несчастный платок. И когда Калпепер упал, юная леди едва взглянула в его сторону.

Она прижала к груди пухлую ручку, и вдруг мне все стало ясно: именно ради этой особы Калпепер интересовался бархатом, намереваясь обольстить ее.

Очевидно, он не преуспел. Ни одна девушка не будет следить за своим соблазнителем так небрежно, как эта сиротка — как бишь ее имя? Говард? — смотрела на Калпепера. Его уже уносили с поля, на снегу пламенела кровавая дорожка, но госпожа Каштановые Локоны, хихикая, шепталась с другой фрейлиной.

Желая погреть обутые в легкие туфельки ножки, она подставляла их к жаровне, касалась на миг раскаленного металла и быстро отдергивала. Это была опасная игра, после шестого или седьмого раза подошвы просто сгорят, и тогда бедняжка закричит от боли.

Я подобрался к ней по проходу и снял с нее туфельку. Ее ножка оказалась теплой и крошечной, как у ребенка. Неужели ноги могут быть такими пухлыми и розовыми? Сколько я себя помню, мои ступни всегда были твердыми и мозолистыми. А девичья ножка была сама сочность, иного слова не пришло мне в голову.

Посмотрев на ее лицо, я отметил, что девичьи щечки тоже мягкие, сочные и розовые. На них поблескивали слезы, а полные губки дрожали. Мне еще не приходилось касаться столь восхитительно трепетного и при этом такого чувственного создания… и в то же мгновение я понял, что должен обладать ею.

Я ничего не сказал. Просто встал и вернулся на место.

Решено. Она будет моей. Для обладания ею достаточно одного моего слова. Я жил в мире, где все желания удовлетворяются. Ужасало их отсутствие. Оно подавляло меня, превращало в мертвеца.

И вот я вновь ожил. Желание означало жизнь. А я хотел госпожу Говард так неистово, что одновременно сгорал от стыда и изнемогал от страсти.

* * *

В ту ночь я не смог заснуть. Ибо испытал столь же сильные чувства впервые с тех пор, как во время светской инвеституры (25 июня 1525 года; мне никогда не забыть эту дату) увидел очаровавшую меня Анну Болейн. Может, это тоже колдовство? Нет, теперь уж меня не проведешь. Чарами ведьма воспользовалась позже. А мое чувство, возникшее в тот день, было подлинным и неоскверненным.

Пережить его вновь?! Я уже не надеялся испытать нечто подобное, и вот оно пришло нежданно-негаданно — в моем-то возрасте!

Я пролежал целую ночь без сна, грезя о наслаждениях любви, радуясь сознанию того, что вскоре произойдет, ибо имел власть приказывать и получать все, что захочу. Калпеперу не сравниться со мной. Да, промежуток между зарождением и исполнением желания исполнен блаженной пытки. Но только в это время полностью принадлежит нам предмет нежной страсти.

Рядом тихо похрапывала Анна. Я глядел на нее с теплым чувством — ведь она странным образом способствовала оживлению моей теперешней жизни и будущему счастью. Если бы не случилось этого брачного договора, я, возможно, продолжал бы тосковать, скорбеть и пережил бы все свои желания. Я убедил себя в этом. Я испытывал благодарность даже к Франциску и Карлу. Без их враждебности я никогда не согласился бы на вынужденный брак, не обзавелся бы королевой, а королеве не понадобились бы фрейлины…

Ну, довольно! Что за глупости. Смешно радоваться тому, что чей-то отец однажды ночью познал чью-то мать, а повивальная бабка подоспела вовремя и не свалилась с лестницы, потому что нащупала впотьмах свечу… Главное заключалось в том, что я опять безумно влюблен — мне словно подарили второе рождение. Жизнь идет своем чередом, и бесполезно чрезмерно волноваться о том, что именно изменило ее ход. Впустую потрачено мгновение, если оно не приближает влюбленного к возлюбленной, за исключением мысленного наслаждения грядущим счастьем.

* * *

Травмы Калпепера оказались незначительными. Наконечник копья слегка задел его бедро, попав в щель между ножными доспехами. Хирург прочистил рану и наложил на нее розовую шелковую повязку.

— Ее подарок, — лукаво прищурившись, заметил Калпепер, когда вернулся в мои покои для продолжения службы.

Он осторожно размотал шелковую повязку и почтительно положил ее на свой ночной столик.

— Чей? — спросил я как можно небрежнее.

— Моей прелестной кузины, — ответил он. — Я говорил вам о ней перед прибытием королевы.

— Я забыл имя.

— Екатерина Говард. Дочь Эдмунда Говарда, младшего брата герцога.

Да-да, я вспомнил. Я всегда заслуженно причислял Эдмунда к категории людей безнадежных — пьяниц, распутных монахов и дезертиров. Этот бедняга умер в долгах, поскольку был бездельником.

— После смерти ее жалкого папаши, — продолжил он, — Екатерину опекала одна из пожилых родственниц, вдовствующая герцогиня Норфолк.

Плохая наследственность, жалкое воспитание… Это кое о чем говорит… Во мне шевельнулось чувство опасности, но его быстро заглушило негодование. При таких запросах даже Владыку Небесного можно счесть недостойным.

Ее глаза излучали невинность. Я увидел в них все, что желал знать. (Куда запропастилась моя убежденность в том, что каждый умеет изощренно лгать? Она растворилась — наряду с другим опытом, приобретенным путем страданий, — в водовороте любви.)

— Вам уже удалось овладеть ею?

— Нет, — хмыкнув, признался он. — Я все жду подходящего момента.

Я лишь пожал плечами, стараясь скрыть охватившее меня облегчение. Она невинна! В противном случае я не смог бы обладать ею — не вынес бы того, что кто-то другой уже наслаждался ее телом.

Так было с Екатериной и Анной Болейн! Другие мужчины обнимали их, раздвигали им ноги, и пронзали их нежные лона, и достигали с ними верха наслаждений, извергая липкое семя… мерзость, мерзость! Отвратительно, гнусно подбирать объедки чужого пиршества. Такое унижение лишает человека достоинства.

Люди удивлялись, за что я полюбил мою Джейн. За чистоту. Меня привлекла ее невинность, я знал, что ни один мужчина еще не прикасался к ней.

Нужно быстрее объясниться с Екатериной Говард, пока Калпепер не успел обесчестить ее. После этого она будет не нужна мне. Да, сознание того, что меня опередили и она успела поразвлечься с другими соблазнителями, могло уничтожить зародившуюся любовь. Я должен быть первым и единственным.

— Надо подыскать вам жену, — сказал я Калпеперу.

— Я предпочел бы обойтись любовницами, — со смехом ответил он.

— Нет, — решительно возразил я. — Для утоления страстей вам необходима супруга. Оставьте в покое госпожу Говард. Девственность является ее единственным приданым. Не стоит грабить ее.

— Воля ваша. — Он пожал плечами. — Хвала Господу, я не баба, мне не приходится извлекать пользу из собственного целомудрия.

Целомудрие. Чистота. Скромность. Добродетельность. Мужчины высмеивают и порочат эти качества. Однако воспламеняются и благоговеют, обнаружив их в женщине.

* * *

На следующее утро я направился в кабинет Анны, якобы послушать, как проходят ее уроки английского, и по пути все поглядывал по сторонам, надеясь увидеть в ее покоях Екатерину Говард. Камеристки прислуживали королеве ежедневно, на них лежали разные обязанности: они должны были мыть гребни, чистить гардероб и проверять его на наличие вшей, раскладывать по местам драгоценности. А на церемониях ее величество сопровождали придворные дамы более высокого ранга. Поэтому именно в апартаментах Анны я мог увидеть госпожу Екатерину.

Анна занималась наедине с Мартином. Надо признать, этот заикающийся юнец оказался гениальным учителем — его ученица делала большие успехи в английском.

— На… басаре…

— Базаре…

— На базаре есть яблоки, груши, сыр унд…

— И…

— И… репа.

Они разразились довольным смехом. Меня порадовало, что уроки доставляют удовольствие Анне. Наверное, ее подавляло мое присутствие. А сейчас она казалась такой жизнерадостной! Я не замечал в ней обычной вялости и сдержанности.

— Отлично, милая, — сказал я, входя в кабинет.

Смех тут же оборвался. Это задело меня.

— Ну-ну, — мягко укорил их я. — Не обращайте на меня внимания. Так что же еще есть на рынке? Возможно, откормленный боров?

Но они оба словно онемели. Увы, тайная надежда встретить по пути госпожу Говард не сбылась, Анне мой приход не доставил удовольствия, и я разочарованно отправился обратно в свои покои. Как бы мне хотелось вскочить на лошадь и отправиться на охоту, забыв о делах и чувствах. К сожалению, скачки теперь были не для меня. Последнее время седло ужасно досаждало моей язве, боль в ноге стала непереносимой. А промозглый февральский день лишь усилил мою хандру. И я решил испробовать последнее из оставшихся мне удовольствий — хорошо посмеяться с Уиллом.

Когда общество надоедало мне настолько, что не помогало даже вино, шуточки Уилла спасали меня. Незаметно он стал значить для меня больше, нежели просто шут, развлекающий своего короля неиссякаемым остроумием и непристойными сплетнями. Я нашел в нем внимательного слушателя и мудрого собеседника. Особенно мы сблизились после смерти Джейн, когда мне невыносимо было слушать окружавших меня дураков, я имею в виду настоящих болванов, а не комедиантов. Занудные тупицы вкрадчиво лепетали мне банальности вроде «время залечивает любые раны», «вы воссоединитесь с ней на небесах», «она огорчилась бы, видя, как вы предаетесь отчаянной скорби». Только один Уилл имел достаточно чести и мужества, чтобы сказать: «По-моему, ты согласился бы обменять остаток земной жизни на четверть часа разговора с ней о каких-нибудь милых пустяках». И с ним я мог согласиться.

Теперь я все чаще полагался на Уилла, сам же ругая себя за это. Ибо знал, что нельзя искушать судьбу, оказывая человеку слишком большое доверие и попадая в зависимость от него. Он становится незаменимым, и что делать потом? Достаточно вспомнить, как меня обманули Уолси, Мор да и сама Джейн.

Он пришел ко мне в обычном платье. Теперь Уилл редко нацеплял колпак с колокольчиками, шутовской наряд оскорблял его чувствительную натуру и требовался только в тех случаях, когда ему приходилось выступать на публике. Нелепо было бы звенеть бубенчиками, являясь в одиннадцать утра в королевский кабинет.

— Уилл, — буркнул я. — Я совершенно растерян и безнадежно одинок.

Его проницательные темные глаза изучали меня.

— Ерунда, Хэл. — Кроме него, никто так меня не называл. — Тебя просто скука заела. И если ты хорошо подумаешь, то поймешь, что я прав.

— А что же, по-твоему, скука? Поделись-ка со мной.

Первые же слова Уилла магическим образом развеяли тоску.

— Она ужасна. Скучающий человек глядит на все с отвращением. Он не может заставить себя действовать, а лишь это способно исцелить его и развеять хандру. Стрельба из лука? Нет, слишком холодно, кроме того, мишени надо ставить снова — стоит ли хвататься за соломинку? Музыка? Слушать ее утомительно, а сочинять обременительно. И так далее. Скука является самым неуправляемым из множества недугов. Она неизбежно превращает вас в грандиозное ничтожество, в величайшего бездельника… Ее кузина — лень, а сестрица — меланхолия.

— В твоих устах это звучит романтично и обреченно.

— Может быть, — пожал он плечами. — Самое странное, что болезнь эта легко излечима. Достаточно взяться за работу, и все как рукой снимет. Физическая деятельность удивительным образом рассеивает скуку. Однако если уж она напала на человека, то он обычно ослаблен до такой степени, что не в силах разорвать ее оковы. Он не способен и шагу ступить, ведь для этого нужно пошевелиться и поставить одну ногу перед другой.

— Верно, я ослаб. Но не от скуки. Уилл, я… влюблен!

Он спокойно воспринял это поразительное признание.

— М-да, любовь, конечно, самое надежное средство для лечения скуки. Она никогда не подводит, принося быстрое облегчение. Однако в конечном счете и тут имеется недостаток, ибо ничто не вечно. В общем-то… кто предупрежден, тот вооружен. И кто же она?

Он не добавил «на сей раз». В его голосе не было сарказма, скорее одобрение и откровенная заинтересованность.

— Девица из придворных.

— Ну, я и не думал, что ты встретил ее в лесу. Где же еще ты можешь познакомиться с людьми, как не при дворе? Твой выбор, надо признать, существенно ограничен. Но полагаю, ты и сам все понимаешь.

— Она молода, невинна и свежа. Как роза без шипов!

— Понятно, безымянная красотка. С полным набором телесных прелестей, способных породить любовь в таком пресыщенном и опытном волоките, каким ты себя числишь. Извечная «юная дева». О Хэл, какая скука!

— Как ты можешь так говорить?

— Скучно все, что предсказуемо. Сколько раз на праздновании Двенадцатой ночи нам показывали маскарадное представление об Амуре и Психее, и уже с первых же мгновений ты знал, что ей придется пройти все подстроенные Венерой испытания: разборку громадной кучи перемешанного с пшеницей риса, доставку из подземного царства Персефоны волшебных притираний и так далее. А твой внутренний голос стонал, повторяя: «Боже мой, опять придется смотреть все это!» Ничего удивительного, финал известен и неизбежен. С тобой и твоей «розой без шипов» все ясно. Банальщина. Ты идеализируешь ее, во всем доверяешься, а она предаст тебя либо с молодым любовником, либо с самим божественным Хроносом. И ты опять будешь страдать.

«Даже Уилл не способен меня понять!» — ошеломленно подумал я.

— Попробуй почудить, Хэл. Влюбись для разнообразия в старую вдовушку. Вот это будет веселенькая история!

— При чем тут история! Я же живой человек! И я создан не для того, чтобы оправдывать надежды любителей пикантных историй и сочинителей мифов. Разве я не имею права на счастье?

— Ты впадаешь в детство! Право на счастье… Да ты не имеешь права даже на жизнь. Твое существование — подарок. Дар, которого боги лишили принца Артура, а потом и королеву Джейн. Нет никаких прав, только дары. Хотя можно получить их побольше, действуя известными, проверенными временем способами. К сожалению, к ним не относится союз пожилого, впадающего в детство мужа с юной и по-детски игривой новобрачной.

— Но я не волен в своих чувствах. Пойми же ты, они овладели мной! — вскричал я.

Едва произнеся это признание, я почувствовал силу своей страсти — ее нельзя победить, ей следует отдаться и удовлетворить ее.

— Ах, вечно тобой что-то овладевает, — наконец сказал он. — Ты не можешь жить просто, Хэл, тебя постоянно посещают призраки желаний! Им еще не тесно в твоей земной оболочке?

— Не тесно! Для жизни человеку необходимо множество желаний!

— Для жизни человеку необходимо дружить со своими желаниями, а не с воинством чуждых фантазий.

— Слова, слова! Слов у меня больше нет, есть только леди Екатерина…

Вот я и проболтался.

Он рассмеялся.

— А я-то думал, что это имя ты теперь не выносишь.

— Скорее уж имя Анна! Что поделаешь, если каждую третью женщину в христианском мире называют Екатериной, Анной или Елизаветой? Неужели мне придется искать среди неверных Мелисанду или Заиду?

— Вероятно, да, если ты будешь влюбляться с такой частотой. Тебе еще нет и пятидесяти, и грядущие лет двадцать — по меньшей мере! — тобой будут овладевать страсти и пристрастия — жажда любви сильна. Так что Англии может оказаться маловато.

Я не мог удержаться от смеха. Уилл самые запутанные ситуации умел раскладывать по полочкам. Это всегда удается логически мыслящим умникам, не поддающимся, как иные, пылким чувствам. Такие философы приносят огромное утешение тем, кто приступил ко второй главе своего романа и спустился с небес на землю. Они высмеивают любовную магию, а ведь с нее все начинается.

Он удобно устроился на здоровенной подушке возле камина.

— Итак, тебе нужно разработать план завоевательной кампании. Как думаешь, успеешь ты одержать победу до Пасхи?

Я позволил ему болтать, но едва слушал его. Мне пришло на ум, что есть огромное препятствие на пути к госпоже Екатерине Говард. И оно заключается в ее фамилии. Северяне Говарды слыли ярыми приверженцами старой религии. «Как весело жилось в Англии, пока просветители не заплыли на наш остров», — проворчал однажды герцог. Да и весь их род отличался консерватизмом, в штыки встречая каждую реформу. Связь с девицей из Говардов могла привести к отказу от всех моих преобразований, начавшихся с упразднения папского суда в Англии. Вдруг Екатерина — лишь приманка, за которой скрывается медвежья яма? И если я попадусь…

Есть ли способ заглотить наживку, не попавшись при этом на крючок? Должен быть. И я найду его.

* * *

Екатерине, так же как ее кузине Анне Болейн, удавалось избегать меня, хотя на сей раз по чистой случайности. Я ни разу не встретил ее, когда приходил к королеве с официальными визитами, частоту и продолжительность каковых не смел увеличивать, дабы мое внимание не вызвало у Анны обманчивых надежд на счастливую семейную жизнь. Этого мне вовсе не хотелось. Она с тревожащей быстротой усваивала не только язык, но и английские традиции и манеры, уже вполне прилично, на школьном уровне, беседовала на повседневные темы, завела приятельские отношения с обеими моими дочерьми и рьяно занялась планированием садовых работ, которые намеревалась провести в середине апреля, когда кончатся заморозки. Возможно, ее разочаровало наше супружеское «соглашение», но она этого не показывала. Похоже, трудно будет вырвать у нее свободу, когда придет подходящий момент.

Приходилось прикладывать немало усилий, чтобы держать Кромвеля в неведении и усыпить его подозрительность. Несомненно, он был умнейшим человеком в моем королевстве, хитрым и проницательным, чуть ли не провидцем; легендарной считалась его интуиция как в личной жизни, так и в политике. Я предпринял всяческие предосторожности, чтобы он не догадался о моих истинных чувствах к нему — увы, в свое время я переоценил его достоинства — и тем более к королеве Анне.

Через несколько дней после венчания Кромвель робко поинтересовался, не превзошла ли супруга мои ожидания. Поскольку ответ мой мог быть как утвердительным (учитывая ее неожиданную способность находить прелесть в любой ситуации), так и отрицательным (уж больно нехороша!), я хмыкнул и проворчал: «Отчасти». Это насторожило его, и я понял, что перегнул палку. Человек, который ждет подвоха, замечает гораздо больше, чем тот, кто чувствует себя в полной безопасности. В будущем следовало позаботиться о спокойствии Кромвеля, чтобы он показал свое истинное лицо или, по крайней мере, свое подлинное отношение к лютеранству.

Англия между тем находилась в странном положении (я признавал это, несмотря на то что мне не нравились ни последствия, ни выводы): в глазах всего мира мы стали протестантами, и те реформы, которые я заботливо и основательно проводил ради упрочения истинной веры, опирались как раз на существование протестантизма (это название стало более модным, чем лютеранство). Каковы же мои нововведения? Во-первых, изменился я сам, поскольку сознательно пошел на разрыв с Римом и добился признания незаконным моего порочного брака с Екатериной. Во-вторых, я установил высший закон в моей стране. Я просил Господа указать мне истинный путь и узрел его. Посредники между мной и Богом больше не нужны. Церковь с ее традициями и обрядами следовало направить по другому пути.

Но лютеранство — то бишь протестантизм — нацеливалось и на общественную жизнь. Оно делало из человека толкователя мироустройства и в конце концов обращало его к земным ценностям. Эдак со временем у нас исчезнут храмы и божественные учреждения. Останутся только человек, человечество и гуманизм[14], и весь мир начнет вращаться вокруг людских делишек и заносчивых стремлений. Дойдет и до того, что король — всего лишь человек. Тогда почему бы простому смертному не стать королем?..

Я презирал протестантизм! Он неизбежно приведет к анархии. И в этом заключался парадокс. Благополучие Англии покоилось на опасной самостоятельности, которая могла ввергнуть нас обратно в хаос варварских законов. И я обязан пройти посередине между этими губительными крайностями — властью Рима и анархией. Этот путь был ясен для меня, хотя идти по нему становилось все труднее. Но не собьется ли с дороги юный Эдуард, когда унаследует трон?

Протестантизм притягивал Кромвеля, но он не мог предвидеть, к чему сие учение приведет. Крама и его сторонников необходимо остановить. Нужно срочно уничтожить источники протестантизма в Англии, иначе, когда Эдуард взойдет на трон, тайные течения вырвутся наружу и сметут его мощной волной.

* * *

При дворе полным ходом шла подготовка к переезду в Виндзор, где мы собирались провести весну и встретить Майский день. Под окнами уже выстроились череда повозок, и слуги целых два дня паковали и аккуратно укладывали скарб. Согласно заранее составленным описям, все наши любимые вещи следовало перевезти в Виндзорский замок. Самые хрупкие изделия, конечно, не трогали. В каждом дворце имеются свои редкости: чудесные музыкальные часы, неподъемный орган или картины, чьи изменчивые краски не выдерживают капризов погоды. Именно поэтому, бывая в разных резиденциях, я везде с удовольствием находил множество старых и любимых с детства вещей.

Гринвич уже опустел, и я остался здесь лишь для того, чтобы просмотреть кое-какие докучные государственные бумаги, которые следовало срочно подписать и отправить канцлеру. Мне нравилось находиться в только что покинутых помещениях, когда все, что составляло их жизнь, переносилось в иное место. В приятной легкой меланхолии я бродил по опустошенным покоям, никогда себе не отказывая в этом удовольствии и придумывая тот или иной предлог для небольшой задержки.

Сегодня, избавившись от последнего из императорских посланников (Карл по-прежнему называл Франциска братом, какая досада!), я решил прогуляться по коридорам до покоев королевы. Там я в очередной раз удивился, какими просторными выглядят пустые залы — вдвойне или втройне больше, чем с мебелью. Лишенные стульев, столов и прочего убранства, они становились безликими и уже не отражали привычек и характера своих владельцев. Тени прошлого в основном привязываются к осязаемым предметам: к занавесам, которые маячили перед глазами, когда произносились важные слова; к узору мозаики на деревянной панели, запавшему в память в роковой момент жизни. Без них призраки исчезали. Здесь когда-то жила Екатерина, и Анна тоже… И Джейн, когда была еще фрейлиной. Время от времени эти покои менялись до неузнаваемости, другими казались не только стены, но и открывающийся из окон вид.

Я выглянул из восточного окна малой гостиной. Внизу текла Темза, полноводная, поднявшаяся от весеннего паводка. Я обернулся. Какая свобода кругом! Сердце наполнилось радостью. Меня всегда волновали перемены, начало нового этапа жизни, что и символизировали для меня опустевшие покои.

В душе у меня зазвучала музыка — полузабытая музыка другой гостиной, другого времени. Пребывая в странном умиротворении, я не задавался вопросами, просто прислушивался к смутно знакомой мелодии. В тихой печали, укрывшейся за плотной завесой прошлого, таится особая прелесть…

Впрочем, это не было грезой. Фальшивые ноты резали слух, а ведь в памяти всплывают только верные…

Покрутив головой, я пошел на звук, который доносился из дальних комнат. Я миновал приемный зал, первый совещательный кабинет. Музыка стала отчетливее, живее. Остановившись у развилки коридора, я прислушался. Бесполезно. Затаив дыхание, я помедлил еще несколько мгновений и вдруг догадался, куда мне надо идти. Да, разум всегда помогал мне принимать правильные решения. Конечно же, музыканты предпочитают играть при естественном освещении. Поскольку окна шли по левой анфиладе королевских залов, я свернул туда и вскоре… застыл в полнейшем оцепенении, не смея даже дышать. Передо мной была пустая гостиная с изысканным верджинелом, над которым склонилась госпожа Екатерина Говард, и ее пальцы порхали по желтоватым клавишам из слоновой кости. Я наблюдал за ее стараниями. Играла она неуверенно, однако девичье лицо сияло от удовольствия. Мне отлично знакомо чувство человека, которому выпала возможность в одиночестве помузицировать, пытаясь овладеть новым инструментом. Оно превосходило все плотские удовольствия, все наслаждения мира.

Каждая нота звучала звонко и ясно, ликующе взлетая в весенний воздух. Я долго не осмеливался выдать свое присутствие. Потом подумал, что подслушивать нечестно, и вошел в гостиную, решительно шагая по потертым половицам.

— Госпожа Говард, — просто сказал я, — замечаю, что вас тоже радует благозвучие верджинела.

Она ахнула и съежилась, словно ребенок, пойманный за какой-то шалостью.

— Ваше… ваше величество… — пролепетала она и неловко вскочила, приподняв юбки.

Резко отодвинутая скамья с грохотом упала.

— Нет-нет, не волнуйтесь…

Я ненавидел, когда меня смущаются и боятся. В официальных случаях, разумеется, такое было вполне приемлемо.

— Я и сам с удовольствием занимаюсь музыкой в уединении и подбираю любимые мелодии, когда никто меня не слышит.

Наклонившись, она подняла опрокинувшуюся скамью.

— Прошу вас, — продолжил я, надеясь, что мне удалось придать голосу самый успокаивающий тон, — не прерывайте ваших занятий. Я обычно с наслаждением слушаю леди Марию, а еще на верджинеле когда-то играла…

Нет, только не Анна Болейн… Я подавил ужасные воспоминания о ней и ее музыкантах, которые вылезали из всех щелей, как черви после дождя.

— …леди Елизавета, — с легкой запинкой закончил я. — Где же вы научились так хорошо музицировать?

— В доме моей бабушки, — улыбнулась девушка, приглаживая юбки. — Со мной занимался учитель.

— И давно ли? Должно быть, вы учились долгие годы.

Я присел рядом с ней на узкую скамью.

— Нет. Я занималась… — она чуть задумалась, — всего один год. С тринадцати лет. Хотя училась очень усердно. И продолжала играть уже без учителя.

— Очевидно, вы любите музыку?

— Обожаю.

Она опять улыбнулась.

Меня поразило, как быстро она освоилась. Впрочем, так зачастую бывает, когда встречаются любители искусства — избранное призвание помогает справиться со смущением и стирает границы между людьми, даже если они в неравном положении. Мы говорили на одном языке, и все иные понятия потеряли значение. Увлекшись музыкой, я даже забыл о своей страстной любви к Екатерине. Сейчас я видел в леди Говард лишь понимающую слушательницу.

Я пробежал пальцами по клавишам, вспоминая забытые мелодии. Потом мы поменялись ролями, и я внимал ее игре. Продолжая выводить знакомую мелодию, Екатерина вдруг радостно рассмеялась, а я взирал на ее раскрасневшееся лицо с густыми черными ресницами. Меня захлестывали смешанные чувства, возрожденные и усиленные звуками музыки и даже, как ни странно, самим верджинелом с его сколотыми старыми клавишами.

Повернув голову, она посмотрела на меня, не уклончиво, как благовоспитанные девицы, но открытым и смелым взглядом. Голубые глаза с темным ободком ярко сияли. Ее лицо было обольстительным, отчужденным и невинным одновременно, и вдруг мне показалось, что именно меня ждала она здесь…

— Екатерина, — наконец сказал я, изумившись тому, какую уверенность обрел мой голос, — мне очень нравится, как вы играете, и я готов музицировать рядом с вами всю жизнь. Я многое утратил — но не безвозвратно, как боялся, а на время. И мне хочется поделиться с вами вновь обретенным даром и дать вам… подарить… все, что ваша душа пожелает, — вяло закончил я.

— Новый верджинел? — предположила она. — Да, клавиши на этом уже…

Она не поняла меня!

— Конечно новый. Но, милая, я хочу спросить вас…

А хотелось мне задать определенный вопрос: «Сможете ли вы полюбить пожилого мужчину, которому скоро стукнет полвека, и выйти за него замуж?»

— …не пожелаете ли вы стать моей…

Королевой? Глупо просить кого-то принять корону. Это само по себе вознаграждение!

— …не пожелаете ли вы стать моей женой?

Она глянула на меня, как на безумца. Потом, запинаясь, ответила:

— Я не могу… это невозможно… у вас уже есть супруга.

Ответ Анны Болейн! Я почувствовал, как меня затягивает в воронку времени, где ничего не меняется, где мы обречены на веки вечные повторять одни и те же ошибки, слышать одни и те же ответы… «Вашей женой я быть не могу, у вас она уже есть; а вашей любовницей я быть не хочу…»

— У меня нет жены! — Эти слова уже были сказаны когда-то. — Я имею право аннулировать наш брак.

Вот это уже нечто новое. Право, заслуженное долгими шестью годами испытаний.

— Вы хотите сказать, что… я стану королевой?

— Да, если согласитесь стать моей женой.

Она ошеломленно помотала головой.

— Ничтожная камеристка Екатерина Говард станет королевой Англии?

— Моя милая, — сказал я, тщательно подбирая слова, — одним из величайших удовольствий, дарованных королю, является привилегия самому решать, кто достоин высоких почестей и царственного положения. И лишь благодаря мне избранные достигают известности и признания, коих они заслуживают. Не думаете же вы, к примеру, что в Ирландии мало одаренных и прекрасных людей? Однако все они рождаются, живут и умирают в безвестности… удобряя землю, подобно навозу. Вы, — прошептал я и коснулся пальцами ее идеально округлого, изящного подбородка, — рождены носить корону. Екатерина, будьте моей женой.

— Но ведь ваша супруга, леди Клевская…

— Она получит щедрое содержание. Не вините себя в предательском вытеснении вашей госпожи из моего сердца. Мы с ней не были мужем и женой. Но стали братом и сестрой и впредь сохраним добрые родственные отношения.

Она долго хранила молчание.

— Я не могу поверить… — пролепетала скромница. — Вы разыгрываете меня.

— Ничего подобного! Если вы желаете испытать мои чувства, то пусть так и будет! Я не буду искать с вами встреч, пока Кранмер не даст нам церковное благословение.

— Правда?

— Разумеется, правда! Праведная девушка должна оставаться невинной до венчания.

Она упала на колени и покрыла поцелуями мою руку.

— Добрый король Генрих, вы не представляете, что делаете. Я не достойна быть вашей женой.

Ее губы были теплыми, мягкими и влажными. Меня охватило возбуждение.

— Ерунда. Только недостойные принимают возвышение как должное. Ваша сдержанность говорит об обратном.

Ее губы продолжали ласкать мою руку. Я высвободил ее и поднял девушку с пола.

— Моя любимая Екатерина, — сказал я. — Я благодарю Господа за этот день. Ждите и верьте. Вы изумитесь, увидев, как быстро я устраню все преграды!

Солнце заливало пустую гостиную; пылинки плясали в ярких лучах весеннего света. Волшебный мир, волшебная встреча. Я поцеловал руку Екатерины. Она ахнула, отступила и убежала из комнаты, точно резвый ребенок.

Испугана она или взволнована? В любом случае юная прелестница забыла о правилах приличия и не искала оправдания своему бегству.

Милое дитя, которое вновь научит меня играть и радоваться жизни! Вспотевшими от волнения ладонями я коснулся верджинела и закрыл его крышку.

XXV

Каждую среду в течение семи недель между Пасхой и Троицей Кранмер устраивал в красно-кирпичном Ламбетском дворце приемы для прелатов и придворных, развлекая гостей концертами. Архиепископская резиденция раскинулась за Темзой, как раз напротив Вестминстерского дворца и аббатства. Проведенные здесь весенние вечера дарили дивную усладу всех человеческих чувств. Прекрасны были долгие закаты над простором прохладной реки; тонкие ароматы влажной земли и первых цветов рождали волнующие воспоминания; таяли во рту пшеничные пирожки со спаржей и рыбой, к которым подавали белое вино, приправленное душистым ясменником; ласковый майский ветерок дул в распахнутые окна, наполняя грудь свежестью. А слух радовала музыка, исполняемая на прекрасно настроенных виолах, дульцинах, лютнях. Звучал и итальянский клавесин. Иногда Кранмер предлагал нашему вниманию нечто совсем экзотическое, к примеру корнет — духовой инструмент, сделанный из слоновой кости.

На тех вечерах меня радовало буквально все, мир тонул в дымке любовных грез, ибо зачастую туда приглашали и Екатерину Говард — благодаря ее увлечению музыкой, а также влиянию дядюшки герцога и епископа Гардинера. Страсть к музыке, видимо, среди этих эстетов и традиционалистов считалась некой привилегией. Протестанты не одобряли ее, считая «легкомысленным занятием», именно поэтому леди Анну Клевскую не обучали игре на музыкальных инструментах. По правде говоря, чувственные восторги были свойственны как раз «добрым католикам», а приверженцы «новых взглядов» находили удовольствие в строгой и простой жизни. Но скучной до зевоты!

Встречи в Ламбетском дворце делали меня счастливым. Наш уговор с госпожой Говард оставался в силе (и я лишний раз убедился в необходимости следить за Кромвелем). Встретив осень жизни, я обрел спасительный приют, где придутся кстати все ценности, что я успел накопить. Теперь я смогу спокойно греться в теплых золотистых лучах заходящего солнца, почивая на лаврах и предвкушая новые свершения. Грядущая осень, несомненно, принесет мне новый урожай. Екатерина подарит мне славных сыновей, и тогда Мария или Елизавета уже не будут нужны Англии.

Вскоре поползли слухи о том, что новое увлечение свело короля с ума. Припомнили Анну Болейн и рассуждали, не одними ли колдовскими снадобьями и приворотами пользовались обе дамы. Они ведь кузины, вот и поделились по-родственному. Нет, теперь все было иначе. С Анной я растрачивал свои силы, захваченный сверкающим, сокрушительным для мира и меня самого вихрем. А Екатерина… ах, ее красота, ее совершенство…

Думая о моих чувствах к ней и пытаясь представить их зримое воплощение, я то и дело воображал уединенную лесную идиллию. Однажды, во время верховой прогулки, мне захотелось посидеть в тиши дубравы и заодно дать лошади передохнуть. Я привязал ее к дереву, немного прошелся, увидел удобный камень и присел на него. Коричневели кроны над головой, под ногами темнел коричневый ковер из ломких опавших листьев. На мне были коричневые бриджи и чулки и такие же башмаки. Вокруг камня у моих ног росли поганки разнообразных оттенков коричневого: сливочного, бурого и рыжего, как шубка горностая. Меня изумило богатство коричневой палитры. И вдруг я увидел нечто особенное — крошечного синего мотылька, раскинувшего крылышки на резном дубовом листе. Это чудо переливалось на ржавом фоне, словно самоцвет в бархатной оправе.

Екатерина стала тем самым сверкающим мотыльком в непроглядной осени моей жизни. Совершенная, блистающая, рожденная для того, чтобы радовать мир своей красотой… И ее предназначение полностью осуществилось. Я дорожил ею, защищал ее, души в ней не чаял. Но не был ослеплен до безумия.

Кромвеля не приглашали в Ламбетский дворец на эти изысканные вечера, а он на удивление неумело скрывал свою заинтересованность. Ах, его агенты наверняка докладывали ему обо всем, что там происходило, — играли ли сочинения Таллиса[15], и на каких лютнях, и даже какой строй в них использовался, — но они не могли, однако, узнать чужие мысли, хотя хвастались, будто умеют с пятидесяти шагов считывать речь по движению губ. Удручающее известие. Кромвеля огорчило, что его исключили из культурной жизни, словно он оставался в глазах окружающих всего-навсего сыном кузнеца из Патни в заляпанных навозной жижей башмаках. Как большинство реформаторов и борцов за строгую чистоту нравов, он жаждал участвовать в тех самых, осуждаемых им легкомысленных развлечениях.

Делая вид, что наши очаровательные музыкальные среды его нисколько не волнуют, он продолжал рьяно трудиться. Поздними майскими сумерками оранжевый шар солнца отражался в сотнях оконных стекол высившегося на берегу дворца, и, отчаливая на королевском баркасе от пристани Йорк-плейс (тамошние владения были недавно расширены и переименованы в Уайтхолл), я обычно видел фигуру Кромвеля в его кабинете. Он даже не открывал окон… Должно быть, не желал поддаваться соблазнам животворной весны?

* * *

Вечера в Ламбетском дворце помимо услаждения всех человеческих чувств радовали экскурсами в славное прошлое. Там для бодрых ветеранов — Говарда, Брэндона, Фицуильяма, Лайла и других — неизменно оживали события 1520 года. И порой верилось, что мир совсем не изменился. Тогда еще не слышали о Мартине Лютере, не разгоняли монастыри. Подмастерья и ученики не пытались нарушать вековые традиции; сыновья ювелиров не вынашивали сумасбродных идей, стремясь к законоведческой деятельности. Несмотря на некоторую закостенелость, жизнь 1520 года была надежной и уютной, как старые тапочки.

А сейчас Англия зависела от Кромвеля, затворившегося в своем дворце. Понимая это, завистливые аристократы с удовольствием чернили его, вливая словесный яд в мои уши.

— Ваша милость, я слов не нахожу, — заявил Генри, сын Томаса Говарда, граф Суррей. — Поведение Кромвеля настолько вопиюще… настолько…

— Не находите слов? Странно, почему же некоторые считают вас лучшим сочинителем Англии, — проворчал я.

Действительно, были умники, которые выделили особый период: «от Лидгейта[16] до Суррея», подразумевая, что в этом промежутке никто не написал достойных стихов.

— Так что постарайтесь оправдать это мнение, приятель, — добавил я.

— По-моему, он вопиюще груб и вульгарен.

Он был прав, разумеется. Но почему-то у меня возникло ощущение, что камешек брошен в мой огород. Ведь я сам возвысил Кромвеля, сделав его своим советником.

— Он неплохо разбирается в живописи и скульптуре Италии, — вступился я за него.

Надо сказать, Суррей с таким важным видом повествовал о своих путешествиях по Франции и встречах с флорентийскими поэтами, будто приобщился к высшему цвету мировой культуры.

— Можно созерцать шедевры, но не понимать их. Любой босяк в Италии окружен великими произведениями искусства, но что он в них смыслит? Даже великий Рим до недавнего времени считался всего лишь сборищем пастухов. Форум, по которому ходил Цезарь, захвачен ничтожным сбродом!

Верно, все верно. Люди забывают собственную историю и живут как дикари в великом храме Венеры.

— Бродяга Кромвель незаконно припал к царской кормушке, — продолжил Суррей. — А его место в кузнице. Северяне не зря были убеждены в его пагубном влиянии. Требования последнего «Паломничества» показали, как страдает добропорядочный честный народ под властью Кромвеля.

Он улыбнулся мне — ослепительно и молодо. Очевидно, подумал я, его жизнь хороша и безбедна.

— «Паломники» были изменниками, — мягко напомнил я. — Несколько сотен этих мятежников пришлось заковать в цепи и повесить. Не подразумевают ли ваши слова, что вы согласны с ними?

— Отчасти, в том, что касается выскочек…

На его лице появилось выражение, которое я называл «умильной маской Суррея». Ироничный изгиб губ, шутливый блеск в глазах… Говард словно говорил: «Смотрите, какой я дружелюбный и милый, несмотря на мои поистине впечатляющие полномочия, высокородное положение и таланты». На самом деле он заблуждался, поскольку не выглядел ни приветливым, ни привлекательным.

— А кого, собственно, вы имеете в виду? Кто такие эти ваши «выскочки»?

— Кромвель…

— Кромвели у нас пока не размножились. Вы употребили множественное число, так назовите же других.

— Педжет, — неохотно добавил он. — И Одли. И Денни. И Сэдлер… — Имена так и хлынули из него, точно поток, нашедший крошечную щель в стене дамбы… — И Сеймуры! — напоследок бросил он, передернувшись от ненависти.

— Который же из них? — небрежно поинтересовался я, словно меня это почти не волновало.

— Оба! Эдуард с его благочестивым, алчным ханжеством и Том с его пиратскими замашками — самодовольный чванливый хвастун. Никто из мужчин, конечно, не воспринимает его всерьез, поэтому он обратил свои чары на дам. О да, он метит высоко… по-моему, заглядывается на леди Марию. Впрочем, я далеко не одинок в этом мнении. Ваш брак с их сестрой окончательно вскружил им голову.

«Глупец, подумал бы о своей голове, — мысленно усмехнулся я. — Ты можешь как угодно ругать Кромвеля, но он никогда не обольщался на свой счет и не терял осторожности. Он не стал бы так опасно откровенничать».

— Они происходят из древнего благородного рода, — заметил я, презрительно глянув на Суррея. — Именно на честных и благопристойных англичанах строится будущее нашего королевства.

— Да-да, — поспешно согласился он, изо всех сил стараясь быть обаятельным. — Безусловно, Кромвель им и в подметки не годится… ибо Сеймуры не вынашивают тайных планов, разве что стремятся добиться всяческого признания своих заслуг. Впрочем, разве нам известны желания Кромвеля? Такое впечатление, что мирские дела его совершенно не интересуют. Потому-то его и прозвали… — он растерянно улыбнулся, — дьяволом.

Мне хотелось расхохотаться, но ситуация не позволяла.

— Да, мне говорили, что некоторым умникам удается заключить сделку с Сатаной. Обдумав все «за» и «против», они подписывают договор с ним, так же как вы, к примеру, проворачиваете делишки с антверпенскими ростовщиками. Скажем: «Крайне заинтересованный господин такой-то обязуется с большими процентами вернуть выданную ссуду в двадцать тысяч фунтов к Духову дню тысяча пятьсот сорок второго года» — раз, и денежки в кармане. Или: «Продаю душу за оговоренные услуги» — получите и распишитесь. Кромвель, по-видимому, решился на такое… и существует так много признаков…

Он понял намек. Вся обманчивая игривость исчезла с его лица.

— Мой дорогой, приятель, да что с вами…

— Екатерина! — воскликнул Суррей.

Казалось, он вышел из транса.

Увидев, что мы увлечены разговором, Екатерина подошла к нам и игриво похлопала кузена по плечу.

— Пора уже занимать места, — укоризненно сказала она ему, — иначе вы ничего не увидите.

Ее весьма своевременное появление спасло нас от углубления в опасную тему. Она с усмешкой глянула на Генри. Он приходился ей двоюродным братом, но наследственные черты явно достались им от разных предков. Стройный Суррей был блондином. А малорослая пухленькая Екатерина — яркой шатенкой. Их роднила разве что светлая кожа.

Я предложил ей руку, мы выбрали места и приготовились слушать произведения для язычкового духового инструмента, написанные молодым сочинителем из Корнуолла.

Приземистый и смуглый, он и вправду выглядел как типичный корнуоллец. Его волшебные мелодии западали в память, они не походили ни на что слышанное мной раньше и навевали воспоминания о безвозвратно ушедшей юности, об утраченной кротости, нежности.

После выступления я поговорил с ним. Сначала я с трудом понимал музыканта из-за странного произношения — оказалось, мать говорила с ним исключительно по-корнийски. Я похвалил его игру и спросил, откуда он черпает вдохновение.

— В народной музыке, ваша милость, — ответил он. — Похожие мелодии популярны в Бретани. Мы с отцом частенько бывали там, и пока он занимался своим делом, я занимался своим.

— А кто ваш отец?

— Рыбак, ваша милость.

— А вы?

— Меня интересует музыка.

— И только?

— Да. Я музыкант.

— А кто же продолжит дело вашего отца?

— Возможно, сын какого-нибудь скрипача полюбит море, — сказал он, пожав плечами.

Как просто. Высказанная им идея звучала очень свежо и логично. Вот истинный сын нового просвещенного века! Неужели и к нему Суррей отнесся бы с презрением? Мне позиция музыканта очень понравилась!

* * *

Зачастую после окончания концертов мы с Екатериной прогуливались по садам архиепископского дворца, любуясь пасторальными видами. Эти уединенные места раскинулись выше по течению, в самом Ламбете, а напротив него на другом берегу реки темнели громады Вестминстерского аббатства и дворца. Ламбет с его тихими тропами, аллеями, дорожками, вымощенными округлым булыжником и поблекшими кирпичами, располагал к тому, чтобы сбросить обувь и плащ и воскликнуть: «Да, друзья, мы, конечно, обсудим вопрос о церковных налогах… но сначала давайте посидим на травке, выпьем немного вина!» Все на свете, даже государственные дела казались здесь не важнее приятельских разговоров. И потому все представлялось возможным.

Мы с Екатериной частенько останавливались у реки на ступенях большой пристани. Ее освещала дюжина светильников, дабы кто-нибудь неосторожный не поскользнулся на влажных каменных плитах. От причальных тумб тянулись канаты к спящим у пристани величественным баркасам, задравшим носы с позолоченными резными гербами. Суда спокойно покачивались на волнах в ожидании благородных владельцев, чтобы развезти их по особнякам Стрэнда.

Лодочники могли подслушать наши разговоры, поэтому, продолжая прогулку, мы обычно немного удалялись от пристани. Вдоль берега тянулась наша любимая дорожка, выложенная кирпичом. Мы шли по ней до конца, слушая тихий плеск волн. Лам-бет, древний и вместе с тем такой уютный, был неотразимо прекрасен в мае. Думалось, перед нами открыты двери в рай. И в этом раю рядом со мной моя жена…

Я обнял ее за плечи и привлек к себе.

— Ожидание становится невыносимым, — пробормотал я.

Хмельной вечер породил предчувствие того наслаждения, что ожидало меня ежедневно после того, как начнется моя новая супружеская жизнь.

— Нет нужды откладывать то, чего мы оба жаждем.

Пылко кивнув, она прильнула ко мне.

— И мы легко достигнем желанного союза, — громко произнес я, словно стараясь убедить самого себя. — Перед Господом Анна так и не стала моей женой.

— А по мнению Кромвеля, однако, она принадлежит вашей милости душой и телом, — переливчатым звонким голоском заметила Екатерина.

Кромвель в этом уверен? Ох, что же с ним делать…

— Кромвелю придется смириться с разочарованием, — вяло признал я.

— Ну, раз он так ловко устроил столь неудачный брак, пусть теперь сам ломает голову, как исправить положение, — игриво предложила она. — Ведь когда ребенок напроказничал, матушка заставляет его убрать за собой. Если я плохо вышивала, то герцогиня всегда заставляла меня переделывать работу.

Моей возлюбленной Екатерине, внучке знатного рода, приходилось рукодельничать, как простой служанке!

— Наверное, вас изрядно утомляло вышивание?

— Увы, да. Зато я научилась делать аккуратные стежки. Хотя поначалу получалось неряшливо и некрасиво.

— Но вы тогда были маленькой.

— Не младше, чем леди Елизавета. А ведь она уже отлично управляется с иголкой и прекрасно вышивает, так ровненько!

Елизавета… Какое мне дело до того, что делает Елизавета?

— Да, давайте-ка предоставим Кромвелю с его талантами решить эту задачу, — с усмешкой согласился я. — Ему придется распустить затейливо сплетенный им узор.

— Он поймал вас в клетку, — рассмеялась она. — Пусть теперь сам и освобождает.

— Мне не нужна свобода, птичка моя, я хочу остаться в золотой клетке с вами.

Ее рука взлетела и ласково коснулась моей щеки. Мерцающие вдали факелы лодочников озарили призрачным светом ее лицо с левой стороны… И оно превратилось в загадочную полумаску.

— Вы прекрасны и таинственны, как серебристая луна, — проворковал я, склоняясь и целуя ее.

Она ответила мне пылким, жадным и сладким поцелуем. Я затрепетал, вздрогнул, охваченный мощным желанием.

— Нет-нет… — с жаром прошептала она. — Милорд!

Мне стало стыдно. Я испугал ее, поставив под удар ее невинность.

— Простите меня, — задыхаясь, прошептал я, подавляя разыгравшуюся страсть.

Она поплотнее запахнула плащ. Господи Иисусе, как же я посмел?..

Екатерина заплакала.

— Я не хотел обидеть вас. Но все это так… противоестественно.

В тот момент я почувствовал это со всей остротой.

— Нам необходимо обвенчаться немедленно. Довольно ждать. Сколько же можно бродить по берегам Темзы, сгорая от желания? — риторически спросил я, чувствуя, что меня возбуждает даже плеск речной воды. — Завтра же поговорю с Кромвелем.

Она по-прежнему вздрагивала, пряча лицо под капюшоном.

— Успокойтесь, — мягко сказал я.

Вскоре слезы ее высохли. Я обнял Екатерину за плечи, и мы направились к ожидавшему ее баркасу. По пути она доверчиво прижималась ко мне, но когда впереди замаячила фигура ее дяди Норфолка, весело улыбнулась, сбросила капюшон и побежала к пристани.

Все молодое поколение Говардов ожидало ее на палубе: кузен Суррей, леди Норрис, Мария, вдова моего покойного сына Фицроя, — но Екатерина затмевала их всех. Гребцы отчалили от пристани, слабые отзвуки музыки разнеслись над волнами, испещренными золотистыми дорожками факельного света, а я вдруг задумался о том, какие чувства испытывают люди, принадлежащие к такому большому и древнему роду.

XXVI

Пробудившись задолго до рассвета, я с особым удовольствием вдохнул свежий весенний воздух. Каждый час теперь казался драгоценным, редкостное благоухание пронизывало каждое мгновение дня. Щебетание птиц за окном было мелодичнее музыки, искусно исполняемой на виолах. Ах, как прекрасен мир! Скоро Екатерина станет моей женой, и я вновь обрету спутницу, с которой смогу наслаждаться чудесной полнотой жизни.

Тихо постанывая, на тюфяке за моей кроватью заворочался Калпепер. Протирая глаза и продолжая что-то бормотать, он сел. От него несло винным перегаром. Я осуждающе глянул на этого молодого здорового красавца, маявшегося похмельем. Какое надругательство над дарованной человеку жизнью! Он испортил чудесное утро, как чирей уродует девственные ланиты.

Я должен срочно увидеть Кромвеля, если хочу в ближайшем будущем осуществить мои радужные планы. И я послал за ним, хотя последнее время не баловал его своим вниманием. Он явился так быстро, что я готов был поверить словам молодого Генри Говарда о дьявольском сговоре; только Сатана способен перемещаться с такой стремительностью.

Чисто выбритый и бодрый, он всем своим видом изображал верного слугу.

— Ваша милость, вы вызывали меня? — спросил он с изящным поклоном, и лишь звенящий голос выдавал его страстное желание угодить мне.

— Дела на Континенте приходят в разлад, небеса над ним нахмурились, точно в серые мартовские дни, — начал я.

— Сир?

— У меня больше нет необходимости в союзе с герцогством Клеве! — резко заявил я. — Вы его устроили, вам его и расторгать.

— То есть…

По лицу его скользнула надменная улыбка.

— Леонардо да Винчи — сам! — разобрал арки и павильоны, воздвигнутые для коронации принцессы Екатерины. А он считается великим мастером, недаром же Франциск скупает все его картины и даже наброски! И однако Леонардо не гнушается уборкой грязи, оставшейся после его трудов. И теперь вам предстоит сделать то же самое!

— Сир? — На лице его отразилось мучительное замешательство. — Прошу вас, поясните, что вам угодно. Я не художник и не умею возводить арки, увенчанные херувимами. Не под силу мне и изображать мадонн в иноземных пейзажах.

— Да уж, мой пейзаж вы испоганили жуткой пародией на Святую Деву!

Он непонимающе взирал на меня. Каков актер!

— Я говорю о леди Анне Клевской! Мадонной… то есть, в сущности, матерью… ей никогда не бывать, а политических причин для брака далеко не достаточно. Франциск и Карл разошлись, как рассеиваются облака в марте, кроме того, береговая линия нашей обороны защитит меня лучше, чем союз с захудалым герцогством Клеве. С вашей стороны было ошибкой, ужасной ошибкой лишить меня возможности счастья. Так исправьте же то, что вы так умело испортили!

— Мне казалось… вы полюбили леди… королеву, — промямлил он.

— Я люблю и моих охотничьих собак, а в детстве обожал первую подаренную мне лютню. Но для брака такой любви мало!

Вместо того чтобы ответить смиренно, он начал расхаживать по кабинету — хотя я не давал ему разрешения! — и наконец с задумчивым видом взглянул на меня. (Он действовал так, словно действительно имел выбор — исполнить мой приказ или нет. Зачем он испытывал мое терпение?)

— На такую мысль вас, очевидно, навел Норфолк, — сухо произнес Кромвель, прищурив глаза. — Он хочет использовать вас в своих целях.

— Я не позволю этого никому! — взревел я.

Каков наглец!

— И меньше всего вам!

Он вздрогнул; а я подчеркнул:

— Да-да, вам! По всему королевству люди судачат о том, что именно вы используете меня. Ради своих тайных протестантских планов. Вот и докажите мне, что болтуны лгут. Разорвите оскорбительный союз с протестантами, который вы состряпали так основательно — хотя на поверку он не прочнее раскрашенного папье-маше одной из символических арок Леонардо. Сделайте это.

— Ваша милость…

Он заметно помрачнел.

— Поторопитесь. То, что построено, может быть разрушено!

Вызов он принял почти мгновенно.

— А какое положение будет у леди Анны?

Я раздраженно махнул рукой.

— Поместье… дворец… королевское обеспечение.

Так вот что беспокоило Кромвеля. Я задумался. К Анне я испытывал своеобразную привязанность. Можно сказать, полюбил ее, хотя и странной любовью.

— Она станет мне сестрой вместо моей любимой Марии, которая так рано покинула этот мир, — продолжил я. — Я буду содержать и баловать ее. Ведь у меня не осталось родных, — сказал я, удивляясь прихотливости собственных мыслей.

— Вам необходимо более определенно выразить ваше желание, — холодно заметил он.

Стерпев его наглость, я выдал распоряжение:

— Анна будет титуловаться «сестрой короля». Ей предоставят королевскую резиденцию… Мы с ней останемся друзьями.

— Высокое и почетное положение…

Он что, издевается надо мной? Я сурово глянул на него.

— Жаль, что с недавних пор я в этом сомневаюсь, — задумчиво закончил он.

— Ох, Крам! — рассмеявшись, воскликнул я.

Я уклонился от ответа. Пусть послушает, как я смеюсь, и остается при своих подозрениях. В глубине души я понимал, что Кромвель становится опасным, он сильно изменился с тех пор, как начал служить короне. Он больше не был полезен ни мне, ни Англии. И тому имелись свидетельства… свидетельства, которые он не мог скрыть: его очевидное сочувствие протестантам в Европе, странная терпимость к еретикам и реформаторам, нехарактерная для него небрежность соблюдения шести статей — «Кнута о шести ремнях», очевидные интриги ради союза с герцогством Клеве.

И все-таки, зная о грехах этого человека, я любил его и поэтому медлил с окончательным решением. Мне хотелось сохранить уравновешенность. И не хватало мужества довериться интуиции, чтобы сразу… покончить с Кромвелем. Убрать его из моего окружения. Всякий раз при встрече с ним я говорил себе: «Завтра… послезавтра я так и сделаю…» — и каждый раз он свободно покидал мой кабинет, облеченный прежней властью. Но скоро он лишится ее. Очень скоро…

Несомненно, я дал ему повод для опасений, а напуганный Кромвель был верным слугой. Он освободит меня от брака с Анной. Хорошо, что мне в голову пришло предложить ей иные, родственные отношения. Дело невиданное, конечно, так же как и наш брак. Однако если жизнь в Клеве действительно тосклива, то Анне наверняка не захочется возвращаться домой.

Давненько я не был так доволен. Прохаживаясь по кабинету, я размышлял о том, что же именно привело меня в столь чудесное расположение духа.

Само собой разумеется… Редкому человеку дарована возможность возродиться к новой жизни. Анна Клевская — лишь подобие Екатерины Арагонской, иностранная принцесса, я не мог быть ей мужем! Однако на сей раз, не тратя годы на получение папского разрешения, мне достаточно поручить Кромвелю узаконить наш развод, только и всего. Анна не будет взывать к чужеземным правителям и предъявлять на меня права. Она станет моей сестрой, и мы сохраним дружеские отношения.

Меня ждет Екатерина Говард! Она воплотила в себе достоинства Анны Болейн, еще не ставшей жестокой, бессердечной и порочной. Великое чудо (ибо непостижимы промыслы Божьи), что мне дали второй шанс.

* * *

В тот вечер, как обычно по четвергам, я собирался отужинать с королевой. Приятно, никуда не спеша, сидеть перед весело потрескивающим камином. Наша трапеза меня не разочаровала и на сей раз.

Анна нежно приветствовала меня на пороге гостиной и показала на столик у распахнутого окна, за которым уже сгущались летние сумерки. Туда же переместилось мое любимое уютное кресло с бархатными подушками.

— Новая игра? — спросил я.

Как же она полюбила игры!

— Ja! — просияв, подтвердила она по-немецки. — Она називаться «Фойна».

На игральной доске я увидел рисунок в виде воронкообразной фигуры — узкой на одном конце и широкой на другом. По краям ее расположились резные фигурки лошадей и человечков и разноцветные деревянные монетки.

— Объясните-ка мне правила.

— О, ja. Карашо. Надо отнимать богатство монастырей для новый мир, фсе запасы… шерсть, одежда, фсякие фещи, и патом менять их на деньги и купить за них шеловеков, то езть фоинов и… они фоейфать между себя.

Игра оказалась затейливой и сложной, в основе лежали источники доходов десяти стран и их политические цели. В зависимости от того, как использовались деньги, сражения могли заканчиваться по-разному.

Когда часы пробили полночь, Англия погрязла в войне с Францией, в то время как император бездействовал, наряду с Шотландией, а Папа благоденствовал, собирая земные богатства.

— Оставь все как есть! — предупредил я. — Мне хочется закончить нашу партию, узнать, каков будет итог.

— Я рада, что фам ошень понрафилась фоенная игра, — рассмеявшись, сказала Анна.

— Где вы нашли ее?

— Сама придумать.

— Сама? Вы сами придумали такую игру? — ошеломленно уточнил я.

Она настоящее сокровище! Математик, банкир, стратег. Ах, и почему только она родилась женщиной? Бедняга Уолси. Если бы он усвоил хоть треть того, в чем преуспела Анна!

— Бог одарил вас по-царски, милая. Жаль, что я не могу назначить вас канцлером казначейства… или военным министром.

— И пошему не могете? — любезно поинтересовалась она.

— Потому что вы королева, — ответил я.

«Правда, будете ею недолго, — подумал я. — А после развода — почему бы и нет?.. Увы, невозможно. Однако понадобится кем-то заменить Кромвеля… Нет, абсурд!»

— Доброй ночи, дорогая, — коротко сказал я, поцеловав ей руку и кивнув на прощание.

Я быстро возвращался по коридору в свои апартаменты, стараясь не поддаться собственному порыву. Казнь королевы встревожила бы англичан гораздо меньше, чем назначение ее министром финансов.

* * *

Через две недели Кромвель доложил мне, что устранил все препятствия для развода. «Причина» была найдена: ранняя помолвка Анны с герцогом Лотарингским. Но главным аргументом являлось отсутствие консумации.

— Отсутствие консумации или моя неспособность консумировать брак?! Выражайтесь яснее, Крам!

— Разумеется, последнее… более убедительно… — ответил он, пожав плечами. — Однако будет вполне уместно, если вы представите этот брак как политический союз, который предпочли не доводить до конца.

— По вашим словам, я ношу корону не на голове, а на своих половых органах.

Он окинул меня взглядом, будто говоря: «В вашем случае, сир, это возможно».

— Сначала вы ославили меня как рогоносца при разводе с Болейн, а теперь намерены осрамить как импотента! — проворчал я.

— Вы же сказали, что желаете получить свободу! Для этого надо всего-навсего сыграть несложную роль в смешной пьеске. К сожалению, другого предложить не могу.

Считался ли комедией развод с Нэн? Вряд ли. Она прелюбодействовала… любая ведьма заслуживала смертной казни, к тому же будучи изменницей…

— Королю не пристало забавлять публику, — сдержанно заявил я.

— Вы позабавите ее еще больше, сев на телегу с «ранней помолвкой». А если оседлаете «немощную» клячу, то наверняка завоюете поддержку и сочувствие любого мужчины в Англии. Строптивый петушок порой заставляет страдать каждого человека.

— Но я не каждый! У короля особое положение… на него возложена исключительная ответственность…

Большая ответственность во многих отношениях.

— Вы вправе были бы отказаться, если бы оставались бездетным, — возразил он, — или в случае невозможности иметь детей в дальнейшем. Вдруг вам попросту явился Святой Дух и возвестил, что не всякая женщина будет вам достойной женой? — добавил Кромвель.

В его устах избирательность моей слабости звучала как духовное мужество.

Я задумчиво хмыкнул. Боже, в чем вопрос? Я сделаю признание, и дело с концом. Надо мной посмеются день-другой, неделю-другую, зато я буду свободен и обвенчаюсь с Екатериной гораздо быстрее, чем закончится по-черепашьи медленное разбирательство дела о помолвке Анны с герцогом. О моя Кэтрин, вы увидите, как я люблю вас! Я готов пережить насмешки. Они ничего не значат для меня, ведь я смогу обладать вами на неделю, на день, на час раньше.

* * *

Анна получила распоряжение незамедлительно переехать в Ричмондский дворец — якобы из-за вспышки чумы в Лондоне. Ей сообщили, что я последую за ней в ближайшее время. После ее отъезда я спокойно выложил на письменный стол длинный брачный договор, дабы открыто изучать его тонкости в любое удобное время.

Теперь можно, отбросив осторожность, приглашать к себе Екатерину. Не отправиться ли с ней в Нонсач? Пусть она выберет обстановку для своих будущих покоев.

— Они еще не закончены, — сказал я ей, — их можно отделать исключительно по вашему вкусу.

Она смущенно рассмеялась.

— Я не представляю, как нужно обустраивать королевские апартаменты.

— Этот дворец, любовь моя, будет чертогом удовольствий. Он должен полностью удовлетворять нашим вкусам. Ничего подобного пока не существует… ибо нет на свете другой такой пары, как мы с вами.

— Ах, мои вкусы столь… неприхотливы, — произнесла она с божественно скромным видом.

— Но у вас же есть какие-то капризы и желания!

Обняв скромницу одной рукой, я привлек ее к себе.

Да, желания. Я знал, что они обуревают ее. Несмотря на ее изящные девичьи манеры, я невольно сознавал — чувствуя, как влажнели порой пухлые пальчики, или видя во время прогулки на ее платье между лопатками темные крылышки от пота, — что она страстное создание. Мне оставалось лишь разбудить ее страсть. И я разбужу, разбужу… Еще до того, как начнут забивать гусей на Михайлов день, клянусь Богом, я всколыхну глубины ее неистовой натуры, как штормовой ветер изменчивую морскую гладь.

— Да, есть. И надеюсь, ваше величество, что вы благосклонно и милостиво примете мои просьбы.

Она пригладила тесный лиф платья. Атлас собирался в блестящие складки вокруг ее грудей, подчеркивая их сладостную прелесть. О прохладная шелковая синева! Какие наслаждения ты скрываешь?

— Вы просите о милости? О нет, ее надо заслужить! — усмехнулся я.

Никакой милости до тех пор, пока я не засну блаженным сном на промокшем от страсти ложе. Никакой милости, пока порочный дневной свет не озарит наш брачный чертог. В тот непристойный день! С его беззастенчивым любопытством и благоприличным освидетельствованием.

— Приходите ко мне в опочивальню сегодня вечером, — жарко прошептал я ей на ухо.

— Нет-нет!

Она вздрогнула и попыталась отстраниться.

Ладно. Ее добродетель намерена выдержать любые удары, и ключ к ее замку предоставит мне только свадебный обряд. Пусть так и будет. Целомудрие превращало ее в старую скрягу с шотландского севера, у которой не допросишься даже снега зимой. Ладно, доиграем до конца сказку о спящей красавице.

— Что ж, всю одинокую ночь придется стонать от мучений любви, — с глубоким вздохом заметил я.

— Не хотелось бы мне быть мужчиной, — улыбнулась она.

«Женщины тоже стонут от желания, — подумал я. — Скоро, скоро вы сами все узнаете».

Но не открыл ей своих тайных мыслей.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказал я, невольно прощаясь с ней так же, как с Анной.

А что еще я мог пожелать невинной деве?

* * *

Кромвелю я дал определенные указания.

— Вы подготовили документ, который следует отправить на подпись принцессе Клевской?

— Да, ваше величество. Следуя вашим желаниям, я постарался расписать здесь все по пунктам.

Он извлек свиток.

— Если бы тут содержалась истинная причина, то список был бы еще короче.

Этот документ пояснял затруднения… но достаточно ли они важны для завершения нашей игры? Я отложил бумагу.

— Есть еще один вопрос, ваше величество, — радостно заявил Кромвель. — Вопрос, касаемый денег.

Он пристально следил за мной, словно ожидал увидеть, как я пущу слюнки. Неужели все дело в его прозаичной алчности? Такое простое объяснение?

— Распуская монастыри, мы забыли об одном ордене. Рыцарском ордене иоаннитов.

Ах да. Воинствующий монашеский орден защитников Христа. Их изначальная миссия: защита паломников и немощных на пути в Иерусалим. Иоанниты сражались с неверными и понастроили странноприимных домов на всех дорогах в святые места. Никто прежде не делал этого, и их знания и умения оказались востребованными. Неудивительно, что орден стал влиятельным, а потом и богатым. Нынче он имел владения и по всей Европе. У иоаннитов было множество привилегий, и они слыли настоящими рыцарями, впрочем, в чистейшем смысле этого слова. Их процветание основывалось на стойкости духа, честности и сострадании.

— …доход в десять тысяч фунтов, — триумфально закончил Крам.

— Но кто займет их место?

— Никто. — Он криво усмехнулся. — В наши дни они больше не нужны.

— Отпала потребность в благотворительности и защите?

— От кого защищать пути в Иерусалим? Возможно, талантам иоаннитов найдется иное применение.

— Но разве им не нужно формальное объединение?

— Изначально понятие рыцарства не подразумевало формального объединения. Все, что требовалось для совершения добрых дел, — храбрость и милосердие. А в наше время это под силу любому дальновидному человеку.

Я тяжело вздохнул. Мне не хотелось соглашаться — признавая его правоту, я словно обрекал на смерть часть своей души.

— Я оставлю вам мои тезисы для изучения, — наконец сказал Кромвель, решительно положив бумагу на стопку обычных, требующих моего рассмотрения документов — они касались арендной платы в Кенте и поставок испанских вин из Аликанте.

После его ухода я внимательно перечитал первый пергамент. В нем лаконично и разумно излагались причины правовой несостоятельности нашего с Анной брака. Подчеркивались также особые привилегии, которые получит бывшая супруга, став «любимой сестрой короля». У нее будет беспрецедентное преимущество над всеми дамами Англии, за исключением королевы (чье имя не указывалось) и моих дочерей. Ей будет предоставлен щедрый годовой пансион в пять тысяч фунтов и две королевские резиденции — Ричмонд и Блетчингли.

Она, в свою очередь, просто подпишет соглашение, признав все его пункты. Затем Анна отправит письмо своему брату, предвосхищая любые сомнения, которые могут возникнуть у него в связи с «ущемлением ее чести». Ей следует заверить его в том, что ее достоинство не пострадало и они с королем Англии пришли к обоюдному согласию.

Соглашение сопровождала лаконичная ремарка Кромвеля: «Вашему королевскому величеству, безусловно, необходимо лично побеседовать по данному делу с членами суда и иностранными послами, а именно сообщить им следующее: „Вследствие внутреннего духовного убеждения в неугодности нашего союза Господу брак между мной и принцессой Клевской так и не завершился консумацией. Святой Дух, Дух истины и мудрости, во всей очевидности, ниспослал нам сие знание, и мы подчинились“».

Как точно, туманно и возвышенно. Но что, если возникнут вопросы? Должен ли король открыть свои сокровенные тайны перед народом? Что могут потребовать мои подданные и какие требования я обязан удовлетворить?

Нет, нельзя подписывать такое соглашение. Завтра утром надо будет еще раз обсудить все тонкости с Кромвелем.

XXVII

В ту ночь я не смог уснуть. Бродя по кабинету (чтобы не будить спокойно посапывающего в опочивальне Калпепера), я поглядывал в окно на освещенные покои Кромвеля. Ходили слухи, что он никогда не спит, и теперь я убедился в их справедливости. Я вышел во двор и направился к его апартаментам. Большие астрономические часы надвратной башни пробили трижды, когда я толчком распахнул входную дверь и очутился в первой приемной. Здесь было темно, но в дальнем помещении мерцал свет. Я двинулся туда, словно бабочка, летящая на огонь.

Из кабинета донесся шум, похоже, Кромвель услышал мои шаги.

— Кто там? — спросил он дрожащим, изменившимся почти до неузнаваемости голосом.

— Король.

Из-за двери донеслись спешные шаги, и на пороге появился облаченный в шелковый ночной халат Кромвель. Он уставился на меня безумным взором.

— Я увидел, что вы бодрствуете, — проворчал я, — и прикинул, что ночью нас некому подслушивать. Хотел поговорить насчет того «заявления», которое я, по вашему мнению, должен сделать.

— Конечно. — Его взгляд заметался по сторонам. — Да-да.

Он отступил, приглашая меня войти.

На письменном столе горели две свечи. Он представлял собой странное сооружение, поскольку столешницей служила изъятая из закрытого монастыря массивная дверь, положенная вместо тумб на две резные капители. Очевидно, Крам испытывал особую радость, попирая локтями прах поверженных врагов во время своих ночных бдений.

— Откуда вы привезли эти обломки? — поинтересовался я, чтобы просто выиграть время.

Мне хотелось слегка осмотреться в кабинете Крама и выяснить, что его окружает. Я желал наконец понять, что же представляет собой Томас Кромвель.

— Из обители Святой Марии, ваша милость. Первого распущенного нами монастыря.

Он с любовью взглянул на трофеи.

— Памятные ценности, — кивнув, заметил я.

В дальнем углу высилась стопка книг. Какого рода наукам они посвящены? Жаль, что ереси не нужен зримый реквизит католицизма. Никаких статуй, четок или Преждеосвященных Святых Даров. Один лишь злой умысел в душе.

— Да. — Он уже овладел собой и приготовился к любым вопросам. — Что так обеспокоило вашу милость?

— Соглашение, касаемое принцессы Клевской. Не пойму пока, почему мне не хочется его подписывать.

— Какие пункты задели ваши чувства? Я могу внести исправления…

— Сам не пойму, какие именно… Но что-то в нем меня беспокоит.

На самом деле совесть мою беспокоило решение развестись со славной женщиной, чья вина лишь в том, что она не возбуждает меня.

— Не лучше ли вовсе отказаться от этой затеи! — оживленно предложил он. — Возможно, уколы совести подскажут вам иной путь, более справедливый!

Кромвеля воодушевляла малейшая надежда на сохранение состряпанного им брака. Но шансов у него не было.

— Нет, развод — единственный выход. Нашему королевству необходимы настоящая королева и новые наследники, если будет на то воля Всевышнего. Тогда легче будет жить и Эдуарду, не придется одному нести бремя преемника королевской власти.

Кромвель, как и следовало, согласно кивнул; хотя, вероятно, задумался о том, не восстановит ли очередная королева на троне те связи, которые он стремился разорвать.

Неожиданно развернувшись, я быстро подошел к его столу, чтобы взглянуть на разложенные там бумаги. С виду все они казались вполне невинными. Но кто знает? Они могли быть и зашифрованы — насколько я знал, Кромвель изобрел какие-то шифры. Для сокрытия своих планов?

Потом я позволил себе хорошенько рассмотреть его кабинет. Но при таком тусклом освещении углы оставались темными. Прищурившись, я заметил возле одной стены стеллаж, заполненный сосудами странных форм. Подчиняясь внезапному порыву, я взял одну из свечей и направился туда. За мной с явной тревогой последовал Кромвель.

Да, там стояли разнообразные склянки, флаконы и шкатулочки. Среди них были, очевидно, и древние раритеты, о чем свидетельствовало источенное червями дерево.

— Что это за коллекция? — спросил я, взяв один из экспонатов — округлый сосуд с укрепленной на петлях крышкой.

Внутри оказалась какая-то мазь. Я принюхался. На меня пахнуло жуткой мерзостью, подобное зловоние исходит от разлагающейся плоти.

— Я спросил, что это за сосуды? — повторил я.

Как он смел медлить с ответом?

— Я… Простите, это лекарственные снадобья из монастырских лечебниц, — наконец выдавил Крам. — У вас в руках склянка с мазью, снимающей сердечные приступы… Вы помните, что случилось с Карью в пещере?..

Карью… М-да. К сожалению, его сердце перестало биться из-за его предательства, а не из-за болезни. Но мазь наверняка пригодилась бы другим больным!

— А сохранила ли она целительную силу?

— Вполне! Она спасла уже много жизней; монахи того аббатства славились лекарским искусством.

— Почему же тогда вы не поделились ими с нашими придворными лекарями?

— К чему прославлять монахов, которые изобрели столь полезные лекарства? Нет, я предпочитаю…

— Вы предпочитаете прятать эти средства у себя! Пусть люди умирают, лишь бы не возносили благодарности монахам!

— Но необходимо подорвать доверие к ним! — возразил он.

— Кому необходимо, Кромвель? — укоризненно спросил я.

Пробили часы на башне. Значит, я провел здесь полчаса. Сделав вид, что прислушиваюсь к их бою, я подошел к подоконнику, заваленному таинственными книгами.

— Как интересно, — пробормотал я, открывая оконную раму.

Выглянув во двор, я вполне естественно оперся левой рукой на подоконник, а правой…

— Боже, что это? — испуганно воскликнул я, свалив на пол темную груду фолиантов.

Сдавленно выругавшись, Крам рванулся ко мне, чтобы собрать книги. Вдруг из-под подоконника, фырча и шипя, выскочил взъерошенный кот. Черный. Животное уставилось на меня своими дьявольскими глазами, в них плясали красные отблески свечного пламени, но казалось, что зрачки излучают мистический огонь. От испуга меня прошиб холодный пот.

Тем не менее я заставил себя успокоиться и, взяв одну из книг, небрежно открыл ее.

Сочинения Томаса Мюнцера[17], изданные Лютером. Мюнцер… этот анабаптистский бунтарь открыто выступал против королевской власти, а в 1524 году возглавил крестьянское восстание в Германии! Еретическая книга… одна из самых вредоносных.

Отбросив ее, я взял другую. Трактат Филиппа Меланхтона[18], обвинявшего меня в замашках Нерона и желавшего, чтобы Господь надоумил какого-нибудь героя убить меня. Этот напечатанный в Цюрихе труд тайно привезли в Англию.

— Крам… — в ужасе прошептал я.

— Все это, ваша милость, изъято у известных еретиков и сохраняется до суда как свидетельство их преступлений, — спокойно и самодовольно пояснил он. — И ваша реакция со всей очевидностью подтверждает тяжесть вины этих грешников. Любой человек, владеющий такой мерзостью, должен быть объявлен еретиком. Разве вы не согласны?

— Вы держите их в своих покоях, Кромвель… — наконец сказал я. — Ваш кабинет уже пропитался скверной…

Попадались и не «еретические» труды вроде серьезных научных трактатов Цвингли, Кальвина и Лютера. В них содержались, однако, мятежные призывы одержимых дьяволом безумцев. Только тот, кто вынашивал тайные планы восстания, мог хранить у себя подобные руководства к действию.

— К сожалению, — пожав плечами, удрученно заявил он, — мне пришлось привезти эти книги сюда, дабы уберечь от воров. Вы даже не представляете, с какой ловкостью орудуют жаждущие добраться до них веронарушители! — Кромвель грустно усмехнулся. — Они готовы рискнуть всем, лишь бы уничтожить эти свидетельства обвинения. А человеку, пытающемуся спасти свою жизнь, придает силы сам дьявол.

«Не он ли подсказывает ему хитроумные ответы, — подумал я. — Сатана защищает своих должников».

Теперь я узнал все, что хотел. Мысленно я возблагодарил Христа за то, что Он явил эти знаки, открывшие мне глаза. Я пожелал Кромвелю спокойной ночи, но покинул его с тяжелым сердцем. Как же мне хотелось, чтобы на самом деле он оказался совсем другим человеком, ну почему, скажите на милость, самый талантливый из советников короля соблазнился ересью и жаждал установления порочной власти…

Несколько оставшихся до рассвета часов я пребывал в странной задумчивости, созерцая, как темнота опочивальни постепенно рассеивается и сменяется голубоватым туманом. Наконец из-за двери донеслись привычные утренние звуки: зевающие и потягивающиеся слуги принялись греть воду, чистить и раскладывать одежду, готовясь к ритуалу утреннего туалета.

Я спустил ноги с кровати, играя роль сонного человека, с трудом заставившего себя пошевелиться. Постанывая и ворча, я протер глаза и в ужасе глянул на руки. От них еще на редкость живо и мерзко пахло той самой изъятой из монастыря мазью.

— Воды! — крикнул я. — Воды!

На мой зов тут же явился камердинер с серебряным кувшином теплой благоухающей воды и круглым куском цветочного мыла. Мне так не терпелось избавиться от запаха Кромвелевой мстительности, что я, нарушив привычный порядок, немедленно погрузил руки в воду и стал неистово тереть их, даже не воспользовавшись маникюрными инструментами и губкой. Я снова и снова густо намыливал пальцы, и вскоре ароматная вода покрылась пеной, а кожу начало саднить. Зато теперь я чист! Потом я вытянул руки, чтобы слуга ополоснул их последний раз.

* * *

Заседание Тайного совета я назначил на десять утра. Мне не терпелось дать важные поручения, сделать унизительное «признание» и покончить с этим делом. К завтрашнему утру, продолжал ободрять я себя, закончатся все неприятности.

Ожидая прихода советников, я сидел в пустом зале. Выбранный мной сегодня наряд, темный, почти траурный, был вполне уместен. Ибо день ожидался нерадостный. Согласно моему решению, Брэндон и Уайетт отправятся с сообщением к Анне. Что до моих «интимных откровений»… Пришлось созвать Тайный совет, дабы придать делу официальный статус. Хорошо, что оно станет известно ограниченному кругу лиц.

Первым явился Уильям Педжет. Флегматичный, бесцветный, но безотказный, он служил в Совете секретарем. Кашлянув, он отвесил мне глубокий поклон и тихо прошел на свое место. Сейчас придут более солидные персоны.

Не прошло и трех минут, как прибыл Уильям Питри, одетый неброско, в тускло-серое платье. Следом за ним вошли Одли и Садлер. Пока они рассаживались по местам, я невольно подумал о стайках нахохлившихся воробьев и других несчастных мелких птах, которые теснятся на голых ветвях в декабре.

А вот и благородные старцы в ослепительно пышных и дорогих нарядах. Норфолк, древнейший пэр Англии, облачился в роскошный бархат, Суффолк предпочел золотую парчу. Даже Гардинер, епископ Уинчестера и глава церковных традиционалистов, и его прихлебатель Райотесли нацепили яркие богатые облачения.

Наконец все собрались и расселись, приготовившись обсудить насущные дела. Они знали, что повестка дня будет необычной, раз заседание Тайного совета посетил такой редкий гость, как король. Я встал.

— Мои верные советники и подданные, — произнес я, подчеркнув слова «верные» и «подданные». — Я пришел сюда, дабы поделиться с вами тайной сердечной заботой.

На меня устремились встревоженные взгляды.

— Итак. — Я достал из папки соглашение. — Добросовестно подписав брачный договор и обвенчавшись с самыми благими намерениями, ныне я пришел к выводу, что заключенный мной брак не может быть признан законным ни в глазах Господа, ни по людским меркам.

Лица советников точно окаменели. Хорошо.

— Оказалось, что леди Анна Клевская не располагала полнотой прав на такое супружество. В детстве ее обручили с ныне здравствующим герцогом Лотарингским. Это и стало несокрушимой преградой…

Теперь приступим к самой трудной части. Господи, как же мне не хотелось больше ничего говорить!

— Наши тела, в подтверждение сказанного, отказались соединиться. Мы сохранили целомудренные отношения, так и не познав друг друга.

Послышался сдавленный смешок графа Саутгемптона. Его примеру последовали и остальные. Чем больше они старались подавить неуместное веселье, тем меньше им удавалось сохранять подобающую случаю серьезность.

Проклятые насмешники!

— Может, вы желаете узнать подробности? — резко спросил я.

Тут в зале воцарилась гробовая тишина, которой едва ли удостаивался обычный оратор.

— Что ж, прекрасно! — зловеще бросил я.

«Ничего не рассказывай, — говорил мой внутренний голос, но его, подначивая, перебивал другой: — Нет-нет, расскажи все! Превзойди их пошлые ожидания и ввергни в остолбенение».

— Впервые узрев опавшие груди леди Анны на брачном ложе, я понял, что она далеко не молода, их вялость и дряблая рыхлость кожи ее живота так потрясли меня, что я потерял как желание, так и мужество для дальнейших исследований.

Теперь уж наверняка сбылись их самые смелые чаяния.

— Таким образом, мы оба получили знак свыше, — спокойно заключил я.

Передо мной лежали два набора документов.

— Вот эти бумаги, — сказал я, похлопав по лежавшей слева пачке, — должны быть доставлены леди Анне, ныне проживающей в Ричмонде. Учитывая иностранное происхождение королевы, у нее может возникнуть неоправданный страх из-за непонимания всех тонкостей нашего языка. Условия соглашения, господа, более чем щедрые. — Я упомянул вкратце о ее новом титуле, привилегиях и доходах. — Посему я поручаю вам, Брэндон, и вам, Уайетт, сегодня же передать королеве данные документы.

Не дав советникам времени опомниться, я взял в правую руку другую стопку листов.

— А вот эти бумаги касаются церковных дел, — заявил я. — Их следует представить на рассмотрение и одобрение конвокации. Разумеется, церковь Англии признает наш брак недействительным, освободив нас обоих для создания новых брачных союзов.

Я кивнул Кранмеру, и он, приблизившись ко мне, забрал документы. Ах, как же нынче все отличалось от волокиты времен Уолси и того папского судилища с Кампеджио! Какой ясной и простой стала процедура развода. Мы будем свободны еще до захода солнца!

Члены Совета вяло потянулись к выходу, некоторые нерешительно топтались у стола, всем своим видом показывая готовность выслушать мои вопросы или надеясь получить добавочные пояснения к сказанному. Пояснения? Я выразился куда как прямо и гораздо откровеннее, чем позволил бы себе любой здравомыслящий человек.

«И решился я на это ради Екатерины, — подумал я, — Ради нее я подверг себя унижению и насмешкам, стал притчей во языцех».

Однако власть любви безумна и жестока. Осознав, что у меня нет иного выбора, я — сгорая от стыда — принес ей жертвенный дар, чем прекрасно доказал мою преданность.

XXVIII

Теперь оставалось ждать сообщений от Брэндона и Уайетта. Через несколько часов соглашение будет подписано… Некогда грандиозный, королевский развод превратился в скромное семейное дельце.

Я сбросил парадное облачение (приличествующее для обращения к Тайному совету) и, оставшись в батистовой рубашке, мгновенно почувствовал облегчение. Июньское солнце поднялось уже высоко и приятно согревало воздух. Нет, я не в состоянии сейчас торчать в душных покоях, занимаясь разбором государственных документов и прочей корреспонденции, требующей срочных решений и ответов. Мне захотелось выйти и немного прогуляться по садам Хэмптон-корта. Уолси уделял здешним цветникам такое большое внимание, что даже нанял садовника. Анна (проклятая изменница) высаживала на клумбы луковичные цветы в ту затянувшуюся весну, что она провела в Хэмптоне. А я не мог заставить себя присоединиться к ней и испытывал отвращение при одной мысли, что она будет рядом. Должно быть, нынче сады Хэмптона великолепны. И сегодня я был склонен проверить, так ли это.

Покинув апартаменты, я спустился по ступеням крыльца и вскоре добрался до площади около Зеленого лабиринта. Лабиринты считались желательной и даже необходимой забавой. Их устраивали в каждом дворцовом саду, дабы юноши и девушки, проплутав как минимум четверть часа в поисках выхода (что также предоставляло им дополнительную тему для разговора), могли заодно незаметно справить нужду. Но сейчас я не испытывал потребности в лабиринте. Кивнув охраннику и его помощнику, я пошел в южную сторону, к Хэмптонским садам, где были разбиты прекрасные аллеи.

Возле самого дворца находился таинственный сад, окруженный кирпичной стеной. Я частенько поглядывал на эту преграду со своего балкона, но так и не удосужился выяснить, что же скрывается за ней. Я знал лишь то, что это место всегда освещено солнцем.

Открыв калитку, я замер от восхищения. Моему взору предстали изящные клумбы розовых кустов, покрытых таким изобилием разнообразных по цвету и размеру цветков, что казалось удивительным, как их тонкие стебли выдерживают собственный вес. Южную и западную стены столь плотно увивали розы, что кирпичи полностью скрывались за массивными цветочными гроздьями. Ограда представляла собой сплошной розово-зеленый ковер. Передо мной сияли все оттенки палитры между красным цветом и белым. Пытаясь объять взглядом это многообразие, я вдруг осознал, что понятие «розовый» перешло из области прилагательных в область чувственного восприятия.

Не желая нарушать очарование, я медленно приблизился к пестрой благоухающей шпалере. При ближайшем рассмотрении обнаружились тонкие переходы в цветовой гамме этих чудесных цветов, например белизна варьировалась от снежной до матово-кремовой. Различались и шипы. Одни торчали, как пирамидки с сильно изогнутым кончиком; другие выглядели тупыми или прямоугольными, словно им вовсе не свойственно было пронзать чью-то плоть. А вьющиеся растения, как я заметил, были еще более миролюбивы. Дотронувшись до одного шипа, я ощутил его податливость. От кирпичей обращенной к югу стены исходили волны горячего воздуха. Здесь стояла жара, словно в мусульманских странах — где и родилась, согласно древним легендам, роза.

Между кустами виднелась сгорбленная спина старого садовника, он таскал за собой кожаный мешок с навозом и подкармливал корни растений. Я подошел поближе. На клумбах росли цветы еще более тонких и сложных оттенков, окраска их менялась от пронзительно-алого до спокойного перламутрового тона. На трех кустах, подкормленных садовником, цвели розы с желтоватой сердцевиной, а на концах лепестки горели ярко-красным цветом.

— Господин садовник! — приветливо сказал я.

Он медленно разогнул спину. Передо мной предстал древний старец. Иссохшее лицо затеняла широкополая шляпа. Глаза прятались в глубоких морщинах. Несмотря на преклонный возраст, на недостаток слуха он не мог пожаловаться.

— Да?

— Давно вы выращиваете такие чудесные цветы?

— Да. Уж лет двадцать. — Он махнул рукой на яркий ковер из роз. — Я начал заниматься этим розарием, когда под стенами темнели первые ростки. Один сорт нам доставили из самого Иерусалима. У него алые цветки. Мы называем его «Кровь Спасителя».

— Расскажите мне, — попросил я, — каких оттенков бывают розы. Наверное, не только красные и белые?

Поддернув штаны, он шагнул с клумбы на аллею.

— В дикой природе растут как раз только красные и белые, — ответил он. — Но их можно скрещивать, получая другие расцветки. К сожалению, не удается получить двухцветную розу. Увы, никак не выходит.

Он, видно, решил, что я буду недоволен, не обнаружив в его хозяйстве совершенной «розы Тюдоров», как на резных гербовых украшениях, где лепестки снаружи красные, а внутри белые.

— Но вот из такой розы, — я показал на цветок с желтоватой сердцевиной, — вы смогли бы вывести желтый сорт?

— Я пытаюсь, — пожав плечами, сказал он. — Уже почти десять лет. Но почему-то на наружной стороне лепестков упорно появляется краснота! Однажды я подумал, что добился успеха. Могу показать вам. Я сохранил те цветы. Они желтые с еле заметными красными прожилками на кончиках. Но на следующий год эта роза опять выдала красный цвет! — огорченно воскликнул он.

Старик поковылял к крытому соломой садовому домику, притулившемуся у стены в уголке цветника. Вскоре он вернулся с листом пергамента, на котором лежал плоский засушенный цветок.

— Вот она, моя желтая роза, — с унылым видом произнес он.

Действительно, она была почти золотой. Какая жалость!

— Да, — посочувствовал я, — вы почти достигли задуманной цели. Можно мне взглянуть на ваше хозяйство?

Он кивнул.

На столах в садовом домике за рядами горшков были разложены черенки растений. Множество отводков и саженцев у старого садовника соперничало с ворохом государственных бумаг, требующих моего внимания. В этой хижине он был монархом, а я — всего лишь любопытным простаком и просителем.

— А как насчет розы без шипов? — вдруг спросил я. — Если можно добиться изменения цвета, то, наверное, не стоит труда вывести сорта с разными стеблями, цветоножками, листьями и прочими частями растения, в том числе шипами?

— Как же без шипов, ваша милость, — сказал он, помотав головой, — эдак растение останется без защиты. Они бывают зелеными или буроватыми, острыми или тупыми, но, по моему опыту, появляются на стебле всегда.

— А как вы думаете, можно вырастить цветок с крошечными безопасными шипами?

— Не знаю, никогда не пробовал.

Ах, до чего же тупы простолюдины. Хотя тугодумие служит им своеобразным щитом.

— В общем, попытайтесь! — сказал я. — Я щедро отблагодарю вас за выведение сорта без острых шипов.

Я подошел к нему ближе и поймал его озабоченный взгляд.

— Это очень важно для меня, — прибавил я, — мне нужна ваша помощь!

— Я постараюсь, ваше величество.

— Много ли времени может для этого понадобиться?

— Я не знаю, — сразу встревожившись, растерянно ответил он. — Это уж как Господь пожелает. Вот я уж думал, что вывел желтую розу… — он опять кивнул на засушенный цветок, — но на будущий год она вновь покраснела.

— Понятно-понятно, — бросил я, рассеянно оглядываясь вокруг.

— К тому же у нас долгие зимы. И нам не остается ничего другого, как только ждать весны.

Зима… Ожидание… Ох как это знакомо.

— Делайте все возможное, — сказал я. — Человеческие старания в конечном счете всегда дают хорошие плоды.

Я покинул хижину садовника и вышел в залитый солнцем розарий. Должно быть, Брэндон уже в Ричмонде и Анна читает мои предложения…

— А пока возьмите вот это, — сказал садовник, догоняя меня, и вручил мне глиняный горшочек с небольшим цветком.

Благодаря опыту старика и хорошо удобренной почве бутон уже начал открываться. Коснувшись стебля, я склонил голову, чтобы вдохнуть нежный цветочный аромат. Но в нос мне бросилась омерзительная вонь. От моих пальцев все еще несло найденной у Кромвеля мазью, несмотря на тщательное мытье рук и на довольно продолжительное время, прошедшее после ночи.

Вздрогнув от отвращения, я резко отдернул руку, непроизвольно разжал пальцы, и выпавший из них горшочек разбился.

Ах! Как же я неловок…

Старик, конечно, обиделся. Опустившись на колени, он начал собирать черепки. Но он все-таки выведет для меня розу без шипов. Он должен. Ведь ему приказал сам король.

— Простите меня, — сказал я. — Это досадная случайность.

Вытирая руки носовым платком, я быстро удалился.

Жуткий запах. Зловоние кромвелевской подлости. Он осквернил даже этот день. Вернувшись в покои, откуда мне так хотелось вырваться на волю, я приказал вызвать Калпепера. Его не смогли отыскать. Что ж, дам поручение пажу. Я должен немедленно встретиться с Кранмером и рассказать ему о том, что произошло нынче ночью. Розы были забыты.

Как сообщил паж, Кранмер не поехал в Ламбет после заседания Тайного совета. Сейчас он проводил с прелатами заседание, где обсуждались мое заявление и прочие вопросы, связанные с теологией и библейскими переводами. Когда я ворвался в дверь, Кранмер сидел за полированным дубовым столом в окружении сведущих церковников. Представляю удивление благочестивого собрания! Перед почтенными отцами лежали все имеющиеся в наличии английские переводы Писания: Достопочтенного Беды[19], склонного к ереси Уиклифа и Тиндейла, а также Ковердейла и Мэтьюса[20]. Священные откровения Господа выворачивались тут, как преступник на дыбе.

Я решительно прошел по залу, сделав почтительный жест в сторону священных книг. Прелаты повскакивали из-за стола, от растерянности рассыпав лежавшие на коленях свитки.

— Господа, мне приятно видеть, что даже в такой чудесный июньский день вы усердно трудитесь над Словом Божьим. Господь, несомненно, вознаградит вас небесным блаженством, — с улыбкой произнес я.

Моя улыбка не нашла отклика. Святые отцы боялись, что я явился с проверкой.

— К сожалению, мне необходимо ненадолго лишить вас общества архиепископа Кентерберийского, — продолжил я, призывно протягивая руку к Кранмеру. — Но я обещаю скоро вернуть его вам.

— Продолжайте работу, — распорядился Кранмер. — Пожалуйста, постарайтесь подобрать как можно больше синонимов для слова «ангел» в главах о Воскресении. Я буду вам весьма признателен.

По-прежнему никто не улыбался.

— Пойдемте, Томас, — тихо сказал я, кладя руку ему на плечо.

Когда мы вышли из зала и свернули в ближайший коридор, я остановился и отпустил его.

— Простите за внезапное вторжение, — извинился я, — но необходимо срочно разобраться в крайне серьезных делах.

Кранмер в ответ лишь помотал головой, словно внезапно разбуженный человек, пытающийся стряхнуть остатки сна.

Мы пришли в мою укромную малую гостиную, где можно было поговорить со всей откровенностью, не опасаясь чужих ушей. Да, как же хорошо знакомо мне это убежище со стенами, обшитыми дубовыми панелями, в мою память врезались все их прожилки и неровности! С каким удовольствием я обсуждал бы дела в более уютном месте… но лишь сюда не могли добраться шпионы Крама.

— Томас, Кромвель стал изменником… связался с еретиками.

Рослый архиепископ молча смотрел на меня. Его голубые глаза излучали невозмутимое спокойствие.

— Уверяю вас, прошлой ночью я получил доказательства!

Я поведал ему о своих сомнениях, страхах, дурных предчувствиях и, наконец, о хранении изменнических книг. Кранмер по-прежнему стоял передо мной, недвижимый, как древнеримская статуя правосудия. Казалось, архиепископский сан придал ему еще больше здравого смысла и благоразумия.

— Итак, у нас появился анабаптистский мятежник! — после долгой паузы воскликнул он.

— Безусловно. Даже не знаю, как давно он связался с ними.

Неужели он стал предателем в те времена, когда поил меня шербетом? О нет, вряд ли! Тогда мы были добрыми союзниками.

— Еретики хотят с его помощью развратить моих подданных.

— А я доверял ему, ваша милость, — едва не плача, выдавил Кранмер. — Вы тоже. Я полагал, что в нем живет истинная любовь к Богу, почитание Христа. О Владыка Небесный, если нельзя верить даже ему, то кому вообще можно?

Сам Господь вложил в его уста такие слова, но в тот момент от волнения я не обратил на них внимания, поглощенный необходимостью покончить с Кромвелем.

Да, он будет арестован по обвинению в государственной измене… пусть только закончится этот мучительно долгий день. Как только разрешится щекотливое брачное дело с Клеве и Анна согласится написать своему брату, услуги Кромвеля мне больше не понадобятся.

Дневная жара спала и уже подступили сумерки, когда вернулись два моих посла. Оба выглядели усталыми, а их наряды изрядно запылились. Но это не страшно. Это даже хорошо. Значит, что они успешно выполнили задание. Где-то среди беспорядочной массы свитков, которые придворные прятали под плащами (отчего казалось, под ними скрываются ветвистые оленьи рога), должны быть желанные подписи и печати.

— Итак? — спросил я, поднимаясь с кресла.

— Она согласилась, ваша милость, — выдохнул Брэндон, извлекая и протягивая мне документы.

Взяв их, я с ребяческим нетерпением сразу взглянул на подпись: «Анна, принцесса Клевская».

— Хвала Спасителю! — пробормотал я.

Спохватившись, я предложил моим посланцам присесть и подкрепиться. Для них этот день прошел не менее мучительно, чем для меня. Они поблагодарили меня и устроились за столом. Деловитый паж принес чаши с водой, чтобы прибывшие могли ополоснуть руки.

— Королева… леди Анна… с трудом перенесла это известие, — приглушенным голосом сообщил Уайетт, вытирая салфеткой пальцы.

Ничего удивительного. Она ведь полюбила меня и думала, что до конца дней останется английской королевой.

— Понятно, я очень сочувствую ей, — сказал я, не погрешив против истины.

Да, неразделенная любовь мучительна. К тому же обидно лишиться высокого положения, каковое считаешь своим по праву.

— Увидев нас издалека за садовой изгородью, она упала в обморок, — добавил Брэндон.

Лишилась чувств? Невероятно! Нет, какие глупости?! Не могла же она забеременеть, не познав мужчину, как Дева Мария. Нет, что за фантазии приходят мне в голову? Должно быть, она потеряла сознание от любви, от безнадежной любви.

— Бедняжка, — вздохнул я.

— Она решила, что мы привезли ее смертный приговор, — пояснил Брэндон. — Подумала, что ее заключат в тюрьму, осудят и казнят.

Я пренебрежительно усмехнулся.

— Право, ваша милость, она жутко перепугалась. Ведь вы с самого начала показали, что не в восторге от ее внешности и лишь вынужденно согласились на брак, а потом отослали ее одну в Ричмонд. Она не глупа. Я уверен, ей отлично известна история Анны Болейн. Ссылка, опала… Все повторилось.

— За исключением того, что она не обзавелась любовниками! — запальчиво вскричал я. — Вдобавок она не ведьма! И не собиралась убить меня! Неужели вы считаете эти отличия несущественными?

— Нет-нет, конечно, — пробормотал Уайетт.

— Конечно, хвала небесам, — вторил ему Брэндон. — К тому же леди быстро пришла в себя.

Да, хвала небесам, а также ее крепкому телосложению и натуре.

— Судя по ее виду, она с большой охотой согласилась на все предложения. Не прошло и получаса, как леди Анна превратилась в весьма жизнерадостную особу, и, поверьте, веселилась она от души.

Веселилась? Осознав, что потеряла мужа? Мне вспомнилось, как терзалась Екатерина, с каким упорством она продолжала считать меня своим супругом.

— Она послала вам знак своего согласия.

Брэндон достал бархатный мешочек и извлек оттуда ее золотое обручальное кольцо.

— Ладно, ладно, — растерянно произнес я.

Итак, Анна согласна. Я свободен.

— Завтра я пошлю ей цветы из здешних садов, — пообещал я, махнув рукой в сторону потемневшего окна.

— В Ричмонде тоже прекрасные сады, — заметил Брэндон. — Теперь они принадлежат ей.

Он насмешливо приподнял бровь. Да, мы с ним давно знакомы, но не слишком ли он бесцеремонен?

— Главное — внимание, — бросил я, пожав плечами.

* * *

Все оказалось правдой. Анна действительно легко отпустила меня и с удовольствием приняла титул любимой сестры короля. В итоге, потеряв жену, я приобрел сестру. На следующий день она прислала мне цветы и вместе с букетами ромашек, ирисов и лилий передала черновик письма к своему брату, герцогу Клевскому, чтобы я одобрил послание перед отправкой.

Мой дорогой и горячо любимый брат, примите выражение моего самого искреннего почтения!

Учитывая, что Вас, мой добрый брат, может огорчить известие о недавнем разводе между его величеством, королем Англии, и мной, я хочу лично уведомить Вас об этом, дабы Вы не обманулись, читая превратные и поверхностные доклады. Ради этого я написала письмо, из которого Вы узнаете о подлинно произошедших событиях. Уверяю Вас в том, что все благородные лорды и простые подданные Англии пожелали, чтобы его королевское величество передал дело о нашем брачном союзе на рассмотрение святого духовенства…

Я добровольно согласилась со всеми предложениями, и по завершении судебного разбирательства конвокация подтвердила и одобрила мое решение. Если будет на то Божья воля, я намерена остаться в этом королевстве.

Герцогиня Клевская, урожденная Клеве, Гулик, Гелдре и Берг, ваша любящая сестра Анна.

Чудесно. Письмо должно убедить его. Герцог не затеет ссоры. Я заменил «добровольно» на «с удовольствием» и, зачеркнув «решение», вставил над ним «согласие».

Но в целом все было хорошо. Ах, как же Анна порадовала меня!

Теперь предстояли неприятные хлопоты. Надо разобраться с отставкой и осуждением Кромвеля, до недавнего времени моего верного подданного, переметнувшегося на сторону еретиков.

* * *

Его арестовали по моему приказу, когда он явился на заседание Тайного совета. Перед этим на улице ветер сорвал с него бархатную шляпу. Поскольку Кромвель занимал самое высокое положение среди советников, то по традиции его спутникам следовало почтительно обнажить головы. Но никто из них даже руки не поднял.

Кромвель начал догадываться.

— Должно быть, надвигается ураган, который выставит напоказ мои седины, а ваши шляпы не тронет, — заметил он громким и ясным голосом.

Они стояли вокруг него, потупясь и храня молчание. Кромвель помрачнел и двинулся дальше.

Едва он вошел в зал, к нему направился герцог Норфолк, уже уставший мысленно репетировать порученную ему миссию.

— Милорд, согласно приказу короля, я должен арестовать вас по обвинению в государственной измене.

Тут же растеряв все свое спокойствие, Кромвель оказал отчаянное сопротивление. Он вырвался из рук двух парламентских приставов, которым было приказано отвести его в Тауэр. С возмущенным криком он отбивался от стражей, размахивая кулаками. Утихомирить его удалось лишь с помощью четырех гвардейцев.

Я с содроганием вспоминаю об этом.

— Он вел себя как одержимый, — заикаясь, произнес Кранмер.

Час от часу не легче. Крам едва не сбежал! Я с отвращением посмотрел на подавленного прелата. С чего бы архиепископу Англии дрожать перед выходками дьявола? На чью же защиту может положиться простой мирянин, если верховный пастырь пребывает в таком страхе перед нечистой силой?

— Он впал в неистовство оттого, что провалил тайную миссию, — спокойно ответил я. — Можете не сомневаться, в Тауэре Сатана будет нашептывать ему целые трактаты. Мой совет: не читайте медоточивых, лживых и крамольных писем. Попомните мои слова, он будет посылать их нам обоим. Уничтожайте их, не открывая.

Кранмер, точно лунатик, бродил по моему кабинету.

— Люди возрадуются, — наконец заявил он.

— Да, давно следовало доставить им эту радость.

Мне вспомнилось, как пылко мятежники «Благодатного паломничества» требовали казни Кромвеля. Возможно, их действительно направлял Святой Дух. В некоторых требованиях. Но далеко не во всех. Подойдя к Кранмеру, я положил руку ему на плечо. От неожиданности он шарахнулся к окну.

— Война света и тьмы весьма кровопролитна, — сказал я, желая утешить его.

С тупой сосредоточенностью он вглядывался в садовые угодья, словно ожидал увидеть там толпы паломников.

— Вы изучили документы по Клевскому делу? — поинтересовался я.

— Да, ваша милость. И подписали их. Церковный суд, согласно обоюдному признанию сторон, установил изначальную недействительность королевского брака. По высочайшему распоряжению, ныне здравствующий монарх объявлен холостяком, а его сестра — незамужней дамой, дабы каждый из вас мог заключить новый союз. (Он разумно не добавил «в очередной раз».) Народ мечтает, чтобы вы выбрали себе достойную жену, — продолжил он, — а члены парламента даже готовят прошение на ваше имя, дабы вы осчастливили Англию новым брачным союзом. Во имя процветания королевства и к радости ваших подданных.

О любезный мой парламент. С какой радостью я исполню его просьбу, ведь об этом я мечтаю больше всего на свете!

Спустя два дня мне действительно прислали прошение: народ молится о том, чтобы «король Генрих, собрав все силы его высокой души, воспылал любовью к благородной и плодовитой особе, которая подарит его величеству и всему королевству много здоровых наследников».

* * *

Парламентский закон о конфискации имущества и лишении прав описывал Кромвеля как «коварного и порочного изменника, вероломного лицемера и лжеца», злоумышлявшего против короля. Предателю предъявили многочисленные обвинения, но самым ужасным сочли то, что он «распространитель мерзких еретических трактатов, при попустительстве коего еретики читали свои проповеди и избегали наказания». Свидетели утверждали (значит, многие знали о его ереси и просто боялись признаться и уличить его!): Кромвель говорил, что лютеранин Роберт Барнс[21] — приговоренный к сожжению еретик — проповедует истинное учение, и заявил: «…а если король со всеми его подданными отвратится от оного, то я… готов один бороться за правду с мечом в руке против него и всего мира».

Вдобавок, узнав, что лорды высмеивали его низкое происхождение, Крам, говорят, возмущался и угрожал: «Если эти спесивцы не воспринимают меня всерьез, то я устрою для них невиданный в Англии дурацкий прием, который надолго заткнет им рты», — доказывая тем самым, что обладает тайной властью в правительстве, превосходящей могущество знати, включая Норфолка.

Кромвеля казнили по обвинению в государственной измене 28 июля 1540 года. Сбылись мои предвидения, ибо, сидя в Тауэре, он разослал множество писем. Несомненно, они были на редкость убедительными, какими их мог сделать только сам дьявол, способный наделить магической силой самые обычные слова. Я не осмелился прочитать послания Крама, позволив дознанию идти своим ходом. Конец моего бывшего советника предопределили его собственные деяния. Ведь именно он ввел такие новшества, как осуждение заключенных без законного адвоката, заключение в тюрьму без возможности оправдания, лишение всех прав без законного осуждения, приговор без апелляции. Его жестокость по отношению к другим стала ловушкой для него самого.

Будучи простолюдином, он не мог рассчитывать на последние привилегии вроде казни на зеленом лугу Тауэра, аристократического эшафота или заказного французского палача с мечом.

Уилл:

Хотя Генрих не читал писем Кромвеля, по странной причине он сохранил одно из них нераспечатанным вместе с дневником. Сколь презренным и жалким выказал себя тот, кто писал эти строки. По иронии судьбы, спустя столько лет мы с вами можем ознакомиться с содержанием данного документа.

Вашей милости известны мои обвинители. Господи, прости им. Поскольку я всегда с любовью заботился о Ваших чести, жизни, процветании, здоровье, богатстве, радости и удобствах, а также и о Вашем дорогом и безгранично любимом наследнике, его высочестве принце, и радел о Ваших делах, то Господь поддержит меня в столь несчастном положении и проклянет, ежели я хоть раз покривил душой. Всевышнему также ведомо, какие усилия я приложил, что за муки и страдания я выдержал ради исполнения моего священного долга. Ибо если Господь наделил бы меня высшей властью, то я подарил бы — с Его согласия — вашему величеству вечную молодость и благоденствие. Если бы мне хватило сил и талантов, чтобы сделать Вас на радость всем самым состоятельным правителем на свете, то, с Божьей помощью, я обогатил бы Вас. Если бы я мог дать Вам такое могущество, чтобы весь мир покорился Вам, то — видит Бог — Вы владели бы миром. Что же касается народного благополучия, сир, то я неизменно содействовал ему, по моим способностям, разумению и обретенным в усердных трудах знаниям, невзирая на чины и звания (исключительно блюдя интересы Вашего величества). И ежели шел я по неправедному, порочному пути, то неумышленно, в том Господь мне свидетель, а мирской суд не настолько справедлив, чтобы обвинить меня. Я молю о помиловании, помиловании, помиловании!

Никто не услышал его мольбы. К тому же казнил Кромвеля на редкость неопытный палач. Этот мазила не мог нормально прицелиться и отрубил голову осужденному только после третьего удара.

О внезапном падении Кромвеля в народе ходили самые причудливые слухи — если верить им, то он, к примеру, вооружил огромную армию, причем пятнадцать сотен его людей были одеты в одинаковые «кромвелианские» ливреи, ибо он задумал либо жениться на леди Марии, либо попросту стать королем. А протестанты якобы щедро заплатили ему за устройство брака Генриха с Анной Клевской; да еще он, дескать, похвалялся, что император хочет наградить его короной за верную службу. (По внедрению в Англии протестантизма?)

Генрих VIII:

Поглазеть на его казнь собралось множество простолюдинов. Как ни странно, они испытывают особое, кровожадное удовольствие, когда наказывают их же брата, выбившегося из низов и достигшего высокого положения. Знатные особы, на чью территорию он якобы незаконно вторгся, ведут себя более чинно, хотя возвышение безродного до глубины души оскорбляет их чувства. Мне рассказывали, что, когда голова Кромвеля отделилась от плеч и упала на солому, толпа разразилась ликующими одобрительными криками.

Я содрогнулся, услышав пушечный выстрел, возвестивший окончание казни. Погиб ли вместе с Кромвелем вселившийся в него демон? Или он начнет искать новое убежище и будет бродить среди нас, отыскивая очередной гостеприимный кров?

Мы с Екатериной обвенчались во второй половине того же дня. Такое совпадение не планировалось, так уж случилось. Не стало ли это дурным предзнаменованием? Я старался не думать о том, что свершилось утром в день свадьбы, но никак не мог избавиться от мыслей о бездомном злом духе, что покинул тело Кромвеля и отправился на поиски нового приюта…

XXIX

И вот в четыре часа того длинного летнего дня в уэйбриджском королевском поместье Оутлендзе, милях в шестнадцати от Лондона, мы стали мужем и женой. Церемония была исключительно скромной и малолюдной по сравнению с роскошным праздником, ознаменовавшим союз с Анной Клевской, — я назвал бы его недоразумением. Тогда мне пришлось официально сочетаться браком с нежеланной принцессой, сейчас же я тайно обвенчался с обожаемой женщиной. Чтобы никто не припомнил, как однажды я уже тишком женился на «своей возлюбленной», позвольте мне объяснить различия между ними. С Анной Болейн я обвенчался незаконно, в страхе и спешке, вынудив священника провести церемонию, на которой не присутствовал никто из моих родных. Ведь моя так называемая бывшая супруга отказалась признать меня холостяком и угрожала зловещими последствиями, если я попытаюсь вновь вступить в брак.

Но сейчас церковь Англии выдала мне надлежащее разрешение, узаконенное конвокацией. Нас венчал епископ. Прежняя королева прислала добрые пожелания, а все мои дети присутствовали в тот жаркий день на свадебном обряде. По правде говоря, леди Мария держалась отчужденно, но лишь потому, что была на три года старше невесты. Она недоумевала: как я решился взять в жены девицу, будучи старше ее почти на три десятка лет! Целомудренные особы не ведают притяжения, которое порой возникает между мужчиной и женщиной, и, естественно, не могут уразуметь то, что для любви нет преград. Когда-нибудь Мария все поймет… и простит.

Леди Елизавета, однако, с удовольствием присоединилась к нам, поскольку Екатерина приходилась ей кузиной. И вообще, девочка росла в замкнутом мирке, страдала от одиночества и нуждалась в друзьях и родственниках. Она радовалась, словно обрела новую счастливую семью, и смущенно вручила Екатерине аккуратный букетик летних полевых цветов.

Из распахнутых окон открывался отличный вид на обширные, золотящиеся в праздном ожидании поля ржи и ячменя. Жизнь достигла апогея, затраченные труды должны принести достойный урожай. И мне предстоит наконец жатва на щедрой осенней ниве моей жизни, ибо прошлое (студеные детские зимы; ранняя, трудная и суровая — по моей молодости и неопытности — весна моего восхождения на престол, повлекшая за собой период борьбы: прополки, сжигания сорняков и вспашки Англии) подготовило плодородную почву для обильного и спокойного созревания.

— Прими кольцо обручальное в знак обета верности тебе, жена моя, душой и телом, и разделения с тобой всех моих земных благ: во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Кольцо медленно скользило по пальчику Екатерины, и я ощущал каждую складочку ее нежной кожи, пока золотой обруч не достиг основания. Жаркая волна поднялась от моих чресл, когда юная невеста стала надевать на мой палец кольцо. На его внутренней стороне имелась гравировка: «Нет иной воли, кроме Его» — о да! Я знал, какова будет моя воля. Все, чего я хотел сейчас, — это чувственной близости, освященной епископом Уинчестера, который благословил наш союз. Чудодейственный девиз способен превратить вожделение в таинство.

— Милосердный Господь ниспослал на вас благодать: и да исполнитесь вы духовного благословения и милостей, дабы жить вместе в этом мире и обрести жизнь вечную в мире грядущем, — монотонно произнес Гардинер.

Повернувшись к Екатерине, я сердечно поцеловал ее. Ее сияющие глаза сверкнули и затуманились, спрятавшись под опущенными веками.

После венчания начался скромный ужин — такой мог устроить любой из моих подданных, за столом собрались лишь наши друзья и родственники. В Оутлендзе не было больших парадных залов, но на верхнем этаже имелась просторная гостиная с высокими потолками и украшенными охотничьими трофеями стенами, откуда взирали на нас стеклянными глазами головы оленей и кабанов.

Мы с Екатериной сидели рядом. Настроение у нас было крайне смешливое. Нас развеселил Брэндон — он встал, подняв кубок, и произнес напыщенный тост о священной крепости супружеских уз. Сам он успел четырежды сменить эту крепость, а когда-то, после моей первой ночи с испанской принцессой, ему в числе других придворных выпала честь осмотреть наше брачное ложе.

Казалось, сбылись все мечты, сошлись воедино все наши помыслы и желания. Хохоча от души, мы не разнимали рук. Новая близость волновала нас. О милосердный Боже! Как возбуждали меня эти прикосновения!

Я и Екатерина с улыбками выслушали добрые пожелания Кран-мера и встретили рукоплесканиями речь леди Марии. (Не желая оскорбить ее целомудренность, мы поглаживали друг друга под столом.) С благосклонной серьезностью мы внимали и малышу Эдуарду. Специально по этому случаю он выучил три латинских слова.

Солнце медленно клонилось к закату, и длинные тени легли на бескрайние поля. Вот оно скатилось за горизонт, и воцарились прозрачные летние сумерки. Мне, право, захотелось возвестить о наступлении ночи в приказном порядке.

Но вот в праздничной гостиной сгустился полумрак, наконец зажгли свечи и факелы. Гости поняли, что им пора расходиться, и распрощались, одарив нас поцелуями и пожеланиями счастья. На сей раз не будет никаких ритуальных проверок брачного ложа. Как простой торговец шерстью или солдат, я сам отведу мою молодую жену в опочивальню.

* * *

Там стояла новая кровать, перекупленная у местного судьи в ближайшей деревне Уэйбриджа. Он заказал ее в Лондоне одному искусному мебельщику, дабы поместить в пышную гостевую спальню, обустроенную им в надежде на посещение высокого гостя, хотя никто из лордов до сих пор так и не удосужился приехать в его поместье. Подражая знати, судья заказал широченную кровать, ее сделали из добротного английского дуба и украсили затейливой резьбой. Зато теперь она пришлась кстати в королевской спальне. Четыре столбика упирались в низкий сводчатый потолок.

Я привел туда мою милую Екатерину и закрыл за собой хорошо пригнанную темную дверь. Мы оказались в приятном полумраке, его рассеивало слабое пламя стоящей на комоде свечи. Оно слегка колебалось от дуновения летнего ветерка. Два мансардных окна выходили на колосящееся поле. Я хотел закрыть их. Но Екатерина остановила меня, ласково положив мягкую ладонь мне на плечо.

— О нет, мне не хотелось бы провести первую брачную ночь запертой, как в склепе, — сказала она. — Так хочется почувствовать дыхание небес, дыхание целого мира.

— Для вас все, что угодно, — ответил я.

Окна остались открытыми, и до нас долетали возгласы поселян и путешественников с проезжей дороги и доносился аромат пыльцы.

Трудно точно описать, что именно происходило в следующие пару часов. Мы о чем-то говорили, что-то делали… Ни я, ни она в ту ночь не пили вина, однако мой разум был затуманен от одной ее близости. Поэтому мне не вспомнить детали общей картины.

Это сильно огорчает меня. Как обидно, что подробности тех драгоценных часов стерлись из памяти, ведь благодаря им были смыты мерзость и заблуждения прожитых лет! Моя страсть могла бы поспорить мощью с самим Гераклом!

Наши судьбы соединились. Екатерина принадлежит мне. Безраздельно. Прикосновение ее рук казалось высшим даром. Он достался мне по праву, но это не умаляло его ценности. Тот прежний, грешный Генрих исчез, возлюбленная сделала меня другим человеком, я начал жизнь заново и стал достойным своего счастья.

По-моему, все происходило совершенно естественно… Могли ли быть неискренними мои объятия, жаркие поцелуи ее сладких губ и нежные, произнесенные с придыханием слова, ласкающие мой слух? Генрих, родившийся в тот самый момент и одаренный неземной благодатью (такого Генриха я знал с рождения, хотя сейчас с трудом узнавал его), испытывал райское блаженство, словно странник, вернувшийся в родной дом.

Без Екатерины не произошло бы чудесного воскрешения. В те восхитительные ускользающие мгновения, когда во мне ожил сверходаренный человек, я обрел вечную жизнь, неувядающую молодость. И вот, исполненный самоуверенности, я увлек возлюбленную на брачное ложе. Могучее желание овладело мною. Нам так не терпелось консумировать наш брак, слившись в одно целое, что мы даже не удосужились раздеться полностью. Поспешно обнажившись ниже пояса, мы слились в страстном объятии. Наше первое соитие произошло так стремительно, что полумрак не успел смениться ночной тьмой.

Должно быть, мы являли собой странное зрелище: наши голые ноги и чресла таяли от жара и любовного пота, подол подвенечного платья и полы парадного бархатного камзола были задраны, из-под них выбивались многочисленные складки и кружева батистового нижнего белья.

Разъединившись, мы истомленно раскинулись на шелковых простынях. Но души наши по-прежнему витали вместе в неведомых сферах эйфории.

Наконец ко мне вернулся дар речи.

— Вы представлялись мне в ином свете, — мягко произнес я.

— В каком же?

— Я не думал, что вы так легко и быстро освоитесь в мире плотских желаний.

— Вы разочарованы? — печально заметила она. — Разочарованы, что я не притворилась испуганной, как положено девственнице?

— Нет-нет, — заверил я ее.

Говорил ли я правду?

— Я так и хотела поступить. Но страсть настолько захватила меня, что я совершенно потеряла голову.

Была ли она искренней?

— И я тоже.

Приподнявшись на локте, я нежно поцеловал ее. Расшитый самоцветами камзол ужасно мешал мне, сковывая движения.

— Не пора ли нам раздеться? — нежно предложил я.

Совместными усилиями мы справились с пуговицами, застежками и завязками, помогая друг другу избавиться от одежды. Но, обнажившись, мы не стали откровенно разглядывать друг друга, а накрылись надушенными белоснежными простынями, свернулись рядом калачиком, как дети, и начали разговаривать.

Духовное общение в отличие от соития проходило не столь непринужденно. Мне хотелось высказать, какие чувства переполняют меня, но язык не слушался, его сковывал разум. Екатерина же в порыве откровенности щебетала звонким, как колокольчик, голосом.

— …а еще в герцогских конюшнях ко мне приставал вонючий грум. Разумеется, он мне ужасно не понравился: нахальный урод. Как он мог подумать, что я могу проявить к нему благосклонность? И я тут же пожаловалась моей тетушке, герцогине…

Зачем она портит наше уединение, нашу первую брачную ночь противными рассказами о том, кто домогался ее и кому она отказала? Они огорчали меня, ранили мои чувства. Однако я позволил Екатерине продолжать, стараясь весело отвечать ей.

Она бессмысленно лепетала о разных пустяках. Говорила что-то о кузенах Говардах, Калпепере и Генри, графе Суррее; о какой-то книге, которую читала Мария Говард; о вернувшемся из Иерусалима паломнике и поведанной им истории…

Это был увлекательный, остроумный монолог. Но он не вызвал у меня ничего, кроме отчуждения. Почему она говорит такую чепуху в нашу священную ночь? Или это просто болтовня смущенной девушки, которая боится неведомых отношений с мужчиной? Однако Екатерина совсем не выглядела встревоженной, испуганной и потрясенной. Скорей уж — спокойной и самоуверенной.

Я терялся в догадках. И был разочарован — не любовным слиянием, а последующим поведением своей юной жены. Ее веселье казалось таким обыденным и приземленным, тогда как я жаждал ее неземных объятий.

Вдруг, прекратив щебетать, Екатерина приподнялась и обвила меня руками.

— Теперь я сыграю роль жениха, — пробормотала она и, пригвоздив меня к постели, оседлала мои чресла.

Почувствовав, что я вошел в ее лоно, она откинулась назад и начала бешеную скачку. В мерцающем пламени свечи я видел ее на редкость пышную грудь, белую шею и приподнятый подбородок. Губы приоткрылись, прекрасное стройное тело изогнулось к моим ногам. Их щекотали кончики окутавших ее волос. Постанывая и крича, она продолжала свою сладострастную пляску. Но мои чувства дремали. Ее возбуждение не передалось мне, хотя она раскрыла свои сокровенные глубины, готовые, казалось, поглотить меня целиком. Но вот Екатерина склонилась ко мне, как подкошенная. Ее кожа блестела от пота.

— Ах, — истомленно простонала она, пузырящаяся на ее пухлых губах слюна оросила мою грудь мелкими брызгами.

Ее руки вяло раскинулись, будто у пьяницы после чрезмерных возлияний. Вскинув левую ногу, она приподнялась, резко прерывая наше соитие, и скатилась с меня с громким шелестящим звуком, оставляя за собой влажный след. Мой живот покрылся маслянистыми каплями. Я заметил, как они раскатываются по мне, словно жемчужная роса.

Екатерина издала утробный вздох животного удовлетворения.

— Должно быть, не просто будет удовлетворить вашу страстную натуру, — наконец пробормотал я.

По моей коже текли прихотливые струйки, неприятно холодя ее. За окнами окончательно стемнело. Короткая летняя ночь вступила в свои права.

XXX

Оставшуюся часть того необычайно жаркого лета меня зачастую обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, я наслаждался близостью Екатерины, моей молодой жены, ее красотой и необузданной страстностью. Она говорила такие вещи, которые я совсем не ожидал услышать от женщины. «Прошлой ночью я мечтала лишь о том, как пронзит меня ваше мужское копье, — к примеру, признавалась она, — воспоминания и ожидания так захватили меня, что я не смогла уснуть». Или: «Ваши движения столь соблазнительны, что наводят меня на греховные мысли в самые неподходящие моменты. И сегодня, беседуя с французским послом, я думала лишь о том, как мы с вами сливались в экстазе прошлой ночью». В итоге, встречаясь после ее слов с Кастильоном, французским послом, я сам невольно вспоминал полночные восторги Екатерины.

С другой стороны, с удручающим постоянством равнодушно и бесчувственно она омрачала важные для меня моменты пошлыми шутками. Если я говорил: «С вами я впервые познал безмерную глубину наслаждений», она с игривой небрежностью отвечала: «А как же Екатерина Арагонская, моя кузина Болейн и королева Джейн?.. Ведь они подарили вам принцессу Марию, принцессу Елизавету и принца Эдуарда». Улыбка. Смех. Если я описывал, как пылко люблю ее, она в ответ бормотала: «Нами завладела плотская страсть, Генрих, чистое сладострастие. По-моему, ради нее и существует любовь». И заливисто смеялась. А потом говорила: «Вы часто любили с такой пылкостью?» На лице Екатерины при этом играла самодовольная ухмылка. А чего стоят неизменные вопросы о том, что я думаю о ее манерах, словах, внешности! Моя супруга никогда не уставала слушать комплименты. Однажды, случайно застав меня за сочинением музыки для верджинела, она спросила: «Вы сочиняете мелодию, посвященную нашей любви?» Ей казалось вполне естественным, что она должна быть моей музой, страстью и навязчивой идеей. Молодая королева не считала творческие порывы чудесным, высшим даром. Она требовала стихов и песен, полагая, что это ее трофеи, и гордилась ими, подобно охотнику, украсившему головами оленей и вепрей свою гостиную (такая комната была в доме, где мы отметили нашу свадьбу).

Я напоминал себе, что она еще ребенок. Дети распаковывают свои подарки немедленно. Понимая женские слабости, я все-таки ожидал от нее большего. Или меньшего… Мне не нравилось ее вызывающее поведение и самоуверенность. Однако я жаждал ее поцелуев и исступленной страсти. Жаждал ее молодой и нежной плоти. До конца лета мы путешествовали по загородным резиденциям, и из Оутлендза перебрались в нортгемптонширский Графтон. Жаркая погода могла вызвать бедственные последствия для всего королевства. Засуха: одно это слово уже наводило на библейские аналогии.

Обычно Господь насылал ее, желая наказать или предостеречь людей. Но меня это не тревожило. Разве не полны мои закрома? Возможно, нам просто дарована передышка от трудов праведных. Я больше не думал исключительно о грехах и наказаниях, ибо через собственные терзания пришел к пониманию грандиозного и непредсказуемого промысла Господня. И в дерзости своей решил обратить летнюю засуху себе на пользу: просто насладиться теплым золотым летом наедине с новобрачной.

Восьмого числа, в конце первой недели августа, согласно моему приказу, на воскресных мессах возвестили о новой королеве Екатерине и призвали прихожан молиться о ее здравии. Таким образом, народ повсеместно узнал о моем новом браке: не от герольдов или иноземных послов, а просто от проповедников с церковной кафедры.

Никто не покидал богослужений, никто не сравнивал меня с царем Ахавом или с Давидом с его Ависагой. Не поступало докладов о недовольстве или недоброжелательстве.

Не слышали мы с Екатериной ничего дурного и во время путешествий по стране в сопровождении небольшой свиты — придворных и членов Тайного совета. Хотя их присутствие раздражало меня. Ежедневно под утро, одурманенный и измотанный любовными играми, я, пошатываясь, плелся в свою опочивальню и валился в кровать. Калпепер ловко стаскивал с меня одежду, обувь, золотую цепь и аккуратно складывал их в одежный сундук. Он задергивал плотный бархатный полог, и до полудня я забывался крепчайшим сном.

Потом с нарочито громким вздохом Калпепер раздвигал завесы. Жаркие лучи солнца падали мне на лицо или начинали припекать иные оголенные части тела. В общем, просыпался я именно от жары и постепенно приходил в себя.

Дни и ночи смешивались в моем сознании, окутанном сладострастным туманом. Бывало, пробудившись, я стонал, потягиваясь, ворчал и почесывался.

Калпепер появлялся у моей кровати с чашей горячей, насыщенной ароматами цитруса воды. Снисходительный к моим слабостям, он начинал молча обмывать меня. Его сильные руки усердно массировали мою колышущуюся грудь. На ней накопился примерно дюймовый слой жира. Правда, он заметно убавился в ходе моих регулярных и изнурительных охотничьих вылазок.

Да, я вновь начал охотиться, хотя недавно мне казалось, что придется навсегда распрощаться с этой забавой. По три часа ежедневно я подстерегал добычу в притихших сухих лесах. Вспомнив молодость, я вновь скакал на лошади, чего не мог себе позволить очень давно; последний раз я выезжал на охоту вместе с Анной Болейн летом 1531 года. С тех пор минуло девять лет. Что значит этот срок для человека? Некоторые считают, что годы оборачиваются невозвратимыми потерями. Но я полагаю, вернее, тогда полагал (прошедшее время является печальным уточнением), что воля и целеустремленность могут обновить и омолодить тело. Язва на ноге постепенно зажила, и я старался забыть о том, что она вообще существовала. И почти преуспел в том.

Первые несколько дней в седле доставляли мне ужасные мучения. В юности, насколько я помнил, такого не бывало. Каждая мышца, казалось, обрела теперь собственный голос и капризно требовала внимания. С какой легкостью я мог бы согласиться с ними, сказав: «Ах, ладно, вы заслужили покой за целых сорок девять лет безотказных трудов». Иногда, гуляя по вечерам, я слышал их общий мучительный хор: «Пожалей нас. Дай же нам заслуженный отдых». Но потом, направляясь в покои королевы, я вновь давал себе обещание стать стройным и крепким, как в молодости. Всякий раз, когда мы раздевались при свете свечей, я обнаруживал, что мускулы растут, а жир потихоньку тает, и моя радость при этом уступала лишь восторгам, порождаемым плотской любовью между мной и Екатериной.

Обе ипостаси моего существа — телесная и чувственная — возрождались и обретали новые формы.

* * *

Летнее путешествие по стране близилось к концу. Я не испытывал ни малейшего желания возвращаться в Лондон, где меня ждал тяжкий груз королевских забот, разбор жалоб из графств и налоговых отчетов. Крайне неприятной представлялась проверка записей Кромвеля, а вот этого мне как раз не хотелось больше всего. Я знал, что в них будет образцовый порядок и работа не составит большого труда. Но меня ужасала одна мысль о том, что придется касаться их и видеть его почерк. Едва я задумывался об этом, как мне уже казалось, что он стоит, ухмыляясь, рядом со мной.

День ото дня росли мои силы и выносливость. Я отмечал это и на прогулках, и в объятиях Екатерины. Октябрь начался совсем недавно. Зачем прерывать наше приятное уединение? Я мог ненадолго съездить в Лондон, собрать Тайный совет для рассмотрения неотложных дел, решить за пару недель самые насущные вопросы и вновь вернуться к Екатерине, чтобы наслаждаться жизнью оставшуюся часть осени. А потом начнутся рождественские пиры, и уж после них моя жизнь пойдет по накатанному пути.

Сейчас она наконец устремилась в нужное русло. Королевство успокоилось. В свое время мой развод породил недовольный ропот; закрытие монастырей вызвало открытые мятежи; заговоры, контрзаговоры и предательские интриги выплеснулись за пределы страны, рядясь в личины «чистой совести» (Томас Мор), «восстановления устоев» (кардинал Поль), «борьбы за новые традиции» (Кромвель); враги угрожали вторжением и потрясали оружием (Папа и лебезящий перед ним император — они разочаровались в своей последней пешке, ведь Мария перешла на мою сторону). Ах, все неприятности остались в прошлом, но я чувствовал себя усталым, очень усталым. Слишком затянулась полоса неудач, непримиримой борьбы. Зато нынешняя осень окутала страну золотым туманом пресыщения, и я, забыв о былых мучениях, мог насладиться блаженным покоем.

В ноябре, как и планировалось, я приехал к Екатерине в Данстейбл. Меня вполне устраивал тамошний особняк, небольшой и удобный. Я радовался скромному уюту, славному теплу домашнего очага. Увы, вскоре нам придется отправиться в Нонсач, а я нынче не находил ничего хорошего в пышных дворцах и многолюдных приемах. Возможно, меня слишком утомила роль божественного избранника, я истосковался по простым человеческим радостям.

Было решено, что до Рождества, обязывающего меня вернуться в Лондон, мы станем жить в блаженном уединении, оставив при себе лишь самых необходимых слуг. Разумеется, Калпепера, Уилла, Педжета, Денни и Уайетта, а кроме них егеря Ричарда Харпс-филда и конюшего Эдварда Бэкона. Должен же кто-то заботиться о лошадях, раз я собирался ездить верхом почти до конца декабря. Физические тренировки уже сотворили чудо с моим телом. За три месяца я заметно постройнел и теперь хотел упрочить свои достижения.

Я не видел Екатерину всего две недели, но мне показалось, что она изменилась — ее щечки порозовели и округлились. Видно, жизнь в уютном и привольном Данстейблском маноре доставляла ей удовольствие.

— Как славно, что прямо перед окнами растут дубы! — воскликнула она как-то раз. — Я обожаю их. Это мои любимые деревья. Их листья не опадают всю зиму, они лишь приобретают золотисто-коричневый оттенок и так чудно шелестят, когда поднимается ветер.

Даже в ноябре солнце продолжало баловать нас, и его лучи осветили ее сияющие глаза. Я нежно поцеловал Екатерину и привлек к себе.

Не разыгралось ли у меня воображение? Или она действительно располнела?

— Да, — смущенно подтвердила она.

Меня охватило ликование.

— Когда, любимая, когда же?

— В октябре у меня уже не было обычного женского недомогания. Поэтому срок пока совсем небольшой. Если отсчитать назад три месяца — сентябрь, август, июль. Значит, в июне.

В июне. Как быстро! Нашему браку не будет и года, а она уже родит мне ребенка. Как некогда другая Екатерина. Поистине ничего не изменилось! Я еще все так же силен.

— Моя королева, любовь моя… вы подарили мне неземную радость…

— Ш-ш-ш… — Она приложила пальчик к моим губам. — Мы по-прежнему остаемся мужем и женой. Ребенок пока совсем мал и не помешает исполнению… любых наших желаний. — Ее язычок проник в мое ухо, и она выдохнула: — Мое тело, как всегда, в вашем распоряжении. Надеюсь, вы не забыли?

Она игриво коснулась сокровенных мест, и меня тут же захлестнуло непристойное желание. Я немедленно откликнулся на любовный призыв, не обманув ее ожиданий.

* * *

Проснувшись среди ночи, я обнаружил, что лежу на узкой кровати в незнакомом месте. Где я? Кругом царил непроглядный мрак, в котором терялись окружающие предметы. Свисавшая с кровати рука затекла, и, с трудом пошевелив ею, я нащупал какой-то мех. Меховая полость? Охотничий домик… Так… мы же в Данстейбле. Екатерина ждет ребенка. И вдруг… на меня нахлынули воспоминания о нашей дикой, необузданной любовной близости. В той верхней уединенной спальне с нависающим потолком мы начисто забыли о приличиях. Нас охватило безумное вожделение, породившее немыслимые… более того, непростительные причуды… Я перекрестился, отругав себя за распутство. Папские предрассудки. Что, собственно, меня расстроило? Сознание греховного вожделения к собственной жене? Но даже в Библии сказано, что Адам, Авраам, Исаак и Иаков познали жен своих! Правда не столь… затейливо… или менее страстно… Они совокуплялись с ними, верно, но как того требовала природа…

У меня стала замерзать спина. Пошарив вокруг, я не обнаружил одеяла. Может, его перетянула на себя Екатерина? Но рядом никого не оказалось. Дыхания жены не было слышно. Полная тишина.

Я начал дрожать от холода и решил, что пора встать. Свесившись с кровати, я нащупал одежду, она лежала у изножья. С особым удовольствием я отметил, как быстро согрели меня теплые вещи.

К тому времени я окончательно стряхнул с себя сонное забытье. Ну да, меня попросту охватила истома, и я задремал на кровати, где недавно резвился с моей дорогой женой. Мы живем в Данстейбле. Сгустились сумерки. Должно быть, пора ужинать, а Екатерина наверняка ожидает меня в нашей скромной трапезной.

Неуверенно двинувшись вперед, я кое-как нащупал ручку двери. Из проема пробивался серебристый свет. Через щелку я увидел два профиля. Один принадлежал Екатерине, а второй — какому-то молодому кавалеру. Я разглядел лишь его ястребиный нос и упавшую на лоб гриву черных волос. Их губы быстро шевелились.

Я рывком распахнул узкие створки, и не ожидавшие моего вторжения собеседники испуганно вздрогнули.

— Милорд, — сказала Екатерина, слегка поклонившись.

С чего она вздумала делать мне реверансы после такой оргии… разве что отвесила непристойный шутовской поклон?

Если так, то я тоже не против пошутить.

— Жена, — кивнул я.

— Ваше величество, — произнес юноша, выпрямляясь после глубокого поклона.

Он был стройным и напряженным, словно натянутая тетива. Напоминал острое лезвие… впрочем, мне не хотелось искать новые сравнения.

— Позвольте представить вам Фрэнсиса Дерема, — с улыбкой сказала Екатерина. — Моего родственника из Норфолка. Мы с ним знакомы с детских лет, и он вполне заслуживает доверия. Поэтому я назначила его моим секретарем.

Я пригляделся к родственничку. М-да, он скорее пират, чем секретарь.

— Не кажется ли вам злоупотреблением назначение ваших близких на хлопотные посты? Секретарю ведь придется выполнять определенные обязанности…

— Тогда пусть он будет моим секретарем в наши медовые месяцы, — рассмеялась она. — Вероятно, вы правы. В Лондоне Дерем будет неуместен на этой должности. Ведь скоро мы вернемся туда, и тогда, дорогой мой супруг… — она понизила голос, подошла ближе и завладела моей рукой, — мы будем вести себя с серьезной благочинностью, и вы научите меня всем правилам приличия. А пока у наших слуг не так много дел. Шерстяные одежды мы носим зимой, а летом переходим на шелк и батист. И сейчас мне хочется быть легкомысленной, как в летнюю пору. Пусть он мне прислуживает!

Дерем, как ему и следовало, выглядел смущенным.

— До Рождества у секретаря действительно мало дел, — согласился я.

— Ах да! — воскликнула она. — Вот тогда их будет много! Ужасно много!

Я приписал ее пылкость остаткам возбуждения, испытанного во время безумных страстей в нашей маленькой спальне.

* * *

Ноябрь выдался мягкий и приятный, над лесом поднимался густой туман, а темные спокойные воды отражали оголенные ветви прибрежных ив. Несколько листочков еще плавало на поверхности, но они уже размокли и поблекли, став спутниками царящего под водой мрака — словно души, ожидающие переправы через Стикс. Вокруг высились громадные скалы, они теснили рощицы, и те безропотно ютились на редких островках земли. Видимые издалека, деревья вздымали свои обнаженные черные руки, блестевшие туманной влагой. Птицы, которые не улетали в дальние края, устраивались на зимовку. Унылый переход от яркой пестрой осени к суровой зиме имел свои особенности, которых я прежде не замечал. Мир неуловимо терял краски. Скоро он станет однотонным. Природа погрузилась в тихий сон, ее дыхание было неслышным. И этот покой пронзил мое сердце.

XXXI

Уютные королевские маноры подарили нам недели тайных наслаждений. По утрам я поднимался раньше разленившегося светила и, оставив Екатерину нежиться в постели, отправлялся на конюшню, а затем пару часов галопировал по притихшим, почти прозрачным лесам, выслеживая оленей, зайцев и горностаев. Могу поклясться, лошади уставали раньше меня. Приходилось менять двух или трех коней, и лишь после этого я поворачивал обратно и приезжал к обильной дневной трапезе, нагуляв отменный аппетит и разогнав по жилам кровь.

К моему возвращению весь манор оживлялся, подобно шотландцу, который пускается в пляс, заслышав волынку. Мне нравилась эта суета. Я чувствовал себя вождем клана, окруженным преданными воинами и родичами.

Однажды в конце ноября — если быть точным, в день святой Екатерины — под конец моей утренней прогулки повалил мокрый снег, и я поспешил в дом, бросив поводья лошади груму. Я совсем продрог и первым делом направился в свои покои, чтобы потеплее одеться. Екатерины там не было. Так же как и Калпепера. Зато в приемной торчал мрачный Дерем, он сминал листы бумаги и, сердито ворча, швырял их в огонь. С презрительным смехом он смотрел, как вспыхивает в камине очередной бумажный ком. Малоприятная личность, хоть и родственник Екатерины. Я вяло раздумывал о том, почему она решила облагодетельствовать его, взяв в свою свиту, пусть даже временно. Странный на вид секретарь не внушал мне особого доверия.

Хотя те мысли лишь мелькнули в моей голове, словно падающие звезды. Сверкнули и погасли.

Пожав плечами, я прошел мимо него. В спальне меня ждали весело потрескивающие в камине дрова и смешной рисунок Екатерины, изобразившей множество истощенных лошадей, улыбающегося короля и гору пойманной дичи. Нежно коснувшись пергамента, я убрал его в ящик, где хранились другие памятные для меня подарки. Екатерина так мило проявляла свою любовь. Ее неожиданные простенькие знаки внимания имели для меня гораздо бо#льшую ценность, чем самые затейливые комплименты придворных дам. Я поспешил вниз, чтобы присоединиться к жене в столовой. Она уже поджидала меня за высоким почетным столом. Кроме него в зале стоял еще один стол, грубо сколоченный, дубовый, испещренный темными пятнами.

— Милорд! Милорд! — воскликнула Екатерина своим прелестным голоском и, вооружившись ножом и ложкой с роговыми ручками, начала отбивать ими бравурный марш по столу.

Словно я мог не заметить ее! Королева принарядилась в розовое шелковое платье. Я очень полюбил этот цвет, по-моему, он изумительно шел к ее золотистым распущенным волосам в их естественной красоте, не укрощенной благопристойными головными уборами.

— Так-так, — приветливо сказала она, следя за моим приближением.

Протиснувшись между двумя столами, я с удовольствием отметил, что становлюсь все стройнее и обретаю былую силу. Как приятно узнавать заново собственное тело.

— Удачно ли прошла охота? — спросил Калпепер с воодушевлением в голосе.

— Вполне. Пара оленей да дюжина зайцев, — бросил я, опускаясь на стул.

— Должно быть, завтра снова поедете в лес, — с улыбкой заметил он.

— Погода переменилась, — сказал я, помотав головой. — А что, вам тоже захотелось пострелять?

— Да… Вот досада, — пробормотал он.

Я рассмеялся.

— Ваш охотничий костюм так давно ждал первого крещения, что спокойно подождет и еще денек.

Калпепер, похоже, предпочитал те занятия, что позволяли щеголять в удобных и красивых нарядах. К примеру, ему не нравились плотные штаны и грубые кожаные башмаки, которые приходилось носить морякам, поэтому он отказался от морских путешествий.

— Конечно. Я подожду, — легко согласился он.

— Я рада, что завтра вы не покинете нас, — сказала Екатерина, коснувшись моей руки.

Я понял ее намек, однако она произнесла это с таким невинным видом, что обманула бы даже Благословенную Мадонну. Опустив руку под стол, я сжал бедро своей милой женушки.

— Да, не покину, — признал я.

Уилл, сидевший с левой стороны в конце стола, сурово поглядывал на нас. Я не мог понять, почему он так мрачен последнее время, но его хорошее настроение, казалось, улетело на юг вместе с птицами.

Уилл:

Я переживал за тебя, Хэл. Все видели то, чего не видел ты… или не хотел видеть…

И я заранее печалился о твоем будущем.

Генрих VIII:

После развеселого обеда, когда мы удалились в нашу спальню для послеполуденного отдыха, Екатерина почему-то погрустнела.

— О Генрих, — сказала она, — Я не знаю, как сказать, но вы должны знать правду… Нынче утром я поняла… что не жду ребенка.

Я подскочил к ней, нежно обняв ее.

— Вы потеряли ребенка? О боже, почему же вы не позвали врача?

— Мне было… стыдно. И я очень растерялась.

Как же велика ее скромность!

— Быстро ложитесь в кровать, а я пошлю за доктором Баттсом! Он немедленно осмотрит вас.

Не слушая возражений, я увлек ее за собой, уложил в постель, подложил подушки ей под спину и хорошенько укрыл шерстяными одеялами. Она выглядела храброй маленькой героиней, и я растроганно поцеловал ее.

— Дорогая, меня огорчила наша потеря, — заметил я. — Но вам не следовало скрывать ее.

Не дав ей времени возразить, я покинул спальню и отправился на поиски доктора Баттса. Он сидел с помощником в своем кабинете, обсуждая своеобразный метод изучения анатомии в Падуе. Насколько я понял, тамошний врач дошел до того, что выкрадывал и вскрывал разлагающиеся трупы казненных преступников.

Я вмешался в их пылкий научный спор.

— Королеве требуется ваша помощь, — прошептал я на ухо Баттсу.

Он покинул своего собеседника и в явном недоумении последовал за мной. Когда мы свернули в другой коридор, я убедился, что нас никто не слышит, и тихо пояснил:

— Произошел выкидыш. Вы должны осмотреть и подлечить ее. Захватите на случай необходимые инструменты. Не родовспомогательные, конечно. Но я не знаю всех ваших мудреных названий.

Пока Баттс осматривал Екатерину, я оставался в гостиной, бродя взад-вперед и глядя на пылающие в камине дрова. Угрюмый и раздраженный Фрэнсис Дерем тихо выскользнул за дверь, словно мое присутствие оскорбляло его. Не успел я поразмыслить о причине его раздражительности, как из спальни вышел Баттс, держа в руках коричневую кожаную сумку с инструментами и лекарственными снадобьями.

— Так быстро? — удивился я.

— Да, — подтвердил он и озабоченно посмотрел на меня. — Не было ребенка. У нее началось месячное кровотечение. Обычное недомогание. Очевидно, королева ошиблась.

Ошиблась? Обычное недомогание? Но она сообщила мне о беременности полтора месяца тому назад!

— А не могла ли столь длительная задержка стать причиной избыточного скопления крови?

— Так бывает иногда. Все зависит о того, что именно стало причиной задержки. Вызвана она естественным или неестественным образом.

— Неестественным? Но ведь беременность вполне естественна, не так ли?

Он покачал головой, глянув на меня с непонятным сожалением.

— Существуют способы изменения сроков женских недомоганий, для предотвращения нежелательных последствий…

Баттс немного помялся, а затем протянул руку ладонью вверх. На ней лежал округлый камешек.

— Вот что родила королева, — сказал он.

Я по-прежнему не понимал его.

— Эта галька вышла из ее чрева, — печально пояснил доктор. — Камень поместили туда, дабы она не забеременела. Такие трюки зачастую проделывают на Среднем Востоке с вьючными животными и, возможно, с рабынями. Это препятствует зачатию.

О нет! Как это отвратительно, не могли же Екатерину подвергнуть…

— А может, камешек попал в ее лоно случайно?

— Нет, ваша милость.

— И давно ли его поместили туда?

— Судя по его виду, много лет назад.

Боже! Какой же зловредный арабский знахарь мог надругаться над ней в детстве? Хотя в Англию понаехало немало растленных лекарей. Я даже сам пользовался услугами одного из них, мусульманина Аль-Ашкара. И герцогиня, вероятно, имела в своем распоряжении эскулапа, готового выполнить любые ее приказания. Но почему же… она пожелала лишить возможности зачатия бедную родственницу? С чего эта старуха так невзлюбила свою питомицу? Разозлилась из-за того, что на нее взвалили расходы по воспитанию дочери нищего пасынка? И она подумала, что следует обезопасить себя от будущих его внуков. Как жестоки бывают старые ведьмы!

— Благодарю вас, доктор Баттс, — сказал я, решив вознаградить его за такое открытие.

Я вернулся в спальню, где лежала бедняжка. Меня глубоко расстроило то, как с ней дурно обходились. Мало того что она росла в сиротстве, не получая должной любви и заботы, так вдобавок ее хотели сделать бесплодной…

— Все будет хорошо? — встревоженно спросила она.

— Конечно, — заверил я ее.

Присев на край кровати, я успокаивающе погладил ее руку. Екатерина вся дрожала.

— Доктор сказал, что у меня может быть сильное кровотечение, — сказала она.

Ничего удивительного. После такого издевательства над ее чревом.

— Оно скоро пройдет.

Мои надежды на ребенка вылились на салфетки, подложенные под ее ягодицы.

— Давайте лучше подумаем, как мы проведем Рождество. Будем ли мы устраивать приемы? Где?

Мне хотелось отвлечь ее от грустных мыслей.

— В Хэмптоне, — не раздумывая, ответила Екатерина.

Она не догадывалась, как расстроил меня такой выбор. Но пустяки… сейчас главное — порадовать ее.

— В детстве, представляя себе придворную жизнь, я всегда думала о Хэмптон-корте. Воображала его огромные прозрачные окна, итальянские скульптуры, астрономические часы… Темзу, заполненную нарядными баркасами… огромные кухонные очаги, где день и ночь готовятся разные деликатесы… а в залах множество иноземных гостей…

— Довольно, довольно, — со смехом взмолился я. — И все это грезилось вам в мечтах?

Она кивнула.

— Тогда вы увидите это все наяву, — пообещал я.

Поднявшись с кровати, я окинул взглядом скромную спальню.

Пожалуй, мне надоела уединенная жизнь в охотничьих домиках; счастье в них оказалось таким же иллюзорным, как везде. Пора было возвращаться в Хэмптон.

* * *

Кровотечение продлилось целую неделю, и, согласно указаниям врача, три раза в день королева пила настой из молотой блошиной мяты с красным вином.

— Вино восполнит потери крови, — пояснил он, — а мятный настой наладит нормальный цикл.

Когда опасность для здоровья Екатерины миновала, мы переехали в Хэмптон-корт, чтобы заняться подготовкой к Рождеству, разослать приглашения на наши праздничные приемы избранным дворянам по всему королевству, включая Шотландию и Ирландию. Радушный прием ждал всех. Ответы пришли быстро, и апартаменты для господ и их слуг были заказаны с таким рвением, что ко дню святого Николая не осталось не то что свободной комнаты, но даже угла.

— Ваше желание исполнится, моя дорогая, — заверил я Екатерину. — По моим расчетам, до самой Двенадцатой ночи у нас будут проживать сотен пятнадцать гостей. Очаги на кухнях будут гореть целыми сутками. Нелегко прокормить такую прорву народа, одних гусей наш главный королевский камергер заказал пять тысяч голов. Вы довольны?

— А будем ли мы устраивать балы и маскарады? — улыбнувшись, спросила она.

— Сколько ваша душа пожелает, — ответил я.

— Подумать только, все пятнадцать сотен гостей… облачатся в карнавальные костюмы, — мечтательно произнесла она.

— И начнут проказничать, так что может произойти немало конфузов.

Ах, сколько же юных дам лишатся девственности, сколько мужей станут рогоносцами! И все в честь рождения нашего Господа.

* * *

Я предложил Уиллу принарядиться в восточный костюм с шальварами и тюрбаном, но он отказался. Как уже говорилось, последнее время он постоянно ходил очень мрачный, в расстроенных чувствах.

— В костюме или без него, вам не удастся отвертеться. Надо будет развлекать гостей, чтобы со скуки они не затеяли драку. Вы же знаете, как сложно бывает справиться с засидевшимися гостями. Они превращаются в настоящих сви-и-и-иней, — протяжно закончил я, втягивая живот на вдохе, поскольку портной замерял мою талию для пошива маскарадного наряда.

Его сошьют из серебряной парчи — такими же будут маска и плащ с капюшоном.

— Ну и как? — спросил я портного.

— Сорок шесть дюймов, ваша милость.

Значит, на пять дюймов меньше, чем год назад. Но все-таки на одиннадцать дюймов больше по сравнению с талией в мои молодые годы. Еще пара сезонов напряженных охотничьих вылазок и тренировок — метаний бревен, борцовских состязаний и верховых прогулок, — и я обрету былые формы. Несмотря на то что в июне мне стукнет пятьдесят.

Дождавшись ухода портного, я вновь обратился к Уиллу:

— Я рассчитываю на твою помощь. Бог ты мой, у нас есть над чем посмеяться! Папа и его распутная итальянская семейка, Карл, чье натужное благочестие больше смахивает на безумие, одержимый охотой Франциск… Кроме того, еще множество презренных реформаторов с глупейшей ересью…

Уилл остался безучастным, он глянул на меня уныло и мрачно.

— Клянусь Богом, я бессилен! — огрызнулся он. — Во всем этом нет ничего смешного. Должно быть, Хэл, ты сам потерял зоркость, раз ничего не видишь, да вдобавок стал таким бревном, каким изображают тебя злопыхатели. Слабого и одряхлевшего итальяшку Климента сменил на папском престоле решительный, рвущийся в бой Павел, герой, затеявший нешуточную религиозную войну. Битва в разгаре! Тихая пора памфлетов и трактатов осталась в прошлом. Церковь сражается за само свое существование, и линия фронта вполне определилась — она проходит через всю Германию. И Папа Павел намерен отбросить противника как можно дальше, отвоевав свои позиции в Германии и Франции, а возможно, он вообще хочет вышвырнуть протестантов из Европы. Павел не Климент, он стал вождем Контрреформации. Ты понимаешь, что Кромвель был прав. Всеобщая борьба за веру может превратиться в войну не на жизнь, а на смерть, и силы уже готовы. Реджинальд Поль и «паломники» были лишь первыми раскатами надвигающейся грозы.

Я рассерженно хмыкнул. Павел Третий действительно оказался более задиристым, чем Климент Седьмой. Морские черепахи шустрее сухопутных, но обе всего лишь черепахи.

— Карл стал более набожным, это верно, — продолжал Уилл. — Но можно ли назвать сумасшествием репетицию собственных похорон? Или безумны смертные, не думающие о них? Все мы понимаем, что умрем. Однако зачастую не успеваем сделать завещание, заказать роскошную гробницу. Ответь-ка мне честно, Хэл… ты уже написал или засвидетельствовал свое завещание?

— Пока нет. А то тщеславные глупцы вобьют себе в голову, что пора уже улещивать меня! Им придется запастись терпением. Зачем преждевременно открывать карты?

— Ах вот как. А тебе известно, где тебя похоронят? Ты же король. Какое надгробие тебе подобает иметь? Не пора ли уж хотя бы выбрать мрамор для статуй да озадачить скульпторов? Или ты полагаешь, что пышную усыпальницу тебе приготовит сама судьба?

— Меня положат рядом с королевой Джейн, — сказал я. — А уж если говорить о строительстве усыпальниц… В общем, Уолси, к примеру, похоронили совсем не там, где он задумал. И я вполне могу занять его саркофаг. Как тебе нравится такая идея?

Уилл пожал плечами.

— Франциск умирает от какой-то французской сыпи. Бедняга, охота теперь стала его единственным увлечением и удовольствием. Разумеется, он не может больше наслаждаться женскими прелестями. И ты находишь смешным, что его чресла сплошь покрылись язвами и нарывами?

— Его воздержание лишь плод былой необузданности и беспорядочных связей. Ходят слухи, что меня тоже поразила французская сыпь, — хмыкнув, бросил я. — Ложные слухи.

— Тогда покажись во всей красе перед честной компанией и пресеки их, — усмехнувшись, предложил Уилл. — Спусти штаны, позволь народу убедиться.

Я откинулся на спинку кресла и расхохотался.

— Надеюсь, ты не сомневаешься в моих способностях. Но, Уилл, — я гордо вскинул голову, — мое мужское копье ежедневно усердно трудится, поэтому может оказаться занятым в удобное для обозрения время.

Расстроенно глянув на меня, он хотел что-то сказать, но промолчал и отвернулся.

Наконец после долгой паузы он сменил тему:

— В еретиках нынче тоже нет ничего смешного. Они настолько погрязли в заблуждениях, что едва ли помнят, в чем заключается сущность истинной христианской веры. Любой грамотей считает себя вправе толковать и извращать по-своему ее каноны. Дошло до того, что испанский умник Сервет[22], критикуя Святую Троицу, заявил, что Христу вообще там не место. Голландец Менно Симонс[23] и его последователи твердят о миролюбивой религии. Есть и те, кто нападает на таинство крещения, говоря, что только зрелый человек может добровольно совершить его, поэтому всех истинных верующих надо перекрестить…

— Анабаптисты, — презрительно бросил я. — Самые гнусные из всей еретической шайки!

Я ненавидел их самодовольство, жуткое фарисейство, визгливые проповеди с истерическими пламенными призывами. Месяц тому назад я как раз отправил троицу таких проповедников на костер в Смитфилде.

Уилл кивнул.

— Многие еретики нападают также на таинство причащения, заявляя, что это всего лишь поминальная трапеза. Другие порочат таинство посвящения в сан, утверждая, что прелаты ничем не отличаются от простых мирян… твердят какие-то глупости о «священстве любого верующего».

— Да, но бывшие попы развращают девиц и женятся на монашках. Разве это не кажется тебе забавным?

— Ничего смешного в том, что люди грешат, прикрываясь религией, — заявил мой шут. — Причем грешат с угрожающим упорством. А страшнее всего то, что никто не знает, на чьей стороне окажутся симпатии народа. Это ужасает меня, Хэл… и должно серьезно огорчать тебя.

Я уставился на потрескивающий в камине огонь, чтобы выиграть время. Обычная уловка. Уилл говорит правду. Кто скажет, во что верят прибывшие на праздники подданные и их слуги? Черви еретической заразы разрушали ткань нашей жизни, истончая ветхие нити и марая ее чистоту.

— Ужасно, Уилл. Ужасно.

Он удивленно глянул на меня, словно не чаял уже дождаться понимания.

— Но что я могу кроме того, что уже делаю? Не я же порождаю эту ересь. Не в моих силах предотвратить ее распространение на Континенте. Здесь в Англии я веду войну на двух фронтах — с папизмом и еретиками всех мастей. Избрав некий средний путь, я пытаюсь наказывать тех, кто слишком уклоняется в ту или иную сторону. Мне вовсе не хочется превратить Англию в придаток инквизиции, каким стала Испания. Или в арену борьбы, подобно Германии. Даже Тайный совет разделился на два лагеря, и мне пришлось казнить Кромвеля и Мора за их приверженность крайним взглядам. О боже… когда же люди образумятся?

— Мы до этого не доживем, — проворчал Уилл. — И я боюсь, что следующее поколение столкнется с еще более страшной неразберихой.

— Ты расстроил меня, и меня одолели печальные думы. Чем же мы повеселим наших гостей на Святках, Уилл? Мы же должны как-то порадовать их.

— Пустим в ход проверенный и надежный резерв — разврат и вожделение, — сказал он. — Никакой политики. Шутить можно над скороспелыми юнцами, немощными старцами, обманутыми мужьями, ржавеющими в ножнах мечами да над юными женушками с плешивыми богатыми мужьями…

— Да-да. Это будет забавно. А не хочешь ли пройтись по молодым мужьям с богатыми вдовушками?

Я вспомнил о Бесси Блаунт. Бедняжка. Вряд ли Клинтон любит ее за красивые глазки.

— М-да, в наши дни появились и такие браки, поскольку женщины зачастую переживают своих мужей. Заметьте, чем больше разница в возрасте, тем больше разница и в богатстве.

Я улыбнулся. Цель его шуточки очевидна. Ох дурак!

Уилл:

Я пытался предостеречь его, но он был глух и слеп. Ах, взять хотя бы насмешливые замечания о чрезмерной занятости мужского копья… он высказал их с самодовольством прыщавого подростка. Мне было стыдно за него. Гарри умудрился потерять чувство меры и скромности в интимных вопросах…

Что до упоминания о будто бы поразившей его французской сыпи, то таких слухов попросту не было. А вот Уолси действительно обвиняли в том, что он подцепил эту болячку и «вдувает заразу в уши другим». Таково было на ту пору состояние церкви Англии, что никто не считал странным или невероятным, что кардинал мог пасть жертвой этого недуга.

Хотя Уолси явно приписывали злонамеренные деяния, парламент возблагодарил Бога, уберегшего короля от болезни. Ходила даже поговорка: «Господь спас главнейший символ королевского величия».

Кстати, французская сыпь, иными словами галльская болезнь или morbus gallicus, недавно получила новое прозвище: сифилис. Какая-то добрая душа[24] сочинила поэму о пастухе, обидевшем Аполлона и получившем в наказание свинскую болезнь. Парня того звали Сифилисом. И теперь все предпочитают называть такую болезнь его именем. Как будто благозвучное название может изменить ее отвратительное происхождение!

Но вас, разумеется, не волнуют такие подробности.

XXXII

Генрих VIII:

Я обсудил с Уильямом Хоббинсом, мастером дворцовых увеселений, какие праздники мы будем отмечать особо.

— Клянусь Граалем, у нас обширный выбор, — пробурчал он и тут же испуганно пояснил: — «Клянусь Граалем» заменяет теперь папские выражения вроде «Клянусь Мадонной».

С недавних пор последнее словосочетание стало использоваться как ругательство, но это никого не вводило в заблуждение. Может, наш мастер тайно сочувствует Риму? Уилл прав: прикинуться можно кем угодно.

— Нам надо выбрать те праздники, что предполагают большое скопление народа. Нынче к нам соберется, похоже, вся Англия. Вам известно, что даже глава клана Дональд, лорд Островов, присылает к нам племянника?

— Я слышал, что там они попивают кровь, — заметил Хоббинс — Они же, говорят, остались язычниками.

— Чепуха.

Я с нетерпением ждал знакомства с потомком древних гэлов и викингов. Мне еще не приходилось встречаться и дружески беседовать с настоящим горцем. Вдобавок он ненавидел моих недругов из шотландских низин. А враг моих врагов — мой друг. Прекрасная старая поговорка.

— Вот список возможных увеселений, — сказал мастер, раскручивая аккуратно исписанный пергамент.

С большим трудом мы составили перечень развлечений для пятнадцати сотен дам и кавалеров. Если наши планы провалятся, то гостей приберет к рукам дьявол.

* * *

Приглашенные начали съезжаться к середине декабря. Сперва они знакомились друг с другом и с таким интересом осматривали дворец, что вовсе не было надобности их развлекать. Число прибывших постоянно росло, и как-то раз, двадцатого декабря, я выглянул из окон королевских покоев и увидел, что задымили все каминные трубы Хэмптон-корта. Во внутреннем дворе дружным, почти солдатским строем поднимались вверх струйки печного дыма; незримое трубное воинство густо туманило небеса над боковыми дворами.

— Завтра начинаем, — проворковал я.

Прекрасная Екатерина привольно раскинулась на королевской кровати. Ее серебристая атласная ночная рубашка переливалась в отблесках пламени камина, где горели ароматные поленья.

— Королевское Рождество, — сонно произнесла она. — Что вы подарите мне?

Какое же она еще дитя! Но я не разочарую ее. Приготовленный ей подарок потрясет весь двор, все королевство.

— Терпение, моя милая.

Мне нравилось поддразнивать молодую женушку. Я старался приучать ее к терпению и в постели, заставляя ждать, и медлил сам ради того, чтобы доставить ей высшее наслаждение. Я возбуждал ее постепенно и мягко, искусно доводя до дрожи, трепета и полного изнеможения. Хотя она жаждала получить все удовольствия разом.

— Неужели вы не можете хотя бы намекнуть? — надув губки, спросила она.

— С удовольствием. Подарок связан с цветами.

Садоводство ее не интересовало, поэтому она прекратила вопросы.

— Завтра я устраиваю благородную охоту. Леди тоже приглашены. Вы поедете на арабском скакуне, присланном вам в качестве свадебного подарка рыцарями-госпитальерами.

Последнее отчаянное подношение в надежде на мою милость, перед тем как их цитадели закрыли в Англии. Мне не хотелось вспоминать об этом.

— На кого же мы будем охотиться?

— На вепря.

— В день святого Томаса? А вы не боитесь Дикой охоты?

Раздался треск поленьев, и пылающая щепка отскочила к каминной решетке.

— Это всего лишь легенда, — сказал я.

— Охота… в самый короткий день года… когда так быстро темнеет с каждым часом… — В ее голосе прозвучала искренняя озабоченность.

— А что может случиться в сумерках?

Может, у нее есть какие-то тайные сведения?

— Говорят, если в такую ночь пойти на церковное кладбище… то можно увидеть, как сам святой Томас выезжает на огненной колеснице. А потом он призовет всех умерших и сожженных Томасов, они восстанут из могил и последуют за ним к кладбищенскому распятию, и полыхнет оно страшным неземным огнем…

Екатерина проникновенно рассказывала старинную легенду, и ее лицо озарялось чарующим светом. У меня возникло ощущение, будто я обнимаю вещую пророчицу, Кассандру.

— …а иногда этот святой утаскивает заблудшего охотника с собой на призрачную охоту. Или один из восставших Томасов… Подумайте же, дорогой милорд, каких Томасов, ныне покойных, вы встречали в жизни… Они обретут власть…

Меня пронзил суеверный страх, такой острый и ледяной, как рапира, пролежавшая январскую ночь на морозе. Покойные Томасы в моей жизни: Уолси, Мор, Кромвель. Что, если они восстанут из могил и набросятся на меня? Смогут ли они завладеть моей душой, дабы свершить тайный суд в кладбищенском мраке? Дух Уолси, покинувший давно разложившиеся и усохшие останки; безголовый Мор, истерзанный праведным самобичеванием; Кромвель с еще кровоточащей шеей, кипящий жгучей ненавистью… Их грязные саваны едва различимы в туманной мгле, мертвые подступают, окружают меня, опрокидывают на землю и…

— Нет! — выпалил я.

И в тот же миг, словно подтверждая мои мысли, опять затрещал огонь.

— Это глупые байки простонародья, и я знать их не хочу.

— Калпепер сам видел, — прошептала она. — Он рассказывал мне…

— Его тоже зовут Томас. Да такие, как он, что хочешь придумают для завлечения красоток. Пыль в глаза пускают, дескать, мы храбрецы хоть куда! И как же он избавился от жуткой хватки костлявых пальцев?

Она обиженно отвернулась.

— Вы не верите мне. Прекрасно, тогда отправляйтесь завтра на эту охоту. Раз вы готовы посмеяться над святым и всеми прочими Томасами.

Боже! Только сейчас, вспоминая те события, я понял: именно Томас, живой, не покойник, посмеялся надо мной в тот день, пока я охотился, оставив дома прелестную даму. И поднялся он не из могилы, а прямо с тюфяка за моей кроватью… и умело заловил мою собственную жену. Я с пылом и страстью скакал по лесу, и она делала то же самое, только в королевской опочивальне. Так же, как я всадил копье в щетинистого кабана, он всадил свое копье в молодую королеву. Или они заранее назначили свидание, и, рассказывая о призрачных Томасах, она отчаянно пыталась избежать греха и сохранить остатки добродетели? Могло бы все кончиться иначе, если бы я проявил осторожность?

Наша охота оказалась удачной…

Копыта лошадей процокали по плитам дворцового двора. На волокушах тащили следом трех здоровенных оленей и одного могучего вепря. Из всех окон высунулись зрители, встречая нас ликующими криками. Рождественские празднества начались.

XXXIII

Воспоминания о тех двенадцати днях сливаются в волшебный красочный каскад музыки и веселья. Праздник продолжался со дня охоты на вепря и до заключительного карнавала. Повседневную одежду убрали в сундуки, обычную разухабистость сменили скрупулезно продуманные учтивые жесты, а скромность и бережливость попросту исчезли. Камины полыхали сутки напролет; огарки не успевали угаснуть, слуги надрывались, притаскивая из кладовых тяжеленные корзины со штабелями новых свеч; бочки эля вскрывались каждые два часа, и никто даже не пытался подсчитать, сколько мы выпили вина. Избранные менестрели с виолами, блокфлейтами и ребеками бродили по коридорам и галереям, играя в свое удовольствие или исполняя пожелания гостей. Мария, Елизавета и Эдуард попросили разрешения поиграть с музыкантами, и я с радостью дал согласие. Все мои дети любили музыку и обладали недурными способностями. Мария предпочитала французскую виолу и присоединилась к группе музыкантов, развлекавших гостей в Большом зале; Елизавета в костюме пажа играла на флейте с оркестром итальянцев; а малыш Эдуард, уже вполне освоивший барабан, аккомпанировал мальчикам-хористам.

* * *

Двадцать третьего декабря я вызвал эту троицу к себе для особого совещания. Для нашей встречи я выбрал небольшую приемную, укромное, обшитое дубовыми панелями помещение за верхней галереей.

Первой явилась Елизавета, причем пришла одна, без няни Эшли. Я похвалил ее: в простом коричневом костюмчике она напоминала юного менестреля, ее великолепные, зачесанные назад волосы скрывались под шапочкой. Жизнерадостный семилетний ребенок. Она захватила с собой перо и папку с бумагами. Следом пришла Мария, извинившись за легкое опоздание. Пухлого и розовощекого Эдуарда, облаченного в синий бархатный наряд, сопровождала няня. Ему уже шел четвертый год.

— Итак, прошу вас, присаживайтесь, — оживленно предложил я, испытывая необычайный прилив гордости при виде своих отпрысков. — Мне нужно узнать ваше мнение о тех играх, что мы собираемся устроить в канун Рождества.

Мария и Елизавета выглядели разочарованным. Неужели они ожидали, что я буду советоваться с ними о парламентских делах?

— Я больше не играю в игры, — еле слышно вымолвила Мария.

— А вот и нет, — возразила Елизавета. — Вы любите играть в карты и заключать пари.

Пари? Мария стала азартным игроком? А я даже не догадывался.

— Только она вечно проигрывает, — продолжила Елизавета, — и берет у меня в долг.

— Больше ничего не одолжу у вас, — бросив хмурый взгляд на сестру, проворчала Мария. — Вот только верну деньги…

— До Рождества уж точно не вернете, иначе вам пришлось бы удерживаться от игр все праздники, а ведь к нам со всего королевства съехалось множество азартных игроков. Наверняка вы не способны на такую жертву, — весело предсказала Елизавета.

Мария пожала плечами, не удостоив ее ответом.

— Так значит, вы любите рисковать? — поддразнил я старшую дочь. — Кто бы мог подумать, глядя на ваши унылые наряды. Мария, ради меня и Рождества Христова, откажитесь хотя бы на праздники от фиолетовых и черных платьев. В них вы похожи на старую деву.

Мария обиженно поджала губы, а Елизавета стрельнула глазами в мою сторону. Я не догадывался, как болезненно Мария переживала свое незамужнее положение, она очень боялась, что никогда не выйдет замуж. Ей уже исполнилось двадцать четыре года, ее считали незаконнорожденной. Никто из протестантских или католических принцев других государств не захочет жениться на ней, пока Екатерину Арагонскую не признают вновь моей супругой. Вероятно, мне следует устроить брак дочери с одним из английских пэров. Да, надо позаботиться о ней.

— Я закажу для вас алое платье, — пообещал я. — Сегодня с вас снимет мерки швея, и за ночь она успеет его сшить… Да, в канун Рождества вы будете в алом наряде.

Она скривила губы. Честно говоря, по-моему, Мария не умела улыбаться. Она не была дурнушкой, но ее манера держаться отпугивала кавалеров. Я вздохнул. Матушка ее обладала большей соблазнительностью и женственностью, по крайней мере в двадцать четыре года. В кого же превратится Мария годам к пятидесяти?

— А какие игры, отец, вы предлагаете для дворцовых праздников? — радостно спросила Елизавета.

— Настольные игры, скажем игра в кости, привлекут далеко не всех гостей. И для остальных — для тех, кто хочет порезвиться, — нам придется подыскать иные забавы.

Делая вид, что перебираю в уме развлечения, я оценивал младшую дочь. Не красавица. Умна. Но настолько, чтобы скрывать это. В ней есть притягательная сила. Она пробуждает интерес. Так же как… ее мать. Те же проницательные, оценивающие глаза. Легкие проворные пальцы.

— Игры для всех желающих, — продолжил я, — без денег. В них может играть большое число людей, кто угодно — дамы и кавалеры, мальчики и девочки, которые просто хотят повеселиться и похвастаться своими лучшими нарядами. Нравится ли вам игра в жмурки?

— Ах, ну конечно, — сказала девочка. — А еще мне нравится «Пчелка». Никому не хочется быть ужаленным или пойманным и узнанным, как в жмурках.

— И мне! И мне! — воскликнул Эдуард, захлопав в ладоши.

— Сможет ли он играть? — спросил я.

— Играть может кто угодно, — заверила она меня. — Даже немощный старичок вроде сэра Энтони Броуна. Или Брэндона.

Брэндон? Старичок? Ему уже за пятьдесят. М-да, староват.

— Или мой дядюшка Норфолк. И даже… — прыснула она от смеха, — моя двоюродная бабушка, герцогиня Норфолк!

— Эта старая карга? — усмехнувшись, бросила Мария. — Хотелось бы поглядеть, как она прижмет к стенке своего бывшего муженька. Да она поколотит его, как два года назад его полюбовницу!

— Нет, скорей уж он прижмет ее, и она опять умоется кровью.

Откуда, интересно, они разузнали о Норфолке и его любовном треугольнике?

— Нам нужны и другие игры, — церемонно произнес я. — Как вы относитесь к «Туфле по кругу»?[25]

Эту игру я запомнил с первого своего Рождества.

— Детская забава! — со смехом воскликнула Елизавета.

— В Рождество мы все дети.

— Послушные и воспитанные дети, — ворчливо добавила она. — Такие не показывают, что их расстроил проигрыш; им позволено играть допоздна, они могут веселиться целую ночь вместе со взрослыми, и никто не станет ругать их за то, что они без конца тащат в рот пирожные и сласти. И эти дети никогда, никогда не дерутся… зачем же драться, когда все дозволено?

Она говорила, точно старушка, предающаяся сладким воспоминаниям.

— Я люблю детей, — с тоской сказала Мария и ласково взъерошила волосы Эдуарда.

Он сердито оттолкнул ее руку.

Послышался осторожный стук в дверь. В комнату со смущенным видом вошел секретарь Тайного совета Питри.

— Прибыл лорд Западных островов, — сообщил он, — и его свита вызывает… э-э… некоторое беспокойство.

Я устало поднялся из-за стола. И вдруг почувствовал покалывание, легкий жар в левом бедре. Нет, только не это! Не надо больше ножных болячек! Язва исцелилась, ее больше нет! Она появилась от колдовского зелья, но его действие давно закончилось…

Да. Мне показалось. Я вздохнул от облегчения. Словно теплый медовый ливень пролился на сердце. На самом деле, я не готов опять терпеть эту муку.

— Я вынужден покинуть вас, — сказал я детям. — Вы же понимаете, что у меня еще полно дел. И примите мою благодарность за ваши советы.

Мария кивнула, поджав губы: такой вид обычно принимала Екатерина, когда ей что-то не нравилось, особенно в последние годы. А Елизавете уже давно не терпелось убежать из кабинета. Как и мне самому в юности. Пожалуй, больше всего подкупало меня в Уолси то… что он, став моим доверенным лицом, отсиживал за меня на любых занудных заседаниях.

XXXIV

Святки начались с торжественной полуночной службы, проведенной для моих приближенных в дворцовой церкви. Такого ослепительного великолепия, такой точности в каждой мелочи обряда, в каждом жесте священника наверняка не видели даже в Ватикане. Глядя, как поднимается к своду, синему с позолотой, дымок ладана, я торжествующе подумал о тщетных попытках тех, кто пытался приписать мне крайние реформаторские идеи. Можно отказаться от папской власти, но сохранить приверженность традициям. Немало авантюристов объявляли меня протестантом того или иного рода, согласно их собственным предпочтениям. Какая глупость! Впрочем, я сам клеймил позором разные сборища единомышленников, не позволяя им использовать меня.

Рождественские праздники удались на славу. Придуманные нами забавы и игры привлекли внимание и порадовали гостей. Екатерина пребывала в полном восторге, видимо забыв о недавней потере.

* * *

Много лет я не танцевал на придворных балах. Со времен Черной Нэн… Но настала пора вспомнить былое искусство, ведь я восстановил многие другие навыки. Итак, я буду танцевать на балу в Девятую святочную ночь, именно на это время мы назначили первый большой карнавал с участием множества иноземных музыкантов. На досуге я репетировал в своих покоях, оживляя в памяти старые и осваивая новые танцы.

О! Как же мне не хватало танцев в эти ужасные унылые годы, я тосковал по любимому занятию настолько сильно, что запрещал себе думать о них. Казалось, с танцами покончено навсегда.

И вот чудо! Все вернулось вновь, с первым же изящным поворотом в гальярде. Ее называют «возмутительной пляской», но молодежи она нравится…

Моя нога вела себя сносно, хотя последние две недели порой я чувствовал зловещее покалывание. Что оно означало? Возможно, ничего страшного. Я предпочел не обращать на это внимания.

* * *

Из Большого зала вынесли всю мебель, подготовив его к балу, и уже заняли свои места все мои лучшие музыканты с духовыми деревянными инструментами — рекодерами, крумхорнами и гобоями, и струнными — виолами, лютнями и арфами. Я велел начинать с простых и известных всем мелодий, чтобы каждый мог присоединиться к танцующим, а потом постепенно перейти к более затейливым новым пляскам. Сам я решил воздержаться от участия до сальтареллы, исполняемой ближе к концу бала. Мой выход изумит общество, как когда-то, в дни далекой молодости…

Я непринужденно беседовал с гостями, подходил то к одному священнику, то к другому, притворяясь, что ничего большего мне не нужно, старательно изображал почтенного пожилого короля, который руководит общим весельем и вовсе не спешит расстаться с тяжелой парадной мантией.

Рондо закончилось.

— Браво, браво! — воскликнул я, одобрительно кивнув, и хлопнул в ладоши.

Следующий танец будет мой. Расстегнув плащ, я бросил его на спинку кресла. Продолжая для видимости веселый разговор, я, незаметно приподнимаясь на носки, начал разминать икры и пальцы ног.

Музыкальное вступление… Я сделал первый шаг, резко выставив вперед ногу. И вдруг — как гром среди ясного неба — мое бедро прошила мучительная боль. Я оцепенел, пораженный ужасным приступом.

Ансамбль продолжал играть. Никто не узнает, что я пропустил момент моего вступления. В полнейшем смятении и неистовстве я принялся массировать ногу — проклятую предательницу! С каждым прикосновением я ощущал, как из бедра выделяется жидкость. С чего вдруг моя нога уподобилась мокрой губке? Болезнетворной губке! На мне были черные рейтузы, и на их атласной поверхности не проступило никаких пятен. Отлично. Проговаривая мысленно эти слова, я вдруг испытал обжигающую, неведомую мне доселе ненависть. Терзающая болезнь подкралась ко мне незаметно, словно коварный враг! Она столь же вероломна, как Анна Болейн, как кардинал Поль или герцог Бекингем. Ее, как и этих нечестивцев, послал Сатана, желая уничтожить меня. Но происки ее значительно опаснее: язва будет атаковать меня изнутри, незаметно разрушая мое тело.

И несмотря ни на что, я буду танцевать. Музыканты вновь заиграли начальные такты, и я решительно выскочил в танцевальный круг. Приземлившись на больную ногу, я почувствовал резкую боль, словно в бедро мне загнали раскаленный гвоздь. Придворные почтительно расступились, освобождая мне место и желая поглядеть, как пляшет король.

А сплясать он хотел. И славно сплясал. Я кружился и прыгал с грацией молодого оленя, идеально исполняя каждое движение гальярды, с привычной точностью, обычно приписываемой часам и искусным фехтовальщикам. Этот затейливый танец требовал изящества, ловкости и быстроты колибри. И я не подкачал.

После вступительных тактов меня охватило безумное, дикое удовольствие, порожденное сопротивлением терзающей меня муке. Словно я участвовал в своеобразном гладиаторском поединке и, вооруженный сетью и трезубцем, издевался над болью, заманивая ее в ловушку.

Мелодия закончилась, и в тот же миг меня обступили восхищенные моим искусством дамы и кавалеры. Они изумленно взирали на меня. О да, я поразил их. Лет десять тому назад придворные еще могли видеть, как лихо я отплясывал, но многие из них уже отошли в мир иной.

— Танцы подобны рыцарским состязаниям и охоте! — воскликнул Генри Говард. — И сегодня нам повезло увидеть настоящего победителя.

— В будущем столь сложные танцы — с высокими прыжками, изящными позами — будут исполнять воспитанники постоянных трупп, искусные танцоры в особых туфлях, — заявил Уайетт. — Но вряд ли нынче найдется десяток мужчин, способных сравниться с вами… по крайней мере, в Англии, ваше величество, таких не сыщешь, — сказал он с грубоватой откровенностью.

Я привык к лести и научился распознавать ее воркование. А он говорил честно, искренне восхищаясь мной.

Но болезненную течь неизбежно скоро заметят. Ступни моих ног уже ощущали липкую влагу, просочившуюся в танцевальные туфли. Значит, выделяющаяся жидкость сбегает вниз под рейтузами. Я должен удалиться, и как можно скорее.

— Мне придется, однако, покинуть вас и уединиться в моих покоях, — игриво подмигнув, заявил я. — Там меня ждет награда! — Я призывно махнул рукой Екатерине, которая любезничала с Калпепером.

«Ради бога, пойдем со мной, помоги мне сыграть эту сценку», — хотелось мне сказать. Но наши желания редко совпадают с возможностями, а я не мог допустить, чтобы кто-нибудь — и особенно моя супруга — заподозрил, какую «комедию» я тут разыгрываю. Именно ради молодой жены я взялся за эту трудную роль. И теперь ей придется пойти со мной, дабы сохранить мой героический образ. Но Екатерина останется за дверями моей укромной кельи.

Улыбаясь, мы отвесили гостям прощальный поклон. И величественно направились в сторону королевских покоев, где я получу помощь сведущего лекаря.

— Идемте же, Екатерина, — сказал я, сжимая ее руку.

Она противилась. Ей не хотелось уходить.

— Делайте, что я говорю, — пробормотал я, увлекая ее за собой.

С каждым шагом я все больше ненавидел самого себя, мысленно нагромождая безумную гору обвинений: на вершине покоилась коварная нога, а под ней корчились угождающая ей гордость и жалкая беспомощность, вынуждавшая меня использовать жену для прикрытия собственной слабости.

Как только мы оказались в апартаментах, я велел Екатерине отдохнуть в гостиной. Ее разозлило столь безапелляционное распоряжение, и я прикрикнул на нее и потребовал подчинения. У меня не было времени на объяснения или выбор мягких выражений. Еще мгновение — и она могла бы увидеть, как мерзкая сукровица изливается из моих туфель.

— Я сказал, что вы останетесь здесь и спокойно посидите!

— И из-за такой ерунды вы заставили меня уйти с бала и бросить молодых кавалеров! И я должна вас слушаться, будто не в меру расшалившийся ребенок строгого отца!

Поистине, сам Сатана искушает меня. Слова ее пронзали мое сердце, словно копья: молодые кавалеры… отец… Я отвлек ее от детских игр…

— Молчать! — прогремел я, испепеляя ее взглядом.

Развернувшись, я решительно удалился. Не оставил ли я мокрых следов на полированном полу?

Оказавшись в полном уединении — в моем убежище, самой маленькой комнате королевских покоев, в которую нельзя было входить без моего разрешения, — я плюхнулся на скамью и пристроил больную ногу на подушку. Когда зловредная конечность приняла горизонтальное положение, жидкость начала капать с середины икры. На полу скапливалась лужица отвратительного желтоватого цвета.

Наконец явился доктор Баттс, его вытянутое лицо напоминало морду горгульи, да и цвет его был серым, как камень. Удрученно покачав головой, Баттс извлек из сумки серебряные ножницы и разрезал мои рейтузы. Постепенно и осторожно он отогнул кусок ткани, словно, как и я, боялся увидеть то, что под ним скрывается.

На ноге краснело обширное пятно, сама плоть, казалось, рассердилась и побагровела от оскорбления. А в самой его середине темнела крохотная язвочка.

— Какая маленькая, — удивленно пробормотал я.

— М-да, — задумчиво произнес доктор, прощупывая болезненно пульсирующую припухлость. — Однако зараза уже раскинула свои щупальца. И краснота показывает нам пораженный участок. С ним происходят губительные изменения. — Он медленно обвел пальцем границу пятна. — Все, что внутри этой зоны, — зона атаки. Здесь сосредоточился очаг болезни, и ваш организм пытается совладать с ним.

— Но что это за дрянь? Что могло вызвать воспаление?

— Увы, не знаю, — сказал он, покачав головой.

— Но вы должны узнать! Кто, кроме врача, способен выявить причину заболевания? Вы сталкивались раньше с подобными явлениями?

— Разумеется, с поражениями кожного покрова. Но у вас, ваше величество, сложный случай. Внезапное воспаление кожи, похоже, вызвано внутренним недугом, развивающимся по своим тайным законам. Очевидно, болезнь может годами находиться в дремотном состоянии, а потом вдруг пробудиться.

— Но почему? Отчего открывается язва?

О боже, мне необходимо узнать болезнетворный источник.

— Подобные симптомы типичны для людей со слабыми венами. Кровь, как вы знаете, циркулирует в теле по разветвленной системе узких сосудов. Если их стенки истончаются, то они могут разорваться и в этих местах образуются гнойные язвы. Их можно залечить, но они будут назревать снова и снова, ибо внутренняя слабость существует по-прежнему.

— Но откуда у меня это взялось?

— Стенки сосудов обладают рядом врожденных свойств. Понимаете, ваше величество, известно, что человек наследует свою конституцию от предков. Простите, слабость рода Тюдоров — сейчас это кажется вполне очевидным — обычно проявлялась в легких. В могилу многих ваших родственников свело поражение дыхательных органов. Как говорится, крепость цепочки зависит от самого хрупкого звена. Линии рода Тюдоров уже не раз прерывались из-за чахотки: принц Артур, покойный король — ваш отец, Генри Фицрой — ваш родной сын. Но болезнь, которая должна была поразить ваши легкие, по милости Господней перешла на ноги. И дабы вас не постигла преждевременная кончина, вам просто придется сдерживать свои порывы и отдыхать в кресле, глядя, как другие танцуют. Так что возблагодарим Господа, ибо Он оберегает вас!

Я глянул на воспаленную ногу и содрогнулся, представив, как эта зараза охватывает мои легкие.

— Неужели вы не способны исцелить меня?

— У меня есть новая целебная мазь, — сказал Баттс, — составленная из алхимических металлов. Но она не поможет, если вы будете напрягать ногу. Для излечения она должна находиться в полном покое. Вам, ваше величество, показан постельный режим.

— И тогда все узнают! — вскричал я. — Нет, я не могу сейчас в разгар праздников валяться в кровати! Вы должны придумать средства, которые позволят мне остаться на ногах.

— Но если мы наложим повязку, она тоже будет заметна, — возразил он. — Увы, держать ваше недомогание под секретом не удастся, и вы будете лишь попусту раздражаться из-за этой язвы.

— Я скрою повязку под камзолами и плащами. Осталось три дня до окончания Святок, до празднования Двенадцатой ночи. Всего несколько дней! Думаю, вам не составит труда ежедневно, по утрам и по вечерам, перевязывать мне ногу, накладывая вашу целебную мазь.

Доктор глянул на меня с явным неодобрением.

— Это совсем не то, что я мог бы порекомендовать в интересах скорейшего исцеления, — непреклонно заявил он.

— Но разве нет ничего поважнее? Из-за дрянной болячки поступиться собственными нуждами? Интересами Англии? Никто не должен узнать, что короля поразил коварный недуг! Некоторых такое известие откровенно порадует… и пойдут разговоры о Божьей каре.

— Ну ладно, — уступил он. — Но повязку мы будем накладывать неукоснительно.

Доктор выложил на подоконник свои инструменты и бинты. Для начала, взяв какую-то губку, он приложил ее к открывшейся ранке. В первый момент меня обожгла боль, но постепенно она притупилась, и нога онемела.

— Жжение порождено очищающим действием спиртовой жидкости, — пояснил Баттс, — а онемение вызвано соком мандрагоры.

Мандрагора. Это ядовитое растение кричит, когда его вырывают из земли, а корень по форме напоминает человеческие ноги и мужские pudenda[26]. Поэтому он одурманивает мозг и вызывает онемение плоти…

— Воздействие этого средства наверняка связано с ведьмами и самим дьяволом. Но порой можно обратить вредные свойства к собственной выгоде — так, из мандрагоры изготавливают снотворные и болеутоляющие снадобья.

Ранка онемела не полностью, но боль в ноге поутихла. О блаженство!

— Теперь воспользуемся целительным и успокаивающим бальзамом. Это козий жир, смешанный с жемчужным порошком и кипящим свинцом.

Врач наложил мазь на болячку, словно меренгу на фруктовое пирожное.

— Вот так, — заключил он, удовлетворенно взглянув на результат мастерски проведенной процедуры.

— Боль утихла.

— Отлично. Теперь вы можете одеться и покинуть покои, однако повязка замедлит процесс исцеления. Постарайтесь больше времени проводить в постели, чтобы нога оставалась не забинтованной. А сегодня вечером вам ни в коем случае нельзя больше ходить.

Вскоре меня уложили в кровать, пристроив больную ногу на подушки, и накрыли толстыми меховыми одеялами. В камине потрескивали, шипели и вздыхали яблоневые и вишневые поленья, в воздухе витали чарующе приятные ароматы.

— Выпейте это, чтобы лучше спать, — сказал доктор Баттс, протягивая мне серебряную чашечку с зеленым сиропом.

По запаху он напоминал целебный бальзам. Сперва рот обожгло, но вскоре последовало блаженное умиротворение. Благодаря магии этого средства я почувствовал себя счастливым как никогда.

— С помощью бальзама вы не будете страдать в течение дней, оставшихся до Двенадцатой ночи. Попадая в желудок и передаваясь в кровеносные сосуды, он подавляет боль. Но принимайте его не больше чем по половинке этой чашечки. И не чаще трех раз в день.

— Ладно, хорошо, — пробормотал я.

Баттс поставил флакон на каминную полку. Его содержимое вспыхивало в отблесках огня драгоценным жидким изумрудом.

— Екатерина… королева… Скажите ей, что я уплываю в иной мир, мир блаженного безделья и бесчувствия…

Бедняжка… она ведь дожидается меня в гостиной…

Но, отправившись выполнять мое поручение, доктор не обнаружил в покоях моей жены. Она самовольно покинула их и исчезла неизвестно где.

* * *

Сироп подействовал быстро, и я провалился в глубокий беспробудный сон до самого утра. Проснувшись, я увидел, что солнце давно встало. За окнами синело чистое небо, по полу тянулись полосы золотого света. О вчерашней напасти я вспомнил, лишь спустив ноги с кровати. Резкая боль опрокинула меня обратно на подушки, словно свалившаяся сверху дубовая балка. Значит, мой враг тоже проснулся и изготовился к бою. Ладно же, посмотрим, кто кого! Я вызвал доктора Баттса. Он пришел, наложил мне на ногу дневную повязку и выдал полчашечки сиропа. Потом я пригласил управляющего гардеробом, и мы с ним выбрали наряд, украшенный изысканными драгоценностями, дабы все внимание окружающих сосредоточилось на моем торсе, а не на нижних конечностях.

Такова будет моя стратегия на ближайшие три дня. Маскировка недомогания. Подавление внутренней боли. Использование одежды как союзника в сражении с коварной болезнью.

* * *

Екатерине я разрешил развлекаться с друзьями. Именно от нее мне больше всего хотелось скрыть собственную слабость. Избавленная от необходимости сидеть рядом со мной, она не ограничилась разговорами с придворными франтами, поэтами и своими родственниками из Говардов, но также познакомилась с отпрысками шотландских и ирландских вождей. Согласно общему мнению, этим юношам следовало временно остаться на придворной службе, дабы приобщиться к культуре и получить «приличное воспитание». А его им определенно не хватало. Громадный шотландский князек, чье лицо обильно усыпали веснушки, довольно дико смотрелся в многокрасочных шерстяных одеждах. Над его детородными органами игриво болталась отделанная мехом мошна. У ирландского принца была светлая, оттенка слоновой кости, кожа, а черты отличались женственной, извращенной красотой. Он умел играть на дикарского вида арфе, каковую решительно не хотел выпускать из рук. Впрочем, этот парень не умел танцевать, понятия не имел, как вести себя с иностранными послами или развлекать дам шутливой светской беседой.

Вчера вечером я показал себя во всей красе, исполнив сольный танец; никто не заподозрит, какая необходимость вынудила меня сегодня лениво сидеть среди самых степенных дам и придворных. Они уже достигли среднего возраста и оставили ветреные привычки молодости, находя удовольствие в умной беседе. К сожалению, в их кругу обсуждались лишь вопросы теологии, философии и политики.

Большей частью я разговаривал с дамами — молодой женой Брэндона Кэтрин, вдовой Латимер, леди Анной Герберт и Джоан Чампернаун. Эти благочестивые особы замечательно и ясно выражали свои мысли. И мне пришлось признать, что — как я и подозревал — молодежь нынче склонна оправдывать некоторые изыскания протестантов. Протестантизм, увлекательный и фундаментальный, был внове. Он привлекал своенравные натуры и пытливые умы. Углубившись в эти учения, можно было незаметно утонуть в океане ереси, однако наши милые дамы просто плескались на мелководье, опираясь на доступные женскому уму понятия.

«Как скучна, должно быть, женская доля, — думал я, поглядывая на своих собеседниц. — У женщин так мало занятий, которые могли бы украсить и разнообразить жизнь. Неудивительно, что им интересен протестантизм. Они ныряют в его неизведанные глубины, испытывая возбуждение, обычно непозволительное для женского пола».

— Что ж, мадам, — сказал я, обращаясь к вдове Латимера, Екатерине Парр, — я очень рад, что вы смогли приехать на праздники.

— Благодарю, ваше величество, за то, что вы пригласили меня, — склонив голову, ответила она.

Значит, «деликатный вопрос» улажен цивилизованным путем. Ее покойный муж, старый лорд Латимер, был из северян. Он слыл консервативным католиком, сторонником мятежных «паломников». Приглашение на Рождество, отправленное его вдове, означало, что я не причисляю их род к опальным изменникам.

Мадам Парр невольно привлекла мое внимание. Ее аккуратно уложенные золотисто-рыжие волосы покрывала простая черная шапочка, а линию лба украшал четко выраженный вдовий пик (весьма уместно!), какого мне еще не приходилось видеть. Но розовощекое, красивое и жизнерадостное лицо вдовы совершенно противоречило аскетическому настрою ее ума. Ей не исполнилось еще и тридцати лет. Почему-то считается, что женам передается бремя возраста их мужей, и один тот факт, что вдова Латимер успела потерять двух супругов, казалось, накладывал на нее (по мнению окружающих) определенный отпечаток, делая ее значительно старше своих лет. Разумеется, на самом деле она не выглядела старой. Потом, услышав отрывок ее беседы с Кэтрин Брэндон, я понял причины возможного заблуждения.

— …но как наш Спаситель в дни Страстей Христовых был вынужден ограничить прощение ближайшим кругом… то есть Он, несомненно, простил злодея, распятого на соседнем кресте. Он простил палачей, что делили Его одежды, бросая жребий… Ведь говорил Иисус: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают»[27]. Он не упомянул Пилата и Каиафу, хотя, конечно, в душе простил и их…

Неужели она считает такой разговор праздничным? Какие же темы ее волнуют в обычное время?

— Леди Латимер, вы сегодня излишне серьезны, — пожурил я ее. — Безусловно, отмечая рождение Младенца, явленного людям как дар Божий, не следует предаваться печали о грядущем предательстве и распятии Христа.

В ее темных глазах загорелся огонек живой заинтересованности. Значит, именно теология способна воспламенить ее чувства.

— Ах, простите, ваше величество! Но для меня все едино — и Его совершенство, и таинство Его рождения. Языческие короли принесли золото, ладан и мирру — печальные предвестники будущей смерти и погребения Господа. «Мария сохраняла все слова эти, слагая в сердце Своем»[28]. Она берегла их в душе, но не возрадовалась, не запела; нет, ее опечалили принесенные Дары. Я частенько размышляю, — произнесла леди Парр с той же мечтательностью во взоре, с какой Калпепер разглядывал дорогую бархатную ткань, — что могла сделать с ними Мария…

Я заметил, что она не называла Марию Богоматерью или Мадонной.

— …Может, она спрятала приношения волхвов в сундуке с бельем и, закончив повседневные труды и ожидая возвращения с работы Иосифа, поглядывала на них изредка? Касалась ли она Святых Даров, вновь и вновь постигая их чудотворные силы, снизошло ли на нее прозрение?

Вдова Латимер оказалась самой смелой мечтательницей, с какой меня сводила жизнь, но ее отвага распространялась лишь на незримые и неведомые сущности.

— Она наверняка продала золото и драгоценные смолы, дабы оплатить путешествие в Египет, — с практичным видом заявила Елизавета.

Боже, как попала принцесса в общество философствующих матрон? Что могло заинтересовать девочку в их беседах? Может, ей не хватает материнской ласки?

— Во-первых, золото тяжело таскать с собой, а экзотические ароматные смолы могли привлечь излишнее внимание, — рассудительно продолжила моя дочь. — Однако продажа их в Вифлееме могла бы насторожить Ирода. Скорее всего, их сбыли уже в Египте. И искушенные египтяне, вероятно, по достоинству оценили эти сокровища.

Внимательно выслушав ее, дамы кивнули.

— А девочка права. По-моему, в Святом Семействе рассуждали так же, как и в любом простом доме, — заявила леди Герберт, рассмеявшись, и с простодушием взглянула на вдову. — Не будете ли вы так любезны проверить мои переводы Притчей Соломоновых, если у вас найдется немного свободного времени? Я пыталась переложить их на греческий язык.

Польщенная вдова кивнула в ответ.

Герцогиня, жена Чарлза Брэндона, достала миниатюрный молитвенник.

— Я нахожу, что это весьма полезное чтение, — заметила она.

Остальные собеседницы тут же склонили головы над книжицей, словно курицы на птичьем дворе, увидевшие свежее пшено. Я мысленно проклял больную ногу, которая вынуждала меня торчать в обществе этих наседок, кудахчущих с благочестием послушниц.

— Акх! Фот и ви, дитя моя! — раздалось взволнованное восклицание.

Шелест платья и брызги слюны возвестили о приближении Анны, принцессы Клевской.

— Und Генрих! — добавила она с искренней радостью.

Перед нами возникла величественная ломовая лошадь в поблескивающем наряде из желтого атласа. Она распространяла особые, присущие только ей флюиды благодушия и здоровья. Если честно, я тоже обрадовался Анне (и сам этому поразился). Поднявшись медленно и величественно (из уважения к Миледи Ноге), я радушно приветствовал ее.

— Дорогая сестра!

Мы сердечно обнялись. В объятиях ее сильных рук я едва не лишился равновесия.

— Не желаете ли присоединиться к нашей беседе?

Она схватила скамеечку (на которой обычно сидят пажи) и ловко уселась на нее. Я надеялся, что присутствие иноземной принцессы приятно изменит печальный молитвенный настрой, но, к моему удивлению, она поддержала дам, и оказалось, что ей известны не только многочисленные переводы и варианты молитв, но даже печатные экземпляры проповедей, каковые изучались в благочестивых гостиных. Елизавета, оживленная и радостная, устроилась рядом с ней. Видно, она полюбила Анну. Как же разумно я поступил, пожаловав ей титул королевской сестры.

День прошел в степенном и дружелюбном общении, и теперь мне осталось выдержать еще два приема. Вечером доктор Баттс зашел ко мне, чтобы повторить вчерашнюю процедуру. К моему разочарованию, нога выглядела ничуть не лучше. Выдав очередную дозу лекарства, он отправил меня в кровать с наступлением того вечернего часа, что уже считался приемлемым для отхода ко сну.

XXXV

Следующий день промелькнул незаметно, все готовились к завершению рождественских праздников — пиршеству и карнавальному балу Двенадцатой ночи. Лорды и леди встали в то утро поздно, дабы сберечь силы для грядущего веселья. Потом началась примерка костюмов. Пришлось поломать голову над тем, как приладить разнообразные аксессуары (к примеру, закрепить на голове оленьи рога, с особыми предосторожностями привезенные из Йоркшира). Ввиду скорого разъезда по домам нужно было посетить конюшни и проверить, в порядке ли упряжь и повозки.

Дабы удовлетворить аппетиты огромного общества, искусные кондитеры с неистовым рвением выпекали праздничные пироги с запрятанными в начинку бобами. Последние репетиции проводили струнники, клавишники и дудочники — они нынче до упаду будут играть танцевальную музыку, причем каждый музыкант мог предложить к исполнению любимое или собственное сочинение. Нам предстояло послушать творения сочинителей Оксфордшира, Котсуолда, Восточной Англии, Уэльса и даже Шотландии (если удастся уговорить юного лэрда исполнить их, отказавшись на время от заигрывания с молодыми дамами). Ах, как волнительно ожидание Двенадцатой ночи!

Вся эта бурная деятельность была хорошо налажена, что избавляло меня от необходимости тщательной проверки. Король мог заняться своими делами! Я намеренно оттягивал вручение Екатерине рождественского подарка. Покровы с этой тайны падут в самый волнующий момент Святок — в кульминацию Двенадцатой ночи, ровно в полночь, когда все снимут маски.

Какой же костюм выбрать? Я решил, что буду представлять одного из трех восточных царей — Валтасара. Он казался мне самым загадочным из волхвов, наименее известным. Это давало свободу моей фантазии, и я придумал затейливый наряд: экзотический головной убор, кованую серебряную маску и длинный плащ из серебряной парчи. За мной на поводу пойдет верблюд. Для этого сшили «шкуру» из коричневого бархата, набили шерстью два «горба», для конечностей соорудили верблюжью «обувку», а для оживления корабля пустыни понадобилась помощь двух человек. Переднюю половину будет изображать Калпепер, а заднюю — Эдмунд Лейси. Одиннадцатый день праздников они провели в репетициях, расхаживая взад-вперед по Большому залу и привыкая к сложной роли, чтобы не опозориться, разъединившись посреди зала в самый торжественный момент.

В этому году Уиллу удалось уклониться от шутовских обязанностей, и он изобретал для себя костюм, как любой другой участник карнавала.

— Тебе нужна передышка, — сообщил я ему. — Поэтому нынче ты присоединишься к моим гостям. Они и так брызжут весельем и готовы смеяться по любому поводу. Жаль тратить на них остроумие первоклассного мастера комедии. Кроме того, для развлекательных представлений я нанял обученных акробатов и лицедеев. Да, на сегодняшнем пиршестве ты будешь сидеть за королевским столом. И не спорь, я приказываю тебе!

Он рассмеялся… или то был надрывный, нервный смешок?

— Что? Рядом с тобой и принцессами, у которых отняли право наследования? Неужели я теперь тоже принадлежу к компании обобранных? Ты вправду надумал лишить меня милостей?

— Мы все будем не в лучшем положении, — вырвалось у меня, и про себя я продолжил: «Король, к примеру, из-за проклятой болезни». — У каждого из нас есть свои изъяны, тем не менее мы должны великолепно сыграть наши роли. И я надеюсь, ты окажешь мне честь, присоединившись к нам.

Его лицо просветлело; он был мгновенно обезоружен и с благодарностью принял изъявление моей привязанности.

— Я тоже надеюсь, что буду иметь честь… — тихо вымолвил он.

* * *

Мы не виделись с Екатериной с того самого вечера, когда у меня разболелась нога, и я даже радовался, что она, не докучая мне, развлекается с гостями. Участвуя в разнообразных играх, она веселилась гораздо больше моих дочерей, и я пришел к заключению, что желание играть зависит от характера, а не от возраста. Брэндон по-прежнему наслаждался любыми забавами молодости, а ему уже перевалило за полвека. А его жену Кэтрин игры не привлекали, хотя она была лет на тридцать пять моложе.

Все шло как по писаному. В тот вечер каждый скромно поужинал в своих покоях, поскольку слуги уже готовили Большой зал к завтрашнему празднеству, украшая его венками и гирляндами. И я с удовольствием подкрепился приправленной корицей овсянкой и ароматным элем с простым черным хлебом, а затем рано отправился спать, исключительно под предлогом необходимости дополнительного отдыха перед завтрашней бессонной ночью.

Доктор Баттс осмотрел мою ногу. Лучше не стало, но он заявил, что отсутствие ухудшений само по себе является хорошим признаком. Его слова порадовали меня. И я решил, что могу немного потанцевать на карнавале.

* * *

Мне понадобился целый час, чтобы облачиться в карнавальный костюм, настолько затейливыми и хрупкими были его шнуровки, кружева и прочие экзотические детали. Тонкая, почти как бумага, серебряная маска требовала особо деликатного обращения. Калпепер и Лейси с занудным ворчанием влезли в «шкуру» верблюда. Более всего их расстраивало то, что в этом облачении было жарко, как под палящим солнцем Сахары, впрочем, для утешения они нацепили на пояса фляжки вина и мешочки с угощениями, которые, надо думать, опустеют задолго до конца маскарада.

— Вы должны вжиться в роль, а верблюд способен прожить много дней без воды и пищи, — заметил я.

Их нытье не понравилось мне. От него попахивало вырожденческой слабостью. Мы, англичане, должны быть мужественными в отличие от изнеженных французов.

Придворные упорно продолжали ворчать.

— Молчать! — гневно прогремел я.

И коричневый бархатный горбун послушно затих.

Облачение в маскарадные костюмы происходило уже после пышного застолья, поскольку в масках было бы крайне неудобно вкушать изысканные блюда. Зачем портить удовольствие?

Большой зал ярко освещали традиционные свечи и факелы. Однако сколько бы воска и жира ни пошло на изготовление свечей, великолепной яркости солнечного или лунного сияния добиться не удавалось, и мы давно привыкли к мерцающему золотисто-голубому освещению. На изготовление свечей для этих празднеств истратили десять тысяч фунтов воска, тем не менее консольные балки потолка скрывались в туманном полумраке. Что ж, ведь за стенами этого искусственного вместилища света и тепла затаилась коварная зима. Медовый зал — хранитель дружеской пирушки, и, как сказал древнескандинавский поэт, жизнь подобна заблудившемуся воробью, который стремится найти верный путь к дому, пока не спустилась на землю морозная ночь. Путь тот короток, слишком короток, и всем нам вскоре суждено оказаться за пределами мира живых в стылом царстве мертвых.

Но сегодня пир, земной пир, поэтому не стоит предаваться меланхолии и мрачным мыслям. Нога моя успокоилась, то ли по собственному почину, то ли благодаря целительному бальзаму, кто знает? Не задавай вопросов, Генри, принимай все как есть. Мерзости могут обнаружиться в любом, даже самом великолепном творении.

Я занял свое место за почетным столом рядом с королевой и королевским семейством. Мы не виделись с Екатериной два дня, и, как обычно, меня вновь поразила ее совершенная красота.

— Любовь моя, — прошептал я, коснувшись ее нежной и гладкой, как полированная слоновая кость, щеки.

Она одарила меня улыбкой.

* * *

Пир удался на славу. Даже в разгар зимних холодов после двух недель непрерывной работы — нелегко накормить огромное скопище гостей! — искусные повара умудрились приготовить три перемены блюд по двадцать пять изысканных угощений в каждой. Помимо прочего, в честь Двенадцатой ночи были испечены два десятка гигантских тортов, по одному на каждый стол. А для королевской семьи на подносе из слоновой кости принесли самый роскошный из них. Торт украшали разнообразные башенки, шпили и шахматные узоры: точная копия моего Нонсача, Бесподобного дворца!

Разрезав его залитую фруктовой глазурью поверхность, я раздал каждому по куску торта и последний положил себе на тарелку.

Кому же попадется боб? Должен признаться, я сам надеялся найти его. Такая находка предвещала удачу, а она мне не помешала бы — хотелось получить хоть самую незначительную поддержку, сулящую благополучие в будущем году.

По всему залу едоки осторожно пережевывали кусочки лакомства. Кому же достанется счастливый боб, знак благосклонности судьбы?

— Тьфу-у-у-у! — Анна Клевская выплюнула на тарелку желанный символ.

— Повезло принцессе Клевской! — объявил Уилл.

Все кивнули, изобразив облегчение, якобы потому, что теперь могут спокойно доедать торт, не опасаясь подавиться или сломать зубы. Но в глубине души каждый испытал разочарование.

— Грядущий год пройдет под счастливой звездой леди Анны, — заявил я, обращаясь ко всем гостям. — За нашим королевским столом боб достался моей дорогой благородной сестре.

Слова мои встретили рукоплесканиями, а чуть позже и среди гостей и моих приближенных один за другим обнаружились любимчики госпожи Фортуны.

— Я тоже нашел боб, — произнес Уильям Педжет, сидевший за ближайшим к нам столом.

Он словно извинялся за собственную находку. Рядом с ним сердито хмурился епископ Гардинер.

— И меня ждет удача! — громогласно вскричал Том Сеймур, вскочив из-за стола в следующем ряду. — Ха-ха!

Подняв руку, он радостно подбросил на ладони серебряный боб. Том выглядел довольным, как сам Плутос, языческий бог изобилия.

— И я нашел, — заявил Нилл Мор, вождь ирландских дикарей, медленно поднимаясь со стула.

Он облачился в родовой плащ, скрепленный на плече огромным, как кусок угля, золотым аграфом в весьма затейливом стиле, наподобие гигантской серьги из Дамаска. Рыжая шевелюра ирландца горела адским пламенем.

Екатерина смотрела на него во все глаза и не отвела их даже тогда, когда очередной счастливчик — толстый барон из Кембриджшира — хрипло возвестил:

— Я чуть не проглотил свою удачу!

Уилл:

Судьба распорядилась верно. Из всех взрослых сотрапезников за королевским столом Анну Клевскую действительно можно считать любимицей Фортуны, по меньшей мере с нынешней точки зрения. Разве не счастье, что она до сих пор жива, сохранила со всеми дружеские отношения и, говорят, радуется жизни.

Генрих VIII:

После ужина убрали блюда, со столов сняли красивые красные дорожки, а столешницы вынесли заодно с поддерживавшими их козлами. Большой зал опустел, чтобы принять развеселую толпу ряженых. С верхней галереи до меня доносились жалобные звуки инструментов, дотошно подстраиваемых менестрелями.

Возвращаясь в свои покои, чтобы переодеться, я услышал приглушенный топот бегущих ног, шелест и вздохи, свидетельствующие о скрытой жизни смежных коридоров и темных ниш. В Хэмптон-корте было множество укромных уголков, где жаждущие любовных ласк парочки могли незаметно уединиться. Странно, зачем Уолси заказал столь хитроумную планировку, ведь священника не должно волновать удовлетворение плотских потребностей, от которых он якобы отрекся.

* * *

Доктор Баттс, уже поджидавший меня в потаенной келье, перебинтовал мою ногу. На сей раз он так аккуратно наложил повязку из тончайшего шелка, что она была почти незаметна.

— Это только на сегодняшнюю ночь, — предупредил он. — Шелк совсем не подходит для лечебных повязок. Он не обладает впитывающими свойствами. Поэтому если язва откроется, вытекающая из нее жидкость будет заметна. Хотя ранка, кажется, подсохла и начала затягиваться. Так что у вас в запасе есть несколько часов, — успокоил он меня и кивнул на серебряную чашечку. — Примите двойную дозу болеутоляющего сиропа.

— Нет. Он приглушает боль, но одурманивает разум, а мне необходимо помнить все танцевальные позы и движения.

Оглянувшись, я бросил взгляд в зеркало. На меня смотрел незнакомец, призрак с Востока.

* * *

Большой зал, всего час назад заставленный пиршественными столами, также преобразился до полнейшей неузнаваемости. Его заполнила толпа причудливых персонажей. Одалиска. Волшебник Мерлин. Несколько монахинь. Встретился мне и Адриан IV, единственный англичанин на папском престоле, он выглядел потрясающе, не хуже меня. (Кто же, интересно, решил изобразить его?) По залу прогуливались крестоносцы, вервольфы, палач с окровавленным топором, скрывающий лицо под капюшоном, брат Тук, размалеванные дикари Нового Света. В дальнем конце зала я заметил Иезавель. Скудный наряд выставлял напоказ три четверти ее фигуры, а рядом с ней топтался какой-то болтун, одетый как пророк Илия, он размахивал руками, произнося, видимо, напыщенную проповедь. Я узнал легендарную развратницу по походке… Екатерина!

Меня охватило смятение. Как посмела она появиться на балу почти голой?! Королева Англии — распутная библейская царица, коварная Иезавель, средоточие порока и поклонница язычества, восставшая против Господа! Пристально глянув на Илию, ханжески грозящего перстом, я понял, что он явно насмехается над Торой. За ними семенил пухлый коротышка с жирными волосами, изображавший Ахава, он глупо хихикал, облизывая пальцы. Кто же согласился подыграть ей? Окружающие приветствовали их веселым смехом, явно наслаждаясь этим кощунственным представлением.

Никто не обратил внимания на мой экзотический наряд, как и на плетущегося за мной верблюда. Да, Иезавель попросту всех очаровала.

В зал вошла Клеопатра со змеями, обвившимися вокруг ее талии. Они льнули к ее телу, заползая в укромные прорези ее наряда. За ней следовали захмелевший Марк Антоний и Юлий Цезарь, то и дело бившийся в притворных припадках. На губах его белела пена (пополняемая из чаши со взбитыми белками). Толпа восторженно ревела: «Пади перед нами, великий Цезарь!» И он, подчиняясь приказу, валился на пол через каждые десять шагов.

Следующими появились Троил и Крессида. Они откровенно обнимались и целовались, изображая знаменитых любовников древней Трои. За ними брели подвыпившие атлеты, которые быстро овладели Крессидой на глазах рыдающего Троила. Задрав ей юбку, они изображали любовные игры, касаясь самых интимных мест, а она трепетала и содрогалась всем телом в мнимом экстазе.

Куда подевались благородные рыцари былых карнавалов? Во что превратилось празднование Двенадцатой ночи? Я растерянно огляделся. Мне удалось отыскать горстку ветеранов, наряженных в великолепные затейливые костюмы, но они терялись в толпе необузданной в своей непристойности молодежи.

На возвышение, тяжело отдуваясь, взошел Владыка буянов[29]. Ему прицепили огромный, весьма натурального вида фаллос, завершающийся вдобавок символическим кольцом обрезания. Над его чреслами, дрожа и покачиваясь, топорщилась тонкая, закрученная в спирали черная проволока, изображающая лобковую растительность. Сам фаллический орган, разбухший и покрасневший, гордо выдавался вперед. Владыка начал раскачиваться и извиваться, привлекая внимание.

— Какое чудное собрание, — донесся его приглушенный голос. — Нечасто выпадает мне шанс появиться перед столь благородным обществом.

Там и сям послышался смех.

— Но нынче я полностью в вашем распоряжении.

Визгливые раскаты хохота.

— Некоторые из вас давно знакомы со мной. Другим я пока неизвестен. — Он отвесил шутливый поклон «монахиням». — Хотя, возможно, я заблуждаюсь?

Очередной взрыв веселья.

— Но нынче всем вам придется послушно выполнять мои повеления. И я желаю, то бишь приказываю, чтобы в дальнем конце зала собрались все те, кто наделен таким же чудным органом, как я. А здесь, подле меня, остались те, чьи нижние конечности расщеплены там, откуда они растут.

Страстно стремясь узнать, что же он задумал, все персонажи бросились выполнять приказание. Компания мужчин увлекла меня за собой, и в результате я потерял верблюда. Но что происходит? Мой карнавальный костюм и сама задумка оказались passй. Никого больше не интересовали ни мудрые волхвы, ни их бархатные верблюды.

Под руководством Владыки буянов начались игры. Непристойные и глупые. Когда они надоели молодежи (пошлость приедается, быстро теряя прелесть новизны), настало время для танцевальной части карнавала.

Бал открывался медленным и величавым бассдансом, благодаря которому все могли покрасоваться в своих затейливых нарядах и настроиться на торжественный лад, исходящий от самой мелодии. Она казалась неуместной по сравнению с общей разнузданностью. Но возможно, чинная музыка изменит безнравственный настрой и воцарится обстановка, в которой я чувствовал себя более уверенно. Окинув взглядом сборище, я увидел чудовищное разнообразие замаскированных тварей, причем полуобнаженных. Меня пробрала странная дрожь.

— Уважаемые маски, наш танцевальный бал завершает дни рождественских празднеств. Пусть каждый из вас выберет партнера, следуя зову сердца, — провозгласил Владыка буянов.

Его голос звучал устало.

До сего момента мне не хотелось даже разговаривать с Екатериной из-за ее оскорбительно-неприличного костюма. Но теперь я заставил себя сказать:

— Я, мудрый звездочет и маг, с удовольствием потанцую с… Иезавелью.

Покинув своих воздыхателей, королева с высокомерным видом медленно прошла по залу и встала рядом со мной.

Пока остальные кавалеры выбирали дам, я позволил себе приглядеться к развратному наряду Екатерины. И меня едва не заворожил ее вид: пышные волны густых каштановых волос, точеное, цвета слоновой кости тело, великолепный стан с тонкой талией, подобный колбе песочных часов.

— Мы с вами обитатели далекого Востока, — с поклоном произнес я. — И нам подобает поддерживать друг друга.

Она молча склонила голову. Я взял ее руку, унизанную драгоценными кольцами. Прикосновение к ней, после нескольких дней перерыва, вызвало во мне приятное чувственное возбуждение.

Пары выстраивались в ряд, похожий на гигантскую змею. Его возглавлял Владыка буянов. Когда наконец все заняли свои места, «змея» начала медленно извиваться под сладкую воркующую мелодию флейт и гобоев. Волосы у меня на затылке зашевелились от всесильного могущества старинной музыки и близости шествующей рядом со мной чаровницы. И это умопомрачительное создание — моя жена! Но никогда она не была безраздельно моей, никогда полностью мне не принадлежала… И это еще больше разжигало во мне пламя желания.

— Иезавель была развратна, — прошептал я.

Но то была лишь констатация факта; меня не отпугивала ее порочность. Она околдовывала меня. (Или моя завороженность объяснялась жаждой влажного экстаза, таящегося под ее прозрачной юбкой? Я этого так и не понял до сих пор.)

— Супруг ей попался глупый, — прошептала в ответ язычница, и в ее устах это прозвучало как оправдание. — Пророки ужасно запугали Ахава. Так же как Мор и Папа пытались запугать вас. Хвала Господу, мне достался не такой женоподобный муж.

Она изогнулась, чтобы поцеловать меня, поясок юбки слегка отошел от ее талии, и в щелку я увидел золотистый пушок, охраняющий вход в сокровенное лоно. О боже! Кровь во мне заиграла, и по всему телу прокатилась волна возбуждения. Наклонялась ли она так раньше? Неужели и другие видели то, что разрешено видеть только супругу? И только ли мне открыт туда доступ?

Ритм оживился.

Двойной бранль. Отлично. Сейчас я покажу, на что способен. Около трети танцоров разошлись по углам, не пытаясь соперничать с мастерами.

— Ишь, разыгрались, — проскулил Владыка фаллоса.

Он начал странно покачиваться. Неужели бедняга совсем выдохся? Словно прочитав наши мысли, он отвесил глубокий поклон и прохрипел:

— Конец уже близок.

Потом он отыскал свободное кресло и тяжело плюхнулся в него.

Двойной бранль был довольно заурядным танцем. Он требовал знания шагов и поворотов, но не точного соблюдения их последовательности. Мы с Екатериной исполнили его искусно. Но теперь она хранила загадочное молчание. Наконец объявили последний танец, который я намеревался сплясать. В прошлом он обычно совпадал с кульминацией веселья, и его с пылким нетерпением дожидались все гости. Но сейчас, как я почувствовал, ожидание окрасилось терпеливой снисходительностью, никто не горел желанием любоваться этим действом. Создавалось впечатление, что народ милостиво разрешает побаловаться своему монарху, потакая его причудам, хотя никого они не радуют.

Я станцевал прекрасно, четко соблюдая ритм и нарастающую сложность движений. Постепенно все танцоры расступились, оставив меня одного. Я властвовал на этой сцене, как прежде, как всегда, или полагал, что властвую. Слаженность моих движений была идеальной, я не допустил ни малейшей ошибки. Завершив последний поворот одновременно с последним тактом мелодии, я застыл в изящной позе с раскинутыми руками. Как и предписывал этикет, мое выступление встретили оглушительными рукоплесканиями. Не меняя позы, я мельком глянул на свои туфли (сегодня по ногам не струилась влага), и тут же часы начали отбивать полночь.

— Рождество… Рождество заканчивается, — скорбно возопил Владыка буянов. — Нам придется сбросить карнавальные костюмы и вернуться к повседневным трудам. — Шатаясь из стороны в сторону, он отвесил поклон и содрогнулся. — Мы должны снять маски.

Он сорвал свой головной убор, непристойный округлый протуберанец. И мы увидели Тома Сеймура. Все изумленно ахнули.

Я снял маску с пораженного сыпью «Франциска». Епископ Гардинер!

Когда пришел мой черед, я осторожно отцепил серебряную маску.

— Я Валтасар, царь с Востока, с удовольствием провел с вами этот вечер. Теперь мне вновь суждено вернуться во мрак иного мира и ожидать там очередного воскрешения.

Все захлопали, старательно изображая удивление.

— Вам откроется еще один удивительный подарок, — заявил я, высоко подняв на ладони бархатную шкатулку, где лежала золотая монета, отчеканенная всего две недели тому назад. — Золотой соверен в честь моей возлюбленной королевы Екатерины. На одной стороне — ее профиль. А на другой — герб Англии с ее личным девизом, который я жалую ей в дар: Rutilans Rosa Sine Spina. Что в переводе с латыни означает: «Рдеющая роза без шипов».

Теперь в зале воцарилось гробовое молчание. Отчеканить особую монету в честь молодой жены… Такой знак любви лишил всех дара речи. Включая Екатерину.

— О ваше величество… — начала она, но тут же умолкла.

Я обнял ее за талию.

— Снимайте маску, — милостиво произнес я.

Екатерина церемонно поклонилась и, сняв вуаль, кротко произнесла:

— Я выбрала для маскарада чуждую мне персону — Иезавель.

Протянув руку, королева дрожащими пальцами взяла отчеканенную в ее честь монету.

— Благодарю вас, — прошептала она.

Разоблачение карнавальных героев продолжалось еще часа два и постепенно становилось все более утомительным. Но такова неотъемлемая часть церемонии, и я не мог обмануть ничьих ожиданий. Стараясь изо всех сил, я делал вид, что жажду узнать, кто скрывается под пятисотой маской, и смеялся так же громко, как все гости.

Но к третьему часу ночи, когда были сорваны все личины, мой пыл окончательно рассеялся. Мне очень хотелось удалиться в опочивальню с Екатериной, но тело предало меня, оно жаждало сна, покоя и исцеления. Однако король провожает всех приглашенных и покидает праздник последним, и я, как всегда, остался верен долгу. Одно утешение: доведенное до конца дело приносит сладкое удовлетворение. Удовлетворение, порождающее благословение. Мне приятно было видеть Большой зал, усеянный смятыми шелковыми шарфами, пылью позолоты и пятнами пролитого вина, и я радовался благополучному завершению празднества.

В предутренний час между Двенадцатой ночью и рассветом грядущих будней его величество король Англии одиноко и устало поплелся в спальню.

XXXVI

Ночью я долго маялся, ворочаясь на смятых простынях под ворохом одеял и изредка проваливаясь в дремотное забытье. Так толком и не выспавшись, я устало приподнялся и привалился к подушкам. Мне казалось, что я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы всю ночь бодрствовал.

Я взглянул на ногу, все еще скрытую под шелковой повязкой. Лень было разбинтовывать ее перед сном. И сейчас, разматывая слои шелка, я ожидал, что они пропитались гноем и прилипли к уродливому кратеру язвы. К моему удивлению, я обнаружил, что лента осталась совершенно сухой. Края ранки стянулись.

Мне отчаянно захотелось плюнуть на ногу, причем прямо в центр зарубцевавшейся болячки. Теперь, видите ли, она засохла! Почему сейчас, а не пару недель назад? Во мне вспыхнула неистовая ненависть, каковую, по мнению теологов, следует приберечь для Сатаны.

* * *

Днем внутренние дворы перед конюшнями заполнили гости, которые седлали лошадей и готовились разъехаться по домам. Над головами синело безоблачное небо. Погода благоприятствовала путешественникам, дорога обещала быть легкой и безопасной. Я наблюдал за сборами с облегчением, но к нему примешивалось и чувство утраты.

Едва затих вдали грохот последних экипажей и повозок, я созвал советников на очередное заседание. Мы не брались за дела уже больше месяца. Конечно, зимой важных дел бывало меньше, чем летом. Все европейские дворы брали месячную передышку для отмечания рождественских праздников. Курьерам, послам, шпионам тяжело трястись по замерзшим неровным колеям, а уж на морские вояжи решались лишь глупцы или безумцы. Морозы не подходили и для военных действий, поэтому все кампании завершались в октябре, задуманные сражения отменялись и солдаты зимовали в родных краях. Тем не менее некоторые дела требовали внимания, и настало время рассмотреть их.

Один за другим придворные с мрачными вытянутыми лицами входили в палату Тайного совета, которая оставалась пустой и непогрешимо чистой в течение всех праздников. Педжет, старший секретарь, притащил с собой обтянутую кожей угря папку, где были аккуратно сложены письменные принадлежности.

— Рождественский подарок? — спросил я его.

Он кивнул, расплывшись в улыбке. На редкость уместный подарок для секретаря.

— Итак, достойнейшие советники, — сказал я, подавшись вперед и упираясь в поверхность дубового стола костяшками пальцев. — Мне хотелось бы оценить общее положение всех дел за пределами нашего хэмптонского мирка. — Я кивнул Норфолку. — Выслушаем для начала нашего старейшего пэра и до недавнего времени иностранного посредника. Какие известия вы получили от подвластных вам посланников?

Он поднялся, запахнув поплотнее отделанную горностаем мантию (ее мех заметно пожелтел от старости).

— Франция затихла, — забубнил он, точно дьякон на мессе. — Франциска лихорадит, он по-прежнему неугомонен. Карла одолевают неприятности из-за раздоров в его разрозненной, разношерстной империи. Так уж повелось с самого начала по прихоти Карла Великого. А теперь Карл Пятый правит разлагающимся государством.

— Мне нужны подробности, Норфолк, — напомнил я.

Без Кромвеля очень сложно было добиться от советников разговора по существу… Боже, что за бред они несли. Как мне не хватало Крама…

— Продолжаются восстания лютеран, — пояснил он. — Они совратили все Нидерланды и добрую половину Германии. Другая половина империи напоминает больного, зараженного чумой. Еретические мятежи подобны черным пустулам, они изъязвляют и истощают заведенный миропорядок. Испания же — точно воспаленный разинутый рот, в который мощным потоком льют микстуру, то есть ортодоксальный католицизм, дабы победить болезнь. Увы, от такого лечения во рту начался пожар — инквизиция покрыла Испанию волдырями, не затронув при этом самих бубонов.

— Ну надо же. Какие поэтические аналогии. Теперь мне понятно, от кого ваш сын унаследовал склонность к буйным изощренным сравнениям и экзотическим метафорам. Кто бы мог подумать, ведь я считал вас прямодушным воякой. Ну а как дела у шотландцев? Вам приходилось сражаться с ними… и вы знаете их лучше всех. Есть ли новости от тамошних шпионов?

— Северяне смеются над вами, — просто заметил он. — Это гнездо предателей нуждается в постоянной очистке.

Глаза его разгорелись. Ему доставляли немалое удовольствие походы за реку Твид, где его солдаты нещадно побивали скоттов, сжигали их незатейливые дома и держали в страхе все местное население.

— Хотя они не ведут переговоров с императором, — честно признал Норфолк. — Сейчас у них вообще нет связей с врагами вашего величества.

— Можно мне вставить слово? — тактично спросил молодой лорд Клинтон, переполняемый силой и удалью.

Я дал ему разрешение. Он медленно поднялся с места. Рослый и статный, он заткнул бы за пояс любого из сидящих в зале. Кроме меня, конечно. До моего величия ему было далеко.

— Я родился и вырос в Линкольншире, — сказал он, — в моих жилах течет кровь коренных английских северян. Никто из вас не способен понять душу северянина. Мы с детства дышим вольным воздухом вересковых пустошей и диких гор, вдали от Лондона и изменчивого двора. Нам дороги наши устои и традиции. Обитатели пограничных земель всегда держатся за свои обычаи. Они верят в оборотней и святых и не признают половинчатых решений. Недаром наш Перси — точнее говоря, граф Нортумберленд — получил прозвище Сорвиголова. Уроженцам Севера в равной степени свойственны горячность и холодность, однако наша преданность пожизненна. Мы верим…

— О чем это вы, Клинтон? — оборвал я его пылкую тираду. — Что конкретно мне нужно знать о жизни Севера?

Казалось, за моей спиной стоит Кромвель и задает саркастические вопросы.

— «Благодатное паломничество» зародилось в Линкольншире. Его лидеров казнили в числе прочих восставших. Но дух, мятежный дух по-прежнему жив! И он запылал с новой силой при виде разрушенных монастырей. Люди хотят…

— Бог мой! — взорвался я. — Я же послал Кромвеля на плаху. Пожалуй, это было одним из главных требований! Я расторг союз с герцогством Клеве и германскими протестантами и вступил в брак с желанной им католичкой из древнейшего рода. Чего же еще не хватает вашим мятежным душам?

— Северяне хотят жить по-старому.

— Может, они еще пожелают восстановить Римскую империю, надеясь, что нынче, как тысячу лет тому назад, их защитит дружественный гарнизон Йорка? Или им вздумалось подлатать Адрианов вал… разве он хоть раз остановил шотландцев?!

— Но, ваше величество, я говорил не о чьих-то действиях, — запротестовал он, — а просто предупредил Совет о возможных осложнениях.

— Понятно, мы оценили вашу заботу. Ваше предупреждение вполне уместно. Итак, источник моих неприятностей скорее находится на нашем Севере, чем на иноземном востоке, за Каналом?

— Я согласен, — поддакнул Брэндон. — Хотя предпочел бы повоевать на Континенте.

— Ах, какие удачные созвучия у наших древних родов. Норфолк на Севере, Суффолк на Юге[30].

Мои верные воины. Хотя их старость не за горами. Долго ли еще смогут они водить в бой наши армии? Норфолку стукнуло шестьдесят восемь, а Брэндону — пятьдесят шесть.

— Шотландцы пока не задираются, — задумчиво произнес я. — Ведь у нас, можно сказать, в заложниках Алистер Макдоналд. То бишь молодой лэрд является гарантией того, что его отец будет вести себя мирно. Но лорд Западных островов не может отвечать за всю Шотландию, кто знает, какие настроения царят в тамошних кланах.

Неожиданно решил высказаться Кранмер.

— Они ни разу не видели вас, — заметил он. — Для них Генрих Восьмой всего лишь имя. Если бы они смогли лицезреть ваше величество…

Верно. При встрече между людьми появляется особая связь, и в первый же день моего царствования я пробудил симпатию в моих подданных, проехав по городу к Тауэру. Они поняли, что я люблю их, и исполнились чувством преданности. Жители Лондона, Кента, даже французы, — всем довелось воочию узреть своего короля. В отличие от подданных Нортумберленда, Йоркшира и Шотландии. Северяне не были удостоены такой чести.

— Пожалуй, я съезжу к ним в гости, — сказал я, едва ли не удивившись собственным словам.

— Это будет королевское путешествие, — подначил епископ Гардинер. — С целью высокой государственной важности. Вы покажетесь шотландцам во всем величии, как когда-то предстали перед французами на Поле золотой парчи.

Да. Конечно. Грандиозный план поверг меня в легкий трепет. Такой визит может стать очень значимым для нас и решить многие внутриполитические вопросы.

Когда мы покинули палату Совета, я похлопал лорда Клинтона по плечу.

— Мы остановимся у вас, — сказал я. — Вы примете нас с истинно северным гостеприимством? — Он радостно улыбнулся, а я спросил: — Как поживает леди Клинтон? Надеюсь, наш приезд не слишком обременит ее?

У нас с ним было нечто общее. Мы оба испытывали симпатию к одной женщине, и это объединяло нас.

— Бесси приболела, — помолчав, произнес он. — Вероятно, не привыкла к северному климату.

Я невольно пожалел дам, вынужденных отправляться за мужем в любое захолустье по его прихоти или выбору.

— То есть…

— Ее легкие.

Да, на одном из приемов я заметил у нее признаки чахотки, но быстро забыл о них.

— Понятно.

Нет нужды желать ей исцеления. Болезнь ее, увы, неизлечима. Мне вспомнились рассуждения доктора Баттса о том, что слабые легкие стали проклятием рода Тюдоров. В сравнении с этим ножная язва показалась мне пустяковой жертвой.

— Ваши слова опечалили меня, — наконец вымолвил я, мягко коснувшись его руки.

Он кивнул и, не взглянув на меня, отвернулся.

* * *

Бесси вернется в Линкольншир и проведет там последнее лето… Я помолился о том, чтобы оно выдалось теплым — пусть обильно цветущие луга насыщают воздух чудным ароматом тимьяна.

Как же я беззащитен перед грабительскими кознями смерти, вдруг горько подумалось мне. Она постоянно отбирала дорогих мне людей. Правда, наше родовое древо так хорошо ветвилось, что я, не жадничая, отдавал ей должные пошлины.

— Такова участь всего земного, — лицемерно пробурчал я себе под нос.

Хочется надеяться, что старуха с косой уже забрала себе львиную долю, а меня самого и моих близких еще не скоро призовут в мир иной. Но… у смерти составлен особый список, и сейчас мы значились в первых его строках.

Вернувшись в свои покои, я устроился в кресле и мрачно уставился в пол. Я желал быть один и одновременно нуждался в собеседнике. Когда меня одолевало столь противоречивое настроение, я мог вынести присутствие лишь одного человека — Уилла.

— Ты посылал за мной?

Я нехотя поднял глаза.

— Да. Нужна твоя помощь.

Никогда и никому я не говорил таких слов.

— Вот он я. Что тревожит нас?

И тогда я поведал ему, как смерть подбирается ко мне, хватая за горло тех, кто мне дорог. Я ощущаю ее пальцы и на своей шее, они сжимают ее, не дают мне дышать. Я перечислил всех, кого безжалостно отняла костлявая, и назвал тех, над кем она уже занесла свою косу.

— Я тоже чувствую ее приближение, — признался Уилл. — С недавних пор я начал замечать, что у меня постоянно что-то болит. Я вряд ли долго протяну… Внутри то там, то сям ноет и скрипит. Мое бренное тело нуждается в исцелении, недуги приводят меня в уныние. Эх, только в молодости мы беспечны и не думаем о старости. Однако недомогания наши — это еще не знак того, что последний час близок. Просто нам дарован долгий жизненный путь, и кончина близких свидетельствует о том, что нам отпущено больше, нежели другим. Философы, много размышлявшие о возможном долголетии, неизменно приходили к выводу: старики, пережившие всех, с кем сводила их жизнь, жаждут смерти, ибо их гнетет одиночество. Почему же так происходит? Ведь вокруг не меньше людей, чем в юности. Но очевидно, в преклонном возрасте уже не заведешь друзей-приятелей, не встретишь любимую. Родство душ прельщает нас в ранние годы и порой выдерживает все испытания судьбы, радуя нас и в старости. Если повезет, конечно.

Я кивнул. Брэндон. Мор. Моя сестра Мария. Бесси. Сам Уилл. Но Екатерина, моя милая Екатерина… ее я полюбил позже, и наш союз еще молод. Значит, я крепко держусь в седле.

Внезапно мрачное настроение исчезло, и печальный разговор стал утомлять меня. Я не удосужился тогда докопаться до причины возникшего раздражения. Грустил я потому, что Бесси, любовь моей юности, умирала, а раздосадовали меня намеки Уилла. Дескать, истощилась способность Генриха любить и быть любимым. Понятно, что он имел в виду Екатерину Говард и ее неуместность в моей жизни.

XXXVII

Спустя пару часов я уже возлежал на шелковых простынях широкой королевской кровати, забавляясь с Екатериной. Я опустил занавеси золотого парчового полога, чтобы создать иллюзию былых развлечений на полях Франции. Пламя свечей трепетало в прихотливых потоках воздуха, проникавших под полог, и мерцающий свет усиливал волшебство… Мы были одни в неведомом мире, загадочной обители взрослых игр…

Екатерина залилась смехом, когда я погладил ее шею. Я провел пальцами по ее изгибам и впадинкам. Гладкая кожа была слегка влажной. Откуда взялась испарина в холодные зимние дни?

— На Рождество мне подарили крем из Сирии, — пояснила королева, словно прочитав мои мысли. — Его сделали из веществ, которых нет в Англии.

Из Сирии?

— И кто же вернулся из далеких краев? — невольно поинтересовался я.

В те дни никто не осмеливался открыто торговать с неверными.

— Фрэнсис Дерем, — усмехнувшись, сказала Екатерина. — Одно время он пиратствовал в Ирландском море. А морским разбойникам закон не писан.

Я нахмурился.

— Мой кузен, — прошептала она, щекоча мне ухо кончиком языка. — Вы помните его?

— Да, он и выглядел как пират, — проворчал я.

Она дразнила меня, а я не желал возбуждаться. Пока не желал.

— Надеюсь, вы с ним расстались? Его и ему подобных не должны видеть при дворе. Тем более в вашем обществе.

Она откинулась на подушки, извиваясь всем телом, как серебристая русалка.

— Я отослала его домой, — зевнув, произнесла она. — Наверняка он опять займется пиратством.

— Так поступают несчастные влюбленные. У него разбито сердце? — спросил я небрежно.

— У него нет сердца. А если и есть, то оно черно как ночь.

Рассмеявшись, Екатерина раскинулась на постели, подобно распутной бродяжке. Протянув руки, она взглянула на меня со страстной мольбой и откровенным желанием. Она любит и хочет меня! Ее молодое гладкое лицо излучало необузданное и беспримесное вожделение. Вот… разве это не доказывает, как страстно она жаждет моей любви?

Под бархатным платьем Екатерина носила шелковое белье, обильно украшенное вышивкой из блестящих шелковых нитей. Согретая телесным теплом одежда казалась живой, когда я снимал ее с королевы. И вот Екатерина предстала перед моим взором во всей своей красе. Ее сердце сильно билось, и все ее упругое стройное тело подрагивало, словно натянутая на барабан кожа.

Я, не смущаясь, раздевался перед ней. В былые времена меня называли Аполлоном, олимпийским атлетом, и сейчас я постепенно возвращался к прежней форме благодаря упорным ежедневным физическим нагрузкам — верховой езде, метанию тяжелых бревен. Даже в своем уединенном кабинете я постоянно тренировался, поднимая тяжести.

Ее ловкие пальчики проникли под тонкий батист моей нательной рубашки. Мне захотелось, чтобы жена тоже увидела меня обнаженным. Принося жертву своей любви, я решил полностью открыться перед ней.

Екатерина отбросила рубашку в сторону, и мы, подобно Адаму и Еве до грехопадения, остались совершенно нагими друг перед другом. Кончики ее пальцев с красными блестящими ноготками (должно быть, пират снабдил ее краской) легко пробежали вниз по моей груди, деля ее пополам. Щекочущие прикосновения вызвали во мне трепетное возбуждение, по коже побежали мурашки.

— Ах, как замечательно широка ваша грудь, — мечтательно произнесла она, — наверное, в полтора раза шире, чем у могучего гвардейца.

Я посмотрел на нее. Ее утонувшее в перине холеное тело соблазнительно — по-змеиному — извивалось. Да, видение Евы вытеснялось образом змея-искусителя.

Мне захотелось слиться с ней. Я жаждал нашего полного единения.

— Екатерина… Жена моя, — пробормотал я, припадая к ее губам.

Спина ее изогнулась, и умащенная ароматными маслами плоть прижалась к моему телу во всем его неприкрашенном естестве. Мы сплелись в порыве страсти.

Она обхватила меня горячими ногами. Казалось, мой стан жаркими кольцами обвивают змеи. Сокровенное лоно, увлажненное росой желания, было готово принять меня. Все его розовые складочки раскрылись, точно лепестки затейливого цветка, и манили в тайную бездну. Издав стон ликования, я ворвался в темную глубь и достиг вершины неописуемого блаженства.

* * *

Таково поэтическое описание. Но не пора ли вернуться к прозе, более уместной в ходе судебного разбирательства? Поскольку сейчас я чувствую неприятие и гнев, читая эти строки. Рука моя начертала их по памяти — а память об этих днях до сих пор терзает меня, словно кость в горле. Да, тогда я превозносил до небес наше супружеское счастье, не зная правды. А теперь я представлю вам подлинную картину, омраченную более поздними сведениями.

Мессалина, развратница, умащенная ароматными маслами, околдовала меня до безумия. В ее присутствии и благодаря ее искушенной обольстительности я верил, что она обожает меня. Мне казалось, нас соединяет взаимная любовь. Эта женщина стремилась слиться со мной, поддерживая каждое движение, содрогалась от страсти, словно приближаясь к вершинам райского наслаждения, а я, очарованный ее мастерством, проникал и погружался в ее жаркие недра, воспламененный любовью, и чувствовал, как она трепещет, как содрогается всем телом, а потом замирает в блаженном изнеможении. Она возбужденно стонала, и я ощущал судорожное биение, волнами исходящее из глубин ее естества. Моя сперма извергалась фонтанами, орошая наши тела и даря липкое благословение нашей любви. Припадая к женскому лону, я наслаждался нашими животворными извержениями. Я ощущал, как сочатся из моего органа и ее чрева последние капли страсти.

Зачем же я решил записать это? Воспоминания эти отвратительны. Но они могли бы оказаться приятными, моя память могла бы лелеять их, как сладчайшие моменты жизни. Увы, правда безжалостна: неразделенная любовь горька, она не дарит радости и подобна слоеному пирогу без начинки — он соблазнителен на вид и дразнит аппетит, но вкус его разочаровывает. Так и в любви. Когда возбуждение гаснет, а в душе остается пустота. Вот почему я не вымарываю эти постыдные страницы. Мои позор и глупость, ее предательство. Наши взаимные удовольствия. Ибо мы их испытывали, и одно это порождает сожаление и печаль. И как раз этого я не могу понять… Наслаждение существовало независимо от чувств, неоспоримое и недосягаемое, как божество.

Неделей позже я был сражен наповал, сбит с ног коварным ударом.

XXXVIII

Уилл:

Меня увлекли его воспоминания. Те рождественские праздники он провел в лихорадочном возбуждении, казался почти невменяемым. Поэтому когда король послал за мной на тринадцатый день января, я, естественно, предположил, что ему захотелось пооткровенничать. (Я числился его мирским исповедником, а Кранмер проходил по духовной части.) Понятно, его наверняка волновала сумасбродная идея, завершившаяся выпуском золотой монеты в честь Екатерины. В мои намерения входило открыть ему глаза. Люди возмущались столь неоправданной щедростью короля, хуже того (с точки зрения Хэла), смеялись над ним. Его называли влюбленным стариком, распутником, ослепленным собственным вожделением и увязшим в болоте сладострастия. Екатерину никто не признавал настоящей королевой. Народу нравилась Анна Клевская, ее считали (несмотря на грубоватость нравов, простолюдины отличаются природной мудростью) особой благонравной и высокородной. А кто такая Екатерина Говард? Едва глянув на нее, англичане распознали ее распутную натуру вопреки тому, что король видел в ней нечто иное. Я собирался рассказать ему все, догадываясь, что его тревожит. Но такой возможности, увы, не представилось, хотя мне следовало набраться смелости для откровенного разговора. Меня опередила болезнь Хэла, лишившая его всех радужных надежд.

* * *

Я грелся возле догорающего камина, размышляя, как бы внушить Тайному совету решение: выдать придворным дополнительные запасы дров. И вдруг меня хлопнули по плечу. Это был Калпепер.

— Король… умирает! — выкрикнул он дрожащим от волнения голосом.

— Не может быть!

Вчера вечером я оставил его в прекрасном расположении духа, он возлежал на подушках, увлеченно составляя списки для будущего путешествия на Север. Гарри обожал строить планы. Более всего ему нравилось погружаться в трясину бумажной работы, подробно описывая каждый пункт предстоящего королевского подвига.

— Его нога… — выдавил Калпепер.

Я в упор взглянул на него. Никому не полагалось знать о недуге короля. Он держал его в строжайшей тайне. Как же Калпепер прознал о ней? И не разболтал ли он ее по дворцу?

— Ранка закрылась, а дурная кровь бросилась ему в голову, — добавил он.

Какая чепуха. Она закрылась сразу после праздников, и остался лишь маленький симпатичный розовый шрам — лучше не бывает.

Я встал. Надо пойти к нему.

* * *

В королевской опочивальне меня ждало жуткое зрелище. Исчез знакомый и (более того) любимый мной с юности Генрих, которому я верно служил долгие годы. Вместо него на кровати трясся немощный старик с зеленовато-черным лицом. Его били страшные судороги. Он метался из стороны в сторону, как пойманное в силки и пронзенное стрелой животное. И начисто лишился дара речи.

За дверями покоев толпились облаченные в черное слуги. Они напоминали стаю стервятников. Что мог означать его уход для каждого из них? Я задрожал, не в силах сопротивляться страху. Эдуарду всего три года. Боже милостивый! У короля нет наследника!

Я услышал раскаты дикого звенящего хохота. Моего хохота. Прожить в браке тридцать лет с пятью разными женами, но не оставить к пятидесяти годам дееспособного наследника…

Кто-то успокоил меня и увел прочь. Я рыдал и смеялся, со мной случилась истерика. Полагаю, я представлял опасность для окружающих.

Генрих VIII:

Ничто не предвещало дурного. В то утро я бодро встал с постели, надел туфли и приготовился к приходу цирюльника. Помню, глянул в окно и подумал: какие спокойные и на редкость скучные дни бывают в конце февраля. Небеса затянула грязноватая серо-белая пелена, оголенные черные ветви деревьев были неподвижны. Солнце пропало бесследно, окутанное густым облачным покровом. Приближался Великий пост — самое безотрадное время в году. Мир пребывал в изнеможении.

Внезапно стрела боли пронзила мой мозг, а голову словно сковал раскаленный обруч. Открыв рот, я хотел позвать врача, но не смог издать ни звука. Меня качнуло вперед, и я увидел, что на меня неумолимо и стремительно надвигается мозаичный узор паркета, грозя разбить мне лицо. Я не сумел поднять руку, чтобы защититься от удара, и рухнул на пол, точно срубленное в лесу дерево, сметая все на своем пути — столик с очками для чтения и вечерним молитвенником, большой канделябр на трех резных ножках. Я услышал, как хрустнул нос. Брызнула кровь. Но боли я не почувствовал. Пытаясь пошевелиться и подняться на ноги, я понял, что парализован. Вдруг стало трудно дышать, я был не в силах сделать простой вдох. Меня душила собственная кровь. Горячая и солоноватая, она заполняла мои легкие.

Кто-то приподнял и оттянул назад мои плечи, и изо рта у меня хлынула мерцающая алая струя. Яркая, блестящая и переливающаяся, как рубин. Потом все краски померкли, и я провалился в небытие.

* * *

Не знаю, долго ли я провалялся без сознания. Очнувшись — если можно так выразиться, — я смутно осознал, что лежу на кушетке. Меня окружали горы подушек и одеял, и я догадался, что пролежал здесь довольно долго. Рядом в камине плевался и шипел жаркий огонь, будто задыхаясь от огромного количества напиханных туда поленьев. Кушетку пододвинули близко к камину, видимо, меня хотели согреть. Приподняв руку, я провел ладонью по шелковистому меховому покрывалу. Оно сильно нагрелось. Мех едва не обжег мне руку, жар мог опалить его. Я попытался приподняться.

Ох. Теперь мне стало ясно, в каком тяжелом состоянии я нахожусь. Правда, тело освободилось от оков паралича, оно опять подчинялось мне. Я вновь и вновь поглаживал мех, ощущая его гладкость, просто чтобы проверить свои возможности. Однако покрывало вот-вот загорится! Отодвиньте же кушетку подальше от огня!

Приказывать было некому. При всем старании я не смог различить в окружающем полумраке ни единой тени. Уже хорошо. Это являлось благоприятным знаком. Никто не счел меня умирающим. Мне вспомнилось, сколько ревностных наблюдателей толпилось в покоях отца в последние недели его жизни. Боже милостивый! Ведь сейчас то же самое время года! Он слег в постель в январе; промучился кашлем февраль и март, а умер в апреле.

О, как мне захотелось поговорить с кем-нибудь! Я открыл рот.

Ни звука.

Язык у меня распух, онемел от бездействия. Я прочистил горло, тихо хрипя и напрягая мышцы рта. «Эй!» — попытался крикнуть я.

Полная тишина.

Я онемел! Господь лишил меня дара речи.

Я напряг мускулы гортани. Все напрасно. По-прежнему не раздалось ни единого членораздельного звука.

Ошеломленный собственным бессилием, я устало откинулся на подушки.

Должно быть, я не смогу разговаривать некоторое время. Но это пройдет. Должно пройти. Видимо, исцеление не наступает быстро и голос вернется ко мне чуть позже. Когда я рухнул на пол, то не мог пошевелить даже рукой. А теперь — пожалуйста.

Огонь изверг сноп искр и зашипел. Потом успокоился и начал вздыхать. «Как женщина», — подумалось мне.

Но что же случилось? День начался, как обычно, с церемонии утреннего туалета. И вдруг приступ дикой боли, паралич и падение. Хрустнувший нос… Подняв руку, я коснулся его. Он скрывался под плотной повязкой, с двух сторон поддерживаемой деревянными дощечками. Значит, и правда сломан.

Почему я упал на пол? Приступ какой болезни свалил меня с ног? Собравшись с силами, я опять напряг голосовые связки, желая произнести хоть слово. Тишина.

Меня поразила немота. Как отца Иоанна Крестителя, Захарию. Почему? Господь никогда не насылал кару без причины. Захарию Он наказал за то, что тот усомнился в благой вести посланного Господом ангела.

Моя Библия, как обычно, лежала рядом с кушеткой. Я открыл Евангелие от Луки и быстро нашел беседу Захарии с ангелом.

«Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн.

…И сказал Захария Ангелу: по чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных. Ангел сказал ему в ответ: я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие; и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время»[31].

Неужели мне тоже послали весть или знак, а я отказался поверить?

Нет. Не помню ничего такого. Разумеется, мне очень хотелось бы услышать глас Божий или речь ангела. Всю свою жизнь я ждал этого. Но Всемогущий ни разу не удостоил меня словом.

Скрипнула дверь. Кто-то явился проверить, каково состояние царственного больного. Я призывно взмахнул рукой. Ко мне приблизился паж. Я показал ему жестами, что хочу написать распоряжение.

От испуга парень впал в полуобморочное состояние. Возможно, все-таки в королевстве ожидали моей смерти.

Вскоре прибыл серьезный и озабоченный доктор Баттс. Он притащил свою пухлую кожаную сумку со снадобьями и склянками. Опустившись на скамеечку возле заботливо обустроенной больничной постели, он коснулся моих век и прощупал горло. Потом откинул одеяла, задрал мою рубашку и приложил ухо к груди, велев всем молчать, чтобы он смог услышать мое сердцебиение. Удовлетворенный, он опустил рубашку и принялся поглаживать и прощупывать ногу.

Когда он снял пропитанную лекарственными травами повязку, глазам моим предстала ужасающая картина. На бедре, где раньше розовел шрам от зажившей язвочки, зияла здоровенная гноящаяся рана. Никогда еще я не видел такого глубокого и отвратительного нарыва. Привязанная сбоку от язвы глиняная чашка наполнилась омерзительными выделениями. Ловко убрав полный сосуд, Баттс заменил его пустым.

— Язва закрылась, — произнес он медленно и отчетливо, словно разговаривал с ребенком или слабоумным. — Ваша жизнь была в опасности. Три дня тому назад я вскрыл нарыв, и гной начал вытекать. Набралось уже тринадцать полных чашек. Теперь, видимо, выделение заканчивается. Хвала Господу! Не имея выхода, гной начал скапливаться и отравил кровь вашего величества.

Он устремил на меня проницательный взгляд, явно пытаясь увидеть искру понимания в моих глазах.

— Он показал, что хочет перо и бумагу, — напомнил паж.

— Добрый знак! — воскликнул он. — Прошу, принесите их поживее.

Баттс продолжил осмотр. Я отстраненно наблюдал за ним, неспособный принять участие в собственной жизненной драме.

Получив перо, я написал: «Давно ли я лежу здесь? Скоро ли смогу встать? Почему я не могу говорить?» Самый страшный вопрос я задал в последнюю очередь, чтобы не подчеркивать его важность для меня.

Доктор Баттс кивнул, вполне довольный явным улучшением моего состояния.

— Вас разбил удар в прошлую среду, — громко сказал он, видимо предположив, что я заодно и оглох. — Что до скорости вашего выздоровления, то вы подниметесь на ноги не раньше чем через две недели. А вот относительно вашей немоты… — он озадаченно покачал головой, — я пребываю в недоумении. Мне непонятно, почему голос не вернулся к вам. Вероятно, пагубная жидкость из вашей ноги повредила и голосовые связки.

Он заметил, как я нахмурился.

— Но поскольку сейчас ножная язва открыта и истекающие из нее пагубные соки покидают ваше тело, то вскоре они освободят и вашу гортань, — произнес он и, помолчав немного, добавил: — Если будет на то Божья воля…

Так значит, он тоже полагает, что моя немота является неким высшим знамением. Лекарь ободрял больного, хотя истинное положение дел было ему известно. Что ж, только Господь может решить, когда будет снято наложенное наказание.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа, в чем же я согрешил, чего не постиг? Если бы я знал это, то смог бы покаяться и исправить содеянное. Но моя вина была мне неведома.

Вряд ли удастся понять причину наказания. Она могла заключаться в ничего не значащем для меня пустяке, коего я не заметил. (Неужели Господь столь несправедлив и суров, если карает меня за легкую провинность?) Я должен молить Бога о том, чтобы Он просветил меня.

Закрыв глаза, я сосредоточился на молитвах. Я обратился к Господу так, как следовало обращаться к владыке: почтительно и смиренно. Я перерыл копилку моей памяти, подыскивая подходящие славословия, а исчерпав весь запас, стал придумывать новый стиль высокого общения, исполненный любви и мягкой покорности. Потом я начал благодарить Господа за все ниспосланные мне благодати. Перечислив их, я был поражен несказанной милостью небес и в то же время глубоко чувствовал свою уязвимость. Ведь с каждым даром Всевышний более полно завладевает нашими душами, ибо мы страшимся того, что Его непостижимая воля может лишить нас этих щедрот. И уже сам этот страх является вероломством, то бишь грехом… Не в том ли сущность моего проступка? В отсутствии безусловной веры? Что, если…

Нет. Я отбросил суетные сомнения. И дал себе обещание молиться, изливая мои сокровенные мысли и ожидая ответа, и не прерывать исповедь попытками самостоятельно оценить тот или иной грех. Я вновь вознес хвалу Господу за то, что среди благ, дарованных мне, есть и те, которыми дано наслаждаться любому смертному: красотой всех времен года, снами, мечтами, воспоминаниями, музыкой. Потом я представил себе жизнь листа на дереве, от его зарождения, от набухшей почки. Вот она выпускает клейкую бледно-зеленую оборочку, разворачивается и темнеет, превращаясь в большой лист и достигая пышного расцвета к середине лета.

Увлекшись образами природы, сначала листом, а потом и другими явлениями, я погрузился в своеобразный транс. Я начал говорить непосредственно с Богом, распахивая перед Ним всю свою душу, чтобы Он снизошел к жалкому смертному и открыл ему истоки и средства исцеления его недуга. Не знаю, поймет ли меня кто, если я скажу, что мой вероутверждающий монолог не имел словесного воплощения. Я вверил себя Господу во всей полноте, с какой малыш Эдуард каждый вечер вверяется своей няне, и с той же пылкой преданностью.

Немыслимое счастье я испытывал в те минуты… Меня охватил тихий самозабвенный восторг. Мои глаза были закрыты… или открыты? Я словно парил над всем миром.

И ответ пришел также в бессловесной форме. Ощущение глубокого покоя означало, что Господь требовал от меня абсолютного подчинения; я и впредь должен отдаваться на Его волю столь же безоговорочно. К этому придется привыкать, но с тех пор безграничная вера поселилась в моем сердце, и я все чаще чувствовал молитвенный экстаз. Господь вернет мне дар речи, когда я научусь взывать к Его милосердию всем сердцем и душой, а не просто шевеля губами.

XXXIX

Пока душа моя парила в горних высях, упиваясь благой вестью, бренная телесная оболочка покоилась на кушетке под теплыми меховыми покровами, и, признаться, ей приходилось несладко. Меня томила скука, ибо земные часы тянутся долго и их не сокращает гипнотическое восхождение духа к запредельным мирам.

В сгущающихся вечерних сумерках камердинер Тимоти Скарисбрик принес мне поднос с ужином. «Где же пропадает Калпепер?» — с удивлением подумал я, но тут же забыл о нем. Меня вполне устраивали услуги старательного юнца. Этот бледный юноша чем-то напоминал Спасителя, по крайней мере, таким я воображал себе Христа в юности, в те годы, когда Он был еще просто сыном Марии из Назарета. Тимоти осторожно опустил поднос — изысканную вещицу из слоновой кости, украшенную инкрустацией и, видимо, изготовленную в Сирии, что навеяло неприятные сравнения, — мне на колени и снял с него крышку. Яйца, кусочки курицы и суп. Рацион для человека, ослабленного недугом. Пресная и скудная пища, каковой и положено, по общему мнению, кормить больных.

После ужина опять пришел врач, прослушал мое сердце, заменил дренажную чашку и заботливо расправил ворох меховых одеял.

— Отдыхайте спокойно, — произнес он тоном священника, дающего отпущение грехов.

Я взял перо и бювар и написал на очередном листе две просьбы: «1. Яблоневые поленья для камина. 2. Нилл Мор для музыки».

Придворные одновременно кивнули, с видом явного облегчения прочитав столь несложные пожелания.

* * *

Яблоневые дрова уже потрескивали, насыщая воздух своим бесподобным тонким ароматом, когда к моей кушетке приблизился Нилл Мор. С плеч ирландского вождя ниспадал своеобразный, скроенный по кругу темный плащ, по контрасту с которым блестящая шевелюра юноши сияла, как огненный опал. Мне даже пригрезилось, что сейчас из-под его ног полыхнет огонь, поскольку он невероятно походил на Плутона, которого я видел в детстве на одной картинке, — бог подземного царства был изображен в струящейся мантии, от ремешков его сандалий поднимался дымок, а венец на голове окружало огненное кольцо.

— Вы желали видеть меня? — спросил он мягким услужливым тоном.

Чересчур приторным, чтобы быть приятным. Это слегка испортило впечатление.

Я написал: «Сыграйте и спойте для меня ирландские песни. Те, что вам больше нравятся. И переведите их содержание».

Мор снял с плеча миниатюрную арфу, с которой обращался нежно, как с женщиной.

— Это диатоническая арфа с натуральными, сделанными из кишок струнами. На ней играют и простые мелодии, и баллады, называемые «cerdd dant».

Он задумчиво повертел головой, готовясь к игре.

— У нас в Ирландии любят старинные триады, — начал он, тронув струны арфы, и она издала мягкие, ласкающие воздух звуки.

Три радости есть в доме почтенного мужа:

бражка, ванна да жаркий очаг.

Три улыбки страшнее печали: улыбка тающего снега,

улыбка неверной жены да улыбка изготовившегося

к нападению мастифа..

Три дороги ведут к обману: гневный рассудок,

ненадежные вести и изменяющая память.

Три повода снимают с уст замок молчания: призыв

короля на битву, услаждение слуха благозвучной

балладой, вознесение должной хвалы.

Три нужды превосходят любое изобилие: нужда в

волшебной сказке, нужда в тучном луге для коров

и нужда друзей в доброй бражке.

Мне не понравились его триады. Они наводили тоску; нечто зловещее слышалось мне даже в шутливых строфах. Я неодобрительно покачал головой.

Он пожал плечами, очевидно не понимая, почему мне не захотелось слушать их дальше.

Взяв звучный аккорд, ирландец начал песню.

Пусть красива девица,

Да блудлива, порочна краса.

Спала она с Конном,

Спала она с Ниллом,

Спала она с Брианом,

Спала она с Рори.

Тайно играла с ними она,

Да поиграла сполна,

Тайна ее Известна давно.

* * *

Какие странные чувства выражают ирландцы в песнях! Чего ради прославляют они в стихах блудницу под такую трогательную мелодию?

Я улыбнулся, признавая, что музыка меня очаровала. И оживленно кивнул в надежде услышать красивую балладу.

Арфа то игриво вздыхала, то издавала приятный переливчатый рокот.

Отхлынуло море волной:

Жизнь уносится вспять,

Природа играет мной

Сил нет прилива ждать.

Вечно юная Дигди[32] известна давно,

Юбок пышных я прежде носила штук пять,

Ну а ныне плащ рваный скрывает легко

Моей плоти усохшей былую стать.

Девы младые объяты тоской,

Богатства их манит жар,

А нас манил не телец златой,

Но небесной любви пожар.

А король мой славен дарами —

В волнах жизни мы славно резвились —

И с породистыми скакунами

В колесницах над миром носились.

Не прельстит уже молодцов взгляд,

И рук моих сморщилась кожа,

Но цари восхваляли стократ

Ласки их на любовном ложе!

Пировала я за дворцовым столом,

В волосах моих звезды сверкали,

И не стоит скорбеть о том,

Что те славные дни миновали.

Лучше Богу воздам хвалу я,

Что земную сладость беспечно вкушала,

Не давая застыть на губах поцелуям,

Вихрем жарким любовь и страсть я взбивала.

И не плащ мой от старости тлеет —

Нет, сама я тлеть начинаю —

Серебрится уже волос моих снег,

А младые ланиты кора дуба скрывает.

Познав жар любви, как бездонность моря,

В жертву правый глаз отдала годам,

Ну а левый глаз помутнел от горя,

И на ощупь бреду я к небесным вратам.

На пирах веселилась я от души,

Нынче ж в темной часовне молюсь,

Тускло, блекло горит огонек свечи,

Вместо сладких вин пью я грусть.

Не приду я теперь в королевский рай,

Кров дает мне шалаш сырой,

На костре моем греется жидкий чай,

Боже, смилуйся, дай мне покой.

Не под силу поднять паруса мне, увы,

Не наполнит их ветер зари,

Все желанья навеки уснули в дали,

Где младые годы прошли.

И лишь мрачным воем поет волна,

Зимний ветер жесток и не слаб.

Не зайдет ко мне в гости даже во снах

Ни господин, ни раб.

Приливная волна

Хлынет на берег вдруг,

Но отхлынет пенно, смывая песок

С моих ослабевших рук.

Приливная волна

На убыль идет!

Мой исчерпан до капли прилив,

А отлив меня в бездну морскую влечет.

Помоги мне, Боже,

Гордость вернуть

Полноводных и славных лет.

Хоть несчастен, увы, наш последний путь,

И красы былой давно нет.

Довольно же медлить на той земле,

Где жизнь замерзает в снегу,

Горячая кровь остыла во мне,

Жить больше невмоготу[33].

Его голос спустился с неземных высот и утих вместе со сладкозвучной арфой. Настроение мое испортилось окончательно. Намеренно ли спел он эту жестокую балладу, в которой говорится о старости и страхе перед увяданием обманчивой телесной красоты? Только болван мог выбрать такую песню, чтобы развлечь больного короля. Она предназначена для тех, кто молод и здоров. Однако у парня, похоже, не было задних мыслей, так что ее можно считать завуалированным комплиментом.

Тем не менее у меня возникло ощущение, будто я во время великопостного ужина проглотил тухлого карпа. Я жестом велел ирландцу уйти. Нилл расстроенно нахмурился. Да, этому дикарю придется еще многому научиться при дворе. Он славно поживет у нас, заодно приобщится к цивилизации.

Оставшись в одиночестве, я устало откинулся на подушки и, стараясь ни о чем не думать, наслаждался ароматом яблоневых дров. Но на языке оставался горький привкус.

— Жестоко, — шевельнулись мои губы, но слово застряло в горле.

Ожидание продолжалось. Что ж, Господу угодно научить меня терпению и смирению… в постижении Его таинств. Поежившись, я закутал шею лисьим воротником. Надо выдержать это холодное и бесплодное бдение. А чем, интересно, занята Екатерина?

* * *

Прикованный к постели человек быстро выпадает из привычного распорядка, в котором, равно как и в смене дня и ночи, заключена мировая мудрость. Но больной может перестроить его по своему усмотрению, подобно тому, как играющий с кубиками ребенок возводит и разрушает свои причудливые постройки.

У меня не было надобности копить силы для беспокойных дневных трудов, поэтому я спал вдвое меньше обычного. В Евангелии от Луки сказано: «…взошел Он на гору помолиться и пробыл всю ночь в молитве к Богу»[34]. Всенощные бдения вводили меня в странное состояние — казалось, я возношусь в заоблачные сферы, в царство Святого Духа. Я плавно спускался на грешную землю, когда за дверями начиналась утренняя суета. Вскоре появлялся Калпепер со своевременно нагретым дневным шлафроком, а потом сияющий юный Скарисбрик приносил на подносе обильный завтрак. Ночное противостояние с ангелами изматывало меня. Здоровые люди к утру чувствуют себя бодрыми, но я погружался в сонную вялость. О проклятое безделье, неплодотворная жизнь! Неудивительно, что лежачие больные с трудом идут на поправку.

Калпепер выглядел взволнованным и озабоченным. Он приносил мне одежду и старательно исполнял свои обязанности, но взгляд его зачастую становился отстраненным. Видно, мысли моего слуги были далеко… Однажды он вручил мне кожаную папку с изящным тиснением для хранения корреспонденции от наших иностранных послов. Она была оснащена чудными клапанами, карманами и особым отделением для воска и королевской печати. Он сам придумал и заказал для меня такой славный подарок.

Я похлопал его по руке и кивнул в знак благодарности. Как же мне надоела немота. Хотя я знал, что она пройдет — да-да, непременно пройдет!

* * *

Екатерина являлась сразу после службы, которую она ежедневно посещала в восемь утра. Моя благочестивая жена, зачем-то подражая многим придворным прелестницам, скрывала свою набожность, словно постыдную наклонность, которая могла выставить ее перед окружающими в невыгодном свете. В молодости чужое мнение имеет первостатейное значение.

А ведь после искренних молитв, обращенных к Создателю, она сияла неземной красотой и, конечно, прекрасно знала об этом. Я улыбался ей и, подняв руку, гладил по щеке. Вечерами (когда слуги зажигали камин и оставляли меня в покое) я обычно писал ей письма, рассказывая о моих размышлениях и любви к ней, отмечая ее очарование и привлекательность. Читая их, она вспыхивала от радости. Причем день ото дня (или то была игра воображения, вызванная моими расстроенными чувствами?) Екатерина выглядела все более румяной и игривой.

Итак, я старательно играл роль терпеливого больного. Но, по правде говоря, мне отчаянно хотелось сбросить ворох меховых накидок и одеял и вновь занять свое место в жизни и обществе. Долго ли, о Господи, долго ли мне еще терпеть?

В эти тоскливые дни меня, разумеется, не забывали. Часто заглядывал Уилл с новыми шуточками и сплетнями. Заходили и члены Совета с просьбой оценить их работу. В ту пору сформировался очередной тип государственников — эти были склонны к традиционализму. Церковники приносили мне на утверждение списки новых назначений, однако далеко не полные. И я развлекался, вписывая имена в пустые строки.

Все мои распоряжения исполнялись с особой тщательностью. Когда меня, мучимого головной болью, одолевала дрема, слуги задергивали шторы, превращая спальню в тихую ночную обитель. Солнце не допускали ко мне, как болтливого ребенка. Но дневной сон предвещал очередную бессонную ночь. О Господи, ну когда же, когда?

Замечу, что я перестал каждые пару часов напрягать голосовые связки. Дар речи не возвращался. Подобные попытки заканчивались лишь бессильным вздохом и полным молчанием.

* * *

Пролежав десять дней, я начал пениться, как взбитые яйца. Немота. Дни, превращенные в ночи. Как-то раз, после того как ушли Калпепер и Екатерина, а следом, мрачно откланявшись, удалился Уилл, кресло возле моей кушетки занял Кранмер. Он явился с пустыми руками, не захватив ни церковных свитков, ни документов, ни заметок по поводу составления английского молитвенника. «Книга общей молитвы» — так он намеревался назвать его, хотя в ходе перевода и подбора текстов натолкнулся на множество трудностей.

— Кое-кто начал бузить, — небрежным тоном, словно говоря о пустяках, произнес Кранмер. — В Линкольншире.

Я жестом велел ему продолжать.

— Похоже, какие-то отчаявшиеся бродяги сговорились встретиться на Помфретском базаре, — смущенно заявил он.

Чего смущаться, он же не виноват в их сговоре!

— На Севере много несчастных, чьи нужды никого не интересуют… — вяло закончил Кранмер.

Сколько их? Мне хотелось уточнить количество недовольных. Но попытка задать вопрос опять не увенчалась успехом. Рассерженно схватив перо и бумагу, я повторил вопрос письменно. Как обременительна постоянная зависимость от этих безмолвных средств общения!

— Сотни три или около того. Но сейчас все сообщения ненадежны. Обстановка меняется ежечасно.

«То есть к ним могут присоединиться другие, — добавил я про себя. — Значит, там образовался настоящий рассадник мятежников. И над их головами маячит корона шотландцев».

Охваченный гневом, я замахал руками. Отдубасив подушки, я принялся рвать их зубами. О проклятая беспомощность! Болезнь заперла меня в темнице собственного тела! В ярости я стал поколачивать сам себя. «Получай!» — мысленно вскричал я, с размаху всадив кулаки в предательское бедро. Мышцы съежились, словно перепуганные псы. Разевая рот и пытаясь зареветь, я мысленно призывал тело к подчинению. Ни звука не слетело с моих разгневанных уст.

Потерпев поражение, я настрочил Кранмеру указания: «1. Выяснить имена предводителей. 2. Прислать ко мне Суффолка. 3. Начать подготовку к боевым действиям против бунтовщиков».

Взяв записку, он поклонился и ушел. Я откинулся на спину, чувствуя себя закованным в цепи Прометеем. В наши дни речевые способности куда важнее мускульной силы. А меня сковала немота.

XL

Я дал себе обещание не испытывать больше терпение Господа своими тщетными попытками прорвать криком глубокую тишину ночи. Хотя втайне надеялся узреть некое знамение, когда первый луч солнца расцветит радугой морозные узоры на окнах.

И вот с рассветом я вновь попытался оживить свой голос. Тишина.

Тогда я по-настоящему испугался. Мне же крайне необходимо вернуть дар речи — не ради собственного удовлетворения, а ради Англии! Но Господь по-прежнему не слышал моих молитв. А если Он не внял им до сих пор…

Приближался полдень. Ко мне явился Брэндон. Он сильно сдал, мысленно отметил я. Как отстраненно наблюдаем мы старение наших сверстников, словно нас может миновать чаша сия. Порой мы наивно полагаем, что бремя лет распределяется весьма прихотливо и на плечи бедного друга ложится двойной груз, тогда как самих нас годы почти не отягощают.

Я уже подготовил список вопросов, который и вручил ему. Он быстро пробежал его глазами. Под ними набрякли старческие мешки.

— Да, число бунтовщиков увеличилось. Утром я получил донесение. Хотя, конечно, это сведения четырехдневной давности… вы же понимаете, зимние дороги… — Он неодобрительно покачал головой и продолжил доклад. — Но, судя по всему, их пока меньше пяти сотен. Они затянули старый мотив, ваша милость. Те, кто хотел танцевать под него, уже сплясали джигу во время «Паломничества». И после него — в оковах и на виселицах.

«И тем не менее они нашли новых сподвижников», — подумал я. Нескончаемые ряды мятежников и предателей подобны вырастающим по весне сорным травам.

— Разрешите ли вы мне, ваша милость, подавить бунт?

Он сказал это из вежливости.

Я кивнул. Пора уничтожить их раз и навсегда. Выдернуть сорняки с корнем — и дело с концом. И ведь именно те края, охваченные смутой, я хотел посетить вместе с королевой. Опрометчивое решение… Но как же манил меня этот далекий Север, который в равных количествах порождал туманы и бунтовщиков!

— Следует ли применить крайние меры?

«Иными словами, желаю ли я быстрой и жестокой расправы?» — переиначил я немного его вопрос и жестом выразил согласие. Ибо мягкость по отношению к мятежникам зачастую влечет за собой большое кровопролитие.

Отвесив почтительный поклон, Брэндон удалился.

Я мог положиться на него. Почти полвека он был моей правой рукой. Но если силы покинут его, как меня — голос… что будет тогда?

Солнце поднялось выше, и изморозь на подоконнике растаяла. С Рождества дни уже заметно удлинились, хотя еще недостаточно для того, чтобы обратить в бегство воинство зимы. А на Севере холод и мрак задержатся дольше, до самого апреля. Старому вояке Брэндону нелегко придется в тех суровых краях. Чтоб им провалиться, подлым изменникам, из-за них я подвергаю опасности ближайшего друга, без чьих услуг Англия не может обойтись…

Я поскреб ногтем замерзшее окно. Если мне не под силу справиться с болезнью, то уж с такой мелкой неприятностью я легко справлюсь. Хоть погляжу, что делается на дворе.

Мне понадобилась салфетка, чтобы убрать снежную стружку и водные подтеки.

— Салфетка, — пробормотал я, и паж тут же подсунул ее мне под руку.

Я усердно протирал стекло, и вот оно заблестело, как зеркало, и я увидел заснеженный двор во всей красе.

— Ах, — удовлетворенно вздохнул я.

И вздрогнул. Я говорил, меня слышали! Ко мне вернулся голос.

— Благодарю, — самым спокойным тоном сказал я пажу.

Он ответил легким наклоном головы.

— Все отлично. — Я вслушивался в свои слова, словно их произносил кто-то другой. — Теперь вы можете идти.

Паж поклонился и послушно вышел.

Я остался один. Меня колотило от волнения. Перекрестившись, я прошептал:

— Благодарю Тебя, Господи. Ты услышал мои мольбы.

Подойдя к скамеечке для молитв, я поднял глаза к распятому Иисусу. Мне показалось, что он улыбается.

Почему Господь восстановил мою речь в столь пустячный момент — когда мне понадобилась салфетка для очищения замороженного окна? И ради этого Он освободил меня от немоты!

В моей душе зародился страх. Выяснилось, что я понимал Господа гораздо меньше, чем мне казалось.

* * *

Паж, разумеется, тут же разболтал всем, что король заговорил, и вскоре мое молитвенное уединение было прервано.

Считая, видимо, что я вполне здоров, советники обрушили на меня все отвратительные подробности северного мятежа. Утверждения изменников: король — пособник дьявола, король стал анабаптистом, короля преследуют души убиенных им монахов — граничили с богохульством. Кем же правит английский монарх?

— Среди моих подданных полно отъявленных грешников! — воскликнул я, отвечая на свой мысленный вопрос. — Лишь несчастные бездельники вынашивают в душах мятежные замыслы.

Я окинул взглядом самодовольные лица моих советников. Что с ними? Какие злобные умыслы таятся в их душах?

— Ничего, скоро они столкнутся с такими неприятностями, что у них не останется ни времени, ни сил потворствовать вздорному неповиновению!

«И вам тоже, господа, придется несладко, — подумал я, глянув на советников. — Юнцы, покуда есть крепость и здоровье, забивают себе головы бредовыми идеями, но я покончу с этим. Нам с Брэндоном подвластно все, старые вояки знают, как управлять государством».

— Все они будут казнены за измену, а летом мы отправимся на Север утешать вдов. Трава не успеет вырасти на этих могилах! А сыновьям бунтовщиков придется встретить нас с нижайшими поклонами. Пускай подавятся своей злобой. Пусть змеи шипят по норам, но не смеют высовываться. Я заставлю их…

— Ваше величество!

С видом полнейшего изумления в гостиную влетел доктор Баттс.

Еще бы, его царственный больной встал с постели как ни в чем не бывало!

— Я случайно услышал о вашем выздоровлении, — обиженно произнес он. — Почему вы не послали за мной?

Я долго досаждал ему, вызывал по любому поводу, просил ухаживать за мной, в страхе цеплялся за него, а когда недуг отступил, тут же забыл о его существовании. Так же люди обходятся с Богом.

— Извините меня, — сказал я. — Так, господа, вы можете удалиться, оставьте нас с доктором одних.

Придворные с явным облегчением выполнили мое распоряжение.

— Я услышал ваш голос еще с галереи, — сообщил Баттс.

— Господь даровал мне выздоровление.

— Это еще надо проверить. И в полном объеме. Разумно ли сразу пускать в галоп лошадку, которая чахла от болезни и топталась в стойле две недели? Постепенно, мало-помалу — вот путь, ведущий к крепкому здоровью.

Он осмотрел мое горло, проверил тоны сердца и ногу. Рана на бедре почти исчезла. Ее края подсохли и зажили, она превратилась в пустяковый шрам. Проклятая предательница! Такая же коварная, как мои северные подданные!

— Ваше сердце не готово к перегрузкам, — обеспокоенно заявил он. — Вам необходимо избегать волнений. — Он убрал слуховую трубку (по-гречески — стетоскоп) и улыбнулся. — Но должен признать, Господь явил вам милость исцеления.

Выдав еще несколько распоряжений относительно моего питания, питья и отдыха, он ушел по своим делам. Я вновь освободился из плена собственной немощи.

* * *

К тому времени, когда Брэндон добрался до Кембриджа, пришло сообщение о том, что мятеж исчерпал себя, израсходовав все свое топливо. Теперь Чарлзу не было нужды принимать суровые меры закона, и он вернулся к Пасхе, когда в Лондон уже ворвалась весна.

XLI

Весна и Пасха принесли множество хлопот, связанных с подготовкой к путешествию на Север. Я никак не мог выбраться из паутины дел. На лугах уже ярко зеленела трава, голые ветви кустов и деревьев опушились кружевной листвой, и с трудом верилось, что в английском королевстве есть еще места, оставшиеся во власти зимних холодов. С улиц доносились веселые возгласы детворы. Они проникали в мои покои через распахнутые окна — ребятишки прыгали через скакалки, катали мраморные шарики и гоняли пасхальные яйца, а когда те трескались при столкновении, съедали их. Слабые поначалу голоса быстро окрепли и зазвучали в полную силу. Подобно зверькам, долго томившимся в неволе, дети радовались своей свободе. К вечеру они вернутся домой с ободранными коленками и потерянными шарфами. Что ж, так обычно бывает на праздничных гуляньях.

Днем я изучал донесения и составлял четкие списки запасов и имен тех придворных, которые отправятся с нами в путь. Надо было пересмотреть кучу протокольных документов. Я собирался жестко обойтись с оставшимися бунтовщиками, а верноподданных северян, напротив, осыпать милостями. И эта разница должна потрясти всех, породить благоговейный страх и раскаяние в мятежных душах. Это послужит хорошим уроком на будущее.

Сложности также возникли в связи с моим родственничком, королем шотландцев: молодым Яковом Стюартом, сыном моей сестры Маргариты. Он недавно женился на французской принцессе (Марии де Лонгвиль, о которой я коротко упоминал, прежде чем рассказать о фламандской кобыле), и она скоренько родила ему двух сыновей. Но недавно, буквально на Пасхальной неделе, оба они внезапно умерли, и он вновь оказался бездетным. Так что ему, как я надеялся, понадобится расположение южного дядюшки. Не имело никакого смысла для Шотландии оставаться независимым народом. Все указывало на выгоды нашего объединения.

Маргарита… Сестра еще жива, продолжает интриговать и развлекаться. Только, как нередко случается с увядшими красотками, она теперь тоскливо бредет одна по обочине жизни. Жаль. Как раз недавно она посетовала Ральфу Садлеру, моему послу: «Как жестоко, что вы не привезли мне письма от короля, вашего господина, ведь он вполне мог потратить для этого немного времени, чернил и бумаги. Мне выказывали бы здесь больше почтения, если бы знали, что брат Генрих уважает меня».

Что ж, ее желание исполнится. Я послал приглашения ей, ее сыну Якову V и шотландским лордам, предлагая приехать ранней осенью в Йорк на встречу со мной. Мы наконец свидимся со старшей сестрой после двадцатипятилетней разлуки, я познакомлюсь с моим племянником. Путешествие не займет у них много времени. Ради этого приема я решил обновить аббатство Святой Марии. Наша встреча важна и заслуживает любых затрат. По моему распоряжению в обитель отправились плотники и каменщики, за добрых пять месяцев они вполне справятся со всеми восстановительными работами.

Кого-то надо оставить в Лондоне! Кому можно доверять? Кому претят непокорность северян и их собачья преданность древним церковным традициям? Думаю, лучше всего со столичными делами управится Кранмер, а помогут ему канцлер Томас Одли и Эдвард Сеймур. Остальной двор гудел, как растревоженный улей. Летнее путешествие представлялось придворным настоящим приключением. Я не вспоминал о северных границах с тех самых пор, как меня околдовала ведьма. Со времени встречи на Поле золотой парчи прошло два десятка лет. Молодое поколение слышало о грандиозных торжествах в Валь-д'Оре; они обросли легендами, хотя постепенно начали забываться. Теперь молодые англичане сами станут героями сказаний о блистательном путешествии, и им не придется больше завидовать старикам.

Когда Роберт Эск преклонил колени передо мной во время «Благодатного паломничества», то я пообещал ему, среди прочего, что приеду на Север и Джейн коронуют в монастырской церкви Йорка. К сожалению, через несколько месяцев королева умерла. Но это обещание висело на мне, как неоплаченный долг. Может, короновать в Йорке Екатерину?

Нужно ли это? Почему бы и нет? Аббатство Святой Марии будет великолепно отделано ради нашей встречи с Яковом V. Почему бы не провести там церемонию коронации? Шотландцы, разумеется, не откажутся посетить это торжество, которое будет способствовать мирному воссоединению и станет бесподобным свидетельством моей преданности Екатерине.

В сущности, что мне мешает? Наш союз идеален, и коронация увенчает его. Это будет выглядеть столь же уместно, как дитя у материнской груди. Чем же тогда объясняются мои колебания? В конце концов я оправдал собственные сомнения дурными воспоминаниями о неудачном совмещении важных событий… Визит 1532 года во Францию вместе с Анной, увешанной драгоценностями Екатерины, ничем хорошим не обернулся… Нет, всему свое время.

Да и при дворе никто не намекал на очередную коронацию. Вероятно, подобно свадебным торжествам, эти церемонии теряют при повторении важность и очарование. Я убедил себя в этом. Но какова была истинная причина?

* * *

Май и июнь прошли в подготовке к королевскому северному путешествию, как теперь его стали называть. Судя по самочувствию, мое здоровье полностью восстановилось, словно тех ужасных мартовских дней и вовсе не бывало. Нога не беспокоила меня. Я был чрезвычайно занят и к тому же понимал, что летом мне предстоит много ездить верхом и охотиться, поэтому временно отказался от напряженных атлетических тренировок.

Уилл:

Перед отъездом Гарри не забыл еще об одном важном деле — о «весенней чистке Тауэра». Королю не хотелось оставлять без своего надзора опасных заключенных. И посему Маргарет Поль, старая графиня Солсбери, последовала за своим сыном Генри, лордом Монтегю, на эшафот. Она отказалась взойти на него, заявив, что «так поступают только с предателями, а она не предательница», и заставила бедного палача — словно фермера, который гоняется по скотному двору за курицей, — бегать за ней вокруг эшафота, размахивая топором.

Генрих VIII:

С женой я виделся меньше, чем мне хотелось бы. Общая суматоха препятствовала нашим встречам, да и сама Екатерина была очень сдержанна и казалась расстроенной. Я заподозрил неладное, хотя она уверяла, что все в порядке. Должно быть, она тревожилась из-за королевского путешествия, во время которого ей постоянно придется быть на виду. Понимая ее чувства, я похвалил себя за то, что решил отложить коронацию. Екатерину и без того ждет немало испытаний.

В хлопотах я и не заметил, как наступило лето. Меня волновала только своевременная подготовка к отъезду. За окнами распускались и увядали цветы. Но мне было не до красот природы.

Как-то раз Калпепер сообщил, что в приемном зале сидит посетитель, желающий говорить со мной.

— Одет он бедновато, — бросил он, — и притащил с собой пеньковый мешок.

«Нищий проситель», — мысленно проворчал я. Но мешок… не скрывается ли там предательский нож? Убийцы сновали повсюду, они могли появиться в любой момент.

— Пригласи его сюда. Но сам держись поблизости.

Вскоре Калпепер вернулся и привел старого садовника. Он и правда явился в грубом рабочем наряде. Должно быть, пришел прямо из оранжереи.

— Я вырастил ее, ваша милость! — Его голос дрожал от восхищения. — Я не ожидал, что она расцветет так скоро!

Из мешка он извлек горшок с розой чистого красного цвета, на гладком, лишенном шипов стебле.

— Цветок, правда, еще маловат. Но выглядит здоровым и крепким.

— Потрясающе! — пробормотал я.

Бутон едва приоткрыл нежные лепестки над безупречно гладким стеблем. Он напомнил мне мою юную Екатерину. Я подарю ей цветок сегодня после вечерни.

Старик получил щедрую награду за свои труды.

Больше всего я любил это время — когда, закончив все дневные дела, мы с Екатериной вместе музицировали. В тот вечер она играла на верджинеле, а я аккомпанировал ей на лютне. Сидя рядом с женой, я любовался изящным изгибом ее шеи и высокой замысловатой прической. Моя душа пребывала в покое. И лишь когда Екатерина вопросительно взглянула на меня, я нарушил очарование и сказал:

— У меня есть для вас маленький чудный сюрприз.

Ее глаза засверкали. Она обожала получать подарки. Должно быть, я надарил ей уже целый сундук драгоценностей. И разумеется, к ней перешли все мои подношения Джейн Сеймур. А также владения Кромвеля.

— Смотрите.

Я вручил ей розу, необыкновенную, выращенную по моему заказу.

— Так где же он?

Она взяла горшок и, даже не взглянув на цветок, лучезарно улыбнулась.

— Подарок у вас в руках.

Только тогда она присмотрелась к розе и восторженно похвалила ее. А когда я объяснил ее символическое значение, Екатерина расплакалась.

XLII

Отъезд мы назначили на первое июля. Но Господь распорядился по-другому, и хляби небесные разверзлись над Англией. В общей сложности три недели нам пришлось дожидаться, пока кончатся обильные дожди и как следует просохнут дороги. Шотландцы посвятили это время обсуждению ответа на мое приглашение, а англичане — отделке Большого зала в йоркском аббатстве Святой Марии.

Мне не хочется пересказывать скучные подробности того долгого путешествия. Моя свита насчитывала целую тысячу слуг, офицеров и прочих придворных, и поэтому одно только размещение на ночлег требовало неимоверных усилий и хлопот. Даже богатейшие дворяне не могли поселить под своей крышей такую огромную толпу, хорошо, что для восполнения нехватки жилых помещений мы захватили с собой пару сотен шатров. Да, протокольные церемонии, обустройство жилья и обязательные пиршества и увеселения (во время которых все давили мух со скуки) оставили унылое впечатление. Чего нельзя сказать о природе и об обитателях этих краев!

Ах, почему я раньше не видел этих мест? Тамошние пейзажи пленили меня, но еще более порадовали встречи с простыми людьми. В каждой деревне свято чтили древние традиции. Любопытно, что по мере продвижения на север нам встречалось все больше высоких и белокожих людей. В Норфолке практически у всех жителей были синие, как ясное октябрьское небо, глаза.

— Датская кровь, — заметил доктор Баттс, увлеченно изучавший историю. — Тут они обосновались издавна, и древние викинги частенько совершали сюда набеги. От датчан уроженцам Норфолка достались голубые глаза, а от скандинавских мореходов — рыжая шевелюра. — Он показал мне паренька с огненными кудрями, забравшегося на стойку объявлений на рыночном перекрестке, чтобы лучше видеть наше продвижение. — Вот прелестный ребенок, в облике которого отразилось суровое прошлое Англии.

Даже говорили северяне несколько иначе. Порой я не мог понять отдельных слов в коротких приветственных речах.

Постепенно поселения стали попадаться реже, и мы по нескольку дней путешествовали по первозданным лесам. Смеркалось поздно, все дольше тянулся белый день.

— Чем дальше на север, тем длиннее дни, — сказал Уайетт, восхищенный странностями географии. — На крайнем севере Шотландии, то бишь на Оркнейских и Шетландских островах, в июне вообще не бывает ночи. В лучшем случае можно дождаться розоватых сумерек.

Природа становилась все более суровой. Дичь в тех краях водилась в таком изобилии, что после первой вылазки нам больше не пришлось утомлять себя охотой. Добычи хватило с избытком. Кроме того, казалось неразумным углубляться в дремучие и обширные дебри северных лесов. Перед нами раскинулись владения легендарного Робин Гуда, и вполне можно было понять шерифа Ноттингема, не желавшего преследовать разбойника и его веселых братьев по темным тропам Шервуда. Я тоже предпочел не мешать славному защитнику бедноты.

За Линкольнширом, который я как-то назвал одним из самых диких графств Англии, начинались земли изменников. Нам потребовалось сорок дней, чтобы добраться туда из Лондона, вот в какую даль забрались мы в нашем медленном и церемонном путешествии. Неудивительно, что линкольнширцы, недосягаемые для власти короля, считали свое графство самостоятельным феодальным государством.

Жители Линкольна бурно приветствовали нас у городских ворот, и лорд-мэр в знак покорности торжественно вручил мне церемониальные атрибуты власти — меч и жезл. Ну вот… Я увидел наконец рассадник мятежа, хотя по случаю нашего прибытия бунтовщики принарядились и сияли церемонным благодушием. А я не мог избавиться от ощущения, что здесь, в северных графствах, города, в сущности, являлись островками цивилизации, плавающими в океане варварства и враждебности. Мы попали в страну волков. Я слышал их вой даже на главной площади Линкольна.

Моя Роза без шипов, цветущая, яркая, кроткая, вызывала растерянные и завистливые взгляды. В ней, казалось, пробудилась первозданная женственность. В этом диком краю Екатерина превратилась в обольстительную язычницу, ее щеки разрумянились, волосы потемнели, глаза блистали. От нее веяло соблазном.

На пути к Йорку нас поджидали лишь грязные разбитые дороги. На всем протяжении между Линкольном и Йорком раскинулись владения бывших монастырей — Торксей, Уиллогтон, Селби. Некоторые из них лишились не только свинцовых крыш, были разрушены даже каменные стены, и эти руины, заросшие кустами и травами, казались беззащитными невестами, утратившими девственность по чьей-то злой воле. Их жалкий вид вызывал у северян горячий праведный гнев. И проявился он с поразительной силой, когда раздался призыв сражаться за красоту и порядок старой религии.

Что за слащавость и неискренность! Монастыри никогда не были такими безмятежными и благонравными, какими выглядели эти развалины. Некогда под их крышами процветали все грехи и пороки.

Между прочим, за время нашего путешествия я так и не встретил ни одного из тех «обиженных монахов», о которых без конца судачили в народе. Они, дескать, доставляли кучу неприятностей местным жителям — разбрелись по королевству и, как саранча, поедающая все на своем пути, разоряли хозяйства поселян.

* * *

Вот наконец и Йорк. Нашим взорам предстал огромный город. Неудивительно, что он господствует на Севере, так же как Лондон на Юге. Эта твердыня выглядела независимым королевством, и я понял теперь, почему для Уолси ссылка в Йорк была равносильна изгнанию в чужую страну.

Для бывшего йоркского аббатства нашлось отличное применение: там разместится наш двор. Мы будем жить за стенами этого скромного монастыря в заново отделанных и обставленных с королевской пышностью покоях. Для вольготного размещения многочисленной свиты среди живописных руин раскинулись две сотни золотистых шатров.

Лорд — председатель Совета северных графств заранее огласил подданным мои намерения. Я собирался ознакомиться с жалобами населения на власть короны, и он заверил меня, что на объявление откликнулось много людей, которые желали высказаться. Что до приема верноподданных и церемонной покаянной службы для изменников, то их устроили согласно нашим планам. Он продолжал без устали болтать о всяких пустяках и в итоге вынудил меня задать прямой вопрос.

— Какие вести от короля Шотландии? Когда он прибудет? Полагаю, Большой зал уже готов для приема.

— Да, ваше величество. Рабочие закончили реставрацию и отделку. Аббатство выглядит великолепно!

Отлично. Гости увидят, что я могу не только разрушать, но и строить.

— Нашему племяннику будет оказан достойный прием. Когда же он приедет?

— Он… От него нет никаких известий.

— До сих пор? Но мы же сами прибыли с опозданием. Назначенные мной даты уже прошли. И вы не получили никаких писем? Никаких сообщений?

— Ничего, ваше величество.

Яков должен приехать. Только это могло оправдать его молчание.

— Что ж, прекрасно, — с запинкой произнес я. — Я подожду его. Тем временем мы проведем показательные церемонии.

Не могу сказать, что с нетерпением ждал унижения предателей, но искусство управления государством требовало примерного их наказания.

На следующий день в Большой зал епископского дворца пришли подданные, хранившие преданность королю во времена смут и мятежей. Для них был устроен щедрый прием. А те, кто проявил неустойчивость или сочувствовал «паломникам», собрались в другом, весьма неказистом помещении, где им приказали опуститься на колени, а затем пасть ниц, распростершись на полу. Далее они хором повторяли покаянную исповедь: «Мы, презренные грешники, не постигшие милости, откровения и истинного величия слова Божия, оскорбили короля отвратительным и умышленным деянием и причинили ему жесточайшие и сильнейшие по мерзости обиды своим возмутительным непослушанием и предательским мятежом».

Я оставил их лежать там, дабы они осознали, каким гнусным тварям уподобились. Сколько тревожных часов я провел, размышляя о безымянной и бесформенной угрозе, нависшей над дальними и неведомыми пределами моего королевства! Бунтовщики, эти зловредные паразиты, стали для нас на Юге порождением ночных кошмаров.

Стоявшая рядом со мной Екатерина явно испытывала неловкость. Она не понимала, какова цель этого повального покаяния. И, будучи мягкой по натуре, смущенно вздрагивала и переживала, сочувствуя распростертым на полу изменникам.

Я успокаивающе коснулся ее руки, но она резко отдернула ее.

Позднее, когда мы сидели за ужином, я объяснил ей суровую необходимость той церемонии. Она, казалось, внимательно слушала, но я почувствовал ее ожесточение.

* * *

Зарядили осенние дожди. Бледно-серые небеса простирались над Йоркширом и Шотландией. Дожидаясь моего племянника и его свиту, я решил заняться, как и обещал, выслушиванием тех, «кто пребывал в печали из-за недостатков правосудия». Жалоб против государственных чиновников поступило довольно много, и все они касались денег. Меня поразило то, что никто не поднимал вопросы религии.

Один подданный заявил, что является представителем большого количества людей, которых возмущают набеги шотландцев на наши земли.

— Они налетают на наши поселения, грабят их и уводят наш скот. Нам приходится искать убежища в пограничных башнях. Мы спасаем свои шкуры, но при этом лишаемся имущества.

— Что за пограничные башни? — спросил я.

— Вы наверняка видели их, когда ехали сюда, — пояснил лорд-председатель. — Это небольшие квадратные постройки, вход в которые сделан высоко над землей. Когда-то местные жители построили их для защиты от скандинавов. А нынче все чаще в башнях прячутся от шотландцев.

Он удрученно покачал головой.

— Расскажите мне о них. Они действительно похожи на спустившихся с гор дикарей?

Не таков ли отец Макдоналда, нашего гостя, что едва начал приобщаться к цивилизации?

— Нет, — протянул фермер. — Это настоящий сброд. Шайки бандитов и убийц. В них нет ничего романтичного, за исключением их музыки и баллад, правда, в них они прославляют свою кровную вражду.

— Шотландские баллады! — воскликнул председатель. — От них поистине бросает в дрожь. Их поэзия великолепна и благородна по стилю:

* * *

А наш отряд укрыла мгла,

И проворчал английский лорд:

«Шотландцам ведьма помогла,

А коль не ведьма, значит, черт»[35].

* * *

По-моему, прекрасные стихи! — с восхищенным видом добавил он.

— Они изъясняются возвышенным языком, оставаясь столь кровожадными? — удивился я. — И далекие ли переходы они совершают ради грабежей?

— Они захватили Римскую стену. Армстронги устроили себе тайное убежище в тамошней римской крепости Хаусстедз. И оттуда совершают набеги на юг, до Алнвика и Пенрита.

— Да, миль двадцать могут пройти, а то и больше, — кивнул фермер. — Да разве ж одни только Армстронги? Есть еще Максвеллы, Грэхемы и Скотты… потомки древних родов, всех и не упомнишь!

— Ох уж эти Скотты, они умны, но чертовски жестоки. Они любят благозвучные баллады, веселятся, когда видят свои руки по плечи в чужой крови, а кроме этого их радует только одно: звон монет в кошелях. Поэтому горцы придумали, как объединить все три удовольствия. Они собирают с нас так называемую черную дань.

— Дань? — не понял я.

— Так разбойники называют свои грабительские «доходы». Их уместно назвать «черными». Горцы запрашивают с человека плату за мирное житье в его собственном имении. Какой бы выбор бедняга ни сделал, они внакладе не останутся. Либо они берут денежки, либо устраивают бойню и грабеж. А потом сочиняют чудные баллады.

Пора положить этому конец. Пусть Норфолк поразвлечется, гоняя кровожадных шотландских псов.

— Я успокою ваших жестокосердных обидчиков, — пообещал я.

Надо будет обсудить пограничный разбой с племянником, королем Шотландии. Если ему не удастся усмирить своих подданных, то мы сумеем ему помочь.

Однако от Якова V по-прежнему не было известий. На шестой день ожидания стало очевидно, что он отверг мое официальное приглашение без объяснений.

Тогда мы сами начали строить домыслы: Яков боится, что в его отсутствие граф Арран захватит трон. (Шотландцы разделились на две фанатичные партии и фракции.) Он думает, что мы заманиваем его, замышляя взять в плен. (Неужели он не доверяет мне — родному брату его матери?) Он боится навлечь на себя гнев французских союзников, вступив в переговоры с англичанами. (Абсурд. Противники могут обсуждать важные дела, и это нисколько не компрометирует их, так обычно и поступают цивилизованные люди.)

Какими бы ни были причины его отсутствия, он не удосужился из простой вежливости сообщить о них. Я чувствовал себя обманутым при всем честном народе. Немыслимо! Король Англии ждет шотландцев в Йорке, словно невеста, брошенная женихом в церкви!

* * *

В тот вечер я не испытывал желания пировать и веселиться и после короткой трапезы направился прямиком в свою опочивальню. (Для меня приготовили на редкость удобные покои, щели в оконных рамах были заткнуты превосходной белой шерстью.) Меня охватили усталость и уныние. Ожидание шотландских гостей слишком затянулось, надо закончить дела, которые еще остались нерешенными, и поскорее убраться в Лондон с этого безрадостного и заброшенного Севера.

Мне не спалось, хотя, рано отправившись в кровать, я выпил сладкий, навевающий сон поссет. Поворочавшись с боку на бок без всякого толку, я решил, несмотря на поздний час, навестить Екатерину.

Я миновал несколько залов, прошел по коридору, а потом по покоям королевы. По пути мне никто не встретился, кроме стоявших на страже гвардейцев. В каждом помещении горело по одному факелу, остальные были потушены. Королевская резиденция мирно почивала.

Когда я приблизился к двери в спальню Екатерины, навстречу мне со скамьи метнулась темная фигура.

«Привидение…» — мелькнуло в голове. Я решил, что заразился дикими нравами этого сурового края. Мне вдруг померещилось лицо, которое я надеялся никогда больше не увидеть. Джейн Болейн. Жена Джорджа Болейна. Предавшая своего собственного мужа и подписавшая против него обвинение во время страшного суда, который последовал за опалой Анны.

— Уж не Джейн ли… — прошептал я.

— Ваше величество, — пролепетала особа, низко кланяясь.

Увы, глаза меня не обманули.

Женщина выпрямилась. Новомодный капюшон обрамлял ее лицо, но черты его остались прежними. Уродливая физиономия с носом-луковицей и блестящими зловещими темными глазками, посаженными слишком близко к переносице.

«Кажется, ей поручили охранять двери. Странно, для этой цели у нас есть гвардейцы», — подумалось мне в тот момент.

Я постучал, а леди Джейн выставила руку, словно хотела помешать мне. На стук никто не отозвался; должно быть, все давно спят мертвым сном. Возможно, моя Екатерина тоже. Я достал ключи (обычно мы носили их при себе, опасаясь убийц, которые могли сделать слепки и пробраться в наши комнаты), но Джейн опять попыталась остановить меня.

— Королева уже спит, — сказала она. — Она попросила меня посторожить здесь, чтобы никто не потревожил ее покой.

— Я не стану будить ее, — заверил я стражницу. — Просто прилягу на тюфяке за ее кроватью. Рядом с женой я скорее засну.

— Да, конечно, — смущенно кивнула она.

Я ловко открыл замок, однако войти мне не удалось: мешал задвинутый изнутри засов, а через дверную щель был виден огромный сундук, придвинутый вплотную к дверям. Если я захочу открыть их, шума и грохота не избежать.

Меня охватило горькое разочарование. Мне очень сильно хотелось увидеть жену, рассказать, как я горжусь ею, как трепетно билось мое сердце, когда я представлял ее подданным. Эти упрямые северяне с неизменным постоянством любили Екатерину Арагонскую и до конца оставались ее приверженцами. Но вот к ним явилась новая королева, тоже Екатерина, чья благородная внешность и приятные манеры очаровали их. Ее никто не мог упрекнуть в порочной склонности к протестантизму, в которой можно было заподозрить Анну Болейн, Джейн Сеймур или Анну Клевскую. Она примирила меня с моими заблудшими подданными, так же как с самим собой.

— Она очень боится убийц, — пояснила мне шепотом Джейн, леди Рочфорд. — Ее привели в ужас бесконечные истории о кровожадных шотландцах.

Бедняжка, кроткое дитя. Я понимающе кивнул. Они напугали бы кого угодно. Так что меры предосторожности казались вполне уместными.

— Тогда я не стану беспокоить ее, — смирился я. — Пусть наша милая королева спокойно отдыхает.

* * *

Следующим утром она появилась на пороге моей опочивальни и, смущенно запинаясь, попросила прощения за импровизированную оборону. Осыпав меня поцелуями, она поклялась, что и сама провела в тревоге бессонную ночь. Мое присутствие как раз успокоило бы ее, развеяло бы все глупые страхи. Она глубоко огорчилась, что я узнал о ее робости перед шотландцами. Я уверил Екатерину в своем сочувствии и неизменной любви, более того, даже похвалил за осторожность и предусмотрительность.

* * *

Дела были завершены. И я решил, что больше нет смысла ждать короля Шотландии. Мы и так провели в Йорке девять дней. Позже на досуге я найду способ отомстить ему за такое оскорбление.

Путешествие на юг, по наезженному пути, прошло тихо и спокойно. Воспользовавшись случаем, я заехал в Халл, расположенный у эстуария Хамбера, чтобы проверить, как продвинулось строительство фортификаций. В свое время я долго изучал план тамошнего нового замка, который объединит два береговых укрепления, а потом добывал деньги для нового строительства. И теперь моим глазам предстал завершенный форт. С приятным воодушевлением, вспоминая чертежи на бумаге, я созерцал их воплощение в камне и металле. Подготовка к войне приносит большое удовлетворение; она будоражит и радует мужские сердца.

* * *

Почти месяц спустя мы прибыли в Виндзор, где нас встретили ужасным известием. Заболел Эдуард, вопреки всем моим предосторожностям и заботам о его здоровье. Он пережил четырехдневную малярию, и врач, как сообщили перепуганные слуги, находил его таким «болезненно толстым», что все опасались смертельного исхода.

Я отправил по домам основную часть придворных и советников. Королевское путешествие фактически завершилось в Виндзоре, где и предполагалось сделать последнюю стоянку. Финальный пир с заключительными речами решили не устраивать. Мы все и так устали от постоянного общения.

Стоя возле красивой резной кроватки Эдуарда, я мысленно спрашивал: «Почему? Почему? Почему?» Да, мальчик невероятно раздобрел; он выглядел как китайский болванчик, и все его миндально-белое тело покрывала россыпь красных прыщей. Наверное, с ним никто не занимается. Разрешают ли ему бегать и играть в саду? Неужели «для защиты здоровья» тупые врачи лишили ребенка обычных подвижных игр? Он напоминал раскормленного гуся, которого крестьяне держат на привязи, желая получить жирную печень.

— Открыть окна, — рявкнул я, закашлявшись от зловонной духоты детской спальни.

Распахнули первую раму, и ворвавшийся свежий ветер тут же развеял затхлые запахи. Воздух стал заметно чище.

— Лечите его как положено, — приказал я. — Внимательно наблюдайте за ходом болезни. Но как только кризис минует, вы обязаны вспомнить, что перед вами принц, а не немощная старая вдова. Вы верно сказали: он слишком разжирел, у него нездоровая полнота. Однако это ваша вина, а не его!

От страха за жизнь сына я совсем разбушевался.

Господь не покинул Эдуарда, и уже через день сын пошел на поправку. Жар снизился, цвет лица заметно улучшился. Мальчик начал вертеться и капризничать, не желая больше лежать в постели, — верный признак восстановления здоровья. Удалив из его свиты нерадивых особ, которые едва не сгубили ребенка, я оставил его в Виндзоре, а сам отправился в Хэмптон-корт. Там закончится мое летнее путешествие.

XLIII

Эдуард уцелел. Поездка на Север прошла успешно — тамошние подданные поклялись мне в верности. Их страстное желание лицезреть свою королеву было удовлетворено. Сам Господь помогал мне! Мне представлялось, что Он простер длань над моей головой и изрек: «Генрих, ты благочестивый и верный слуга и заслуживаешь похвалы».

Настал День всех святых. Я направился к моему исповеднику, епископу Линкольна, дабы во время службы он открыто вознес благодарность Господу от моего имени за ту благодатную жизнь, какая мне дарована. Я верил, что буду счастлив с королевой Екатериной после многочисленных треволнений с бывшими женами. Нежный голос епископа, произносившего эти слова, привел меня в состояние полного довольства и умиротворения. Неужели теперь мне доступно такое блаженство?

Я принял благословенные Святые Дары, вспомнив, как «Слово стало плотию»[36], — и вновь, опустившись на колени, потерял ощущение времени. Очнувшись, я обнаружил, что месса закончилась, почти все уже разошлись. Лишь Кранмер почтительно дожидался, когда я спущусь с небес на землю. Во время церковной службы, согласно протоколу, королю нельзя оставаться без свиты.

Преклонив напоследок колени перед алтарем, я медленно пошел по центральному нефу, еще пребывая в тумане религиозного отрешения.

— Ваша милость… дорогой милорд… простите меня, — запинаясь, промямлил Кранмер, сунув мне в руку какую-то бумагу.

Вид у него был совершенно несчастный.

— Что? Какое странное приветствие! Мне не хватало вас, Томас, мы давно не виделись.

— И мне вас не хватало, ваше величество. Воистину.

— Я тщательным образом изучу все записи, сделанные вами в мое отсутствие, обещаю, что займусь ими сегодня же вечером. Вы потрудились на славу.

— Это письмо… умоляю вас, прочтите его…

Его снедала тревога. По выражению глаз Кранмера я догадался, что его мучает сострадание к кому-то, кому нельзя помочь…

— Ступайте, Томас, — сказал я, но он не двигался, виновато глядя на меня, поэтому пришлось его успокоить: — Да, конечно, я немедленно ознакомлюсь с этим посланием.

Он сжался, словно от боли, и, пошатываясь, направился к выходу. Бедняга.

Покинув часовню, я устроился на деревянной скамье в большой галерее и развернул свиток, исключительно чтобы порадовать страдальца.

Какая-то шутка. Некто Джон Ласселс, со слов его сестры Мэри Ласселс-Холл, сообщал о развратном прошлом Кэтрин Говард. Дескать, она с ранней юности заигрывала с мужчинами в доме герцогини, в тринадцать лет отдалась учителю музыки, а потом, до отъезда ко двору, открыто жила во грехе с кузеном.

Кто такая эта Мэри Холл? Я внимательно перечитал письмо. До замужества эта дама служила в Ламбете, в доме герцогини Норфолк. Когда брат, пылкий протестант, спросил, почему она не подыщет себе местечко при дворе, как другие домочадцы герцогини, она ответила с презрением: «Я не желаю служить этой женщине! Она развратна по своей природе и поступает соответственно». И дополнила ответ именами любовников Кэтрин: учитель музыки Мэнокс и господин Дерем.

Чепуха. Какая чушь. Значит, протестанты опять зашевелились. С казнью Кромвеля еретическая змея лишилась головы, но извивающееся тело бьется в бессмысленных конвульсиях. Меня накрыла волна негодования.

«Целое лето потратил я, ублажая северян-католиков, — подумал я. — Неужели теперь всю зиму придется усмирять протестантов?»

Меня удивило, что Кранмер поймался на такую подлую наживку. Но я напомнил себе, что сам бросил протестантов в Лондоне без присмотра. Кранмер, Одли, Эдвард Сеймур могли не уследить за ними, и еретики втерлись к ним в доверие.

Ладно, я разберусь с коварным наветом и заставлю замолчать лживую Мэри Холл. Она пожалеет о том, что с уст ее слетела гнусная клевета. Я устало приказал лорду — хранителю малой печати Уильяму Фицуильяму, лорд-адмиралу Энтони Брауну и министру Томасу Райотесли вызвать для дознания Мэри и Джона Ласселс и допросить Мэнокса и Дерема. Козни следовало пресечь.

А сам я тем временем искренне, с вызывающей страстью наслаждался близостью Екатерины.

* * *

Через три дня мои уполномоченные явились ко мне в кабинет и доложили, что допросили склонных к ереси брата и сестру, учителя музыки и Дерема, но результаты допросов не развеяли подозрений. Совсем наоборот.

— Невероятно! — пробормотал я. — Они продолжают упорствовать во лжи. О боже, почему же эти протестанты отказываются от своего вероломства только под страхом костра? Проклятые фанатики! Ну что ж, отлично… Пытайте их! Выбейте из них правду!

Пытки считались незаконными, за исключением случаев государственной измены, подозрения в ней и подстрекательства к мятежу.

В тот вечер к ужину Екатерина придумала для меня новое развлечение. Но мне не хотелось забавляться. Я не мог ее видеть. Поддавшись странному порыву, я послал жене резкое уведомление о том, что ей следует оставаться в своих покоях, дабы всегда быть готовой доставить удовольствие королю, и добавил, что время балов закончилось.

Счастье мое разбилось вдребезги, и лишь полное отречение этих подлецов от своей лжи сможет вернуть его.

Я спал в ту ночь урывками. На тюфяке за кроватью ворочался Калпепер. Бывало, мы с ним коротали бессонные ночи за шахматами. Но мной владел смертельный страх, и я не желал ни с кем разговаривать. Поэтому до рассвета мы оба мучились, остро ощущая присутствие друг друга. В некотором смысле каждый оберегал свою независимость.

Я нуждался в помощи и утешении Бога и испытал облегчение только утром, когда настала пора идти к мессе. Быстро завершив туалет, я прошел по галерее к дворцовой часовне. Народу там было мало, по воскресеньям большинство предпочитало выспаться и посетить дневную службу.

Преклонив колени, я излил перед Господом свое смятение. Мысли сумбурно метались в голове, слова путались. На алтаре мирно мерцали свечи, своим чередом шла воскресная служба, и лишь я мучился в безответной тоске, не в силах найти успокоения.

— …и приношу Тебе нашу исполненную радости благодарность за то, что Ты снисходишь до нас, питая духовной пищей всех тех, кто должным образом приобщился к святому таинству…

Из-за церковных дверей донеслись странные звуки. Что там за суматоха? Затем раздался вопль, пронзительный и душераздирающий, как голос банши.

— Нет! Нет!

— …но только ради милосердия Твоего, сподобил насытиться Телом и Кровью Сына Твоего, Спасителя нашего Иисуса Христа. И…

— Генрих! Генрих! Генрих! — трижды выкрикнул ужасный голос мое имя, с каждым разом все слабее и тише.

Я задрожал, несмотря на то что уже принял причастие и стоял в трех шагах от алтаря.

Раздался последний зов, еле слышный.

— …ибо грешному и недостойному слуге Своему Ты ниспослал причащение истинного Тела…

Уж не пригрезилось ли мне?.. Может, только я слышал те леденящие кровь возгласы? Священник бормотал заключительные слова молитвы, и шепот верующих вторил ему.

Когда я покинул церковь, коридор был пуст.

* * *

В тот вечер Тайный совет собрался в резиденции епископа Гардинера в Саутуорке. Я оповестил их о собрании днем, получив от Фицуильяма очередные свидетельства и обвинения. Мне хотелось побыть одному, и под предлогом охоты я решил прогуляться по окрестностям Хэмптона и там отдал распоряжение призвать всех советников в Лондон на чрезвычайное совещание. Это дело надлежало хранить в строгом секрете, поэтому, не возвращаясь во дворец, я отправился к королевскому баркасу на берег Темзы. По Хэмптон-корту уже поползли слухи, и все понимали, что назревают неприятности. По моему приказу Екатерина оставалась в своих покоях.

В великолепно обставленном зале особняка Гардинера передо мной сидели за столом приглашенные члены Совета: лорд-канцлер Одли; довольный и важный Томас Говард, которого срочно вызвали в столицу; секретарь совета Уильям Питри; Брэндон, Кранмер…

Я мысленно перечислил их. Да, все здесь. Я прочистил горло.

— Господа, — начал я, — вас просили явиться сюда в столь неурочное время… — Чуть помедлив, я решительно продолжил: — Дабы обсудить определенные события, злоумышленные обвинения, выдвинутые против королевы.

Я взмахнул документами, подлинными свидетельствами осведомителей.

— Пока мы путешествовали, лорд-архиепископ и члены Совета, в наше отсутствие занимавшиеся государственными делами, — произнес я, кивнув в сторону Кранмера, Одли и Сеймура, — получили сообщение о предполагаемых злодеяниях нашей… супруги. Понимая серьезность данного положения, архиепископ счел уместным ознакомить нас с этими писаниями. Мы провели начальное расследование. И в силу скандального характера подобных обвинений нам с вами придется рассмотреть их, прежде чем передать в суд. Свидетели… обвиняемые будут говорить открыто… и во всеуслышание.

Необычное решение… Мне едва верилось, что я мог сказать такое. С тех пор как началось страшное разбирательство, я жил словно во сне, мне постоянно мерещились жуткие видения.

— Нам предстоит выяснить все подробности, — заявил я. — Первым мы выслушаем Джона Ласселса.

В зал привели пожилого мужчину крайне благообразного вида.

— Назовите ваше имя и звание.

— Я Джон Ласселс, проживающий в Лондоне.

— Род ваших занятий?

— Я понимаю вашу заинтересованность, — возмущенно выпалил он, — поэтому давайте говорить начистоту, не пытаясь ничего скрыть. Да, моя сестра Мэри служила горничной в доме герцогини Норфолк, и я спросил ее, почему она не подыщет себе службу при дворе. Все, кто знал раньше королеву, ходатайствовали о месте в ее свите. Так сделала и Джоан Балмер, которая постоянно писала сестре из Йорка, и Кэтрин Тилни, тоже ставшая королевской камеристкой. Отчего бы и Мэри не быть фрейлиной?

— Продолжайте, — сказал я, постукивая пальцами по столу.

— Сестра ответила: «Я не хочу служить такой королеве. Более того, мне жаль ее». Я спросил почему, и она ответила: «Она вышла замуж, потому что по натуре ветрена, да и поступки ее не лучше».

Я окинул взглядом советников. На их лицах застыло потрясенное выражение.

— Так что же подразумевали ее слова? Вы поинтересовались, что она имела в виду? — отрывисто спросил я.

— Да. И она рассказала, что… — он помялся, его голос вдруг затих, словно кончился завод у механической куклы, — учитель музыки, некто Мэнокс, хвастался, что давно развлекается с ней и даже знает, какая отметина есть у нее на интимном месте…

У Екатерины был маленький, похожий на лесенку шрам на верхней части бедра, след зашитой рваной ранки, полученной ею в детстве. В наших играх я любил целовать этот шрам, мои губы будто бы переходили со ступеньки на ступеньку и в конце концов припадали к входу в ее сокровенное лоно.

— …а потом герцогиня его выгнала, обнаружив, что они ласкают друг друга, запершись в гостиной, где стояли верджинелы.

Музыка… учитель музыки… Марк Смитон… Боль, казалось забытая навсегда, вновь начала раздирать мне душу.

После Ласселса вызвали Мэри Холл. Она оказалась именно такой, какой я представлял ее: высокая, строгая и невзрачная. Ничуть не колеблясь, она выложила все, что знала.

— Учителя музыки сменил другой кавалер — Фрэнсис Дерем, дальний родственник, подопечный герцога Норфолка. Он был куда как охоч до пирушек в мансарде, где спали девицы, и быстро стал их постоянным гостем.

Летний секретарь Екатерины! Кузен-пират! О Господи Иисусе, О Господи!..

— Прошу вас пояснить ваши слова, — с мучительным видом выдавил Норфолк.

Его охватил страх.

— Девицы проводили ночи в дортуаре, общей спальне. Герцогиня велела им запирать двери в восемь часов вечера. Но ее комнаты были в другом крыле, и, кроме того, она стала туговата на ухо. Как только герцогиня удалялась отдыхать, начиналась развеселая вечеринка! Каждый одолеваемый похотью жеребец графства галопом влетал в «девичью светелку». Они влезали туда через окно, приносили клубнику и вино и наслаждались с избранными дамами. О благопристойности никто не заботился — они лишь опускали пологи кроватей.

— Какая мерзость, — пробурчал Норфолк.

— Ваш родственник сэр Уильям Говард раздобыл ключ от мансарды, — сухо произнесла Мэри. — И вот Мэнокс, обидевшись, что его не пускают на языческие оргии, настрочил графине ябедническое послание. Лорд Уильям перепугался, как бы его не застукала жена. Уж он-то вовсю развлекался с одной пятнадцатилетней потаскушкой! Отругав Мэнокса и Дерема, он заявил: «Вы безголовые негодяи! Неужели вы не могли вести себя потише и просто договориться между собой?» Он сожалел, что лишился столь приятных забав.

— Достаточно! — сказал я, повелительно взмахнув рукой.

Меня не волновало, чем занимался лорд Уильям Говард. Его похождения не разобьют мне сердце.

— Вы говорили, что кто-то из домочадцев герцогини получил назначение в свите королевы?

— Да. Джоан Балмер в прежние времена была наперсницей Екатерины, а теперь ее камеристка. Кэтрин Тилни прислуживает в опочивальне. Маргарет Мортимер следит за гардеробом. Все они подсуетились насчет теплого местечка, надеясь обеспечить себе будущее.

Итак, она захватила с собой тех, кто напоминал ей о прошлой жизни… Чтобы предаваться пороку, как прежде. Но возможно, у нее не было выбора, вдруг ей угрожали…

— Эдвард Мэнокс, — произнес я.

Выступив вперед, он встал прямо передо мной. Я не ожидал увидеть такого красавца.

Повторив выдвинутые против него обвинения, я спросил:

— Что вы можете ответить на них?

— Они верны, но все не так просто, как кажется! Герцогиня знала меня — я сын жившего по соседству дворянина — и пригласила учить ее подопечных музыке. В то время Кэтрин Говард исполнилось тринадцать лет, и она казалась… вполне созревшей девицей. Она проявила необычайные музыкальные способности…

Верно, я и сам заметил их, радовался ее таланту и развивал его.

— Однако ее успехам слегка мешали капризы, игривость… и красота. Она пообещала, что подарит мне свою девственность, но вскоре герцогиня застала нас целующимися на лестнице. Она раскричалась, отвесила Кэтрин пару затрещин и назвала ее глупой девчонкой, которая попусту растрачивает себя. Леди не считала, что я гожусь в мужья ее воспитаннице. И выгнала меня… — Он нерешительно помялся. — Но до отъезда Кэтрин успела прогуляться со мной по саду. Она уверяла, что любит меня и всегда будет мне верна.

Невыносимо было слышать его слова, невыносимо видеть его, такого добропорядочного, молодого, честного.

— Я зарабатываю на жизнь, давая уроки музыки, — добавил он. — Последнее время я жил в Чертси. И вот получил вызов в Лондон для «ответа на некоторые обвинения». Прошу вас, господа, поверьте мне. Когда я познакомился с ней, она была всего лишь Кэтрин Говард, одна из подопечных герцогини, и я не сделал ничего дурного. Она пообещала, что будет моей, но не сдержала слово. А с тех пор как она стала королевой, я никому не говорил, что знал ее. Это был мой секрет.

Ох, пора от него избавиться! Один вид удачливого учителя терзал мою душу. Он заигрывал с юной Екатериной и прежде меня пробудил в ней чувственные желания. Он был ее первой любовью.

Его увели и притащили Дерема. Обольстительного наглеца Дерема. Ему тоже предъявили обвинения и предоставили слово для оправданий.

— Она моя жена, — вызывающе заявил он. — Мы обручились два года тому назад. И уже жили как супруги, но потом она поехала служить ко двору, а я отправился в Ирландию… Поскольку мы решили, что нам обоим надо для начала добиться солидного положения. В общем, я достиг там кое-какого успеха…

М-да, за счет пиратства, как мне помнится.

— Но вообразите мое удивление, когда по возвращении я узнал, что мою юную жену теперь величают королевой Англии. Разумеется, я поспешил к ней, желая вернуть ее обратно, и она, проявив любезность, назначила меня секретарем. Но, увы, я обнаружил, что ее сердце занято… Томасом Калпепером.

Нет. Нет.

— Вы упомянули, что «жили как супруги», — сухо произнес Кранмер. — Уточните, в каком смысле…

— В том смысле, что мы, имея намерение пожениться, часто совокуплялись.

Я глянул на этого длинноногого пирата, живо представив, как он ложился на мою Екатерину, ласкал ее сокровенные прелести, содрогался в страстных биениях и изливал в ее лоно свое разбойничье семя.

Камешек, тот камешек в ее чреве… так вот ради чего его туда поместили… Наверное, сама Екатерина нашла шарлатана, чтобы тот помог ей скрыть необузданное вожделение.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Она обещала, что станет вашей супругой? — резонно спросил Кранмер.

— Мы называли друг друга мужем и женой. Уезжая в Ирландию, я доверил ей все свои деньги. Помню, как обнимал ее на прощание, а она со слезами говорила: «Ты забудешь обо мне в своих странствиях… Откажешься от своего слова…»

«Но это она не сдержала клятвы и изменила ему, — подумал я. — Боже… сколько же можно терпеть такие муки? Почему я не испытываю гнева? Давай же, разъярись, пусть ярость уничтожит эту агонию!»

— Вызовите Тома Калпепера, если желаете новых подробностей! — крикнул он, когда его уводили из зала.

Дюжина прищуренных глаз обратилась на меня. Казалось, сердце мое готово разорваться, мир рушился вокруг меня, но я сумел вымолвить:

— Арестовать Калпепера. Допросить его.

Донесшийся из-за двери топот ног возвестил, что гвардейцы бросились исполнять приказание.

И тут всплыли в памяти жестокие и мучительные подробности. Притворное целомудрие Екатерины, которое мне не хотелось осквернить, — по этой причине я в крайней спешке устроил наш брак. Наша брачная ночь, когда она вела себя как распутница, шлюха, давно познавшая сладость любовных утех. Сирийские умащения, подаренные Деремом. Калпепер и Екатерина, куда-то запропастившиеся во время моей болезни. Ее коварное кокетство, яркий румянец по утрам, который я наивно приписывал религиозному воодушевлению после мессы. Запертые двери в Йорке, а на следующее утро — славная история о шотландских убийцах, лживые уверения и притворные поцелуи. О господи!

Я заплакал, опустив голову на стол. Шляпа скатилась. Я знал, что мои волосы изрядно поредели, но сейчас мне было все равно. Я сидел здесь перед всеми все равно что вовсе без одежды, мой позор был выставлен напоказ, однако меня это не волновало. Все заслонило огромное горе. Я любил Екатерину целомудренно и преданно. А она оказалась лживой блудницей, похотливой самкой, которая отправилась служить ко двору, чтобы «добиться солидного положения».

Откинувшись на спинку кресла, я закричал:

— Меч! Меч!

Никто не шевельнулся.

— Принесите мне меч! — приказал я. — Я убью ее, убью… Она никак не могла насытиться любовными оргиями, так пусть захлебнется смертельной агонией! — Я глянул на советников. — Друзья, я хочу, чтобы она терзалась! Корчилась в жестоких муках! Ведь любовный экстаз охватывает порой каждую частичку нашего тела! Так пусть всем телом своим она ощутит мою дикую боль.

Мне нужно просто отомстить! Почему они не понимают меня? Их короля переполняет страдание… Пусть виновница страдает так же.

— Вы что, оглохли? Я сказал: меч!

Впрочем, я же не смогу убить ее самолично. Мне недостанет сноровки.

— Нет, призовите сюда фехтовальщика!

Кранмер простер ко мне руки. По его щекам тоже текли слезы. Но слезы бывают разными, а мой плач рождался в самых недрах кровоточащей души. В ее бездонном источнике. И переполнявшая меня боль порождала неудержимые рыдания.

— Прекратите! Прекратите!

Не в силах более терпеть эту пытку, я вцепился в Кранмера и заорал так, словно хотел вывернуть наружу все свои внутренности, избавиться от самого себя.

Измена. Меня опять предали. Невыносимо! Словно огонь жег меня изнутри. Моя жизнь и моя любовь обернулись ложью, меня окружали притворные любезные маски, а под ними мерзкие…

Меня вывернуло прямо на стол, и я с отвращением смотрел, как рвотная масса стекает на турецкий ковер. Жизнь моя подобна вонючей блевотине; вот все мое раздрызганное, прогнившее, изменившееся до неузнаваемости бытие.

* * *

Не знаю, кто уложил меня в постель. Я бредил, совсем обезумев. Перед уходом я приказал разыскать Уилла и привести его ко мне.

В кровати я провалялся не вставая два дня и все это время провел в темноте, не разрешая открывать шторы. Мне связали руки шелковыми лентами, чтобы я не повредил себе. Вспышки ярости неизменно сменялись рыданиями, заснуть не удавалось. Воспоминание за воспоминанием всплывали в моей голове, одно мучительнее другого, и я бился в бесконечной агонии. Погружаясь в легкое забытье, я видел жуткие кошмары. Временами меня накрывала очередная волна лютого гнева, и я желал только одного: вырваться из плена собственных мыслей.

Душевные мучения не ослабевали, но в итоге я обессилел физически и впал в полное изнеможение и неподвижность.

XLIV

Очнувшись, я увидел скорбное лицо Кранмера. Он стоял у изножья моей кровати. Долго ли он торчал тут? Что ему нужно?

— Ваша милость… мой возлюбленный король… — начал он, сделав шаг в сторону изголовья.

Возлюбленный. Только старцы отныне могли так обратиться ко мне, и только в устах старика я мог счесть это слово правдивым.

Может, они действительно переживали за меня? Боялись за мой рассудок или за мою жизнь? Увы, я не умер от горя и не обезумел, что подарило бы мне блаженное беспамятство. Я остался самим собой, с неизбывным мраком в душе — но в здравом уме. Ничто не облегчало мою боль.

— Кранмер. — Я кивнул ему, разрешив приблизиться.

— Мы обнаружили один документ в письменной шкатулке Калпепера… обыскали его жилье, пока он развлекался на соколиной охоте. Его уже арестовали.

Он вручил мне письмо с таким виноватым видом, словно сам написал его.

Господин Калпепер, примите мой сердечный поклон, я умоляю Вас прислать мне весточку. Узнав, что Вы приболели, я не нахожу себе места от душевной тревоги и умоляю известить меня о Вашем самочувствии. Ибо более всего в жизни я мечтаю видеть Вас и говорить с Вами. Верю, что скоро мои мечты сбудутся.

Более всего утешают меня думы о наших встречах, а при мысли о разлуке мое сердце охватывает смертельная тоска. Как несчастна моя судьба, не позволяющая мне неизменно находиться в Вашем обществе.

Я твердо верю, что Вы исполните свои обещания, и, уповая на Вас, умоляю приехать, когда при мне будет леди Рочфорд, ибо тогда я смогу уделить Вам больше времени.

Примите благодарность за заботу о моем несчастном протеже. Я горевала вдали от Вас, когда не было у меня доверенного лица для связи с Вами, и поэтому прошу взять его к себе и иногда посылать мне весточки.

Окажите любезность, раздобудьте лишнюю лошадь и пришлите с моим слугой, ибо я испытываю без нее немалые затруднения. На этом прощаюсь с Вами, пребывая в неизменной вере в наше скорое свидание и желая, чтобы Вы поняли, с какой великой болью я пишу это письмо в разлуке с Вами.

Вечно Ваша до скончания жизни,

Кэтрин.

Забыла еще об одной просьбе, а именно: велите моему протеже, чтобы он подольше оставался здесь со мной, ибо он говорит, что исполнит любое Ваше приказание.

«Кэтрин». Безумные, бестолковые «встречи». Тут не могло быть подделки, ибо в каждой строчке была видна ее манера.

«Как несчастна моя судьба, не позволяющая мне неизменно находиться в Вашем обществе».

«Несчастной судьбой», которая разделила их, был я, мое существование, мое присутствие.

О, почему рана в сердце не затягивается теперь, когда я знаю все? Почему остроту потери не притупляют будничные подробности измены? Как ни странно, именно мелкие шипы колют болезненнее всего…

«Ибо более всего в жизни я мечтаю видеть Вас и говорить с Вами».

Когда-то я сам писал Анне Болейн почти в тех же выражениях: «Ни один язык, ни одно перо не смогут передать, какую величайшую боль причиняет ее отсутствие».

Значит, Екатерина безумно обожала Калпепера.

Нет, ее любовь не могла быть такой стойкой. Ею завладело простое вожделение, а не очарованность.

«Вечно Ваша до скончания жизни, Кэтрин».

Она ни разу не написала мне письма.

— Благодарю вас, Кранмер, — задумчиво произнес я. — Полагаю, лучше всего вам сейчас пойти и исповедать ее.

* * *

На следующий день, ожидая вестей от Кранмера, я узнал, что Уилл получил новые сведения от леди Байнтон, замужней сестры Екатерины.

Из ее красноречивых объяснений выходило, что Дерема вынудили к этой связи. Она пыталась смягчить его участь, и ее свидетельство опередило признание пирата.

«Как похоже на Екатерину, — подумал я. — Она желает то одно, то другое, словно ребенок, выбирающий безделушки на летней ярмарке: хочется вот это — нет, лучше то. Но время развлечений закончилось».

* * *

Наконец пришел Кранмер, весь дрожа от волнения.

— Все в порядке, — тихо произнес он. — Она сделала признание. Можете ознакомиться с ним.

Исполнив тяжкое поручение, он вручил мне бумагу.

— А в каком… в каком она состоянии?

Ну расскажите же мне что-нибудь, во что она одета, как выглядит… Господи Иисусе, неужели я все еще люблю ее? Я едва не плюнул от презрения к самому себе.

— В отчаянных стенаниях и горести.

Притворство! Вся ее жизнь — сплошная игра. Но что, если она изменилась? Нет, невозможно.

— Что она сказала о Дереме?

Кранмер неохотно достал свои записи.

— О Дереме она сказала: «Он часто домогался меня, иногда прямо в одежде, два или три раза раздевался, но никогда не обнажался полностью, на нем всегда был камзол и, как мне помнится, лосины, он просто спускал их».

Она помнила мельчайшие подробности, смаковала их! О боже! Прямо в камзоле…

Мне вспомнилась наша брачная ночь, когда она овладела мной… это ее возбуждало…

Казалось, я уже пережил пик страданий, но ежедневно новые подробности поднимали их на иные высоты, и апогеем стало ее письменное признание. Мне хотелось прочесть его и умереть. Я уже свел счеты с былой жизнью, и осталось лишь покончить с этими смертными муками.

Признание было адресовано мне. Итак, она все-таки написала мне письмо.

Позвольте, Ваша милость, мне, самой несчастной из Ваших подданных и самой презренной грешнице в этом мире, не достойной обращаться к Вашему высокочтимому величеству с жалкими просьбами, лишь засвидетельствовать Вам мою смиреннейшую покорность и признаться в моих грехах.

Они не заслуживают прощения, однако, зная, что Вы в великодушии своем склонны миловать даже закоренелых злодеев, я покорнейше на коленях молю о малой частице милосердия, хотя среди всех прочих я менее всего достойна называться и Вашей верной подданной, и Вашей женой.

Словам не под силу выразить мое горе, тем не менее я верю, что Ваше великое сердце снизойдет к моим слабостям, невежеству, ошибкам молодости, ибо я смиренно признаю мои провинности и искренне раскаиваюсь, взывая к состраданию Вашего величества.

Сначала, будучи совсем юной, я, польщенная восхищением Мэнокса, дозволяла ему иногда ласкать меня и касаться сокровенных мест моего тела, что ни мне, ни ему нельзя было делать, помня о благочестии и чистой совести.

Также и Фрэнсис Дерем, уговорами склонивший меня к порочной связи, добился дозволения возлечь на мою кровать в камзоле и лосинах, а впоследствии мы часто, не помню, сколько раз, встречались как муж и жена на любовном ложе, где он раздевал меня донага.

Наши свидания закончились почти за год до того, как Вы, Ваше королевское величество, сочетались браком с миледи Анной Клевской, а продлились не более четверти года или немногим дольше.

Теперь, открыв всю правду Вашему величеству, я смиренно молю Вас не судить излишне сурово тонкую лесть и восхищение молодых людей, а также невежество и слабости неопытных женщин.

Я страстно желала заслужить благосклонность Вашего величества, и меня так ослепило желание мирской славы, что я, не понимая безмерности своей вины, скрыла от Вашего величества мои былые прегрешения. Ведь я намеревалась всю последующую жизнь, в этом и ином мирах, оставаться верной и преданной Вам.

Тем не менее сожаление о моих грехах всегда омрачало радость, каковую дарила мне безмерная, неиссякаемая доброта Вашего величества.

И, передавая на Ваше милостивое рассмотрение признание в моих тяжких смертных грехах, я не желала бы подвергнуться законному суду, а лишь суду Вашей безграничной доброты, жалости, сострадания и милосердия — без коих признаю себя достойной самого сурового наказания.

Она опять обманывала меня! Она опять солгала, солгала даже в ее «чистосердечном» признании. Почему она не упомянула о Калпепере? Я намеревалась всю последующую жизнь… оставаться верной и преданной Вам. Бесстыдство и подлость ее льстивых выражений доказывали, что ей неизвестно об аресте Калпепера. Ее двуличие потрясло меня.

И в то самое мгновение умерла моя любовь к ней. Я увидел во всей полноте ее лживую сущность.

Я с признательностью взглянул на Кранмера, который едва сдерживал слезы.

— Благодарю вас. Вы прекрасно справились с моим поручением, — сказал я. — Верный слуга не тот, кто охотно исполняет приятные обязанности, но тот, кто взваливает на себя скорбную миссию. Любой рад услужить жениху, да некому обрядить покойника.

— Я глубоко переживаю и исполнен желания помочь вам.

— Вы уже не раз доказывали мне свою преданность, но нынче она поистине бесценна. Вон сколько нашлось помощников, желавших устроить мой брак с принцессой Клевской! Где они ныне?

— Главный помощник мертв, ваша милость.

«Значит, он не только правдив, но и смел, — подумал я. — Множество людей подумали бы об этом, да никто не раскрыл бы рта…»

— Кромвель, — невесело усмехнулся я. — О, он порадовался бы, видя, как низко пали его враги Говарды. Меня опозорила их потаскуха! Справедливое возмездие за то, что я предпочел ее леди Анне, которую выбрал для меня Кромвель.

Крам мог бы посмеяться… если можно смеяться в аду. Демоны хохочут и глумятся в преисподней, но что дозволено проклятым грешникам?

— Никто, имея хоть толику душевной доброты, не может радоваться в подобных обстоятельствах, — решительно заявил Кранмер.

Благородная душа, он не мог вообразить, как жестокосердны бывают люди.

— Всех виновных будут судить, — сказал я, оставив прах Кромвеля в покое. — Сначала полюбовников, потом Екатерину. Посмотрим, как она поведет себя, когда Калпепер откажется от нее. По своей воле. Он поклянется, что не любил ее. Что она почувствует, когда ее публично отвергнет возлюбленный, ради которого она пожертвовала собой? Это ранит ее больнее, чем карающий меч. Калпепер, вы же понимаете, трусливо предаст ее в надежде на помилование.

Я потер лоб. В висках стучало.

— Преступники предстанут перед открытым судом. Мы пригласим всех придворных и близких им людей. Иноземцев тоже, пусть разнесут эту новость по разным городам. Я желаю, чтобы весь мир узнал, как злоупотребили моим доверием, как оскорбили меня! Никто не посмеет упрекнуть короля Англии в жестокости и кровожадности, убедившись в подлейшем обмане и предательстве!

Он кивнул с удрученным видом.

— Да не скорбите вы так. Худшее уже позади. Остались только формальности и точное соблюдение закона.

Он поклонился.

Внезапно мне пришла в голову одна мысль.

— Кстати, Кранмер… верните мне оригинал письма, что Екатерина послала Калпеперу. Я лично позабочусь о его сохранности. Подобные свидетельства порой таинственно исчезают перед самым слушанием. Подобно подлинному папскому распоряжению о моем браке с Екатериной Арагонской, которое пропало перед началом судебного заседания вместе с моими письмами к Анне Болейн. Документы объявились вновь уже в Ватикане. Я сохраню письмо преступной королевы при себе, тогда посмотрим, кто решится украсть его прямо с моей груди.

Как украли мою жену…

Но нет, никто не покусился на нее. Она добровольно ограбила и себя, и меня.

Оставшись в одиночестве, я опять решился взглянуть на «признание». Вчитываясь в каждое слово, я будто надеялся увидеть что-либо между строк, понять нечто такое, что могло бы отчасти оправдать ее или свести на нет обвинения.

Вместо этого я лишь счел их еще более серьезными.

«Сначала, будучи совсем юной, я, польщенная восхищением Мэнокса, дозволяла… что ни мне, ни ему нельзя было делать, помня о благочестии и чистой совести.

Также и Фрэнсис Дерем, уговорами склонивший меня к порочной связи… встречались как муж и жена на любовном ложе…

…Тонкую лесть и восхищение молодых людей и невежество и слабости неопытных женщин».

Смердящая ложь, жалкая попытка свалить всю вину на мужчин. Она поступила бы гораздо благороднее, признав лишь свои грехи, взвалив на свои плечи всю ответственность! Лучше быть гордой Далилой, чем ищущей оправданий Евой.

И почему она захотела стать моей женой?

«…Меня так ослепило желание мирской славы…»

Глупая дрянь! Глупа даже ее лесть! Уж лучше бы честно написала, что жаждала богатства и драгоценностей.

Увы, я любил глупую блудницу. Распутство требует осуждения, но и скудоумие не заслуживает похвал. Невежество не позволяет юной даме выбрать достойный стиль для письма, и этот бессмысленный лепет оскорбляет того, к чьей милости она взывает! Порочность и коварство ее кузины Анны Болейн, подобные отравленным яствам, могли заманить в ловушку любого смертного. Но глупость! Меня околдовали прелести безмозглой простушки!

XLV

Полчища предателей разнесли ужасную новость по всему королевству. Наше летнее путешествие, несомненно, не могло соперничать с ними в скорости. Добравшись до Йорка и Линкольна, они свели на нет все благие дела, совершенные мной ради утверждения могущества короны. Но ничего. Скорый суд сорвет все покровы с позорной тайны и насытит самое извращенное любопытство. Меня не волновало, что открытое дознание выявит множество отвратительных подробностей. Пусть станет известна вся полнота мерзости. Я был готов пожертвовать своей гордостью — зато никто потом не обвинит королевский суд в несправедливости, в поддельных уликах, как после процесса над шестипалой ведьмой.

Екатерина получила приказ покинуть покои в Хэмптон-корте и под стражей переехать в Сайон-хаус, бывший монастырь. Пребывание там, безусловно, не добавит ей благочестия, коего церковь и ранее не смогла привить этой грешнице.

Получив ее отчаянное послание, я опять послал к ней Кранмера в компании с менее добросердечным Томасом Райотесли. Мы уже знали о ее вине, и если она надеялась получить отпущение грехов ради ее вечной души, то должна была признаться и в связи с Калпепером.

Когда ей предъявили его засвидетельствованные показания и сообщили, что нашлось ее письмо к нему, она потеряла сознание.

— Он не мог… не смел… — пробормотала она, падая в обморок.

Открыв глаза, она первым делом спросила:

— Письмо! Где оно?

— Оно изъято у Калпепера, мадам, — сказали ей. — И хранится у его величества короля.

Она взвыла и разрыдалась. Затем, немного успокоившись, рассказала, что их свидания с Калпепером проходили в заранее подготовленных тайных местах и в укромных уголках дворцов. Она называла его своим милым шутом и подарила ему в знак любви бархатный колпак и колечко.

— Но клянусь, мы ни разу не согрешили! — сквозь слезы воскликнула она и тут же, не переведя дух, обвинила леди Рочфорд и Калпепера в том, что они вынуждали ее к этим встречам.

Леди Рочфорд, однако, поведала нам иную оправдательную историю. Она устраивала эти свидания, побуждаемая непонятными просьбами Екатерины. Более того, она поклялась, что «все виденное и слышанное позволяет ей утверждать, что Калпепер познал королеву как женщину».

Достаточно. Пора покончить с увертками. Надо выяснить полную правду. Дерем и Калпепер, леди Рочфорд и Екатерина Говард, как и все прочие Говарды, должны предстать перед судом. Предварительные допросы и расследования закончились.

* * *

Лондонский Гилдхолл. Тайный совет в полном составе, иноземные послы — французы Марильяк и Кастильон, почтенный Шапюи — уже сидели в зале суда, когда присяжные призвали к ответу преступных негодяев.

Мне сообщили, что Дерем вел себя чудесно. Лишившись былой заносчивости, он всячески выставлял напоказ свои заслуги, родовитость, любовь к Екатерине и честные намерения. По его словам, он ухаживал за Екатериной, мечтая лишь о том, чтобы назвать ее своей женой. И сердце его разбилось от горя, когда он вернулся из Ирландии (куда отправился только ради того, чтобы заработать состояние, дабы обеспечить невесту так, как она заслуживала) и узнал, что она с презрением отвергла его. Исчезла та простая девушка, которая жила в доме герцогини, ее сменила влиятельная придворная дама, потерявшая голову от собственного успеха. Ее другие поклонники — особенно, конечно, Томас Пастон и ее кузен Томас Калпепер (очередные порочные Томасы!) — не волновали его. Именно король стал тем соперником, которому пришлось неохотно уступить. Тем не менее он заявил: «Если бы король умер, я уверен, что смог бы жениться на ней».

Вот как! Он представлял себе мою кончину, желал ее. Таил злой умысел в сердце. Кроме того, потребовал у Екатерины должности в ее свите. Очевидное доказательство и свидетельство его грязных намерений.

Герцогиня поддержала его претензии. Она тоже имела кровный интерес в данном деле. Она содействовала изменникам.

Впервые приведенный в зал суда Калпепер проявил меньше подобострастия и словоохотливости, чем Дерем. Видно, его оскорбило то, что он оказался в одной компании с такой мелкой сошкой. Но гордость подвела его, и он хвастливо ляпнул, что во время северного путешествия, исключительно по пылкому настоянию Екатерины, они тайно встречались при поддержке леди Рочфорд. «Я питал надежды согрешить с королевой, которая с теми же намерениями приглашала меня в свои покои», — заявил Калпепер.

Этим бахвальством, с характерной для него безрассудной небрежностью, он погубил и себя, и Екатерину. После его признания не могло и речи идти о помиловании. Нет прощения никому из этих злодеев. При дворе орудовала шайка изменников, тайно желая мне всяческих болезней и немощей: Дерем заполучил должность в свите Екатерины, а Калпепер ловко пролез в мою опочивальню.

Более того, он надеялся, что его служба вскоре закончится. Это он отравил меня в марте, когда я онемел от удара. Не по воле Господа завладела мной та болезнь, виной всему тот, кто злонамеренно действовал по сатанинскому наущению. Калпепер полагал, что я умру, а он будет беспрепятственно наслаждаться прелестями моей жены.

Смерть им. Пособники зла должны сгинуть.

Десятого декабря их вывели из Тауэра и доставили на площадь Тайберн, к месту публичной казни простолюдинов.

Как сообщили мне члены Тайного совета, преступление Калпепера «столь гнусно и тяжко», что заслуживает суровейшего приговора, несмотря на его прошение о замене повешения обезглавливанием.

Славный, обаятельный, игривый Калпепер, слуга, которого я полюбил как раз за его милое озорство! Я пригрел на груди этого змееныша, защитив от наказания. Следуя порочным наклонностям, он изнасиловал жену егеря, а потом убил одного из фермеров, пытавшихся спасти ее. То преступление заслуживало смертной казни, но тогда, ослепленный прелестной внешностью и велеречивостью развратника, я помиловал его. Теперь же я понял, как жестоко ошибся. Не раскаявшись в содеянном, он нагло продолжал предаваться греху. Вот доказательство того, как неоправданное милосердие порождает чудовищ.

Калпепер предал своего благодетеля. А предательство заслуживает самой мучительной смерти, какую только может изобрести человеческий разум.

Тем не менее я написал иное распоряжение: «Приговор привести в исполнение обычным обезглавливанием», — и послал его палачу на площадь Тайберн.

Пусть называют меня по-женски мягкосердечным. Что я мог поделать со своей добротой?

* * *

Рождество. Безрадостное и скорбное. Екатерину по-прежнему содержали под стражей в Сайон-хаусе, а я тосковал в своих покоях, читая и перечитывая ее письмо Калпеперу, и в итоге знал в нем не только каждое слово, но и каждую складку, помарку и кляксу. Зачем я так поступал, точно монах, который твердит молитвы, перебирая четки? Отчего подвергал себя этой пытке? Если я надеялся залечить сердечную рану, то чаяния мои совершенно не оправдались, скорее наоборот: постоянно бередя незаживший струп, я заставлял его кровоточить.

При дальнейшем расследовании открылись и другие измены, что повергло меня в еще большую угрюмость. Я был вынужден арестовать герцогиню, поскольку она уничтожила улики, связанные с обвинениями Дерема. Она спешно вытащила из его сундуков подарки Екатерины и сожгла уличающие его письма до того, как за ними прибыли мои уполномоченные.

На самом деле клан Говардов сговорился одурачить меня, скрыв истинную натуру Екатерины, дабы она помогла им пролезть к власти. Они знали, какой блудливой она была в юные годы, но подсунули ее королю, стремясь удовлетворить свои корыстные цели. Теперь они поплатятся за это: всех их ждал Тауэр! Говардов пытали и сочли виновными в укрывательстве государственных изменников, и посему все их имущество отошло короне, а самим им грозило пожизненное заключение. И распутному дяде Екатерины, Уильяму Говарду; и ее тетке, леди Бриджуотер; и всем ее братьям и сестрам. Некоторые из них трусливо сбежали за границу. Что до Томаса Говарда, герцога Норфолка, то он прислал мне елейное оправдательное письмо:

Благороднейший и великодушный суверен и владыка, вчера дошло до моего сведения, что моя безнравственная мачеха, мой несчастный брат и его жена, а также похотливая сестра Бриджуотер заключены в Тауэр, и я убежден, что такой арест вызван их вероломными и предательскими действиями против Вашего королевского величества. Сие заставило меня мысленно вернуться к не менее омерзительным преступлениям двух моих племянниц против Вашего величества, и я испытал величайшую растерянность. Боюсь, что Ваше величество, столкнувшись с коварством моих многочисленных родственников, может не только осерчать на меня и всю мою родню, но даже, проникшись справедливым отвращением, отказаться выслушать оправдания. Посему, о великодушнейший суверен и владыка, покорнейше склоняясь перед Вами, я молю припомнить, что многие подробности вышеупомянутых преступлений обнаружились благодаря моему заявлению. Ибо, согласно моему священному долгу, я сообщил Вашему величеству о словах, сказанных мне моей мачехой, герцогиней, когда, по Вашему приказу, я обыскивал в Ламбете вещи Дерема. А без этого, полагаю, не могли бы быть подвергнуты дальнейшим допросам ни она сама, ни ее распутные потомки.

Мои верноподданные деяния на благо Вашего величества наряду с откровенной неприязнью, выказываемой мне вероломными и порочными родственниками, вселяют в меня некоторую надежду на то, что Ваша милость не досадует на меня. Ибо Господу известно, что я никогда даже и помыслить не мог о том, чтобы вызвать Ваше неудовольствие.

Действительно, Говарды не любили герцога, что на сей раз могло сослужить ему добрую службу. Вероломные и предательские действия его племянниц — да, он нашел удачные и точные определения! Кто мог оказаться в худшем положении, чем дядя ведьмы и блудницы… кроме того, разумеется, кто поочередно женился на них? Герцог не пойдет в Тауэр вслед за остальными. Я пощажу его. Но что мне делать с Екатериной? Именно об этом толковали люди, удивляясь тому, что она так долго остается под охраной в Сайон-хаусе. Причем ее заключение не было лишено удобств. Драгоценности у королевы, конечно, отобрали, но при ней остались камеристки. Компанию ей составляли четыре придворные дамы. Екатерину не пытали, и пока она не подвергалась суду. Со дня разоблачения ее предательства прошло уже шесть недель. Анна Болейн просидела в тюрьме на три недели меньше, а я успел вновь жениться. Одни относили такое промедление на счет моего нежелания еще больше омрачать рождественские праздники, другие говорили, что это доказывает мою неистребимую любовь к распутнице. Заключались пари на то, что грешнице сохранят жизнь, хотя ее любовников казнили как преступников.

Отчасти я даже желал такого завершения. И у Екатерины был выход, путь к спасению… Она могла признать их брак с Деремом, подтвердить, что стала его женой. Правда, тогда ее обвинили бы в лжесвидетельстве и двоемужии, зато ее прелюбодеяние уже не считалось бы государственной изменой. Подумаешь, бессердечная и бессовестная девка пренебрегла чувствами пожилого человека… Пусть раскается, назовет себя вдовой и поклянется вести тихую и благочестивую жизнь. Тогда ей не придется подниматься на эшафот.

Я отправил ей это предложение вместе с документами, которые ей следовало подписать. Но, честно говоря, пожалел об этой слабости еще до того, как их доставили. Как я мог хоть на мгновение забыть о ее прочих грехах? Они с Калпепером мечтали о моей смерти и подсыпали мне отраву в марте. Вмешалось Провидение, Господь спас меня! Ох, слепо любящее старое сердце! Я забыл. Все забыл. Мне хотелось лишиться памяти, как будто это могло уничтожить содеянное.

Екатерина прислала мне гордый ответ, отказавшись от Дерема. Отрицала их женитьбу. Заявила, что их никто не венчал и он никогда не был ее мужем. Она считала себя моей законной женой. Королевой Англии.

Екатерина цеплялась за свой титул, стоя на краю могилы. Должно быть, он имел для нее огромное значение! Погрязшая в пороках женщина хотела, чтобы в грядущих веках помнили: она умерла королевой. Неужели мы живем ради мгновений славы?

Я удовлетворил желание Екатерины. Позволил ей стать бессмертной. Я мог бы вынудить ее подписать признание, лишающее титула королевы, и тогда она в забвении доживала бы свой век в Суссексе. Но я любил ее и поэтому даровал ей королевскую смерть, каковой она и жаждала.

XLVI

Часть советников полагали, что следует провести открытое судебное разбирательство, дабы Екатерина выступила в свою защиту. Я подозревал, что она откажется, и разрешил небольшой делегации навестить пленницу и убедиться в этом. Суд означал долгие заседания, вскрывающие ужасные и отвратительные подробности. Если бы Екатерина хотела жить, то воспользовалась бы предоставленной мной возможностью, причем без всяких судов. Но она отвергла предложенное ей «вдовство». И теперь не соблазнится жалкой жизнью. Она выбрала блистательную смерть королевы. Судебные проволочки помешали бы исполнению задуманной ею трагической развязки.

Делегация вернулась, убедившись, что королева не желает суда. Как я и предсказывал.

Я тоже не явился на заседание, несмотря на отсутствие обвиняемой. Мне не хотелось вновь выслушивать мучительные свидетельства и вдаваться в мелочи, они и так не давали мне покоя. Зачем? Ее вина очевидна, она вышла за меня замуж исключительно из корысти и тщеславия, хотя считалась уже по церковному праву и обычаю женой другого мужчины; она изменяла мне с моими слугами и злоумышляла мою смерть. Ничего нового я не узнаю.

Приговор ей прекрасно вынесет и парламент, который соберется шестнадцатого января. Я почтил своим присутствием открытие зимней сессии палат лордов и общин в Вестминстерском аббатстве. Лорд-канцлер поздравил присутствующих с тем, что всем им выпало счастье служить под началом такого прекрасного и мудрого суверена, Генриха VIII, милостью Божией короля Англии и Франции и повелителя Ирландии.

На меня вдруг повеяло весной, ароматом цветущих яблонь. Теплый апрельский ветерок ласкал мои щеки, мое молодое, еще безбородое лицо. Словно издали донеслись до моего слуха голоса герольдов Ричмондского дворца, объявлявших, что я стал королем. Душа моя тогда разрывалась от страха и смятения, трепеща на пороге неведомого будущего. И вот оно стало прошлым, от ярких свечей остались ничтожные огарки, однако слова лорд-канцлера пробудили живые воспоминания и все то же душевное смятение.

Один за другим члены парламента поднимались и отвешивали мне поклоны, и вот уже все собрание приветствовало меня стоя.

— Давайте же вознесем благодарение Всемогущему Господу, ибо столь многие лета хранит Он для нашего славного королевства столь выдающегося принца, — провозгласил Одли.

Да, хранит… как старую рухлядь, пережившую пору расцвета. Рыбу тоже держат в рассоле. Выдающийся принц… что ж, нынче эти слова обрели иной смысл.

* * *

Тайный совет представил закон о вынесении смертного приговора без судебного разбирательства, а парламент должен был в течение недели утвердить его без моего участия, рассмотреть дело о государственной измене королевы и, лишив ее гражданских прав, вынести вердикт. Я мог дать свое письменное согласие, заверенное большой государственной печатью, дабы оградить себя «от горя и страданий при слушании дела об известных мне преступных деяниях». Таким образом, при последнем слушании дела присутствовали лишь духовные ипостаси мужа и жены.

В парламенте текст вышеупомянутого закона зачитывали трижды — двадцать первого и двадцать восьмого января, и окончательно — восьмого февраля. Одиннадцатого февраля парламент приговорил королеву к лишению гражданских прав и конфискации имущества за государственную измену.

В данном акте оговаривались не только преступления Екатерины. Закон давал основание для смертной казни Дерема и Калпепера и тюремного заключения Говардов. Некоторые пункты предваряли будущие нарушения правопорядка: так, женщина, с которой король изъявит желание сочетаться браком, понесет заслуженное наказание, ежели скроет свое грешное прошлое.

Последняя оговорка выставила меня на посмешище. Тут же распространились шуточки — дескать, ни одна дама в Англии не удостоится теперь такой чести, только вдовам под силу пройти новое испытание, так что претенденток на руку короля много не наберется… И прочее в том же духе. Если бы меня волновали подобные вещи, то я наверняка счел бы себя оскорбленным. Но намерения жениться у меня не было. Женщины вызывали у меня отвращение, и я чувствовал себя счастливым, перестав наконец испытывать нужду в них.

Чем старше я становился, тем меньше становились мои потребности. Когда-то мне казалось, что важно быть в хорошей физической форме и обладать прелестной женой. И то и другое перестало иметь для меня значение. Когда-то мне хотелось жить в богатых и прекрасно обставленных дворцах, и мечта моя сбылась, но теперь они уже не приводили меня в восхищение. Строительство Нонсача, Бесподобного дворца, радовало меня раньше, но нынче превратилось в рутину, и я тотчас решил, что не стоит тратиться на его завершение.

Что нужно мне сейчас, без чего я не могу обойтись? Список короток: уважение и любовь подданных и мало-мальское здоровье.

* * *

Двенадцатого февраля Екатерину перевезли из Сайон-хауса в Тауэр.

Я видел, как королевский конвой поднимается вверх по течению Темзы. Скорбная маленькая флотилия проплыла под моими окнами в Уайтхолле, впереди — вельбот с Тайным советом в полном составе, за ним — корабль королевы, сопровождаемый баркасом герцога Суффолка и его воинственным отрядом. Екатерина сидела в закрытой каюте — хвала Господу, — и я, как ни старался, не смог разглядеть ее. К тому же сгущались сумерки — согласно моему приказу, конвой двинулся в путь с тем расчетом, чтобы достигнуть Тауэрского моста с наступлением темноты. Там на всенародное обозрение были выставлены головы Дерема и Калпепера. Она непременно захочет полюбоваться на них напоследок — так же как я смотрел не отрываясь, как ее провозят под моими окнами, — но этого я не мог ей позволить.

Баркас остановился у Ворот изменников, и одетую во все черное Екатерину препроводили с пристани в тюремную камеру. Ее короткое безрадостное путешествие завершилось.

Вокруг пристани собрались любопытные, желавшие поглазеть на нее. Один из них даже сочинил балладу:

Грустная дума меня посетила,

Слезы застыли в глазах,

Королева скорбно на берег сходила,

Больше ей не блистать на балах,

Больше ей не гулять в садах.

«Пусть красотой одарила природа

Цветущей юности роскошные года,

Сиянием небес наполнила сердца

И возвела меня на трон. Но никогда

Не пожелала б я удела королевы,

Хоть власти ослепителен был свет,

Но пожелала я владычества любви,

Чтоб жизнь закончилась, увы, во цвете лет.

И нынче ясно всем, — промолвила она, —

Как вынесли мой смертный приговор,

Друзья легко покинули меня,

А душу мне убил мирской позор.

Никто не справит чинных похорон,

Не облачится в траур. Скорби стон

Издаст лишь тот, быть может, кто постиг

Великий зов измены, жизни звон».

Она вдохновляла поэтов. «Королева скорбно на берег сходила…» Это зрелище пленило сердце очередного кавалера, очередного поклонника.

Последний раз Екатерина появилась на людях. В Тауэре уже никого не растрогают ее красота и задумчивая скорбь.

* * *

Вскоре мне сообщили о ее поразительной просьбе: принести в камеру плаху, дабы узница примерилась к ней. Екатерине хотелось устроить затейливое представление для завтрашних зрителей. Рассказывали, что возле плахи она провела более часа, подходила к ней то с одной, то с другой стороны и укладывала голову так и сяк, поворачивала ее направо, налево, свешивала вперед и требовала от несчастных дам ответа, какое положение кажется им более изысканным.

А я всю длинную февральскую ночь промаялся без сна. Я думал о том, что еще до рассвета Екатерина взойдет на эшафот, где ее обезглавят.

По этим же ступеням поднимались Анна, Мор, Фишер, Бекингем, Невилл и Карью. Воображение у людей разыгралось настолько, что им уже чудились на камнях под настилом несмываемые пятна крови. Полнейшая глупость; я сам проверял, там не осталось никаких следов. Что до эшафота, то его сколотили на совесть, и я считал бессмысленной щепетильностью строить новый для каждого изменника.

Февральские ночи обычно холодны по-зимнему, а та выдалась промозглой и сырой. Куда легче выдержать ясную и морозную снежную погоду. Я дрожал даже под грудой меховых одеял и чувствовал себя совсем ослабевшим. Пылающие в камине дрова не согревали влажный стылый воздух. Как там Екатерина в каменных стенах Тауэра? Она обычно бывала крайне чувствительной к холоду. Мне вспомнилось, как она послала меховые покрывала в Тауэр для графини Солсбери, матери Реджинальда Поля, дабы преступница не замерзла. Я укорил королеву за излишнее мягкосердечие. Да уж, она потакала всем — и престарелой преступной графине, и безалаберным секретарям, и родственникам герцогини, смотревшей сквозь пальцы на ее грешные наклонности. Екатерина была снисходительна к нуждам других и вряд ли задавалась вопросом: а не сами ли они навлекли на себя беду?

Восток чуть посветлел. Скоро рассветет. За окнами моей опочивальни с новой яростью разбушевались волны Темзы. Трудно даже представить, насколько холодны ее воды.

Итак, близился последний час Екатерины. Начинался день исполнения приговора, день казни еще одной королевы Англии.

Я решил провести его с моими детьми, дабы покончить со скорбью. Они единственное оставшееся мне утешение, плоть от плоти моей. Их репутации пока ничто не могло запятнать или испортить.

XLVII

Кстати, я заранее уведомил их наставниц и управляющих о том, что тринадцатого февраля дети должны посетить своего венценосного отца. Мне хотелось узнать, каковы их любимые развлечения. Ибо я знал толк в удовольствиях и пришел к выводу, что душа познается в занятиях, радующих человека.

В восемь утра детям следовало прийти в мои покои. Впереди у них был свободный веселый день.

Мария явилась точно с первым ударом часов, отбивших назначенное время. Она принесла с собой объемистую сумку, в которой, должно быть, лежали ее любимые книги. Но я ошибся — она извлекла оттуда виолу, виолончель и флейту.

— Больше всего я люблю музицировать, — доложила она, — и играла бы целыми днями, если бы меня не отвлекали другие дела.

Я мог бы сказать о себе то же самое! Обняв Марию, я расцеловал ее в обе щеки.

— Вы не представляете, как приятно слышать это! — воскликнул я, ничуть не погрешив против истины.

Высвободившись из моих объятий, Мария начала перебирать нотные записи. Как она похожа на Екатерину… Я вдруг, к собственному изумлению, обнаружил, что очень тепло вспоминаю о ее матери. Марии уже исполнилось двадцать шесть лет. На четыре года больше, чем моей ничтожной, вероломной жене. Дочь никогда не любила молодую королеву, и я в негодовании считал ее неприязнь завистью старой девы к юной красавице. Какая опрометчивость с моей стороны! Мария, очевидно, видела то, чего не видел я…

Эдуарда привела няня. Раскрасневшийся мальчик с трудом переставлял ножки — его так закутали от холода, что он напоминал раздувшегося утопленника, дня четыре пролежавшего в воде.

— А вы, мой милый, чем хотели бы заняться? — спросил я его.

— Сказать по правде, у него есть одно увлечение… — начала его няня.

— Мне хотелось бы поиграть со змеями, — спокойно заявил Эдуард.

— С какими змеями? — удивленно спросил я.

— Он насобирал их, ваше величество, на лугах вокруг Хэмптона, — смущенно произнесла няня. — Видимо, он знает к ним подход.

— Да, принесите моих друзей! — кивнув, воскликнул малыш.

Няня втащила большую коробку. Заинтересовавшись, я поднял крышку. Внутри было множество змеек, лежавших неподвижно.

— Они спят! — радостно сообщил Эдуард. — У них нет век, поэтому во время спячки они заползают в укрытия или прячут голову под хвост.

— Он нашел их яйца, — пояснила няня, — и пытается вырастить змеенышей.

— И у меня наверняка будут чудные змеи! — гордо произнес мальчик.

— Молодец, — усмехнувшись, похвалил я. — Буду рад вашим успехам.

Я коснулся его золотистых волос. Он выглядел на редкость изящным и хрупким. Рыхлый толстяк, которого я видел прошлой осенью, превратился в шустрого худенького мальчишку. Его щеки сияли ярким румянцем.

— А где же ваш питомец? — спросил я у няни.

— Он мало интересует принца, — призналась она. — По-моему, его высочество решил, что змеи — лучшие приятели.

Я пожал плечами. Мальчику всего четыре года. Хорошо уже то, что у него появился интерес к чему-то.

— Миледи Елизавета, — обратился я к средней дочери, — а вы что нам принесли?

Она с трудом вошла в гостиную, волоча за собой громадную коробку. Переводя дух, девочка остановилась у порога.

— Всякие материалы для изготовления валентинок. Красную и белую бумагу и два томика стихов. — Она откинула меховой капюшон. — Завтра ведь День святого Валентина.

Валентинов день. Боже милостивый! Накануне такого чудного праздника обезглавят мою жену, и я стану новоявленным холостяком. Какое славное совпадение.

— И кому же вы желаете подарить их? У вас уже есть на примете Валентин?

Я не забывал, что разговариваю с детьми.

— Возможно, и есть, — уклончиво ответила дочь, — но я не должна заранее рассказывать о подарках, иначе пострадает моя гордость.

Девочка сообразительна. Сохранит ли она светлый ум, став женщиной, не растеряет ли его от мужского поклонения?

— Располагайтесь поудобнее, — предложил я. — Мы проведем этот день вместе, занимаясь тем, чем нам захочется! А к обеду я заказал ваши любимые блюда, и вы сможете лакомиться ими, сколько душе угодно, никто сегодня не станет одергивать вас и толковать об умеренности.

Мне стоило больших трудов выяснить, что именно они любят.

— А что будете делать вы, отец? — спросила Елизавета. — Какое ваше любимое занятие?

Музыка. Более всего музыка.

— Я надеюсь сочинить новую балладу. И постараюсь закончить к вечеру. Тогда я смогу исполнить ее перед вами.

Каждый из нас занялся своим делом. Вскоре взошедшее солнце заглянуло в гостиную.

Из Тауэра донесся пушечный выстрел. Он прозвучал слабо, поскольку в середине зимы для защиты от морозов все окна наглухо закрывают и законопачивают шерстью. А игра Марии еще больше приглушила этот хлопок.

Елизавета встала и отложила красные выкройки.

— Что это было? — тихо спросила она, коснувшись моей руки.

— Выстрелила пушка, — взглянув ей в глаза, ответил я, — и возвестила о кончине королевы.

Екатерине отрубили голову. Она умерла.

— Я никогда не выйду замуж! — крикнула Елизавета.

Ее брат и сестра на мгновение оторвались от своих занятий. Эдуард был слишком мал, чтобы откликнуться на столь бурное проявление чувств, а Мария давно стала взрослой и привыкла сдерживаться.

— Елизавета, — мягко сказал я, беря дочь за руку.

Мне хотелось успокоить ее, поделиться с ней своими мыслями.

Но она вырвалась и опустила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Мудрое дитя.

— Женитьба подобна смерти. Меня не привлекает такая судьба, — передернув плечами, произнесла она и, махнув рукой на валентинки, добавила: — Мне хватит и влюбленных рыцарей.

Приблизившись к дочери, я приобнял ее. Но под моей рукой оказались жесткие гордые плечи. Она не нуждалась в утешении.

Сочувствие и сердечное тепло требовались мне самому. Увы, это было недостижимо.

Королева умерла.

* * *

Екатерину вывели к эшафоту перед рассветом. Несмотря на холод, она отказалась накинуть плащ. Люди, столпившиеся вокруг, глядели на нее равнодушно. Королева не обзавелась ни приверженцами, ни защитниками.

Это было странно. Ни к одной из моих жен так не относились. Екатерина Арагонская имела множество пылких сторонников, церковники охотно отдали бы за нее жизнь, северяне боролись за восстановление ее прав. Анна Болейн (благодаря своим колдовским чарам) покорила души тех, кто ради нее пожертвовал политическим положением и сложил голову на плахе. О кончине Джейн скорбело все королевство. Анна Клевская пробудила добрые чувства верноподданных и завоевала расположение в обществе.

Почему же обделили Екатерину Говард? Похоже, никто из знакомых не любил ее, кроме двух-трех негодяев, которые добились ее благосклонности. После их казни никто не поднимал голос в ее защиту. Даже бывшие «друзья» тут же бросились обвинять ее, открестившись от былой симпатии. Когда она стала королевой, они устремились к ней, как пираты к богатому судну. Им были нужны места в ее свите (возможно, они вымогали должности подлостью). А сейчас эти лизоблюды с тем же проворством покинули ее.

К чему тут мудрствовать? Да, весьма показательно, что на пути к эшафоту Екатерина растеряла своих приближенных, но…

…Но взойти на него ей помогли. Я долго откладывал описание ее страшной казни. Однако опустить его было бы бесчестно… О господи, если бы мы избежали этого кошмара!

В то морозное утро она стояла на эшафоте недвижно, словно статуя скорби, закутанная в черное. Вокруг собрались королевские сановники и чужеземные послы. Взгляды были прикованы к осужденной. Каждое произнесенное ею слово врежется в память свидетелей ее гибели и будет шепотом повторяться за пределами Тауэра и Англии.

Екатерина смотрела на плаху, которая всю прошлую ночь простояла в ее камере. (Странно, что преступница не попросила заменить топор мечом, которым отсекли голову ее кузине Анне. Зато она освоилась с плахой. Обе приговоренные королевы стремились превратить свою казнь в величественное действо — дабы стать легендарными.)

Напоследок она громко и ясно произнесла:

— Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера. Господи, помилуй мою душу. Добрые люди, прошу вас, помолитесь за меня.

После чего Екатерина спокойно, с необычайным изяществом опустилась на колени перед плахой. Взмах топора — и отрубленная голова упала на солому. Откатилась она недалеко. Помощники палача подняли ее и накрыли черной тканью безжизненное тело. Из артерий хлестала кровь, но она быстро замерзала на морозе. Труп унесли, но не сразу положили его в гроб. Дабы не испачкать его, дождались, пока кровь перестанет течь.

Два пажа отчистили плаху от следов казни. Мостки эшафота сполоснули принесенной в кувшинах горячей водой. Говорили, что многим очевидцам стало плохо от тошнотворного запаха смешавшейся с водой крови.

Потом на эшафот вывели Джейн Болейн, леди Рочфорд. По традиции ей тоже предоставили последнее слово.

— Добрые христиане, — сказала она. — Господь ниспослал мне мучения и позорную участь в наказание за причастность мою к гибели мужа. Я ложно обвинила его в порочной любви к его сестре, королеве Анне Болейн. И посему заслужила смерть. Но я не виновна ни в каком ином преступлении.

Взглянув на черный покров, брошенный на труп Екатерины, она вскрикнула. Потом, дрожа всем телом, склонила голову на плаху и покорно подставила шею под топор.

Останки Екатерины захоронили в тауэрской церкви Святого Петра в Винкуле, всего в нескольких шагах от Анны Болейн.

Все закончилось. Крышку гроба надежно заколотили.

Слава Господу, что я ничего не слышал об этих казнях до самого вечера. Но после ухода детей мне обо всем доложили. Я уже лежал в кровати (делая вид, что хочу согреться под покрывалами).

«Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера».

Так она сказала. Но правда ли это? Я поспешно отмахнулся от мучительных мыслей. К чему лишние страдания? Ее обескровленное тело уже предали земле. Мне не суждено добиться от нее объяснений, я не могу спросить ее: «Почему вы решили до конца остаться королевой, а перед казнью отреклись от столь высокого титула?»

Наверное, она стремилась ценой столь славной смерти увековечить свою любовь к Калпеперу. И с презрением отвергнуть мою любовь и все почести, коими я одарил ее.

«Будь честным с самим собой, — подумал я. — Правда заключается в том, что ты не мог предложить ей ничего, кроме любви больного старика. Ты сделал все, что в человеческих силах, дабы исцелить и укрепить свое дряхлеющее тело. Ты все свои помыслы посвятил этому, мечтая, что она полюбит тебя».

Но она меня не любила. Никогда. Что значили ее прощальные слова? «Живи, как тебе угодно, Генрих. Ты никогда не был желанным для меня. Я предпочла очарование пустого ничтожества. Твои достижения, титулы, дары, преданная любовь ничего для меня не значили. И сам ты тоже».

Леди Рочфорд заявила о невиновности Анны в инцесте, призналась, что оклеветала ее. Правдивы ли ее слова? Да какая разница! Пусть Болейны никогда не состояли в кровосмесительной связи… Разве это смывало с ведьмы грязь главного преступления? Нет. Свидетельство Джейн освобождало Анну лишь от противоестественного греха.

Джейн Рочфорд всегда снедала зависть, сначала к Анне, потом к ее двоюродной сестре. Екатерина в своей предсмертной речи растоптала меня, постаралась обидеть как можно больнее. И Джейн последовала ее примеру, в силу своего разумения.

Сердце мое было разбито. Кругом простиралась пустыня. Подмостки моей жизни обезлюдели.

Какой смысл вставать с постели? Что могло ждать меня кроме ничтожных людишек, ничтожных дел, ничтожной войны с еретиками? Мир съежился до опасного предела. Казалось, меня уже нет на свете.

Столь высокая риторика не передает моих подлинных чувств, ведь я делаю эти записи по прошествии долгих лет… По-моему, никому не под силу достоверно описать безысходное отчаяние, охватившее меня в ту ночь, тоску человека, всю жизнь тщетно искавшего любви. Я понимал тогда лишь одно: мое одиночество неизбывно.

XLVIII

Настал Валентинов день, прошло больше суток с момента смерти Екатерины. Тело этой распутницы и прелюбодейки не бальзамировали — с какой стати? Пусть гниет, как дохлая собака на обочине, сбитая пронесшейся телегой. Немало падали валяется по проезжим дорогам. Обычно через пару дней разлагающийся труп ковром покрывают мухи. Правда, до гроба мухам не добраться. Зато туда проникает множество личинок, которых ждет настоящий пир! Как же, интересно, удается потом вылупившимся насекомым выбраться из запечатанного гроба? Может, сожрав человеческие останки, они умирают?

Боже, что за кошмарное наваждение! Не схожу ли я с ума? Мне не удавалось отделаться от бредовых мыслей, и страх перед ними становился таким же ужасным, как и картины, возникающие в моей голове. Казалось, мой мозг съедают личинки безумия.

* * *

В тот вечер в честь Валентинова дня я распорядился устроить праздничный пир. Виночерпии и подавальщики обрядились купидонами, а стол сервировали в красно-белой палитре. Первая перемена состояла из лобстеров, речных раков, краснокочанной капусты и жидкого заварного крема кастарда. В конце стола, на месте, которое могла бы занимать королева, восседала «Венера». На эту роль я выбрал «прелестную Джеральдину» Генри Говарда, очередную красавицу, имевшую старого мужа и молодого поклонника. Мне хотелось как можно точнее воссоздать положение и образ моей бывшей жены, чтобы посмотреть, как другие персонажи разыграют сцены, в которых прежде участвовали мы с Екатериной и Калпепер. Я пристально следил за красоткой: вот она тряхнула кудрями (не такими густыми, как у Екатерины), пробежала тонкими пальцами по шее, медленно провела язычком по губам. Стоило мне слегка скосить глаза, и я сразу узнавал в ней Екатерину — но теперь я был сторонним наблюдателем, чувства мне не мешали.

Справа от меня, под боком своей женушки, сидел ослепленный любовью Энтони Браун. Бывает два типа стариков: толстяки и живые мощи. Он принадлежал ко вторым — усохший и сморщенный, похожий на рептилию в ороговевших чешуйчатых латах. Его глазки-бусинки сияли обожанием, когда он смотрел на молодую супругу. Я заметил, что он не сводит с нее взгляда и лишь иногда ненадолго поворачивается к соседям.

«Я знаю, о чем вы думаете, — мысленно сказал я ему. — Вы удивляетесь, как вам удалось заполучить такую красотку. Вспоминаете, как ласкали ее в постели. А если вам не удавалось овладеть ею, вы принимали целебные снадобья и молились, чтобы в следующий раз они вернули вам прежние силы. Когда же соитие происходило, вы без конца твердили себе, что это она помогла вам помолодеть».

Старый болван!

Мой взгляд переместился на Генри Говарда, бывшего обожателя. По-прежнему ли он восхищается «Джеральдиной»? К манерам его придраться трудно. Он разрезал мясо, ловко орудуя собственными столовыми приборами — изящными ножом и вилкой. Сделав глоток вина, Генри элегантно промокнул губы кружевным носовым платком. Увлеченно беседуя со своим соседом Питри, он ни разу не посмотрел в сторону своей пассии.

О да, он умен. Его не сравнишь с Калпепером, выдававшим себя на каждом шагу. (Впрочем, я был слеп и ничего не замечал.) К тому же Генри принадлежал к роду Говардов, а уж им ума не занимать. Таланты Говардов славились на все королевство. Обладая бесспорной красотой и статью, они преуспевали на военном, поэтическом и дипломатическим поприщах. Но Тюдоры в противовес им были решительны и беспощадны. Именно поэтому я стал королем, а Говарды довольствовались титулами герцогов и графов. Возможно, их привлекал трон, однако они не делали попыток завоевать его…

Я вновь окинул взглядом любовное трио. В отношениях этих совершенно посторонних людей, словно в зеркале, отражалась моя собственная история. Горе с новой силой начало терзать меня. А мне казалось, что, наблюдая за ними, я пойму нечто важное и это знание уменьшит мои муки.

«Старый болван!» — мысленно воскликнул я уже в собственный адрес.

В перерыве между переменами блюд потешные купидоны вынесли большие разукрашенные ларцы — на крышке одного была нарисована богиня любви, а на другом красовался ее отпрыск. В Венерином ларце находились записки с женскими именами, и каждый кавалер вытащил оттуда свою валентинку. А в ларец Амура были положены листки с мужскими именами — он предназначался для дам.

Гости вертели в руках нарядные бумажки, изображая беспечную радость и бурное веселье. На самом деле все они считали меня жестоким, бессердечным, ведь я приказал устроить праздник на следующий день после казни жены. Их улыбки и пронзительный смех не могли обмануть меня.

А может, они ожидали, что из-за этих изменников я надену траур? Повелю всем облачиться в черные одежды и скорбеть, как после кончины Джейн? Ну уж нет! По воле Провидения изменница умерла накануне веселого праздника, дабы никто особенно не печалился о ее кончине. Поэтому я выбрал для Валентинова дня праздничный красный наряд.

Вытащив валентинку из ларца, я развернул ее и с радостью увидел имя Екатерины Парр, леди Латимер, той самой вдовушки, сведущей в Писании. Когда пир закончится, я покажу ей сию записку и вручу подарок.

Похожий на евнуха купидон, на которого напялили непристойную и нелепую набедренную повязку, величественно обходил со своим ларцом женскую половину общества. Каждая дама доставала записку, разворачивала ее и читала имя предназначенного ей «Валентина». Кому же выпадет король? Никто пока не выдавал себя. И почему, интересно, взрослых людей увлекают детские игры?

Настала пора второй перемены блюд. Благодаря красителям из сухих лепестков роз, молотого сандалового дерева и порошка алканны все кушанья имели красный оттенок. На столе появились розовые цыплята, багровая рыба, малиновый хлеб. На тарелках дрожали алые желейные сердечки, гранатовые пудинги, пунцовел пастернак, а прозрачный бульон поблескивал, как знаменитый рубин Черного принца.

Восхитительные, нежные краски! Будто я снова оказался в чудесном саду, где меня изумила природная палитра розовых кустов. Да, именно там меня посетила мысль о выведении розы без шипов, в честь ее…

Краснота. Краснота повсюду. Жена казнена, а я нарядился подобно библейскому Иосифу в его пестром одеянии, правда выбрав один цвет — он воскрешал в памяти ее образ…

Когда умерла Екатерина Арагонская, Анна Болейн устроила бал, на котором все были в желтом. Она кривлялась в бесстыдно ослепительном платье — жутко неуместном. Ведьма тогда заявила, что таков цвет траура — по крайней мере, в ее понимании…

После казни Анны я облачился в белое. В тот день белизна и чистота царили повсюду — в цветении яблоневых садов, в нежной невинности Джейн, ждавшей меня в загородном особняке. Девственная и целомудренная, она была полной противоположностью грешной и взбалмошной Анне…

Когда смерть отняла у меня Джейн, все вокруг почернело — мои одежды, королевский двор, занавешенные траурным крепом покои…

А теперь главенствует алый цвет. Алый, как кровь. Кровью сочились и праздничные блюда, именно она придала им красный оттенок. Я видел кровавые сгустки… поварам не удалось меня одурачить! Кто сотворил такую гадость? Кто осмелился?

Я резко вскочил из-за стола. Рядом со мной кусок пудинга натурально истекал кровавыми слезами.

— Остановитесь! — крикнул я, ударив по руке Райотесли, от неожиданности выронившего вилку. — Все отравлено! Кто-то поплатится за такое злодейство!

Все замерли в ожидании моих распоряжений. Покорные коварные твари. Однако один человек проявил своеволие и посмел покинуть пир раньше меня, не спросив моего дозволения.

Пустой стул насмешливо красовался передо мной. И тогда я увидел нечто ужасное. Рядом с тарелкой, наискосок от нее, лежала одинокая красная роза. Со стеблем без шипов…

От страха у меня зашевелились волосы. Так пшеничные колосья колеблет порыв ветра.

Екатерина. Ее дух вернулся ко мне.

— Ты не испугаешь меня! — крикнул я, обманывая сам себя.

Могут ли духи читать мысли? Они ведь поднимаются из ада!

Очертания розы стали расплываться, и она исчезла. Дьявольская примета. Я невольно перекрестился, не замечая, с каким испугом взирают на меня гости.

— Милостивый Боже, спаси и сохрани нас, — прошептал я.

Наваждение прошло, темные силы отступили. Праздничные блюда больше не сочились кровью, и кусок пудинга на соседней тарелке вновь стал обычным десертом.

Я медленно опустился на стул. Нельзя отступать перед Сатаной. Я должен вести себя так, словно ничего не произошло. Нельзя оставлять злу ни единой лазейки, ни за что, никогда.

— Я всего лишь испытывал вас! — рассмеялся я и взмахнул рукой.

Все заблеяли в ответ фальшивым смехом.

Подцепив на вилку кусочек десерта, я положил его в рот. Гости последовали моему примеру, с показным усердием зашевелив челюстями. Туда-сюда, туда-сюда — как стадо жвачных животных. Мужские бороды по-козлиному сотрясались. Глаза алчно сверкали. Ужасно…

Говорят, козел является воплощением дьявола. Сатана частенько принимает такое обличье, питая особую слабость к этим парнокопытным. Сейчас он воплотился в гостей за моим столом.

Их выдавал огненный блеск глаз. Глаза Тома Сеймура походили на два сияющих перед рассветом Марса. А у Фрэнсиса Брайена они зловеще поблескивали, словно тлеющие угли. Его когда-то прозвали викарием преисподней, ибо он предал Анну Болейн и первым сообщил Джейн о ее аресте. Тогда это казалось мелочью, но сейчас я подумал: не такие ли пустячные услуги — верный признак подлой натуры?

А остальные? Эдвард Сеймур, Уильям Фицуильям, Энтони Денни, Джон Дадли, Райотесли, Гардинер, Садлер, Одли… Их глаза были туманными. Бледно-красными, ближе к обычным, но, так или иначе, по ним ничего нельзя было прочесть. «Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»[37]. Нечистый сделал ставку на их равнодушие, а у них не хватило духа сразиться с ним. Битва добра и зла должна быть более величественной, более возвышенной.

Есть ли на этом пиршестве хоть один человек, которого не коснулась дьявольская порча? Да, да, и главным образом это женщины. Я изумился, увидев ясные, без малейшей красноты глаза леди Анны Клевской, Кэтрин Парр и даже «Джеральдины». Ах, Джеральдина… так вы любите старого мужа? Никаких измен. Это откровение стало одновременно бальзамом и солью для моих ран.

Пустой стул. Он опять возник передо мной. Но на нем уже сидит Екатерина, ее шелковое платье расшито жемчугом до самого верха, до обрубка шеи. Кровь уже свертывается. Красные ручейки сбегают вниз, кротко и любезно обтекая драгоценное ожерелье, но потом, соединяясь в игривый поток, устремляются к ее лифу. Перед королевой на блюде лежит ее голова с ярчайшими алыми глазами.

Ее греховность открылась! Я швырнул в голову кубком, и мой меткий удар сбросил ее со стола. Кубок с головой покатились по полу, словно потерявшие округлость клубки шерсти, и наконец замерли возле ножек стола.

И вновь гости уставились на меня. Но этикет запрещал им удивляться моему поведению и брать на себя какое-либо решение.

Однако вдова Парр, вдруг встав из-за стола, подошла и положила ладони мне на плечи. Таких ощущений я не испытывал с тех пор, как Джейн… В этих добрых, мягких руках заключалась необычайная благотворная сила.

— Вы неважно себя чувствуете, — сказала она, и в ее устах эти слова прозвучали естественно и убедительно. — Милорд, вам сейчас нужен спокойный здоровый сон. Пойдемте, вам надо отдохнуть.

Вдова заставила меня подняться. Не помню, как я оказался в своей опочивальне, где слуги помогли мне раздеться и уложили в кровать. Все пошло своим чередом.

— Я не забыла, — сказала леди Парр перед уходом. — Нам с вами достались особые валентинки.

— Да, Кейт, у меня есть подарок для вас.

Было важно дать ей понять, что я помню правила этой игры.

Потом меня оставили одного. В голове стучали молоточки, мысли путались. Да, я слишком устал. Давно не высыпался… Екатерина умерла только что. Спала ли она? Нет, не спала… Это я уже узнал.

— Генрих.

Я услышал голос, сладкий и чувственный, звеневший над самым ухом. Она здесь, рядом со мной.

— Генрих, — раздалось чуть дальше… в нескольких шагах от кровати.

— Генрих! Генрих! Генрих! — Пронзительные призывы доносились теперь из-за дверей.

— Нет! Нет!

Деревянная дверь содрогнулась. Нас разделяло всего несколько дюймов…

Я распахнул дверь и выглянул в темную залу.

— Нет! Нет!

Голос звучал уже за другими дверями. Я открыл их, но приемная оказалась пустой, огромной и совершенно незнакомой.

— Генрих!

Она была в длинной галерее, что соединяла королевские покои с дворцовой церковью.

Я нащупал дверной засов. Резной и массивный, он производил впечатление незыблемого величия на подателей петиций. Да и огромные двери были рассчитаны на исполина высотой в три человеческих роста. Чтобы распахнуть их, требовалась недюжинная сила; я ощутил, как затвердели от напряжения мышцы моего живота.

Коридор пуст. И вдруг… я увидел белую фигуру, уплывающую в темноту, растворяющуюся в ней прямо на глазах. Она издавала скорбные стоны, от нее исходила потусторонняя невыразимая печаль…

Но внезапно все стихло. Видение исчезло.

Я вернулся в постель. После Калпепера мне не хотелось пускать в опочивальню наперсников, никто меня не тревожил, я спал в полном одиночестве. В некотором смысле я даже наслаждался им. Утомительно по ночам беспокоиться о чужих людях, даже свечу не зажжешь, боясь разбудить слугу.

Призрак — ибо я действительно видел его! — стонал и завывал загробным голосом, не свойственным никому из смертных. А может ли увидеть его кто-то кроме меня? Или привидение является только мне? Я натянул на себя покрывала. Заснуть я не смогу, это точно. Но мне хотелось провести ночь в уединении, в спокойных размышлениях.

В самую темную ночную пору, когда кажется, что закатившееся светило уже никогда не взойдет, я впервые увидел монахов. Они маячили в полумраке у дальней стены опочивальни. Я сразу заметил, что у них разные облачения, все они явно принадлежали к разным орденам. Слева, похоже, стоял цистерцианец в простом белом плаще. Я знал, что плохо обошелся с ними. Они жили по строгому уставу, ревностно трудились и поначалу отличались примерным смирением и благочестием. Ну, все мы рождаемся безгрешными. Но судить нас будут по итогам жизни.

Рядом с ним виднелась темная сутана. Наверняка доминиканец. Трудно проникнуться любовью к такому суровому ордену. Да ведь и во времена Христа многие, должно быть, не любили Его учеников. Они были слишком дальновидны, язвительны и умны.

Чуть поодаль туманно серела фигура проповедника францисканца. Серые монахи называли себя обсервантами: их приорат находился прямо за дворцовыми воротами в Гринвиче. Когда-то я считал их друзьями; потом они стали моими врагами. И тогда я уничтожил их обструкционистский орден.

Да, еще в середине выделялась фигура в коричневом. Ох уж эти картезианцы! Мне пришлось применить против них самые суровые меры. Они оказались на редкость невосприимчивыми и отчаянно противились просвещению. Поэтому я не удивился, когда ко мне направился этот рыжевато-коричневый монах.

Странно, что я вообще различал его в темноте. Ряса не светилась, как описывают народные предания.

Он мрачно кивнул мне. Я не разглядел его лица, но, полагаю, мне явился Джон Хаутон, лондонский аббат, повешенный за отказ подписать присягу.

— Генрих, — нараспев произнес, вернее, прошептал он. — Вы сбились с пути истинного, ваши деяния греховны. Монахи благочестивы, они творили добро.

— Нет, они погрязли в пороке и сеяли зло.

Не знаю, произносил я эти слова или мысленно отвечал ему.

— Нет, — кротко возразил Хаутон.

Он сказал это так тихо, что я усомнился, слышал ли его на самом деле.

От монахов исходило слабое мерцающее свечение. Их одеяния заколебались, меняя окраску. И вдруг одинокий слабый лучик солнца заглянул в мою опочивальню. Я был совсем один.

Ни следа монахов. Ни следа Екатерины. (Нет, от нее осталось кое-что — безголовый труп. Если бы я велел могильщикам выкопать его и доставить сюда… Но я не приказывал им, и, значит, она гниет в могиле уже два дня. Хотя зимой этот процесс замедляется. Она еще может быть прекрасной. Отрубленная голова уж точно. Наверняка сохранилось лицо — красивая застывшая маска.) Мой воспаленный мозг услужливо рисовал ужасные картины. Воображение могущественно. Король вызвал призрак Екатерины Говард…

XLIX

Скоро в опочивальню набегут обеспокоенные слуги и лекари… Они прослышали о моих выходках давеча на празднике. (Но не вчера ли я противостоял дьяволу во всех его ипостасях?) И что именно произошло? Осмелится ли хоть один человек рассказать мне?

Завершились церемонии утреннего туалета, бритья и завтрака, ритуал чтения ежедневных донесений, теперь предстояло прожить день.

В мой залитый солнечным светом кабинет явился Брэндон.

— Поговорим о прошлом вечере, — сразу предложил я. — Опишите мне его так, словно вас вызвали для дачи показаний под присягой.

— М-да, в общем… — промямлил Чарлз, с мучительным видом переминаясь с ноги на ногу.

Последнее время он заметно прибавил в весе.

— Прошу вас, присаживайтесь.

Я жестом показал на пару стульев у стены. Брэндон перенес один из них поближе к моему столу.

— Ваша милость, — улыбнулся он, — не кажется ли вам, что такие стулья здесь неуместны?

Я промолчал. Потому что не мог вспомнить, откуда появились эти складные деревянные стулья, инкрустированные перламутром. Наверное, их прислал в подарок патриарх Иерусалима.

— Они стояли в испанском шатре, — добавил он. — Помните? Мы видели их, когда в Англию прибыла принцесса Арагонская, невеста Артура. Вашего отца еще не пускали к ней.

В том самом шатре? Когда я впервые встретил Екатерину и влюбился в нее? Меня охватил непонятный гнев. Почему эта рухлядь до сих пор в моем кабинете? Стулья следовало давно выкинуть вместе с прочими вещами из прошлой жизни.

— Это же было пропасть лет тому назад.

— Верно.

Его улыбка увяла.

— Так что же я делал вчера вечером? Что говорил? Уверен, вы мне честно расскажете.

— Вчера был Валентинов день. Мы пировали, и все шло как обычно, вынесли первую перемену блюд в красно-белых тонах, из ларцов раздали сердечные записки, а потом настала пора вторых блюд.

— Ну и?..

— Милорд… Накануне… была казнь. Не простая казнь… На эшафот взошла королева. И поэтому праздник напоминал поминки. По крайней мере, так показалось гостям. Если кто и изображал веселье, то исключительно, чтобы порадовать вас.

— Но как же… как вел себя я?

— Вы вскакивали из-за стола, смотрели в пустоту и разговаривали сами с собой.

— Но моя жена… Она сидела на своем месте, а перед ее золотой тарелкой лежала красная роза без шипов.

— Никто, кроме вас, ее не видел. Она явилась только вам.

— И все… догадались, что это была она?

— Они поняли, что вас испугало нечто ужасное.

— И решили, что их король помешался, — выпалил я.

Суверен выставил напоказ перед всей честной компанией свою одержимость, свои призрачные страхи.

— Они подумали, что вас гложет чувство вины, — сказал он и, помедлив, добавил: — А сочтут ли вас безумным, зависит от того, как вы будете вести себя дальше.

Чарлз пристально посмотрел на меня. Его темно-карие глаза молодо блестели на изборожденном морщинами лице.

— С чего бы мне убиваться! — сердито проворчал я. — Она заслужила смерть.

— Раскаяние… или сумасшествие, — спокойно отчеканил Брэндон. — С точки зрения большинства, ваше поведение объясняется только так. Люди, милорд, склонны упрощать жизнь.

— Вы же понимаете, что я не лишился рассудка.

— Слишком сильное и долгое нервное напряжение может свести с ума кого угодно, — осторожно заметил он.

— Я никогда не был и не буду сумасшедшим! Но вы правы, глупо было затевать пир сразу после казни. Лучше бы мы просто погоревали, отдав должное печальному событию. Мне следовало закрыться в своих покоях и день-деньской лить горючие слезы. Они очистили бы мою душу и смыли бы черное пятно с моей репутации.

— Смерть ничего не значит для человеческой души. Иногда мы теряем любимых… иногда ненавистных врагов… но они неизменно живут рядом с нами. Мне по-прежнему не хватает Марии. Кэтрин не дает мне утешения. Я тоже сделал глупость.

— Я недооценивал вас, — смущенно произнес я, обнимая его.

— А все прочие не понимают, сколь тяжко бремя ваших забот и тревог, — улыбнулся он.

Мне захотелось откровенно рассказать своему другу о моих видениях.

— Меня не оставили в покое и в опочивальне, — признался я. — Кто-то кричал, призывал меня в Длинную галерею. А потом в темном углу появились монахи. Я слышал, как они шепчутся между собой, выказывают недовольство и осуждение.

Он встревоженно вздрогнул.

— Вы слышали крики? Женские крики? Из Длинной галереи, вы говорите? — И, внезапно вскочив с испанского стула, он взволнованно спросил: — А вы помните, что происходило во время службы в дворцовой церкви Хэмптон-корта после того, как вы впервые узнали об измене Екатерины?

— Смутно.

— Никто не хотел тревожить вас. Боясь вашего гнева, гвардейцы действовали на свой страх и риск. Пока вы молились, Екатерина сбежала от охранников, желая встретиться с вами в церкви и добиться у вас прощения. Королева вышла в Длинную галерею, и ее схватили, когда она уже взялась за ручку двери, ведущей в храм. И тогда…

— Она начала звать меня, — задумчиво произнес я.

— Уверенная, что вы услышите ее. Она осмелилась называть вас по имени, что непозволительно даже мне. Какое безрассудство! Но Екатерина не добилась цели. Ее увели, не позволив помешать вашим молитвам.

— На ней было белое платье? — прошептал я, смутно понимая, что задаю глупый вопрос.

— М-да…

— Значит, она хотела убедить меня в своей невинности.

Такой она и будет вечно являться мне. Девственной блудницей. Я видел настоящий призрак.

— Она решила воззвать к вашей чувствительной душе.

Похоже, о моей слабости уже известно всем, и это на руку злоумышленникам. А имеют ли короли хоть что-то, чем не стремились бы воспользоваться их подданные? Они готовы посягнуть даже на мое послеобеденное уединение в клозете.

— Верно, мне всегда хотелось видеть в ней девственницу.

Вот она — правда, мучительная правда. Но все-таки как быть с тем призраком? Являлся ли он кому-либо еще?

— Вчера вечером я услыхал ее голос, звавший меня по имени, — признался я. — На сей раз я открыл дверь, заглянул в галерею… Она была там.

— А больше вы никого не заметили? — нахмурившись, спросил Брэндон.

— Никого.

— Тогда надо выставить в галерее стражу. Иначе вы можете сойти с ума, и она добьется того, чего хотела.

Я кивнул.

— Она полна ненависти, — сказал Брэндон. — Стремится погубить вас. Не забывайте об этом. Вы должны разрушить ее планы.

— Но почему именно Екатерина? — вырвалось у меня. — Почему не кто-то другой? Я клянусь, что никто больше не восстал из гроба, дабы явиться мне!

Я не посмел назвать имена, не желая тревожить духов. Бекингем. Анна. Джордж Болейн. Мор. Фишер. Эск. Карью. Кромвель. Де ла Поль. Маргарет Поль.

— Они не продавали души дьяволу, — успокаивающе сказал он. — Только он способен наделить силой покойников.

— Анна…

— Возможно, ее душа вселилась в тело Екатерины, ее кузины… — задумчиво предположил он, но лучше бы ему было промолчать…

Я содрогнулся от ужаса, и мне никак не удавалось унять дрожь. Брэндон приобнял меня своей мощной рукой.

— Список ваших утрат не длиннее, чем у любого из смертных, — медленно произнес он. — Многим приходится жить с ними. Не все же сходят с ума или впадают в меланхолию.

Меня колотило, и я собрал всю свою волю, чтобы успокоиться. Брэндон продолжал говорить:

— Утраты и скорбь. Никому не избежать потерь. Таков удел смертных.

Отец, окруженный окровавленными носовыми платками… Как же я презирал его тогда.

— И что же делать? — в отчаянии тряхнул я головой. — Любой человек пал бы духом на моем месте. Но как должен вести себя король?

— Королю полагается плевать на горести, — рассмеявшись, заявил Брэндон.

И я тоже начал смеяться, а дрожь прекратилась.

* * *

Для охраны Длинной галереи я назначил шестерых солдат из Кента. Силой воображения и излишней набожностью эти туповатые парни не отличались. Им было приказано нести ночной дозор, сменяя друг друга через каждые два часа. Спать им категорически запрещалось. Утром они доложат мне обстановку.

— Говорят, из-за нынешних суровых морозов под галереей прячутся полчища крыс, — заявил я. — И мне необходимо выяснить, правда ли это, дабы распорядиться насчет отравы. Иначе они расплодятся к весне. Вы поняли меня?

Солдаты дружно кивнули.

— Запоминайте, откуда будут раздаваться подозрительные скрипы и шорохи, — повторил я.

По-моему, я сочинил вполне правдоподобную историю. Разве может сумасшедший быть таким разумным? Крысы — веская причина для тревоги. Благодаря этому я смогу получить нужные сведения.

* * *

На вторую ночь я снова услышал тот же голос. Он громко звал меня. Я резко распахнул двери, выглянул в галерею… и увидел привидение, похожее и одновременно не похожее на Екатерину. Оно попросту воспользовалось ее наружностью! Караульные набросились на него. Один взмахнул алебардой, пытаясь пронзить грудь призрачной девы. Другой нелепо прыгал вокруг, словно лягушка.

Я закрыл двери. Значит, они тоже видели разгуливающего призрака. Я не одинок. И не сошел с ума.

Наутро стражники заявили, что ночь прошла спокойно.

Лжецы. Лжецы. Я окружен трусами, врагами, готовыми лгать по любому поводу. Но ради чего?

Я поблагодарил их и приказал охранять галерею всю следующую неделю, дабы уверенность в отсутствии мерзких тварей стала полной.

— Ведь если там все-таки обосновались крысы, то мы должны уничтожить их.

Они согласились.

— Одна тихая ночь еще не значит, что их здесь нет, — добавил я, пристально вглядываясь в их лица.

Непохоже, чтобы их напугала перспектива провести неделю в галерее. Что сделало столь бесчувственными сердца молодого поколения?

* * *

Каждую ночь я слышал голос призрака. Каждое утро стражники докладывали, что происшествий не было. На восьмой день, выплатив жалованье, я поблагодарил их за честное исполнение долга и отпустил с миром.

— Значит, не придется тратиться на отраву, — весело заметил я.

— Да, это вовсе не понадобится, — закивали они.

* * *

М-да… Привидение отравить нельзя. Можно лишь вызвать недоуменные взгляды и перешептывания за спиной, к чему и привело мое безумное поведение на пиру в Валентинов день. Ладно, неважно. Я позабочусь о том, чтобы из людских голов выветрились дурные воспоминания. Человеческая память подобна колодцу. Сначала он чист, потом загрязняется — но это легко исправить. Просто спустить грязную воду и наполнить его чистой.

Я приготовил подарок для своей «Валентины» и обещал вручить его. Надо сдержать слово и вообще постараться вести себя самым обычным образом. Поэтому я послал вдове Парр записку, приглашая ее присоединиться ко мне на утренней службе, а также составить компанию за обедом. По моим сведениям, она еще не уехала. Придворные дамы Екатерины жили как свита без главы (коей лишилась и их госпожа), ожидая моего приказа о роспуске.

Вдова Парр явилась заблаговременно, за четверть часа до начала службы. Я отметил, что ее голову покрывает черный головной убор, видимо оставшийся со времен траура по первому супругу.

— Вы пришли рановато, — сказал я, когда мои камердинеры проводили леди в мою гостиную.

— Простите, ваше величество, я не знала, сколько времени вы проводите в молитвах до службы. Мне не хотелось, чтобы из-за моего опоздания вы нарушили традиции.

— Да-да, конечно. — Внезапно назойливое внимание слуг вызвало у меня раздражение. — Тогда прямо сейчас и пойдем.

Я заставил себя улыбнуться и предложил даме руку.

Вместе мы вошли в дворцовую церковь. Но я не спешил сразу приступать к молитвам, и мы постояли, ожидая, пока глаза привыкнут к тусклому освещению. Над нами в вышине, на темно-синем церковном своде блистали золотые звезды.

— Здесь темно, как в турецком шалмане, — вдруг заметила она. — Темно и душно.

После вчерашней праздничной службы в зале еще витал затхлый запах, смешанный с благовониями.

— К Иисусу следует приходить со светом, ведь сама Мария явилась к Нему в Светлое воскресенье Пасхи, — сказала она.

Она не собиралась извиняться и даже не пыталась смягчить резкость своего замечания. В отличие от меня у нее не возникло страстного желания проскользнуть к статуе Мадонны и встать там на колени в уединенной молитве. Она лишь склонила голову, пытаясь вычитать что-то в принесенном с собой молитвеннике. В этом тусклом свете ей вряд ли удастся разглядеть буквы.

Смущенный, я прошел в молитвенную нишу перед статуей Девы Марии. Когда вышли причетники во главе с Кранмером для проведения мессы, я поднялся со скамеечки и вернулся к Кэтрин. Взяв ее за руку, я провел ее в королевскую ложу.

Леди Парр была рядом со мной в течение всей службы. Мы вместе приняли причастие. Правда, из-за вдовьего покрова я не видел ее лица.

Месса завершилась. На выходе из храма Кранмер обнял и благословил каждого из нас. Я окунул пальцы в чашу со святой водой, но Кэтрин не последовала моему примеру.

В молчании мы прошлись по Длинной галерее. Поглядывая на опущенную голову своей спутницы, я видел лишь длинные концы ее черного головного убора. Ее юбки мягко шелестели по полированному полу.

— До поможет вам Бог, Кэтрин, — наконец сказал я.

— И вам, — ответила она с особым чувством.

Ее искренность была несомненной.

— Вам, по-моему, не понравилась служба, — продолжил я разговор. — Вы не смогли почитать свой молитвенник и упомянули, что в часовне слишком темно. Все-таки ваш покойный супруг оставался преданным папским католиком.

Папский католик. Так я теперь называл тех, кто полагал, что истинные верующие должны оставаться под властью Рима.

— У нас с мужем были разные взгляды, — произнесла она так тихо, что я едва расслышал. — Владыка наш Иисус призывал нас к разделению. — Внезапно она подняла голову и открыто взглянула на меня. — «Ибо отныне… в одном доме станут разделяться…»[38] Разделяться ради Господа.

Ее простое лицо озарилось вдохновением. Черты, лишенные земной прелести, стали прекрасными.

Я буквально остолбенел. Прежде мне не приходилось видеть такого. Хотя красота была мне знакома во всех своих проявлениях, я впервые узрел красоту духовную. Прежде я полагал, что это всего лишь метафора. И вот она открылась мне, лишив меня дара речи.

— Верно, Кейт.

Протянув к ней руку, я сдвинул назад уродливый вдовий убор. Солнце, светившее в окна галереи, воспламенило золотисто-рыжие, зачесанные назад волосы леди Парр.

— Вы не обязаны носить траур, — мягко заметил я. — Кто же скорбит, когда надо радоваться Воскрешению Владыки.

Она послушно сняла головной убор.

Обед ждал нас в малой гостиной, где уже накрыли обеденный стол. На роскошной белой скатерти поблескивали золотом тарелки и прочая утварь.

— В это время года выбор блюд весьма ограничен.

Нам еще ничего не подали, а я уже начал извиняться за скудность трапезы.

— Пять хлебов и две рыбки? — со смехом спросила она.

— Немногим более того, — признал я.

В конце зимы, как правило, пекли хлеб из залежалой ржаной муки, он получался плотным и тяжелым. Из этой же муки делали сытные похлебки. Кроме того, нам принесли блюдо с карпом.

— Кто заботится о карповых прудах после закрытия монастырей? — прозаично спросила вдова.

Да, именно монахи усердно разводили карпов, благодаря чему эта вкусная рыба стала обычным блюдом зимнего стола.

— Фермеры. Но мы больше не можем рассчитывать даже на карпов, ведь идет Великий пост.

— Глупый папский обычай, — оживилась она. — Я рада, милорд, что вы упразднили много предрассудков.

— Но еще недостаточно, верно? — спросил я, тщательно выбирая слова.

Она тоже подумала, прежде чем ответить.

— Жизнь меняется. Лишь истины незыблемы.

— Что вы читали в церкви? — поинтересовался я, резко меняя тему. — Или, вернее, хотели прочесть?

Я кивнул на лежащую рядом с ней книгу.

— Мой молитвенник, — сказала леди Парр, передавая его мне. — Результаты размышлений… некоторые молитвы я составила сама.

Я открыл книжицу и увидел подчеркнутые слова «вера», «Писание», «кровь», «оправдание». Да, попахивает протестантизмом.

— Будьте осторожны, Кейт, — мягко предупредил я, возвращая молитвенник.

Она слегка скривилась и натянуто произнесла:

— Никто не называл меня Кейт.

— Разве нет? Но это же светлое имя, столь же радостное, как вы сами. От него веет молодостью, так же как от вас. — Неужели только мне удалось увидеть ее такой? — Но если вам угодно, я могу вернуться к церемонному «леди Парр».

Она не стала возражать.

— Вы пригласили меня, ваше величество, потому что приготовили для меня подарок?

Подарок от «Валентина»: отрывок из Овидия, его поэма о любви. Мне думалось, что она с удовольствием переведет ее. Но сейчас я понял, что такое подношение будет крайне неуместным и даже непристойным.

— На Валентинов день мне выпала записка с вашим именем, — медленно сказал я, судорожно соображая, как исправить положение. — И нам следовало обменяться памятными подарками, а я по нерадивости забыл…

— Вы плохо себя чувствовали, — быстро напомнила она.

— Да-да. Итак, я хочу подарить вам… — милостивый Боже, что мне в голову пришло! — одно скромное украшение. Рубиновое кольцо.

Алые сердечки. Валентинов день. Да, это вполне подойдет.

— Я в трауре, — сказала она.

— Мы же говорили о том, что христианам не о чем скорбеть. Поэтому не отказывайтесь.

Я достал из шкатулки кожаный мешочек, выудил из него кольцо и вручил ей.

Она неохотно взяла его.

— Оно из какого-нибудь святилища?

— Нет, кольцо не из сокровищницы Бекета, если вы этого опасаетесь! Невозможно разделить рубин, сохранив его округлость. Вам это, разумеется, известно. Если хотите, я расскажу, откуда у меня это колечко… Его носила в девичестве моя любимая сестра Мария. Примите его, потому что вы так же чисты, как и она.

Конечно, Кейт знала мужчин: брат выдал ее замуж по политическим соображениям; старый супруг вожделенно пускал слюни, его сменил алчный второй муж, не давший цветам ее траура смениться плодами. Рубин детских надежд… Странно, что зрелая, дважды овдовевшая женщина оказалась единственной из моих знакомых, кого я счел достойным носить этот рубин. Даже умная малышка Елизавета была… чересчур чопорной, замкнутой. Тут дело не в годах…

— Благодарю вас, — сказала леди Парр, надевая кольцо на палец. — Очень любезно с вашей стороны, что вы вспомнили о подарке.

«А с вашей стороны очень любезно было забыть о том ужасном вечере, — подумал я. — Подобная забывчивость милосердна… и доступна далеко не всем».

Вдова Парр… нет, Кейт… воплощала в себе доброту, и любовь, и свет.

Но она склонна к протестантизму!

Перед уходом леди извлекла из кармана крошечный томик псалмов.

— Мне хочется подарить вам кое-что, — внушительно сказала она.

И лицо Кейт опять засияло неземным светом — такой мне хотелось бы видеть ее всегда.

— Прочтите, — произнесла она настойчиво, вложив томик в мою руку. — Я надеюсь, что сделала верные переводы.

Она ушла, и я остался один, прижимая к сердцу книжку в черном кожаном переплете.

Только протестанты делают свои переводы священных текстов!

* * *

Листая Псалтирь, я вдруг вспомнил о помрачении своего рассудка — первый раз спустя добрых шесть часов! Безмятежное благоразумие вдовы Парр изгнало дурные мысли и исцелило больное воображение.

L

На тот день я назначил аудиенции иноземным послам. Пора было разобраться в наших отношениях. В частности, меня очень разозлил известный испанец, который, пользуясь своими знакомствами или влиянием на Шапюи, стал очевидцем казни Екатерины, после чего осмелился накропать «хронику». В ней он поведал о романе королевы и Калпепера, о моей жестокости и прочих грязных подробностях. Приблизительно сотню экземпляров его пасквиля уже успели издать, и они разошлись не только по Лондону, но и по всей Европе. Он оказал мне плохую услугу, изобразив меня до безумия влюбленным самодуром, которому свойственны все пороки на свете.

Согласно регламенту аудиенций, послы должны были сменять друг друга каждый час: в два часа я ждал Шапюи, в три — Марильяка, в четыре — посланца Шотландии, одного из бастардов Стюарта, и в пять — папского ставленника. А после приемов в моей гостиной за ужином я надеялся вволю насладиться вином и запеченными миногами. Повар получил заказ заранее, поскольку блюдо это требует кропотливости — после трудоемкой чистки миногам удаляют головы…

Мне принесли парадное облачение. Иноземцы должны видеть английского монарха во всем блеске. Я надел расшитый самоцветами камзол и парчовый, переливающийся золотом плащ. На плечи мне легла отделанная мехом королевская мантия, чей фасон, по-моему, не изменился со времен правления отца. Сейчас я был одет как пожилой человек, который, по слабости здоровья, вынужден носить теплые и плотные вещи. Что ж, от правды никуда не денешься. Я и так слишком долго молодился. Но нынче уже не считал важным скрывать свои годы от окружающих. Я разрешил Гольбейну писать мой портрет в полном королевском облачении и, позируя, опирался на трость — тем самым я подчеркивал свой почтенный возраст. Изысканную резную трость подарил мне отец Нилла Мора. Этот ирландец… Кстати, надо будет побеседовать еще и с ирландским послом. Как же я мог забыть? Я как раз думал о нем в прошлый четверг и составил для него послание… Куда же оно могло подеваться? Такая забывчивость просто недопустима, я начинаю терять важные бумаги.

— Ваше величество, прибыл посол императора, — объявил паж.

— Мы готовы принять его.

Усевшись на трон под балдахином, я застыл в величественной позе. Необходимо выглядеть безупречно, ведь чужой глаз подмечает малейшие детали, выискивая недостатки… Люди подобны почуявшим запах крови псам, и для них нет большего удовольствия, чем растравлять твои раны. Необходимо следить за каждым жестом, каждым взглядом и словом. Дабы никто не распознал в тебе ни малейшего изъяна.

В зал вступил Шапюи. Сколько раз уж открывались перед ним эти массивные высокие двери? Много, всех визитов и не упомнишь! Одно время он зачастил сюда, когда я расстался с Екатериной Арагонской и был в разладе с дочерью Марией. Но после нашего примирения навещал меня лишь изредка.

— Ваше величество.

Он опустился на одно колено. Я заметил, с каким трудом это ему далось. Старость лишает нас плавности движений. Должно быть, ноги его сильно болели.

— Наш дорогой императорский посол, прошу вас, присаживайтесь.

Я показал на стоящее рядом с троном мягкое кресло. Поднявшись с показной легкостью, он медленно направился к нему. Устроившись поудобнее, посол настороженно взглянул на меня.

— Ваше величество посылали за мной?

— Верно, Шапюи, — глубоко вздохнул я. — Мы с вами не нуждаемся ни в каких преамбулах, ибо знаем друг друга очень давно. Поэтому давайте побеседуем начистоту, без дамских околичностей. Дело в том, что один из ваших испанских протеже злоупотребил полученной привилегией. Каковая, господин посол, состояла в дозволении ему присутствовать при исполнении вынесенного королеве приговора… тринадцатого февраля сего года. Он сочинил некое описание данной истории, но, что гораздо более отвратительно, имел наглость трактовать ее по собственному разумению. И поскольку он проник в Тауэр благодаря вашему влиянию, то предал он именно вас, злоупотребив вашим доверием. Ибо отныне, разумеется, вы будете лишены полномочий выдавать подобные разрешения.

Его обезьянье личико сморщилось, и он одарил меня сверкающим взглядом.

— Ах, какая жалость. Неужели в ваших планах еще много таких экзекуций? Печально, что некоторые не смогут насладиться подобным зрелищем.

До чего же он язвителен. Вечно пытается вывести меня из себя!

— Вы уклоняетесь от темы, — спокойно произнес я.

Прошли те дни, когда я взрывался, выдавая свои сокровенные помыслы и обуревавшие меня страсти. Старость. Старость. Надежная броня опыта защищает пожилого человека. Что ж, хоть какое-то преимущество.

— Вопрос в том, как вы могли позволить вашему протеже совершить столь гнусное деяние и осквернить гостеприимную землю Англии! Ведь он накропал настоящий пасквиль.

Сей опус находился у меня под рукой среди государственных бумаг.

— А что, разве законы Англии запрещают печатать пасквили? — вежливо осведомился он. — Или есть какие-то ограничения, закрепленные в законодательстве?

— Печатные станки появились совсем недавно, поэтому у нас не было времени принять соответствующие акты! Но в просвещенном обществе существуют определенные правила поведения, этические законы, и они применимы ко всем сферам жизни, включая и книгоиздание!

Но что, если я не прав? Может, мои понятия о чести устарели и отношение к этому в мире изменилось?

— Простите, но, порвав отношения с Римом, вы сами нарушили традиции и подали пример другим. — Он развел руками. — Как говорится, нынче от былого почтения не осталось и следа. Вы же понимаете, что от оных перемен могут пострадать не только святые отцы, но и короли. — Шапюи пожал плечами. — В сущности, ваше недовольство вызвано лишь тем, что простой обыватель позволил себе написать клеветническую историю? Не успеешь оглянуться, как подобные сочинения станут обычнейшим делом в наш новый век, ведь вы сами, ваше величество, всячески поддерживаете обновления.

— Но в этой книжонке полно несуразицы!

— Да?

— Вот он пишет тут, — я раздраженно перелистал страницы в поисках нужного места, — что Екатерину допрашивал Кромвель. А Кромвеля-то уже нет в живых! Неужели ваш пасквилянт полагает, что покойный воскрес ради такого случая? Кошмар. И это доказывает мою правоту.

— Да уж, тут он хватил. — Шапюи рассмеялся высокомерным довольным смехом, — А сколько еще таких Кромвелей явится нам в эту чудотворную — он едва не сплюнул, произнеся это слово, — новую эпоху, зарождению коей, кстати, способствовали вы сами. Скоро не останется ни малейшего пиетета к власти — Папу готовы сбросить с престола! — а вот криков об уважении к простому человеку будет предостаточно. Лучше всего, ваше величество, свыкнуться с такой мыслью. А в данном случае все зависит от того, какой пирог захочет испечь некий обыватель и съедобным ли он будет, то бишь способен ли выскочка написать грамматически верную прозу и издать ее. Наш бумагомарака присутствовал на казни, и положение очевидца наделяет его известными полномочиями. Его прозаическое сочинение, возможно, лживо, но оно написано прекрасным английским языком. Он сумел оплатить издание из своего кармана. Безусловно, есть еще четвертая составляющая успеха, о которую могут споткнуться первые три: необходим читатель, жаждущий заплатить свои денежки за то, чтобы прочесть его грязную писанину.

Он прав. «Испанская хроника», как назвал свой опус сей наглец, удовлетворила тех, кто обожает сплетни. Но правда не на их стороне.

— Так вы отказываетесь опровергнуть пасквиль или пресечь его распространение? — спросил я Шапюи.

— Увы, это не в моих силах, — развел он руками.

Удобная отговорка.

— А вы найдите в себе силы…

— Хотелось бы, ваша милость. Эта нелепая книжонка к тому же прославляет Екатерину Говард, награждая ее посмертно такой славой, какой она не имела при жизни. Она была… э-э-э… — он нерешительно замялся, словно не хотел говорить о ней, но свойственная ему честность взяла верх, — да… не совсем подходящей супругой для главы католического королевства. Боюсь, ее поведение очернило само понятие католицизма в Англии. Лучше уж пусть помнят благочестивые времена принцессы Арагонской и забудут о том, как выпачкали веру в этой сточной канаве.

Я оценил его откровенность.

— Ну а протестанты замарались в кознях Болейн, — усмехнувшись, ответил я. — Опасно для духовного организма полагаться на добродетели смертного представителя.

Внезапно он разразился восторженным искренним хохотом.

— Конечно, за исключением Его Святейшества, — отсмеявшись, уточнил он.

— Ну уж нет, никаких исключений. — И я тоже позволил себе расхохотаться. — В сущности, он ничем не лучше Анны или Екатерины. Нет, духовное представительство человеку не по зубам!

— Однако, ваша милость… ведь вы сами ныне верховный глава английской церкви!

— Глава, но не образцовый духовный представитель.

Я поднялся с трона. Шапюи, мой старый и верный противник, вызывал у меня большую симпатию. Несмотря на наше противостояние, он принадлежал к моему миру, к привычному кругу, а это сейчас стало необычайно важным для меня. Нас оставалось все меньше и меньше. Я положил руку ему на плечо — костлявое и узкое плечо старика.

Молодые годы позади. Но Шапюи еще ждет счастливое путешествие домой. А меня караулит злое одиночество. Я задрожал от страха.

— Вас знобит, — заметил он почти с нежностью.

Будучи врагами, мы сохранили уважение друг к другу, и оно переросло в глубокое понимание. Ушли из моей жизни принцесса Арагонская, ведьма Болейн, принцесса Клевская и блудница Говард! Но Шапюи остался.

— Такое иногда со мной бывает, — признался я. — В марте мне обычно никак не удается толком согреться.

— Да, у вас в Англии и в июле бывает зябко!

— Вы скоро покидаете нас… — грустно сказал я, зная о его грядущей отставке.

— Да. Наконец-то.

— Южное горячее солнце исцелит все ваши недуги. Я уверен. Долго вам пришлось терпеть северные холода.

— Я уж забыл, каким бывает солнце. Честно говоря, я чувствую себя в Англии, как дома. Мне думалось, что я заехал к вам ненадолго. Что, мол, вот отслужу свой срок и вернусь к жарким дням, пышным цветам, ванильно-шоколадным сиестам. Но я заблуждался, потому что забыл о том, как люблю принцессу Арагонскую. Мне довелось познакомиться с ней еще до отъезда в Англию, тогда она была совсем юной девушкой… и мне захотелось служить ей.

— И вы служили ей верой и правдой, — признал я, снимая с тощего стариковского плеча свою тяжелую руку. — Вы всегда видели в ней молоденькую принцессу, даже когда она стала вдовствующей матроной. В общем-то… — Я зажмурил глаза, но в памяти помимо воли всплывали одна за другой картины давней юности. — Нам всем нужны защитники…

У меня не осталось никого, но никому не следовало знать об этом.

— Ваш господин император полагает, что… — Я задумчиво помолчал. — Что ваше влияние поможет придать особую важность папской булле против меня? Остерегайтесь призывов к священной войне…

— Мы с вами понимаем, что уж если он не поднялся на защиту своей тетушки, то едва ли пошевелится сейчас. Конечно, последнее время, за счет беспорядков в Германии и Нидерландах, император стал более благочестивым и религиозным. Только сражаться ему придется с тамошним протестантизмом… а не с Англией. От козней Карла вы сейчас надежно избавлены, — заключил он. — Только, прошу, не передавайте ему моих слов.

Я сердечно обнял его.

— Разумеется, не буду.

— У меня есть еще одна забота, ваше величество. — Шапюи перевел дух. — Принцесса Мария. Не пора ли выдавать ее замуж?

— Увы, не вижу подходящих женихов. Пока Франция и император не осознают важность нового союза…

— Она в смятении. Ей нужен муж! Я говорю с вами как друг, а не как посол или ее приверженец. Принцессе уже двадцать шесть лет, ваша милость, она давно не ребенок, и скоро способности к деторождению пойдут на убыль. Проявите же к ней отцовское милосердие!

Меня поразила его горячность.

— Но за кого я могу выдать ее замуж? Принцы…

— За герцога, графа, да за кого угодно! Родовитость и вероисповедание жениха не имеют значения! Важно, чтобы он видел в ней женщину, женщину, отчаянно нуждающуюся в супруге и детях. Моему господину, императору, вряд ли понравилось бы, если бы он услышал мои речи. Но если вы любите своего ребенка… Помогите ей! Никто, кроме вас, не сделает этого важного шага. Вашей дочери необходимо любить кого-то. Иначе свойственные ей добродетели перерастут в пороки.

Мария… В детстве — очаровательная малышка. Позже пешка в войне между мной и Екатериной. Потом никчемное прозябание. Слишком озабоченный собственными делами, я совсем не думал о ее нуждах. Я полагал, что, пока я жив, у нее все будет благополучно.

Оказывается, нет. Жизнь Марии полна уныния и лишена смысла.

— Верно вы говорите, — сказал я. — Она ужасно одинока.

Странно, как я сам не понимал этого. Я воображал, что все, кто меня окружает, испытывают довольство и радость. Увы.

Я очень любил дочь, но оттолкнул ее, когда она встала на сторону матери. Былая преданность стремительно сменилась жестоким обращением. Что-то сместилось в моей голове… Возможно, мое безумие началось много раньше — с исчезновения привязанностей.

Нет, я не помешался. Но почему так упорно досаждают мне головные боли?! Где же мое лекарство, та настойка, что избавляет от мучительных ударов в висках? Надо принять очередную дозу. Слуга подал мне склянку. Славный изумрудный бальзам. Он успокоит меня к началу следующей аудиенции.

Да, теперь хорошо бы тихо посидеть, дожидаясь его благотворного воздействия. Но из приемной уже доносился стук башмаков, отдававшийся в моей голове пульсирующими толчками.

* * *

— Посол Марильяк ожидает приема.

Значит, он уже прибыл? Что ж, прекрасно.

— Пусть войдет, — сказал я.

Месье Марильяк явился в зал аудиенций. В сущности, я толком не знал этого человека, он прибыл в Англию всего несколько месяцев тому назад. Франциск не разрешал своим посланцам надолго задерживаться у нас, чтобы они не завязали со мной личных отношений. Может, он опасался моего обаяния и влияния?

— Ваше величество.

Посол преклонил колено, затем поднялся и приветливо взглянул на меня.

Должен признать, что обаятельная улыбка красила его.

У Уолси была на редкость притягательная улыбка. Да к тому же подобострастные манеры льстивого и одновременно исполнительного слуги.

Уолси… Уолси уже давно нет.

— Мы рады видеть вас, месье Марильяк. Жаль, что за время вашего пребывания на английской земле мы с вами не успели как следует познакомиться. Прошу вас, подойдите ближе, месье, позвольте мне посмотреть на вас.

Я пригляделся к его внешности, оценил наряд. Судя по всему, этот толстяк непробиваемо спокоен и очень доволен собой. С такого рода людьми трудно найти общий язык. Это почти так же нелегко, как завоевать одну из моих новых крепостей около острова Уайт — мощных, круглых, неприступных фортов, оснащенных современными оборонительными орудиями. Вот где можно было успешно использовать стратегию пушечного боя. Эти сооружения менее всего напоминали об эпохе романтизма или рыцарства. И такое же впечатление производил французский посол.

— Как поживает мой брат Франциск? — быстро спросил я.

— К сожалению, ваше величество, не слишком хорошо, — ответил он. — Его крайне огорчают преследующие вас напасти.

Да, я действительно получил письмо с соболезнованиями от Франциска. Он уныло проповедовал: «Легкомыслие женщин не затрагивает чести мужчин». Насмешка это или выражение сочувствия? Так или иначе, я не собирался обсуждать послание с чужеземцем.

Я глубокомысленно хмыкнул. Голова еще болела. Когда же подействует целительная настойка?

— Какие указания вы получили от короля перед отъездом? Велено ли вам добиваться дружеского расположения или будете щетиниться передо мной иглами, как дикобраз? — процедил я, понимая, что вопрос в лоб вынудит посла сказать правду.

— Я… то есть он…

Мой расчет оказался верным. Грубоватое английское выражение вывело Марильяка из равновесия.

— Перед моим отбытием из Франции его величество сдержанно отзывался о ваших отношениях… До того, как он… узнал о злосчастии, постигшем вашу милость…

— Ложь! — Вскочив с трона, я треснул кулаком по подлокотнику. — Это было до его собственной ссоры с ранее любезным ему императором! — Я резко развернулся и пристально взглянул на него. — Разве я не прав, плут?

Исключительно драматическая, пафосная сцена. Шапюи с удовольствием посмеялся бы. А этот зеленый враль обиженно сдвинул брови и сделал именно то, на что я надеялся: выболтал правду.

— Нет, отношения их стали более прохладными, после того как император не захотел понять…

— Ага! Отлично! У императора всегда были сложности с пониманием! Ему не удается порой распознать даже то, что чует его длинный нос! Увы, увы!

Марильяк пораженно отступил.

— Ваше величество!

— Ваш государь глуп, — небрежно бросил я, вновь отвернувшись и спокойно усаживаясь на трон. — Он понимает, что ему придется сражаться против меня. Почему он выжидает? Такова его тактика игры? Изводить меня своей глупостью? Зато он обещает поддержку скоттам и посылает им деньги, подстрекая их выступить против меня. Неужели он полагает, что мне неизвестно, почему Яков не смог встретиться со мной в Йорке? И он думает, что я забуду такую обиду? Итак! Каковы его планы?

Марильяк безмолвно взирал на меня.

— Вы не можете говорить за него? Какой же вы тогда посол? Разве Франциск не наделил вас полномочиями? Вы не получили писем с инструкциями?

Он выглядел жалко. Марильяк не способен вступить даже в словесную перепалку. Это походило уже не на развлечение, а на избиение младенцев.

— Скажите-ка мне вот что, — наконец смиренно произнес я, постаравшись придать своему голосу обезоруживающую мягкость. — Хорошо ли чувствует себя Франциск?

— Вполне хорошо, — надменно заявил Марильяк.

Ложь. Я знал, что Франциска разъедает галльская зараза, которая уже начала смертельную схватку с его мозгом.

— Благодарю вас за искренность, — улыбнулся я. — Приятно, что Франциск одарен добрым здоровьем, а еще более радует правдивость его слуг. Вы можете передать моему брату Франциску, что… — Я имел наготове легкое благовидное замечание, но вырвалось у меня совершенно иное: — Я надеюсь на новую встречу с ним на ардрских равнинах. Да, если он пожелает, я могу вновь прибыть в Валь-д'Ор. Но на сей раз мы не будем сооружать сказочные дворцы, не будем устраивать турниры, просто повидаемся… Франциск и я. Вы напишете ему о моем предложении?

— Сегодня же вечером, ваше величество. — Француз отвесил мне низкий поклон.

В тот же вечер он написал следующее: «Мне приходится иметь дело с самым опасным и жестоким человеком в мире». Двуличный французишка! (А как я узнал об этом? Разумеется, благодаря наследству Кромвеля: его тайной полиции. С этими наемниками хлопот не было — они действовали по заведенному порядку. Я счел их полезными и взял к себе на службу, пока меня не опередили мои враги.)

Шпионы существовали во все времена. Даже Юлий Цезарь, говорят, пользовался их услугами, хотя его соглядатаи оказались на редкость тупыми, раз не предупредили о готовящемся убийстве. Доносчики нужны — полагаю, это государственная необходимость. Необходимость, крайне неприятная для меня.

Мне хотелось верить, что я сумею прочесть по лицу человека мысли, которые таятся за льстивыми речами. Я понял, что французский посол лгал. На самом деле меня не слишком интересовало содержание его писем. Их изъяли, и я прочел копии — может, это унизило его, но не добавило ничего существенного к моему мнению о нем. Однако в нынешние времена подобные ухищрения считались чем-то само собой разумеющимся.

В висках по-прежнему ломило. Изумрудная настойка не окончательно избавила меня от пульсирующей боли. Видимо, той дозы не хватило. Я налил бальзама — немного больше обычного — в лекарскую мензурку и проглотил жидкость.

Буквально через пару минут я почувствовал облегчение. Неужели, чтобы снять боль, достаточно принять лишнюю пару капель? А большинство врачей не додумались до такой простой вещи.

* * *

В четыре часа меня ждал визит шотландского посла. Готовясь к аудиенции, я развернул свиток с составленной мной хронологией наших отношений, начиная с того времени, когда мой отец заключил родственный союз с Яковом III, выдав за него замуж мою сестру. Отвратительная история предательств и обоюдного недоверия. Почему шотландцы упорно враждуют с нами? Мы же их ближайшие соседи, живем на одном острове. Но они предпочитают союзничать с Францией. В 1513 году мы воевали с французами, и шотландцы атаковали нас с тыла. А когда Кромвель подыскивал мне невесту, Яков V выступил с такими же притязаниями и увел Марию де Гиз прямо у меня из-под носа. И напоследок гнусно обманул наши ожидания в Йорке.

— Граф Арброт, — провозгласил паж.

Я как раз успел занять тронное место и принять величественную позу. В зал вошел самодовольный граф и направился ко мне с таким небрежным видом, словно ежедневно наносил визиты королю Англии.

Он облачился в национальный шотландский наряд: немереные ярды шерстяной клетчатой материи, кинжал в ножнах, огромный вычурный аграф из серебра, скрепляющий концы пледа.

После предательской попытки покушения на мою жизнь герцога Бекингема было запрещено являться с кинжалами на аудиенцию. Я сделал знак телохранителям, и они церемонно избавили посла от оружия.

— Вы действительно являетесь представителем наследника Роберта Стюарта? — спросил я. — Уполномочены ли вы представлять Шотландию?

Его статус действительно волновал меня.

— Настолько, насколько может человек представлять достославную страну. — Его звонкий голос взлетел к лепнине высокого потолка.

— Тогда вам предстоит ответить на много вопросов, которые лишают меня спокойного сна.

Я пригласил его подойти ближе.

— Что означают цвета вашего тартана?

Расцветка клетчатого шерстяного пледа была незатейливой, но приятной для глаз.

— Преобладает белый цвет. Он имеет особое значение? — продолжал интересоваться я.

Большой, как у рыбы, рот шотландца растянулся в улыбке.

— Белый цвет в одежде указывает на то, что она праздничная. Значит, человек не собирается утомлять себя охотой или конными турнирами и пачкать наряд дорожной грязью.

Как примитивно! И как просто! Темные ткани — для верховых прогулок. А белые полосы означают: «Я верю вашему слову чести, мы будем беседовать в чистых залах, а скачки подождут».

— Вот как. Понятно. Итак, я надеюсь, вы дадите ответы, каковых я не дождался от вашего правителя. Шотландский король отказался встретиться со мной в Йорке, и мне совершенно непонятны его мотивы. Объяснений не последовало.

— Он опасался похищения.

— Неужели он так мало доверяет мне?

— Не вам, ваше величество, но враждебным шотландским кланам, готовым выступить против него. Они могли воспользоваться его отсутствием и захватить трон.

— И какие же из шотландских родов столь враждебно настроены?

Как в трансе, я выслушал длинный список родовитых фамилий. Среди них встречались и южные равнинные, и северные горные шотландцы, включая вождей и лордов Гебридских островов. Что же творится в этой стране?

— Разделенная, несчастная страна, ваше величество. С незапамятных времен большие древние кланы горцев, как вы называете их, властвуют в своих землях. Они живут в небольших долинах и ущельях и желают только того, чтобы их оставили в покое. Пограничные шотландцы действуют совсем по-другому. Это разбойничьи банды вымогателей, готовых предать ради собственной выгоды и соотечественников, и англичан. Особые интересы у островных жителей — они являются потомками скандинавов, обосновавшихся там издревле, и вообще не считают себя подданными нашей страны. Они прозябают на голых суровых островах Ирландского моря и называют себя христианами, однако…

Он развел руками, словно говоря: «Разве можно считать таковыми этих дикарей?»

У меня при дворе служил сейчас Макдоналд, сын вождя острова Рам. Судя по его речам, его соплеменники были не прочь брать заложников…

— Если в вашей стране царит такая неразбериха, то как же вы умудрились избрать посла? Что за кланы или графства вы представляете?

— Я прихожусь кузеном королю Якову, хотя и незаконнорожденным. Полагаю, я могу говорить от его имени. Мне известны его планы.

— У него могут быть планы? — резко бросил я. — Определенные и неизменные? Вы знали их, когда покидали Эдинбург. Но каковы они теперь?

— Думаю, они незыблемы. Я понимаю, что волнует моего короля.

— Измены, вы имеете в виду. Отлично. Так что же насчет наших с ним отношений? Отношений Якова Пятого с королем Англии, его родственником, дядей?

— Он желает мира.

Я подавил усмешку. Избитая старая фраза! Так же произносят «Аve Маria»[39], не имея в виду того, что на самом деле подразумевают эти слова.

— Я знаю путь к миру, — заявил я. — Объединение наших стран. Разве не странно, что на одном острове находятся два королевства? Давайте объединимся. Для начала посредством брака. Потом подумаем о слиянии парламентов…

— Брачные отношения уже завязались, ваше величество. В союзе Маргариты Тюдор и Якова Четвертого в тысяча пятьсот третьем году.

— Он получился не слишком удачным из-за выбора союзников. Моя сестра Маргарита… не слишком хорошо понимала, что ей выпала высокая честь. Она уехала в Шотландию совсем ребенком.

И осталась тем же ребенком в свои пятьдесят три года. До сих пор ею владели страсти, к сожалению, она недальновидна и лишена воображения.

— Кстати, как она поживает? — поинтересовался я.

На лице посла отразилось смятение. И в этом замешательстве виновата сама Маргарита. Подверженная своей похоти, порывистости… она скверно сыграла роль королевы, и никто больше в ней не нуждался. Ее окружали равнодушные сторожа. Даже родной сын считал ее обузой… как старого пса, который пачкает ковры и целыми днями дремлет на солнце. А его владельцы покорно ждут, когда он издохнет.

— Она сейчас… выздоравливает. В Метвенском замке. Она болела… э-э-э… У нее неладно было с головой[40].

— А как же ее… так называемый муж, лорд Метвен?

Она вышла за него замуж тринадцать лет тому назад после развода с Ангусом, а сейчас вновь хочет развестись, чтобы вернуться к прежнему супругу. Глупая похотливая баба!

— Он… живет отдельно, в Стерлинге.

— Правда в том, что он бросил ее, — бесцеремонно заявил я. — Его интересуют более важные дела, чем болтовня умирающей и никому не нужной старухи.

Я прищелкнул пальцами, чтобы вернуть на землю, казалось, витавшего в облаках шотландца.

— Ваша сестра… — протестующе начал он.

— Да. Моя старшая сестра. Но я говорил о новом брачном союзе. Он должен исправить первую, не слишком удачную, попытку объединения Шотландии и Англии, предпринятую моим отцом.

— Она же ваша сестра, — упорно повторил он.

— И поэтому мне следует скорбеть о ее судьбе? Я писал ей в тысяча пятьсот двадцать восьмом году, во время эпидемии потницы, когда впервые услышал о ее безрассудном разводе с Ангусом ради союза с этим драчливым Метвеном. Но разве она прислушалась к моим предостережениям? Нет! Так что же удивительного в том, что с ней произошло?

Маргарита была глупа. Вот чего я не выносил в людях. Я мог простить любой грех, любую недальновидность, но не глупость.

— Так значит, вас описывают правдиво, — прищурившись, заметил он.

— Возможно, если не считать неизменных замечаний о моей жесткости и отсутствии человеколюбия — о них вас, несомненно, уведомил ваш откровенный государь, Яков Пятый! Но если честное признание недостатков сестры и отсутствие сочувствия к дуракам составляет понятие жестокости, то я принимаю и такое определение.

— Вы чудовище!

Его лицо застыло, на нем отразилось выражение чистого ужаса, словно он действительно взирал на невиданного монстра.

— И вы в жизни не испытывали такого страха? Ну-ну, опишите мне ваши чувства! — подначил я его.

— Чудовищны даже ваши шутки, — проворчал он.

— Итак, похоже, мы достигли некоторого взаимопонимания…

Ах, до чего же утомительны такие аудиенции, первые полчаса уходят на бессмысленный обмен колкостями.

— Давайте попросту перейдем к делу. Я желаю объединения Шотландии и Англии, предпочтительно посредством брака. Тем самым мы прекратим нашу вражду — для понимания ее бессмысленности достаточно взглянуть на географическую карту. Ведь мы живем на одном острове. И из этого логично следует все остальное.

— Я вас понял, но и вы поймите меня, — возразил он колючим и раздраженным тоном. — Меня не волнует, что вы видите на картах или что подсказывает вам так называемая логика. Шотландцы не похожи на англичан, более того, у них нет ничего общего. И нам все равно, какими нас тут представляют. Наша страна так же чужда Англии, как Испания.

Испания?! Почему он выбрал ее как образец чужеродности?

— Наш народ издавна живет на островах, на морских берегах, в краях долгих ночей и долгих дней. Уравновешенность и спокойствие не в нашем характере. Некоторые по-прежнему говорят на древнем гэльском языке, он схож с наречиями острова Мэн, побережья Уэльса, Бретани и всех прочих скалистых и суровых окраин вашего богатого королевства. Мы держимся за свою самобытность, благоденствуем и не нуждаемся в вас!

— Нет, неправда! Без мира с Англией вам не выжить, вас раздавят, а вашу кельтскую морскую плоть высосут, как устрицу…

— Вам не устрашить меня! — оскалившись, прорычал он.

Да, именно прорычал: как северный волк. Я никогда еще не слышал такого звука из человеческой глотки. Не дожидаясь моего разрешения, посол запахнул плед и удалился.

Он был прав. В глубине души я сам считал так же. Шотландию не измерить английским умом, и поэтому нам никогда не удастся понять друг друга.

Что он там говорил о кельтских родственных связях? Уэльс, Бретань, Ирландия и Мэн? Я сам был валлийцем. В юности, по крайней мере, я говорил на этом языке. Неужели я не способен понять их настроения? Разве у меня с ними нет совсем ничего общего?

Поэзия порой волновала меня до дрожи. Музыка могла перенести в иной мир, и я сам не понимал, откуда взялся у меня столь высокий дар. Не эти ли способности, таланты, озаряющие, смягчающие и возвышающие мою натуру, свидетельствовали о принадлежности к кельтам? Но что, если подобное родство определяло личность в целом? Внезапно мне подумалось, что я понял шотландцев, и отчасти, в духовном смысле, они меня привлекали; но в действительности я воспринимал их как непримиримых врагов, с коими невозможно ужиться.

* * *

До прихода папского посланника оставалось четверть часа. Я должен взять себя в руки. Головная боль уменьшилась, но не прошла до конца. Я бросил взгляд на склянку с изумрудным бальзамом. Я принял уже двойную дозу. И больше пока нельзя.

Необходимо иметь ясные мысли для встречи с папским нунцием. А что, собственно, я хотел услышать от него и заявить ему сам?

Папское представительство в Англии сократилось до одного скромного иноземца… Разве лет десять тому назад кто-то мог представить подобное?! В то время папство царило повсюду — проповедуя, наказывая, проверяя. Легаты понтифика пытались управлять всем христианским миром. А нынче Папа не играет никакой роли в моем королевстве, и лишь по моему особому разрешению в Англии оставлен его представитель.

— Джузеппе Доминичи, нунций Святейшего престола.

— Проводите его ко мне, — приказал я, сопроводив распоряжение повелительным жестом.

Вновь расположившись на троне, я поправил складки государственной мантии. Встреча с папским послом требовала особых церемоний.

Двери распахнулись, и в зал вошел невзрачный худосочный коротышка. Боже мой, как мог Папа выбрать для своего представительства в Англии такого заморыша? Но недоумение почти сразу сменилось восхищением. Только совершенно уверенный в себе человек мог выбрать столь непривлекательного посла для выражения его воли во враждебной стране.

— Джузеппе Доминичи, — с поклоном произнес коротышка, — посол Его Святейшества Павла Третьего.

Природа наделила беднягу малоприятным грубоватым лицом, в котором явно не читался высокий ум.

Я подождал, что он еще скажет. Но посол выжидающе умолк. Пауза затягивалась.

— Расскажите мне, как прошло ваше путешествие к нам, — нарушил я молчание.

— Оно началось год тому назад, — ответил он, — и продлилось долгие месяцы. Мне пришлось проехать по областям Нидерландов, кои я предпочел бы никогда более не видеть. Мой наряд вызывал у местных жителей крайнее раздражение, а в Амстердаме меня даже побили камнями.

— Неужели положение настолько серьезно? — удивился я.

— В некоторых провинциях человеку в черном облачении находиться небезопасно.

— Даже вдовам?

— Даже вдовам. — Он рассмеялся. — Крайние протестанты, видите ли, не признают траур.

Неужели они отказались даже от этого? Боже, какой позор!

— Штормовые времена, — осторожно заметил я.

— Англичане более благовоспитанны.

— У них благовоспитанный государь, — ответил я, — а долг правителей склонять подданных к дружелюбию.

Я никогда не позволял грубости по отношению к иноземцам.

— В вопросах религии тоже?

Ну вот мы и подошли к скользкой теме.

— Христианские монархи ответственны за поддержание истинной веры и соблюдение заповедей в подвластных им королевствах.

— А мой господин, Его Святейшество Павел Третий мог бы снять с вас столь обременительную ответственность, — заявил нунций, приподняв брови.

Он более прямолинеен, чем я.

— Сие есть благословенное призвание святого отца, — продолжил он. — Наш Владыка Небесный предвидел, что на долю христианских правителей выпадет множество мирских забот, и посему, в Своем сиятельном милосердии, Он предназначил благословенного наместника для…

— Посредничества, — закончил я за него. — Мои духовные обязанности не мешают мне управлять государством.

— Но нельзя полноценно поддерживать порядок в обоих ведомствах, — вежливо возразил он. — Человек не в силах угодить двум господам. Вы, ваше величество, стремитесь служить одновременно и Богу, и мамоне. И ваши попытки обречены на провал.

— Я не понимаю смысла этого слова.

— Но вы притязаете на двойное главенство… А я говорю вам: сие невозможно. Так утверждал Господь. Я ссылаюсь на Священное Писание, а не на его толкования.

— Тогда ваш господин, Папа, является главным примером заблуждения. Поскольку он так и сяк усаживался на два стула — и ничего хорошего из этого не вышло. Духовное наставничество привело к такому упадку нравов, что его отвергли даже простые верующие. Мирское руководство завело нас в такие дебри, что половина европейских стран восстала против него. Пусть Его Святейшество заботится об исполнении заповедей якобы почитаемого им Владыки!

— Якобы почитаемого?

— Он ведь утверждает, что является наместником Христа. Однако видим ли мы в нем истинного наследника Спасителя?

— Никому из смертных не дано читать в человеческих душах, ваше величество.

Мне хотелось остроумно возразить ему. Но он сказал правду. Я не мог постичь душу Павла, и наоборот.

— Да, это подвластно только Богу, — помедлив, признал я. — И нам должно смириться с этим.

— Да.

Он поклонился, осенив себя крестным знамением.

Когда нунций выпрямился, мы вновь взглянули друг на друга с молчаливым вниманием, как в первый момент аудиенции.

— Отлучение от церкви по-прежнему в силе? — наконец поинтересовался я.

Кто-то же должен был поднять этот вопрос.

— Павел не может отменить его! — Этот заморыш обладал поразительным бархатным басом. — Слишком много грехов. Уничтожение монастырей, притеснение принцессы Марии, казнь кардинала Фишера, сожжение картезианцев.

Я погладил резные выступы тронных подлокотников. Верно, слишком многое пришлось бы забыть. А я не хотел ничего забывать. Никто из людей не способен на такое.

— Я понимаю.

— Сие может решить Вселенский собор.

— Запоздавший на девять лет. В тысяча пятьсот тридцать третьем году я просил Папу о таком одолжении. Но меня не услышали.

— Вскоре должны собраться кардиналы. В Мантуе, за пределами Империи. Идея созвать собор ниспослана свыше, и Его Святейшество, разумеется, признает вашу дальновидность. Сейчас накопилось столько сложных дел, требующих взвешенных решений…

— Да, надо подумать, как остановить протестантизм в Европе! Но похоже, уже слишком поздно.

— У вас будет право голоса, — заметил он решительным, но лишенным выразительности тоном. — Вы восставали лишь против титула, а не против догматов. Примирение между вами и Его Святейшеством оценивается им как особо важное дело. Он нуждается в союзниках.

— У него есть Франциск и Карл, — небрежно сказал я, не допуская в своем тоне и доли пафоса.

А ведь это заманчивая возможность. Как соблазнительно звучало предложение папского легата! Признание Рима, одобрение моих с трудом завоеванных титулов…

— Непостоянные и сомневающиеся глупцы, — презрительно выдавил он. — У них нет ваших твердости и решительности, дабы противостоять искушениям. Нет, это герои на один день…

— Им недостает святости? Боюсь, никто не может претендовать на это. Нет-нет… Для примирения Англии с Римом Папе придется пойти на некоторые уступки. Надо учесть, что сейчас принять подобные решения по принуждению невозможно. Я не потерплю вмешательства, а ваш господин будет настаивать на подчинении, вот в чем коренятся наши разногласия. Сильные разногласия, я сказал бы. Передайте, что я согласен служить ему в том случае, если он признает мое духовное верховенство в Англии.

На это он никогда не согласится. А меньшее меня не устроит. Таково положение дел. Нунций отвесил поклон и удалился.

* * *

В тот вечер, в мрачном настроении (миноги с трудом переваривались в моем желудке) сидя возле камина, я размышлял о словах, сказанных шотландским послом.

Правда ли, что наши страны невозможно объединить? Мне всегда представлялось, что однажды мы достигнем согласия. Это казалось естественным. В глубине души я уже поженил наших с Яковом детей. Но мой отец когда-то предпринял подобную попытку, и она не принесла благих плодов.

Что же тогда определяет единство страны? Может, общность национального характера ее населения? Однако у норманнов и саксов были разные натуры. Как же им удалось тогда совместно основать Англию? Кельты… настолько ли они непостижимы и самобытны, как утверждал их посол? Неужели Уэльс никогда не станет частью Англии? А Ирландия? Я намеревался постепенно прибрать к рукам и этот остров.

Если бы улучшилось мое самочувствие… если бы исцелилась проклятая нога…

Но стоит ли медлить, дожидаясь, пока здоровье вернется ко мне? Разве можно строить жизнь, постоянно думая о своих болячках? Надо двигаться вперед в любом случае…

Головная боль вновь усилилась, и смятение опять охватило меня…

Я ненавидел это состояние больше физических страданий. Тревога была моим врагом. Она выбивала меня из седла, как противник на турнире…

Но я справлюсь с ней. А если не сумею, то буду скрывать от других. Никто не узнает…

Теперь я сам буду укладываться в кровать. Не стану звать слуг, камергеров. Они могут пронюхать о моих слабостях, если я попрошу принести свечи, вместо того чтобы спокойно почивать под меховыми покрывалами.

LI

Весной угрызения совести перестали меня мучить, но замешательство и тревога все росли. Правда, призраки исчезли. Никто больше не кричал за дверями моей опочивальни; пища не сочилась кровью, в тарелках не плавали кровавые сгустки. К счастью, воспоминания о Екатерине, о том, какой она была на самом деле, постепенно потеряли яркость, а затем и вовсе растаяли. Я порадовался, что так и не успел заказать портрет, о котором мечтал поначалу. Гольбейн (я простил ему приукрашенный портрет принцессы Клевской после его пояснений, что по традиции художники не изображают на лицах оспин) занимался в то время эскизами для фрески в зале Тайного совета, выполняя династический заказ. Мастеру предстояло увековечить моего отца и меня с детьми.

Образ Екатерины почти стерся из памяти, но думал я о ней часто. В каком-то смысле я по-прежнему желал ее — такую, какой она представлялась когда-то взору влюбленного. И ненавидел себя за эту слабость.

Любые человеческие чувства поддаются обузданию. Смятение, путаница мыслей, застревающих в прошлом, не имели ничего общего с безумием. Сумасшествие подразумевает неспособность отличить действительное от воображаемого. Умер или не умер Уолси? Нет, я не лишился рассудка. Скорее, страдаю из-за воспоминаний, ведь в нашу последнюю встречу в Графтоне я мог дружески обнять кардинала. Я воображал, что так и было. И вместе с тем знал, что это бесплодная игра фантазии.

Так продолжалось многие месяцы после казней. Я помню, что все это время отчаянно сражался с моим врагом — собственным смятением. Оно порождало тоску, одиночество и раскаяние — с ними приходилось бороться во вторую очередь. Это была война за власть над моим разумом. Хотя (надеюсь, Господи!) со стороны этого никто не замечал.

Уилл:

Да, кто бы мог подумать! Я изумился, прочитав здесь о его противоборстве с собой. Внешне он выглядел как обычно, с интересом разбирал дипломатическую почту, с присущим ему живым сарказмом обсуждал углубляющиеся разногласия между Карлом и Франциском. Еще меня порадовало, что Гарри, похоже, стал независим от женской любви. Он не проявлял никакого интереса к романтическим историям — ни к своим, ни к чужим. И я решил, что годы образумили нашего короля.

Генрих VIII:

Я выпустил из Тауэра Говардов. Мой гнев остыл, и казалось глупой мелочностью наказывать их дольше, несмотря на то что их приговорили к лишению всех владений и пожизненному заключению. Старая вдовствующая герцогиня, лорд Уильям Говард и его жена Маргарет; тетя Екатерины, леди Бриджуотер; жена брата Екатерины, Анна Говард… Честно говоря, они уже не доводили меня до белого каления. Это в молодые годы я чуть что впадал в бешенство. Поэтому заключенных отпустили, и они вновь дышали вольным воздухом. Бог мой, думаю, эти греховодники наслаждались им больше, чем я.

Увы, меня приближение лета не слишком радовало. Прошел Майский день, но он не подарил мне ни хороших, ни плохих воспоминаний. Просто настало очередное утро, да к тому же ветреное и холодное. Я видел из окна, как колышутся цветущие ветки. Значит, возвращаются гуляки, вышедшие на рассвете в поля для сбора праздничных букетов. У меня не возникло желания ни присоединиться к ним, ни порицать их за склонность к развлечениям. Я в досаде задернул шторы. Я потерял способность ненавидеть, как уже упоминал, и это было хуже, чем разучиться любить.

Большую часть времени я проводил в своих покоях, находя мрачное удовольствие в занятиях, которые не могли благотворно подействовать на меня. Врачи настоятельно рекомендовали мне прогулки на свежем воздухе, а я, наперекор им, торчал в душном кабинете и читал донесения.

Письма эти содержали дьявольскую смесь правдивых и ложных сведений. Из Шотландии сообщили о смерти моей сестры от разрыва кровеносного сосуда в голове. Но так ли это? Если да, то написала ли она завещание? Маргарита давно забросила политические дела, а со мной перестала переписываться и того раньше. Больше никого не осталось из моей родной семьи, в которой я вырос… Одному придется доживать свой век. Где теперь те люди, что праздновали Рождество 1498 года в Шинском замке? Все сгорело в пожаре времени… ушло, исчезло, погибло, как те разрушенные огнем покои, в которых спали, ели, радовались, любили. Только я еще жив, вернее, тень меня прежнего еще слегка колышется на дороге времени.

Сын сестры, рыжеволосый король Яков, он же мой племянник Джейми, успевший обзавестись набрякшими веками и потерять двух сыновей, жаждал появления очередного наследника. Его французская супруга опять ждала ребенка, и из-за этого Яков сделался вздорным. Глупо так вести себя, если хочешь принять разумное королевское решение. Шотландские пограничные земли выглядели гораздо живописнее, чем соседние унылые пустоши Англии, и для двадцатитысячной армии герцога Норфолка Эдинбург представлялся заманчивой и легкой добычей. Мы могли запросто нанести урон шотландцам, а им трудно было ответить нам тем же. Я предупредил племянника, что по-прежнему владею «оружием, покаравшим его отца», но он предпочел не услышать меня. В общем, я решил подождать до окончания сбора урожая. Затем герцог получит приказ выступать. Пока что он прозябал в опале в своих северных владениях. Бедный Яков. Он пожалеет, что отказался от встречи в Йорке.

Французы заключили мирный договор — поразительно, но факт — с турками! Да, Франциск с притворной скромностью отводил глаза, а тем временем Сулейман, раздвинув бедра Европы, победоносно вошел в ее сокровенные глубины и, надругавшись над Веной, помочился (в завершение начатой метафоры) прямо на царственную кровать Габсбургов. В сущности, именно Франциск услужливо откинул для него покрывала с европейского ложа.

Да, так мы узнали о Сулеймане Великолепном, халифе всех правоверных! Ведь Европа заключила его в тесные объятия! Говорят, этот правитель действительно велик — бриллиант своей эпохи, превосходящий благородством самого родовитого европейца, полководец, способный затмить блеском всех, кого мы могли припомнить со времен Ричарда Львиное Сердце. В 1521 году он завоевал Белград, а в следующем году разбил непобедимых госпитальеров, выманив их из островной крепости, хотя, как и подобает настоящему рыцарю, позволил им распоряжаться на острове Мальта. Более того, он даже любезно сопроводил их туда. В 1533 году брата Карла, Фердинанда, вынудили признать Сулеймана правителем Венгрии. И вот теперь — славный мирный договор с Францией, согласно которому французы получали право торговать во всех турецких владениях наравне с турками, а французским консулам разрешалось проживать там и действовать как «официальным защитникам» христианских святынь. А что же взамен? Что, интересно, пообещал Франциск в обмен на такие привилегии? Уж не Англию ли?

Да, Сулейман был жесток, ловок и умен. Он расширил границы Османской империи, добившись — с любезного приглашения Франциска — столь глубокого и основательного внедрения в старушку Европу, что она готова была треснуть по швам. Его тактика изумляла… и была весьма неординарной. К примеру, развлечения ради он взял и прислал мне крокодила.

* * *

Я получил известие, что зубастое чудовище доставлено в порт Дувра. Витиеватое послание гласило, что в знак великого уважения Великолепный халиф посылает мне ценный подарок и, поскольку мы уже почти соседи, а вскоре еще более сблизимся, желает, чтобы я воочию увидел одного из грозных воинов его империи, каковой служит образцом для подражания военачальникам Леванта. Эту тварь, с огромным трудом пойманную в дельте Нила, везли на север по воде — сначала на борту турецкой галеры, а потом, благодаря любезности Франциска, на французском корабле. До Сулеймана, мол, дошли слухи, что я содержу в Тауэре зверинец, и он также узнал, что в этой крепости есть ров, где рептилия может славно порезвиться. Мне лишь остается распорядиться, чтобы его кормили собаками и кошками.

— Крокодил? Уже в Дувре? — удивился я.

Неужели «гость» прибыл одновременно с этим письмом?

— Да, ваше величество, — с улыбкой подтвердил канцлер Одли.

— И что, он еще жив?

— Ему удалось пережить долгое путешествие, хотя он пребывает в плачевном состоянии.

— И теперь мы будем лечить больного крокодила? — возмутился я.

Проклятье! Какую дерзкую шутку выкинул Сулейман! Придется нянчиться с заморской тварью, изыскивать средства для того, чтобы она пережила суровую зиму… Ну и наглец этот турок!

— Как вы думаете, он не сдохнет в дороге до Лондона? — спросил я канцлера.

Любопытно, разумеется, посмотреть на живого хищника из Африки. Никаких трупов, избави Господи, не надо на мою голову больше призраков… Тише, память, молчи, образ Екатерины уже скрылся в туманной дымке времени. Меня тревожила гниющая плоть, а не погребенные останки.

— Выживет, если везти его аккуратно, тихим ходом. А как только рептилию доставят сюда, управляющий зверинцем вылечит ее.

В зверинце распоряжался странный тип по имени Руфус Квигли. Этот высокий, тощий и совсем еще молодой любитель животных, похоже, ценил своих подопечных больше, чем людей. Очевидно, он лучше понимал их. В Тауэре Руфус жил затворником, если не считать дикобраза и полуволка, с которыми он делил свой нищенский кров.

— Ладно, тогда прикажите, чтобы по дороге в Тауэр к животному относились со всей заботой.

Какая ирония! Королевская тюрьма станет надежным убежищем, местом спасения… для крокодила! Мне вдруг ужасно захотелось увидеть его, легендарного обитателя нильских вод…

Я самонадеянно рассчитывал, что когда-нибудь совершу удивительное путешествие. К великим пирамидам. К берегам Нила, где нашли в камышах младенца Моисея. К Гробу Господню. В благословенный город Иерусалим. Наступит день, когда я пройду по Крестному пути на Голгофу… Я так сильно хотел этого, что в глубине души был уверен: все устроится само собой. Морские странствия по-прежнему влекли меня, хотя юношеский задор остался в прошлом и я понимал, сколь труднодостижимы такие мечты. Вернемся лучше к действительности: для гигантского крокодила нужно помещение, опасного хищника надо кормить, ухаживать за ним и, наконец, позаботиться о его зимовке.

Согласно докладу Одли, клетку с этой зверюгой привязали ремнями к моей лучшей дорожной повозке. Ожидалось, что она прибудет в Тауэр в следующий вторник. К живому подарку прилагался цилиндр, запечатанный самим халифом. Он пожелал, чтобы послание прочли в присутствии «всех сановников». Похоже, история крокодила получит огласку на государственном уровне.

Тем временем управляющий зверинцем развил бурную деятельность. Я получил от него прошение. Дело в том, что в архивах хранились монастырские рукописи, и Квигли хотел ознакомиться с ними, дабы уточнить рацион и условия содержания рептилий. Меня изумило его рвение… Хорошо, что у меня в свое время хватило дальновидности и старинные свитки уцелели. Они могут принести пользу и преемникам Квигли.

* * *

И вот мы дождались обещанного развлечения. Хищная тварь сидела в чудовищном решетчатом ящике под крепостными стенами Тауэра. Мне и членам Тайного совета не терпелось увидеть крокодила, хотя все старательно делали вид, что лишь исполняют свой долг. Я пригласил Елизавету и Эдуарда посмотреть на заморское чудовище. А Мария заявила, что это ниже ее достоинства.

Какая глупость с ее стороны. Честно говоря, экскурсия в зверинец была долгожданным событием, я давал на нее разрешение лишь изредка, поскольку управляющий Квигли говорил, что частые посещения плохо сказываются на самочувствии животных.

Я уже упоминал, что моего отца интересовали разные виды животных, хотя и в символическом смысле. Сами по себе божьи твари не представляли для него ценности, он видел в них лишь отражение некоторых особенностей человеческого мира — заслуживающей уважения силы, царственности и так далее. Он получал много живых подарков от лордов и правителей, желавших угодить причуде короля. Вскоре после отцовской смерти почти все питомцы поумирали, видимо, исчерпался приписываемый им династический символизм.

С тех пор зверинец пополнился новыми обитателями, попавшими туда случайно или волею печальной судьбы. В их числе были раненый волк, трехногая черепаха, слепая змея. В результате королевский зверинец постепенно превратился в звериную лечебницу Руфуса Квигли, где животные становились друзьями человека. Крокодил Сулеймана стал первым диким и свирепым хищником, попавшим в тауэрскую неволю за последние годы.

Столпившись вокруг ящика, мы почтительно следили за действиями господина Квигли. Он привел с собой нескольких силачей, одетых в толстые кожаные рубахи (очевидно, для защиты от зубов крокодила) и вооруженных длинными пиками и крепкими сетями. Из клетки не доносилось ни звука.

Вокруг меня собрались те, кому не терпелось услышать новости от Сулеймана, — мои советники и прочие придворные, озабоченные положением дел в иных странах. Говоря коротко и ясно: эти господа полагали, что необходимо быть в курсе происходящих за Каналом событий для поддержания воинственного духа. Некоторые придерживались противоположного мнения: не надо вмешиваться в хитросплетения иноземной политики, следует посвятить все свое внимание английским вопросам, особенно религиозному расколу, становившемуся день ото дня все более серьезным. Я имел решающий голос в обеих фракциях, держа их под контролем, однако они все чаще цапались друг с другом. Покуда я жив, их грызня будет ограничиваться забавными выпадами. Но Эдуард? Сумеет ли он справиться с задиристыми спорщиками?

Прежде чем рабочие железными ломами вскроют таинственный ящик, надлежало прочесть вслух письмо Сулеймана. Сломав печать (сделанную, в отличие от наших, из арабских смол), я развернул желтоватый пергамент (также необычного вида — должно быть, его изготовили из кожи животных, обитавших на Среднем Востоке) и прочел приветственное послание халифа:

Мы, Сулейман, султан Турции, наместник Аллаха на земле, владыка владык подлунного мира, властелин людских умов, царь верующих и неверующих, царь царей, император Востока и Запада, приветствуем высокочтимого и могущественного Генриха, короля Англии, Франции и Ирландии.

Желая заручиться Вашим неизменным благорасположением и благоволением к нам, мы посылаем Вам в дар живого зверя из наших владений. Подобно нам с Вами, он могуч, вынослив и долговечен, способен вынести любые ненастья и превратности судьбы. Благодаря коварству и могуществу сей исполин, равно как и мы, побеждает врагов. Предоставьте ему кров и, прошу Вас, признайте наши владения в Европе. Пусть мы и наши подданные покажемся поначалу такими же странными, как этот зверь, однако примите мои уверения в том, что и он, и мы способны жить и процветать в северных краях. Ваш избранный Богом брат Сулейман.

Каково! Дареному крокодилу уготовили видную роль — он станет символом левантийской живучести! Этот глупый турок не имел ни малейшего понятия об английских зимах, обрекающих африканца на жалкую кончину.

Свернув пергамент, я сделал знак вооруженным силачам.

— Освободите же наконец эту зверюгу.

Не теряя времени, меня обступили члены Тайного совета и заклекотали, подобно стае стервятников.

— Невыносимо, какая наглость! Дерзкий турок заявил о своих намерениях пролезть в Европу и надолго в ней обосноваться, — прошипел Генри Говард.

— Да, — поддакнул Стивен Гардинер, хитрющий епископ Уинчестера.

— В Европу он уже пролез, — проворчал я. — В тысяча пятьсот двадцать первом году он завоевал Белград, а в прошлом году едва не захватил Вену. Халиф давно бросил якорь в наших водах, однако многие из нас не замечают того, что творится под носом. А на самом деле перед нами стоит сложная задача: помочь ему убраться обратно в Азию.

— Сам Господь поможет ему в этом, — небрежно бросил Уильям Питри, мой министр.

— Чтобы совершилась воля Господня, понадобятся руки и ноги, — возразил Томас Сеймур. — И я готов предложить свои услуги.

— И я, — поддержал его брат Эдвард.

Бедолаги. На их долю не выпало войн, и они просто рвались в бой. Вероятно, жестоко лишать молодых людей шанса проявить себя в сражениях, в борьбе с тем, кого они полагают грешником и духовным врагом. Старики когда-то пытались отговорить меня от войны. И они были по-своему правы. Разногласия, возникшие у нас с Францией в 1513 году, теперь совершенно забыты. Главным тогда представлялось иное: мне необходимо было доказать себе, что я не трус и не отступлю перед опасностью. Иначе я не узнал бы собственную натуру.

Благоразумие проповедует предусмотрительность. Поживем — увидим. Выдержит ли дерзкий турок — как и нильская тварь — европейскую зиму? Пусть Карл заботится об этом чужаке. Это его трудности. Сулейман вторгся в его владения и даже претендовал на трон императора Священной Римской империи. Англии нет необходимости вмешиваться в их дела. К чему растрачивать пыл на чужих берегах? Ведь на родном острове уже скопились силы, жаждущие добиться власти, и они способны взорвать страну изнутри. Грядет религиозный раскол. Разве не благоразумно использовать их для заморской войны, раздробить ради грядущего спокойствия моего Эдуарда?

Затрещали и упали на землю последние деревянные стойки. Помощники отошли в сторону, а к ящику приблизился Квигли, издавая дикие кудахчущие звуки. Он нерешительно помедлил перед входным отверстием, перед темным безмолвным провалом. Зверь уснул или впал в оцепенение перед смертью?

— Война — это безумие, — прошептал Питри у меня над ухом.

Я понял его. Отчасти он прав. Но безумие многолико.

— Крайне безрассудно закрывать глаза, обнаружив опасность, — наставительно напомнил я ему.

— По-моему, рептилия больна, — озабоченно произнес Квигли. — Едва ли она вообще способна двигаться. Ей пришлось перенести труднейшее и долгое путешествие. Но полагаю, сладкая вода оживит ее.

Зрители разочарованно вздохнули. Им хотелось увидеть свирепого хищника, а не доходягу, истощенного и больного.

Елизавета приблизилась ко мне.

— Я с удовольствием буду навещать это удивительное создание, — сказала она.

Вот как? Это вместо усердных занятий?

— Нет, моя дорогая, — ответил я. — Вам подобает уделять внимание книгам.

— Но если я смогу помочь господину Квигли…

— Юная леди, вы хотите помогать в зверинце? Забросить ваши занятия, ваши…

— Мои занятия бесполезны, — заявила она. — Зачем они нужны? Мне не суждено править Англией, так же как и выйти замуж. Поэтому ваше величество может предоставить мне полную свободу. Я не представляю ни для кого опасности и совершенно никому не нужна, поскольку меня считают незаконнорожденной. Прошу вас, позвольте мне жить по моему разумению. Мне хочется ухаживать за бедной бессловесной тварью — так разве я гожусь на что другое? Уж вам-то от меня мало проку.

Ее дерзкий взгляд, бойкие замечания и насмешливое лицо — все это подхлестнуло мои подозрения. Она дочь Анны Болейн, мне никогда не забыть этого. Разве ребенок ведьмы может быть моим?

А вдруг Елизавете помог появиться на свет Марк Смитон? Некоторые шептуны подмечали ее сходство с ним. Они шушукались по углам — ведь если бы их болтовня достигла моих ушей, ее сочли бы государственной изменой. Разумеется, я узнавал о таких разговорах, но из вторых рук — благодаря подобострастным льстецам и сплетникам. Согласно их сведениям, Мария, к примеру, однажды заметила, что Елизавета похожа на «ее отца, Марка Смитона». Я не стал благодарить особу, доложившую мне об этом.

— Что значит «мало проку»? — возразил я. — Ваше место здесь, в моем сердце.

Мне хотелось, чтобы Елизавета относилась ко мне с дочерней привязанностью. Проклятье, я нуждался в том, чтобы мои дети любили меня! Сам я ненавидел отца; и вот, похоже, жизнь моя складывается так, что мои отпрыски, в свой черед, будут испытывать ко мне неприязнь.

— Мне нет места ни в чьем сердце, — ответила она. — Я не собираюсь ни с кем завязывать близкие отношения.

Бисеринки пота выступили на чистом лобике, а над ним пламенели рыжие, как у меня, волосы. Солнце уже поднялось высоко, начинался знойный июльский день, и вскоре на улице станет невыносимо жарко.

— Несмотря на вашу юность, вы так жестокосердны? — спросил я.

Она отвернулась в смущении; по правде говоря, мои слова прозвучали так, словно я просил ее о снисхождении. Да, если я и мечтал добиться чьей-либо любви, так это любви моих детей. Женщины больше не интересовали меня. С ними покончено.

Окружающие прислушивались к нашему разговору.

— Если вы желаете навещать эту тварь, — наконец сказал я, — то невозможно найти более разумной и доброй попечительницы. Только я прошу вас, будьте осторожны: когда крокодил окрепнет, к нему вернутся и его кровожадные хищные повадки. Никогда не приближайтесь к нему без сопровождения господина Квигли.

Далее я обратился к собравшимся:

— Итак, мы увидели, что смогли. Поистине, это грозный хищник, но ему необходим заботливый уход. Дадим крокодилу отдохнуть. — Я прикрыл глаза от слепящих лучей. — А нам пора найти защиту от палящего солнца. Поедем в Хэмптон… Я приглашаю всех присоединиться к застолью в банкетном доме. Проведем этот славный летний день согласно традиции.

Импровизированный прием стал, с моей стороны, первым искренним шагом к светскому общению после истории с Екатериной и… после зимних неприятностей. До сих пор я жил в неком оцепенении, надеясь, что мои чувства оживут. И вот сегодня мне захотелось насладиться великолепной погодой. Идея приятного отдыха в банкетном доме, пустовавшем уже несколько летних сезонов, привлекала меня, и я не рассуждал, правильно ли поступаю, улучшит ли это мое состояние, одобрят ли мое решение врачи.

Упомянутый дом стоял на вершине рукотворного холма в дальнем конце Хэмптонских садов. Анна задумала построить его в тот год, когда родилась Елизавета, но претворение в жизнь ее оригинальных замыслов потребовало много времени и труда, здание возводили больше года, а потом долго выращивали вокруг него экзотический сад. Только сейчас все приняло такой вид, о каком мечталось тем далеким летом… Тогда мне казалось, что мы с Анной Болейн никогда не расстанемся и в новом зале будет звенеть ее нежный смех…

Призраки, призраки. Я махнул рукой, словно убирая возникшую перед глазами паутину. Теперь меня со всех сторон окружала призрачная дымка, окутывая все, что вставало на моем пути.

Насыпной холм высотой в шестьдесят футов опирался на кирпичное основание. Землекопам пришлось изрядно попотеть. Сейчас его склоны покрылись густым травяным ковром, плодовыми деревьями — вишнями, яблонями, грушами, а также самшитами, миртами, лаврами и кустами гардении. Причудливо подстриженные ветки придавали им вид разных зверей и сказочных созданий. В саду находилась и своеобразная коллекция солнечных часов, обнаруженных мной в монастырях. Кроме того, его украшали забавно раскрашенные деревянные фигуры драконов, львов, единорогов, борзых, грифонов, украшенные щитами и символами королевских гербов. К вершине холма вела пологая аллея, вдоль которой росли маргаритки, бархатцы, львиный зев, розмарин, ромашки и лаванда. Ширина гравиевой дорожки позволяла пройти бок о бок трем или четырем путникам, и, когда мы поднимались по ней, гости тянулись за мной длинной вереницей, словно дети, выведенные на прогулку.

Наверху красовался летний банкетный дом, построенный на прочном каменном фундаменте. Цветущие лианы красиво увивали лестницы и деревянные фахверковые стены, поднимаясь под крышу, поэтому внутри царила прохладная полутень, переливчатый изумрудный свет заливал зал, а слабо колышущаяся за окнами листва служила защитой от жаркого ослепительного солнца. Там мы прекрасно переждем дневной зной, потягивая вернейское, славное белое винцо.

Я успел отправить гонца с приглашением для придворных дам. При дворе сейчас остались лишь жены моих советников, камеристки и несколько фрейлин Екатерины.

Дамы явились почти в полном составе. Может, им не хватало развлечений или они обрадовались возможности провести день в обществе своих мужей? К нам присоединились молодая жена Брэндона Кэтрин, Джоан Денни, Джоан Дадли, супруга Эдварда Энн Сеймур и Мэри Говард, вдова Генри Фицроя.

Я позавидовал счастливым парам. Ведь, в сущности, только этого я и хотел: всю жизнь быть верным мужем любящей жены. Почему мне отказано в этом? Но зависть является грехом, да, смертным грехом. «Не желай жены ближнего твоего… ничего, что у ближнего твоего». Чужой жены я не желал, позарился на чужое счастье… Однако и этого нельзя.

Гости запросто устраивались на уютных диванчиках, располагающих к приятному общению. Здесь не соблюдались церемонии, которые предписывали строгое распределение мест. Все могли чувствовать себя свободно и делать то, что хочется.

Совсем другое дело карнавалы или вычурные официальные приемы, которым я отдавал предпочтение во времена юности. Теперь я все больше ценил уют, непринужденность, вольную, ни к чему не обязывающую обстановку. И сожалел о том, что так долго не замечал в своем окружении людей, которым требовались покой и удобства. Ведь среди придворных полно было пожилых толстяков, стариков с больными суставами и объемистыми животами. Бедняги, они-то наверняка считали мои балы настоящей пыткой.

— Я рад приветствовать вас в банкетном доме, — сказал я, поднявшись и обводя рукой просторный зал. — Чудесный день, прекрасное общество… Все сложилось как нельзя лучше. Нам прислали клубнику из сада Уильяма Паулета и с полей, раскинувшихся на холмах близ Холборна. Мы можем освежиться вернейскими и оснейскими винами из винограда, выращенного в Эльзасе, и…

— Лакать французскую кислятину? Ни за что! — перебил меня Томас Сеймур, тряхнув густой, блестевшей в солнечных лучах каштановой шевелюрой. — Разве подобает нам, англичанам, быть столь неразборчивыми в выборе напитков? Ведь французы заключили еретический союз с турками. Так неужели же мы будем пить их вино? Я возражаю!

Он перевернул свой кубок. Земляной пол быстро впитал золотистый напиток.

Остальные гости в смущении смотрели на меня. Сеймур стоял, ожидая моего отклика.

— Садитесь, Томас, — кивнул я ему, и обратился к остальным: — Он прав. Политические события омрачают безоблачную прелесть этого дня, но наша жизнь немыслима без них. Турки прислали нам крокодила в знак признания нашего владычества. Французы помогли перевезти их подарок. Что тут скажешь… Будем ли мы пить их вино?

После моих слов все гости, словно по команде, опрокинули кубки. Раздалось дружное журчание. Казалось, отряд стрелков решил облегчиться на привале.

— Меня радует ваше единодушие. Но теперь нам придется страдать от жажды, — рассмеялся я.

— Английская вода гораздо лучше утолит ее, — усмехнулся Сеймур.

— Верно, — поддержал его нестройный хор голосов.

Ах, с каким жаром они выразили согласие! В увитом зеленью зале легко и приятно проявлять воинственность и представлять будущие славные подвиги.

— Так вы готовы сражаться против позорного нечестивого союза, если возникнет необходимость? — поинтересовался я.

— Да! Да!

Они рвались в бой, жаждали посвятить себя великому делу. И эта война должна быть таковой, в отличие от мелких стычек на границах или между религиозными фракциями. Появление турка стало ответом на христианские молитвы.

— Тогда я призову всех вас, когда настанет время двинуть наши силы на Францию. Отлично, так и порешим. А теперь угощайтесь клубникой, — предложил я.

Совесть моих соратников успокоилась, и, воображая картины будущих подвигов и последующие триумфальные победные марши, они отдали должное скромным радостям летнего дня.

Впрочем, многие не желали воевать с Францией; они считали такую войну глупой тратой времени и денег, погоней за устаревшей мечтой. Прошли те времена, говорили они, когда пересекались интересы Англии и Франции, допускавшие планы захвата больших провинций. Ибо тогда независимые герцогства Бретань, Бургундия и Аквитания еще не присягнули на верность французской короне.

— …как в те времена, когда Нортумберленд и палатинское графство Дарем, мелкие независимые владения, еще не подчинились королю Англии, — мрачно произнес сидевший рядом со мной Уильям Педжет.

Наш снискавший популярность господин секретарь с его кроткими манерами принадлежал к «новому поколению», вызывавшему жгучую ненависть традиционалистов. Он не кичился прославленными предками и ратными подвигами и, в сущности, не имел никаких заслуг для получения столь высокой должности, за исключением собственных порядочности и здравомыслия. Поскольку его не привлекали рыцарские истории, он считал войну с Францией исключительно досадной неприятностью.

— Главное — практическая выгода, — поддержал его Томас Райотесли, льстивый ставленник епископа Гардинера. — А война для нас в данный момент нецелесообразна. И на что, собственно, мы можем рассчитывать?

— Обломаем алчным французам зубы, пусть подавятся ими, — пылко вскричал Генри Говард.

Последнее время он был взвинчен. Парень сильно изменился после смерти моего сына, ведь они дружно жили в Виндзоре, сражались на поединках, слагали баллады. Лишившись душевного равновесия, Генри стал безрассудным и вспыльчивым и, тоскуя в дворцовых апартаментах, готов был вызвать на поединок всех и каждого. Его горячую головушку уже пытались остудить в тюрьме Флит. Да видно, мало его там подержали. Наверное, ему не помешает порезвиться под градом французских ядер.

— Может, Рисли, вы не желаете потратиться на Францию, чтобы хватило монет на чеканку вашего нового имени? — задиристо спросил Генри.

Говард пошутил по поводу того, что советник переиначил на французский манер свою незатейливую английскую фамилию. Это была старая история; Рисли стал Райотесли подобно тому, как Буллены превратились в Болейнов. Когда же мы перестанем считать образцом совершенства мнимую легкость и изящество французов, их языка, манер и стиля? Тьфу, мы по-прежнему страдали треклятой французской болезнью. Именно галломания стала нашей ахиллесовой пятой!

Рисли-Райотесли был слишком умен, чтобы заглотить столь грубую наживку. Более того, Генри Говард, при всем своем знании греческой истории и верлибров, порой вел себя с людьми как наивный ребенок.

— Мне не жаль израсходовать деньги на французов, — вежливо ответил Райотесли, — но глупо тратить на них жизнь таких, как вы, героев. Нам нужны любимые поэты, ну хоть один-другой, нужны творцы, даже те, кто подражает изнеженным французам… причем берет с них дурной пример.

Лицо Говарда вспыхнуло, и рука потянулась к шпаге.

— Воевать надо с шотландцами, — вмешался епископ Гардинер. — Да, именно скотты лишают вас законного титула императора Великой Британии. Вам уже подчиняются Уэльс, Корнуолл и Ирландия. Артачится лишь Шотландия. И мне лично хотелось бы видеть ее… вот такой раздавленной…

Он вдруг снял с плеча Генри Говарда напившегося комара, сонно ползавшего по парчовому камзолу, и с последними словами звонко припечатал его к столу, не побрезговав испачкать ладонь брызгами алой крови…

— Война против шотландцев будет весьма целесообразной, — заключил он с мягкой улыбкой.

Пожалуй, я назвал бы Гардинера самым умным, самым жестким из моих советников, но до странности лишенным причуд, поэтому мне так трудно описать его натуру. Он не отличался утонченными манерами — я не могу представить, чтобы Уолси или Кранмер позволили себе вот эдак раздавить на столе букашку.

— Более целесообразно сначала победить Францию и тем самым навсегда оскопить Шотландию, — заметил я, сделав знак слуге убрать со стола кровавую лужицу.

— «Кто Францию задумал победить, сначала должен скоттов усмирить», — процитировал Райотесли известную поговорку. — Я согласен с епископом Гардинером.

Вкрадчивый Райотесли всегда пользовался чужим умом, не осмеливаясь высказать свое личное мнение. Сэр Джордж Благги, один из моих ближайших придворных, сочинил про него язвительный стишок:

Пусть род его жалок и доля низка,

Он к солнцу с отменным упорством ползет,

Рядится он в атлас, насмешки терпя,

И дьявольских козней сеть лестью плетет.

Кроме того, его еще обвиняли в измене и так далее. Но правда заключалась в том, что Благги сочинил лестный портрет; для таких изощренных пороков Райотесли просто не хватило бы воображения.

Это пятно крови… Она растеклась и загустела…

— Можно ли забыть, что французы предали христианский мир? Заключивший договор с неверными сам подписался в вероломстве! И в конечном счете это главный вопрос! — отрезал Говард. — Разве у нас есть выбор? Можем ли мы уклониться от войны с ними?!

— Но выбор противника есть всегда, — напомнил я ему. — Если вы полагаете иначе, то, пожалуй, действительно заслужили прозвище «глупейшего гордеца в Англии».

Запах крови… свежей, еще теплой крови, только что высосанной из Говарда… Кровавое пятно поблескивало на столе… Какой же прогорклый, гнилой запашок… Куда запропастился слуга? Мне стало тошно. Потом я заметил еще кое-что: на шее Говарда, где эта тварь недавно кормилась, надулась здоровенная кровавая капля, готовая пролиться…

Много ли крови в нем? Много ли нужно насекомых, чтобы высосать ее всю? Удалось бы букашкам обескровить его, если бы они покрыли все его тело? Некоторые говорили, что я наслаждаюсь кровавыми зрелищами, что я кровожаден. Ох, не знали они, как я ненавижу кровь, ненавижу ее запах, ее цвет…

Свежий ветерок шевелил листву за стенами тенистого зала. Но внутри, как я с содроганием заметил, меня опять окружали кровавые призраки. Из всех пор клубники сочился мерзкий алый сок, пачкая мои пальцы липкой… Собрав всю свою волю в кулак, я боролся с нарастающим ужасом.

— Честь выбирает поле сражений, — упорствовал Говард.

Говоря, он продолжал возбужденно вышагивать и жестикулировать, и кровавая капля, наконец упав на его тонкую летнюю рубашку, расплылась по ткани ярким красным цветком.

— Тогда вам придется последовать за вашим отцом в Шотландию. Навестите его осенью, поможете нам сокрушить короля Якова, — повелительно произнес я.

Это можно было рассматривать как приказ.

Но вот появился слуга и салфеткой, пропитанной розовой водой, стер кровавое пятно со стола. Тошнота отступила, подобно отливу, освобождая от противной дрожи сначала гортань, потом грудь, потом руки. Я обмяк в кресле. Эти приступы изнуряли и опустошали меня. Мне нужно было подкрепиться вином.

В Англии пили не только французские вина. Из долины Рейна нам поставляли германское вино. Я приказал принести его. И разумеется, мне тут же принесли на пробу большой кубок с ароматным напитком золотисто-соломенного цвета.

— Давайте отведаем вина с виноградников леди Клевской, — сказал я. — Ваше предложение пить английскую воду патриотично, но, боюсь, так можно подцепить дизентерию.

Более того, те, кто хотел жить, вообще не рисковали пить воду.

На столах появились бутыли с рейнским, и вскоре все, в том числе дамы, подняли наполненные кубки.

Как хороши молодые леди в летних платьях в цветочек среди яркой, залитой солнцем зелени! Легкая тень падает на милые улыбающиеся лица… О нет, женщины больше не волновали меня. Я не испытывал возбуждения при виде их прелестей. Ниже пояса я стал прахом, и сердце мое онемело, а душу разъедала горечь. Увы, глупейшим образом я растратил на коварных изменниц свою жизнь и сейчас испытывал отвращение, вспоминая о них. Я не собираюсь углубляться в подобные воспоминания, нет, слишком они отвратительны…

— Слушайте, я знаю хитрую загадку! — воскликнул Джон Дадли.

Рейнское вино начало действовать, и мужчины, прекратив рассуждать о чести, перешли к фривольным шуткам.

— Тогда загадывайте, — поддержал его Энтони Денни.

Денни и Дадли были похожи, как два желтка в одном яйце, и даже у их жен были одинаковые имена — Джоан.

Сосуд я имею

Округлый, как слива,

Он влагой блистает,

Сокрыт волосами,

Но часто бывает,

Что сок свой соленый

Он щедро сливает.

По мере декламации его голос становился все громче. Каждую строчку встречали одобрительным визгливым смехом.

— Вы узнали ее, часом, не в Колчестере? — с раскатистым хохотом спросил Том Сеймур.

— Устрицы еще не обзавелись волосами, — возразил Дадли. — Ну что, кто придумает ответ?

— Я знаю, — хвастливо заявил Ричард Ричи. — Это одна из клоак Уолси за Хэмптон-кортом. Там округлые сосуды… разумеется, влажные — в них же стекает вода. Они поросли, словно волосами, длинными водорослями…

— Я не говорил, что это похоже на волосы, сказано было, что это сокрыто волосами, — замотал головой Дадли.

Дальнейшие догадки вызвали смешные замечания, непристойные аналогии и такие же сравнения. Меньше всего, очевидно, всем хотелось услышать правильный ответ.

Но он напрашивался сам собой, ибо правда, истинная правда заключается в том, что женское лоно является воплощением клоаки, темной, полной грязной слизи и отвратительной заразы. Под милыми и чистыми дамскими нарядами, там, откуда ноги растут, скрываются зловонные дыры…

— Нет, господа, ответ прямо на ваших лицах, — провозгласил Дадли. — Ваши глаза.

Компания издала дружный стон.

— А я знаю другую загадку, — заявил Райотесли. — «Ноги длинны, да бедра кривы. Голова так мала, что глаза не поместились».

Отгадкой оказалась пара щипцов.

Том Сеймур продекламировал:

Крутобока груша зеленела

И, как бочка, быстро располнела

Ну а схватит кто ее за хвост,

Запоет, заголосит она, как дрозд.

— Давайте-ка отгадывайте… если вы…

Он с самодовольным видом откинулся на спинку кресла, видимо мысленно договорив: «…такие же умные, как я».

— Может, змея какая-то? — робко предположил Кранмер.

— Что ж, вы на верном пути, — одобрил загадчик.

— Угри, к примеру, любят музыку, — добавил Кранмер. — Они заплывают прямо в сети поющих рыбаков.

— Но я не говорил, что этот объект любит музыку, — парировал Сеймур.

— А я полагаю, что это колокол, — встрял старый Энтони Браун.

— Верно, — раздраженно бросил Сеймур.

Он думал, что его загадка очень сложна.

Покачиваясь, с кресла поднялся сэр Фрэнсис Брайен. Его, как я заметил, сильно разобрало от рейнского.

Где за стогом сена ворох,

Спал спокойно гладкий боров.

Я за стог тот заглянул,

Шею соне враз свернул,

Кровь всю высосал потом,

Пусть спит дальше смертным сном.

Он важно раскланялся, считая себя очень остроумным.

— Гладкий боров? Что же это такое? — удивился Дадли.

Опять пошли в ход разнообразные непристойности, но в голове у меня звенел лишь конец загадки: «Шею соне враз свернул, кровь всю высосал потом, пусть спит дальше смертным сном». Я понял, что эти намеки адресованы мне и выражают общее мнение о короле!

— Довольно, — прервал я говорунов. — Прекратите непристойные шуточки!

— Да это же всего лишь бутыль вина, — обиженно возразил Брайен.

— Все равно, ваши игры омерзительны, — заявил я. — Не желаю больше слышать ничего подобного.

Глупые изменники. Я окружен ими.

— Позвольте, ваше величество, я оглашу загадку другого сорта? — спросил Гардинер и, не дожидаясь дозволения, начал:

Бог того не видит вовсе,

Король видит изредка,

Мы же видим тут и там.

Что же не дано царям?

— Зловонный нужник, — брякнул Фрэнсис Брайен.

— Трудноразрешимая задачка, — хмыкнув, заметил Эдвард Сеймур, добросовестный льстец.

Сам он с трудом справлялся с самым пустяковым заданием, но брался за все с чертовски умным видом.

— Незаслуженная награда, — дипломатично предположил Уильям Педжет.

— Все не то. А отгадка — просто «ровня», царям трудно встретиться с равным, а Богу вообще равных нет, — пояснил епископ Гардинер.

О да, самое время перейти к льстивым похвалам!

Джон Рассел (удачная досталась фамилия этому скользкому, как змея, новому лорду — хранителю малой печати, подтверждаемая еще и каштановой шевелюрой[41]) взмахнул рукой и прошелестел:

Высок и могуч богатырь,

Одет он в зеленый наряд,

Король с королевой не сладят с ним,

Смущенно отводят взгляд;

Восточный мудрец познал его суть,

Не звериной природы она,

Хоть в ветвистых рогах голова.

Король… королева… рога… рогатая голова… Да как он смел так высмеять меня? Неужели никто здесь не испытывает почтения или страха перед королем?

— Я изумлен вашим змеиным остроумием! — отрезал я. — Достаточно, мы не желаем более слышать ни загадок, ни отгадок!

— Но это же просто дуб! — выкрикнул он, пытаясь оправдаться.

«Мои любимые деревья», — лепетала она. О мерзость, мерзость! Как славно шелестели дубы за окнами той уютной опочивальни… но теперь их красота навеки утрачена для меня, осквернена блудницей Говард.

— Если всем надоели загадки, то давайте перейдем к поэзии, — предложил Томас Уайетт. — Может, посочиняем благозвучные стихи? Я начну, задав первые рифмы, потом кто-то добавит к ним следующие строфы и так далее — пока не получится целое стихотворение.

Наш блистательный поэт вопросительно оглядел гостей, впрочем, не меньше талантов он проявил и на дипломатическом поприще. Я частенько посылал его в Европу с важными миссиями.

Я одобрительно кивнул ему. Настроение мое совершенно испортилось; но я надеялся, что новая игра отвлечет меня. И Томас начал:

Прячет темница

Цвет юной девицы,

Душа моя любви полна…

Фрэнсис Брайен легко продолжил:

Но за темной околицей

Живот ее расстроился,

И ветры зловонно пустила она.

Что за непристойности в присутствии дам! Среди нас такие добродетельные и родовитые леди, как Джоан Дадли, Джоан Денни, Кэтрин Брэндон, Анна Сеймур. Их души чисты и непорочны!

Терпение мое истощилось. Медленно поднявшись, я обрушил на Брайена всю силу накопившегося раздражения:

— Убирайтесь! — воскликнул я — Более вам не будет места за нашим столом. И не надейтесь в дальнейшем на благоволение с моей стороны.

Он слишком хорошо знал меня, чтобы спорить или оправдываться. Молча поклонившись, Брайен покинул зал.

Но вот развеялось воспоминание о его убогой шутке, и все вновь ощутили прелесть чудесного летнего дня. Настроение наше улучшилось благодаря славным народным песням «Кончина и похороны малиновки», «Мышь и мышелов», «Юная молочница», «Черная ворона».

Вдруг тоненький голосок Елизаветы запел шотландскую балладу:

Бесси Белл и Мэри Грей,

Две красивые юные девы…

Девочка сидела далеко от меня, и я совсем забыл, что она тоже присутствовала на приеме.

Бесси в сторожке жила у ворот,

А Мэри — в замке большом,

Бесси утра с печалью ждет,

А Мэри спит сладким сном.

Я был ошеломлен. Как посмела Елизавета принародно бросить мне вызов, напомнив о своих правах, и обвинить меня перед двором в том, что ей приходится вести жизнь, недостойную принцессы? Ведь всему миру известно, что она незаконнорожденная, ведьмина дочь, и ее титулуют «леди» лишь потому, что я любезен и добр! И вот как она решила отблагодарить меня!

— Вы можете продолжать следить за воротами в Хатфилд-хаусе, — тихо произнес я, — завтра же вам надлежит вернуться туда. Я огорчен тем, что вы не сумели подобающе вести себя в королевских садах Хэмптон-корта.

Гости за длинным столом хранили гробовое молчание. Диалог шел только между мной и Елизаветой, сидевшей шагах в тридцати от меня.

— Вы позволите Роберту поехать со мной? — спросила она. — Тогда мы сможем по очереди сторожить садовые ворота.

Я глянул на молодого Роберта Дадли, миловидного парня с синей лентой в пышных каштановых волосах.

— Нет, — сказал я. — Тогда ваши занятия превратятся в игру.

Его лицо омрачилось, Елизавета же не показала своего огорчения. Видимо, у них завязались добрые отношения. Вот и славно. Значит, расставание будет для них уроком.

— Очень хорошо, — сказала она. — Жаль, конечно, что я теперь не смогу ухаживать за крокодилом. Трудно жить в изгнании, вдали от родных, привычных мест. Я буду молиться о здоровье бедного животного. Пусть толстая кожа и хитроумие защитят его от недоброжелателей.

Боже, до чего она довела меня! Ее слова не по-детски язвительны. Да, она вкрадчива и опасна, как любой взрослый претендент на трон. И следовательно, она враг моему Эдуарду.

— Вы можете удалиться, — сказал я. — Вам совсем не обязательно искать предлог, чтобы покинуть наше общество.

Однако, глядя, как она уходит, я испытал душевную муку. Кто объяснит человеческую душу? Мария, мой первенец, долго оставалась для меня единственным ребенком, и ничто не могло изменить моей любви к ней. Эдуард стал долгожданным подарком, о котором я неустанно молился. А Елизавета? Изначально ее рождение принесло разочарование — второй никчемный младенец женского пола, да еще от порочной матери. Тем не менее — совершенно непостижимо — она интересовала меня больше остальных. Возможно, потому, что она одна из троих моих отпрысков не боялась меня. А в сущности, чего ей страшиться? Ее — единственную из моих подданных, должно быть, — не коснулся пока мой гнев. Я не мог наказывать ее. Уверенный в ее незаконнорожденном положении, я так и не отрекся от нее. Короче, все худшее для нее уже произошло, и она понимала это. Как и я.

Гости тактично не сводили глаз с клубничного десерта. Домашние ссоры смущают посторонних, особенно если неладно в королевском семействе. Никакие стихи или рейнские вина не могли уже спасти этот омраченный день. Хорошо, что он подошел к концу.

LII

Усталое лето тащилось к поре увядания. В конце августа засуха охватила Уорикшир и Нортгемптоншир, и священники уже поговаривали о древней традиции всенародного паломничества — дабы молить Деву Марию о заступничестве. Должен ли я запретить это? Не будет ли разрешение уступкой папской власти? Мы с Кранмером посовещались и пришли к выводу, что Богоматери, в отличие от иных святых, такую честь оказать позволительно. В конце концов, даже Христос почитал Марию.

— А как продвигается ваша работа над «Книгой общей молитвы»?[42] — спросил я, зная, что он уже давно трудится над ней.

— Продвигается, продвигается успешно. А как поживает ваш «Требник»?

Я занимался составлением основных молитв на английском, а также на латинском языках, дабы удовлетворить запросы как ученых, так и малограмотных верующих, и собирался издать их. Помимо того что я имел личное право «Imprimatur», мне не требовались одобрительные «Nihil obstat»[43] римских цензоров. По правде говоря, я с удовольствием трудился над этим требником.

— Он почти закончен, — сказал я. — Полагаю, в будущем году его уже напечатают.

— Поистине, способности и усердие дарованы вам свыше, — сказал он, покачав головой. — Этому можно только позавидовать.

— И я восхищаюсь вашими талантами, Томас, — правдиво ответил я, искренне считая редкостью как его душевную чистоту, так и тонкое понимание стиля и толкования слов.

Многим кололи глаза не только дарования Кранмера, но и его добрые отношения со мной. Одни стремились опорочить его, исключительно из злобы и ненависти. Другие считали опасным, полагая, что он строит сходни для протестантизма. Им казалось, что если сбросить их в море, то еретики не проникнут на борт надежного корабля Англии. А натуру самого Кранмера так мало затронул первородный грех (на редкость поэтично описанный им в «Книге общей молитвы»), что он даже не задумывался о защите от врагов и едва ли вообще осознавал, что они у него есть.

— Мне приходится возделывать лишь церковный сад. А у вас бездна разных забот. Как вы умудряетесь одновременно готовиться к войне с французами и писать молитвенные или образовательные труды?

Он явно вспомнил «Азбучный катехизис, изложенный его королевским величеством» — своеобразный начальный учебник по чтению, когда-то составленный мной на досуге.

Мне было нечего ответить, ибо я не знал, как мне удается успешно проворачивать такую уйму дел. Хотя порой одни занятия мешали другим, и в работе над молитвенником я не мог думать о том, много ли палаток понадобится для европейской военной кампании.

— Сам удивляюсь, — признался я. — Но к счастью, успеваю все, иначе Англии понадобилось бы шесть королей.

Шесть королей. Совет шести королей. Именно об этом приходилось размышлять из-за малолетства Эдуарда. Выходки непослушной Елизаветы обременили меня заботой, от которой мне хотелось отмахнуться, но… Доживу ли я до 1555 года, до восемнадцатилетия Эдуарда? В этом возрасте я сам стал королем. Сейчас малышу всего пять лет. А другие мои отпрыски хорошо укоренились, и их рост может лишить жизни моего Эдуарда. Мария уже взрослая и, несмотря на внешнее смирение, способна многого достичь в католических кругах. Елизавета обладает несомненным умом и привлекательностью. Вдруг она вынашивает тайные честолюбивые планы? Эдуард находился в опасном окружении, ему многое угрожало.

Я должен обеспечить ему надежную защиту, чтобы он спокойно достиг зрелости. Даже если меня уже не будет. Никто не спорил с тем, что «новое поколение», наши ученые и верные придворные, по праву уважаемые и титулованные мной, склонялись к протестантизму. И Эдуарду, разумеется, придется осваивать новые пути, дабы успешно руководить этими людьми. Поэтому, подавив опасения, я смиренно назначил для его воспитания двух гуманистов — Ричарда Кокса и Джона Чика.

Кроме того, я начал втайне составлять список советников для наставнической помощи Эдуарду. Конечно, никакого лорда-протектора не нужно, ибо история уже дала нам печальный пример — Ричард Плантагенет показал, как протекторы расправляются с теми, кого призваны защищать. Наш совет будет составлен из равных. И я изложу свою волю в завещании. Мое завещание…

Мне совсем не хотелось думать о том, что я не протяну следующие тринадцать лет. Отвращение вызывали не только мысли о смерти, но и порожденная ими тошнотворная слабость. Я убеждал себя, что просто принимаю меры предосторожности, но это не означало, что я молчаливо смирился с близостью кончины. Молодые короли не раз гибли в сражениях, да и я готов рискнуть и принять участие в баталии… как говорится, рискуя своей жизнью.

Посмею ли я признаться в этом? Я желал осуществить давние военные планы, ради исполнения которых когда-то связывался с Фердинандом и Максимилианом. Но на сей раз я буду хозяином положения, без обманчивых союзников с их проволочками. Да, я не собираюсь повторять оскорбительные ошибки тридцатилетней давности, что ослабили нашу военную мощь. Я возьму города Пикардии, которые давно мечтал завоевать, и, добавив их к Кале, основательно увеличу владения Англии на французском побережье.

Жизнь будет идти своим ходом, но я умело направлю ее в нужное русло. Рано посвящать кого-то в мои замыслы. Я с наслаждением представлял возможности, которые откроются передо мной благодаря осуществлению этих грандиозных планов.

* * *

Между тем полным ходом шла наша подготовка к показательной порке шотландцев. Мы не делали из нее тайны. Вот соберут они урожай зерновых, дабы не вымер к зиме их скот, и тогда мы нанесем решительный удар.

В августе я приказал войскам вступить в пограничные графства, и скотты разбили их при Хаддон-Риге, неподалеку от Бервика. В плен попало шестьсот человек, включая их командующего сэра Роберта Боуза. Должен признать, такого мы не ожидали. Непредсказуемые дикие горцы вечно преподносили нам сюрпризы. Стоило подумать, что они обессилели, притихли и успокоились, как они вскидывали голову и жалили, подобно гадюке.

В ответ я велел Норфолку преследовать их. Впервые после позора, в коем была повинна (нет, рука не поднимается писать ее имя) его племянница, я послал к нему гонца с заданием. За компанию со своим вспыльчивым сынком Генри он поджег десятка три городов, в том числе и на равнинах Келсо и Роксбурга. Но то были неубедительные, по-женски мягкие меры. Меня это только огорчило. Я дал приказ разгромить шотландцев, а не щелкать их по носу или наступать им на мозоль.

Однако Яков по непонятным причинам воспринял эти поджоги как призыв к войне. Его честь требовала удовлетворения. Он собрал войско, хотя его знатным подданным не хотелось сражаться за короля, не ценившего их заслуг. Пограничных лордов и баронов вроде Аргилла и Морея обидело жестокое и изменчивое обхождение Якова, и в итоге уже в Лодере шотландские солдаты отказались идти дальше на юг и разошлись по домам.

Пришлось собирать другую армию, и стараниями кардинала Битона через три недели шотландцы вооружили десять тысяч воинов. Ох уж этот кардинал! Папа Павел III поручил ему издать в Шотландии буллу, предающую меня анафеме. Как же я ненавидел его! Кардиналы, по-моему, назначались Римом исключительно для того, чтобы терзать меня, не давая ни минуты покоя в этой жизни.

Во главе той армии встал Оливер Синклер, фаворит короля. Яков любил его больше женщин, тем самым порождая презрение и насмешки. Ненавистный Синклер не обладал военными талантами. У залива Солуэй-Ферт, на юго-западе Шотландии, Яков внезапно решил покинуть свои войска, заявив, что пойдет на Англию из Лочмабена во время отлива. Неужели он считал, что Синклер способен самостоятельно руководить сражением? Непонятно, о чем он думал.

Мы быстро подготовились к бою. На берегу Солуэя скоттов ждали три тысячи англичан под командованием сэра Уортона, заместителя главы пограничных графств. Имея численное превосходство, Уортон решительной атакой разметал строй шотландцев, загнал их в болото, а его воины либо добивали их копьями и мечами, либо предоставляли им выбор: сгнить в болотной трясине или утонуть в речных водах. Были взяты в плен двенадцать сотен врагов в придачу с Синклером. Шотландские солдаты, набранные в основном в пограничных землях, будто бы с извращенным удовольствием наказывали собственного короля, сдаваясь в плен без боя. На нашу сторону перешли многие дворяне, склонные к протестантизму. Перед нами открывались широкие горизонты.

Но Господь приберег для нас еще более замечательный подарок. Услышав о поражении, король Яков угас как свеча. Говорят, он сказал: «Оливер бежал? Какой позор! Оливер взят в плен? Все потеряно!»

Переживая свое жалкое поражение, он укрылся в Фолклендском замке. Его жена ходила на сносях, но это никак не могло обнадежить его. Сыновей он уже потерял, а любой ребенок, родившийся после такого поражения, будет обречен.

Родилась девочка. Услышав об этом, он заявил: «Не все ли равно? Стюарты начали с дев, девами и закончат». Потом отвернулся к стене и, пробормотав: «Проклятье! Проклятье!» — отошел в мир иной. Яков не дожил до своего тридцать второго дня рождения. В качестве наследницы он оставил младенца недельного возраста. Ее крестили Марией и объявили будущей королевой Шотландии.

LIII

Какая неожиданная и редкостная удача! Последние события я мог воспринять лишь как дар свыше, очевидно, Господь наконец внял моим молитвам и позволил мне погреться в лучах его благосклонности.

Шотландия стала моей — ценой пограничной стычки! Мне не пришлось раскручивать хитроумную военную кампанию, тратиться на провиант и прочее полевое обеспечение. Сэр Уортон с его трехтысячным войском преподнесли мне Шотландию на блюдечке, словно она безропотно подчинилась божественному эдикту.

Я стал сюзереном Шотландии. Едва успевшая родиться шотландская королева приходилась мне внучатой племянницей. Я могу выдать ее замуж за моего Эдуарда. Идеально! Да, это не что иное, как часть божественного замысла. Раньше он скрывался за темной завесой, и я блуждал в тумане, упорно пытаясь постичь волю Господа, следовать ей, не получая видимых знамений, руководствуясь лишь собственным разумением. Наконец я дождался вознаграждения, дымка рассеялась, и мне открылся истинный путь. Я вдруг чудесным образом приблизился к заветной цели.

Шотландия и Англия объединятся. Эдуард унаследует трон Великой Британии, будет правителем Шотландии, Ирландии, Уэльса и Англии. В детстве мне пришлось искать убежища в Тауэре, спасаясь от восставших корнуолльцев, а своему сыну я передам тронную власть над тремя государствами. За одно поколение из мелкопоместных правителей Тюдоры превратились в императоров. Благодаря мне…

* * *

Шотландия принадлежит нам! Моя Шотландия! Я буду для нее добрым и благородным супругом, каким был для всех моих жен. Буду уважать ее интересы, почитать ее. Никаких расправ с пленными, никакого (публичного) злорадства по поводу кончины короля Якова! Напротив, я дал указания сочувствующим протестантизму и побывавшим в нашем плену пограничным лордам «склонить к освобождению» лоулендских и хайлендских шотландцев, убедить их в преимуществах будущего союза с Англией. Им следовало вернуться в Эдинбург и действовать там согласно нашим общим интересам.

Я решил судьбу юной королевы и издал указ (как ее дядя и опекун) о заключении в Гринвиче предварительного брачного договора Марии с Эдуардом.

История вышла на второй виток; события никогда не повторяются в точности, но складываются сходным образом в загадочную картинку. В 1286 году король Шотландии Александр III умер, оставив наследницей шестилетнюю внучку, так называемую «Норвежскую деву». Король Англии Эдуард I, претендовавший на владычество в Шотландии, незамедлительно добился обручения девы Маргарет с его сыном Эдуардом. Однако девочка умерла во время путешествия из Норвегии в Шотландию, в связи с чем провалился план мирного и естественного объединения двух стран. Но на сей раз нам не помешает ничья смерть, на сей раз все, как говаривал Мор, «пройдет под веселый звон свадебных колоколов».

Пленных шотландских дворян доставили в Лондон, и они отпраздновали с нами Рождество в Гринвиче. Я ознакомил их с моими условиями, соответствующие бумаги будут доставлены сломленному и пребывающему в замешательстве правительству Шотландии. Они признали в моем лице «истинно и законно титулованного короля, исполненного королевского величия, коему ниспослана верховная власть над Шотландией, в отличие от незаконно узурпировавшего шотландский трон покойного короля», и одобрили мои своевременные (в силу безграничной милости Господа) и «уместные намерения восстановить вышеупомянутый законный титул». Кроме того, следовало незамедлительно обручить Эдуарда с новорожденной королевой Шотландии и доставить ее в Англию, дабы она воспитывалась в Лондоне. Таковы были мои требования, и после того, как шотландские лорды поклялись принять и исполнить их, я освободил пленников, отпустив обратно на родину. Там им предстояло трудиться на мое благо — впрочем, для укрепления их клятвы мы заранее взяли заложников из их владений. Дабы королевские лошади не пугались наших необузданных «гостей», я поселил их отдельно в одном из бывших монастырей на речном берегу.

* * *

Меня ошеломило, что Франциск вместо признания моей победы и законных притязаний на Шотландию заявил, что «никогда не покинет древнего союзника», и отправил в помощь Шотландии корабли и денежные средства. Отвергая мои требования, он в компании с кардиналом и французской королевой-матерью, Марией де Гиз, устроил своего рода coup d'йtat[44]. Мое законное право они сочли оскорблением и спровоцировали разобиженных шотландцев на новое восстание против меня. Трусливые псы! Даже потерпев сокрушительное поражение, они отказываются признать его; присягают на верность и тут же нарушают свои клятвы. Мой посол в Эдинбурге Ральф Садлер написал о шотландцах, что «не встречал еще на этом свете людей более диких и неразумных во всех отношениях». Они короновали принцессу Марию в Стирлинге, провозгласив малышку владычицей Шотландии, и пообещали отдать ее в жены одному из сыновей Франциска.

В былые времена французские принцессы выходили замуж за шотландских принцев. Но на сей раз все наоборот — шотландку предназначили в жены французу, а ведь он мог унаследовать трон Франции. Вероятные последствия такого брака повергли меня в ужас. Шотландия может стать придатком Бретани, попав в зависимость от Франции… Нет! Я не допущу такого союза, даже если придется стереть в порошок всех, кто в нем заинтересован.

Франциск! Франциск! Я уничтожу его, ведь он покушается на наше островное королевство. Неужели в этом отпрыске ангулемской ветви Валуа не осталось ни крупицы родовой чести? Только отъявленный негодяй мог обхаживать и развращать связанных клятвой людей и заключить союз с турками, настоящими нехристями! Позор! Господи, дай мне силы сокрушить его, даже если это станет моей последней земной миссией.

Итак. Нужно быстро привести в порядок все дела и объявить войну Франциску. Император уже подготовился к ней, и нам будет выгодно объединить силы. Но это необязательно. В 1513 году я был слишком молод, поэтому искал союзничества с Фердинандом, Максимилианом и Папой Римским. Хотя, по правде говоря, я заблуждался, даже в молодости я мог обойтись без их помощи. Они лишь ограничивали мои действия и испортили всю кампанию, едва не разорив меня. Да, это правда. А сейчас, если Карл примет мою сторону, я из любезности позволю ему оказать мне содействие. То же касается и Папы. Вместе с тем их решения совсем не волновали меня.

Я вызвал Шапюи. Пусть уведомит императора о том, что Англия собирается начать войну с Францией из соображений государственной выгоды, и мы будем рады привлечь союзников. Я знал, что Шапюи мечтает вернуться на Континент. Тем более с таким приятным для него (и для его сюзерена) поручением.

— Передайте Карлу, что я лично выйду на поле боя против Франциска, — сообщил я Шапюи. — Я решительно намерен вспомнить молодость и, как прежде, буду спать в палатке вместе с моими солдатами и стрелять из пушки по вражеским позициям. Мои претензии к королю Франции и предварительная военная стратегия изложены в данном документе.

Я вручил послу туго свернутый пергамент, написанный мной прошедшей ночью. О нем не знал пока ни один человек в Англии — даже Уилл.

— Как видите, — добавил я, — сей свиток помещен в особый чехол и надежно запечатан с обеих сторон. Посоветуйте Карлу убедиться в сохранности печатей. Я знаю, что под вашей охраной он будет в безопасности и попутным шпионам не удастся пронюхать о его содержании.

— Кромвель уже в мире ином, ваше величество, — сухо проскрипел Шапюи.

В преклонном возрасте он стал походить на скорпиона. Хрупкий, усохший, но по-прежнему опасный противник.

Крама нет, прискорбный факт. Но я еще пользовался талантами Кромвеля; если не новыми изобретениями его подлой натуры, то, по крайней мере, уже внедренными им методами. Хотя под моим руководством шпионы действовали вяло и малопродуктивно. Мне не хватало дьявольской гениальности их бывшего предводителя.

— Да. Поэтому послания теперь вновь в безопасности, — усмехнувшись, заметил я.

— Это наша прощальная встреча? — без обиняков спросил он.

— Вероятно, — сказал я.

Император, возможно, решит не отсылать его обратно в Англию. Скорее всего, с ответом Карла вернется новый посол, а Шапюи позволят уйти на покой, и он проведет остаток жизни в Средиземноморье, греясь на жарком солнце, как ящерица.

— Мне будет не хватать вас, друг мой, — признался я.

Расставание обычно больно ранит. Я не любил прощаться.

— Вы подумали о судьбе принцессы Марии после нашего разговора?

Я не стал указывать ему, что уместнее слово «леди». Он заслужил право называть ее принцессой.

— Да. Я договорился об обручении Марии со вторым сыном Франциска. Но теперь… — Я вцепился в пояс и сжал его с такой силой, словно хотел выместить на нем хоть часть своей ярости. — Но теперь этот принц должен жениться на Марии, королеве Шотландии. Вы понимаете, как они предали меня. А моя Мария вновь остается нежеланной невестой…

— Ни один из отпрысков Валуа не достоин ее, — сказал Шапюи. — Но вы поступили как любящий отец, попытавшись устроить ее судьбу. Возможно, подойдет кто-то из королевского рода Испании… к тому же более молодой…

— Или один из незаконных отпрысков Его Святейшества? — не удержавшись, поддразнил я Шапюи. — И конечно, добрый католик, покорный воле Ватикана!

— А почему бы нет? Отличная пара — незаконнорожденная дочь короля и бастард священника.

Он отплатил мне той же монетой. Но наша пикировка была добродушной. За много лет противники успевают привязаться друг к другу… Их отношения превращаются в дружбу, проверенную временем. Иисус, мне будет не хватать его!

— Верно. Такое вполне возможно. И по условиям брачного договора епископ Римский должен будет признать меня главой церкви Англии.

— Это ваша заветная мечта, — вставил Шапюи.

— Людям свойственно мечтать, а короли просто обязаны претворять свои мечты в жизнь, — решительно заявил я. — И такое вполне может произойти. Осуществляются и более удивительные планы. Нет, я не оставляю надежды на то, что однажды мы с Папой…

Я не стал заканчивать мысль. Невысказанные желания сбываются быстрее.

— Могу я проститься с Марией?

— Конечно, — сказал я. — Она огорчилась бы, если бы вы уехали, не повидав ее.

* * *

Шапюи покинул Англию. Рухнул очередной мостик между настоящим и прошлым, в котором осталась моя молодость. Рано или поздно тот, кому дарована долгая жизнь, увидит, как обрываются в се старые связи. Процесс разрушения неумолим. Мы с удовлетворением любуемся руинами древних строений. Но когда становишься развалиной ты сам, удовольствия никакого… Я иногда задумывался, какова жизнь столетних старцев. Ведь и в Англии попадаются мафусаилы. Говорят, в Уэльсе есть местечко, где мужчины и женщины дотягивают до восьмидесяти, а то и до девяноста лет при живых родителях. Возможно, надо пережить тот момент, когда обрушится последний мост. И тогда, должно быть, начнется своеобразное возрождение. Горизонт очистится от мрака прошлого, и ты поплывешь в безбрежности настоящего, хотя, увы, задорный молодой ветер уже не наполнит паруса… По-моему, еще при жизни нас ждет что-то вроде чистилища, усердно изучаемого теологами. Будет ли оно наградой или наказанием, благословенной совершенной свободой или просто полнейшим небытием?

Как бы там ни было, мне не хотелось дожить до той поры. Я уже пережил моего отца и почти всех моих близких и дальних родственников. Тюдоры не принадлежали к роду долгожителей, и отпущенный им земной срок не зависел от их почтительности по отношению к родителям.

LIV

Прежде чем отправиться в Европу и рисковать там жизнью на войне, мне необходимо было завершить одно дело, вернее, дождаться, пока Гольбейн не закончит официальный династический портрет Тюдоров. Он предназначался для зала аудиенций Уайтхолла. Приходя ко мне на прием, люди смогут увидеть изображения моего отца, основателя нашего величия, и моей кроткой матери, чье согласие на брак с Генрихом VII позволило покончить с притязаниями дома Йорков на трон. На этой стене благодаря гению Гольбейна поколения нашей семьи объединятся в небывалый союз: Джейн и малыш Эдуард будут с любовью смотреть друг на друга; мой отец увидит своих внуков; а Джейн и моя мать — обе — будут в моих объятиях, будто никогда и не покидали меня. Искусство жестоко в том смысле, что отражает то, чего никогда не было, и вместе с тем оно милосердно воплощает наши мечты, обеспечивая им вечное бытие.

* * *

Сеансы позирования перестали казаться отдыхом. Меня совсем не радовала перспектива долгого стояния на ногах, и даже сидячая поза быстро утомляла. Гольбейн предложил написать меня восседающим на троне в окружении детей, а родителей изобразить стоящими сзади на возвышении. Из королевской сокровищницы мы извлекли захваченный у ирландского вождя в начале четырнадцатого века трон. Его покрывала великолепная замысловатая резьба. Но я едва втискивался в него, что сильно портило мне настроение, да и старое дерево, грозя треснуть и развалиться, страшно скрипело под моей тяжестью.

Мои объемы и вес стали чрезмерно большими, и единственным выходом из положения могло быть приобретение более крепкого и широкого трона. Я уже не мог избавиться от телесной избыточности и испытывал своеобразное чувственное удовольствие, отказываясь худеть. Попытки вернуться к стройности вызвали бы слишком много обидных воспоминаний. Я больше не собирался бороться с полнотой. Зачем, если можно поменять кресла, доспехи и женщин? Безобразная старость сделала меня независимым — такую свободу едва ли может представить себе миловидная молодость.

В итоге Гольбейн остановился на групповой композиции. Из семи портретируемых трое уже пребывали в мире ином. Вместо моделей живописец использовал посмертную маску моего отца и деревянную погребальную статую моей матери. Обе они находились в крипте Вестминстерского аббатства возле мест погребений. Чтобы нарисовать Джейн, художнику пришлось положиться на свою память, а также на сделанные им еще при ее жизни наброски углем, сохранившиеся в его мастерской.

Джейн… С мучительным чувством я следил за тем, как искусная кисть Гольбейна создает рядом с моим портретом образ любимой. Пустоту моей нынешней жизни уже ничто не могло заполнить. Ибо мое отвращение к женщинам не ослабевало, они больше не привлекали меня, и я с трудом выносил само их присутствие. Ни о каких женских чарах больше не могло быть и речи.

Но что же восполнит эту потерю, избавив меня от одиночества, которое порождает кошмарные страхи? Почему потребности не умерли вместе с теми, кто их пробудил? Поиск новой кандидатуры взамен ушедших в небытие представлялся мне абсурдным и попросту бесполезным.

Целый месяц я позировал Гольбейну. Стоял необычайно теплый и влажный май, во дворце было душно и жарко, к тому же я надевал отделанные мехом церемониальные одежды, вес которых мог бы с легкостью выдержать разве что лоулендский тяжеловоз. Я не мог снять даже бархатный головной убор, поскольку во время сеансов позирования для династической фрески проводились совещания и аудиенции. Впрочем, если я изредка и обнажал голову, то лишь по ночам в опочивальне за задернутым пологом. Я почти полностью облысел. Ну как показаться без шапки перед придворными? Увы, я парился и потел, казалось, будто на моей макушке свернулся в клубок горностай.

Если я испытывал известные неудобства, то и Гольбейну приходилось несладко, ведь он часами простаивал перед мольбертом, сосредоточенно выписывая каждую деталь моего наряда или кропотливо восстанавливая облик отца по посмертной восковой маске. Да, она располагалась справа от меня, увенчивая конструкцию из стойки и столика. Маска так точно передавала черты Генриха VII, что у меня порой возникало ощущение, будто я пришел к нему на прием.

* * *

К концу мая, как и ожидалось, от Карла прибыл новый посол Франциск ван дер Делфт с верительными грамотами. Судя по имени, он имел голландские корни, то есть родился в тех удивительных краях, где земля вечно пропитана влагой. Кроме того, там отлично плодились и размножались еретики, и императору с трудом удавалось отыскать в Нидерландах верноподданных католиков.

Я принял голландца жарким и влажным утром, когда больше всего мне хотелось бы сидеть в легкой батистовой рубашке в тенистом саду. Посол с его широким гладким лицом и объемистой талией произвел на меня приятное впечатление, чего нельзя сказать о доставленных им известиях. Сложности возникли из-за моего титула. Карл не считал возможным величать меня главой церкви Англии при заключении союзнических договоров и не обещал встать на мою защиту, ежели Папа (после подавления Франциска) возобновит нападки на меня. Короче говоря, Карл готов стать моим союзником, но не мог пока признать все мои регалии. И если я согласен не упоминать о них, то, значит…

Ну вот, опять начинаются старые игры и словесные перепалки. В конце концов мы, разумеется, найдем приемлемые выражения, но за это время закончится и летний сезон, более всего подходящий для военных кампаний.

— А как поживает ваш предшественник, Юстас Шапюи? — спросил я.

— Неплохо, ваше величество. Он пока остался при дворе императора Карла в Инсбруке, но к осени собирается уехать на юг. Он просил передать вам сердечный привет.

Шапюи действительно дождался отставки. Он вернется домой. Что стало с его домом за многие годы? Сохраняется ли незримая связь с родными местами, если ты надолго покидаешь их?

— И от меня ему поклон. А скажите, как император…

Я умолк, услышав шум падения и горестный стон. Выронив палитру, Гольбейн рухнул на пол.

— Не расстраивайтесь, — мягко сказал я, — это пустяки, жаль только, что смешались краски на вашей палитре. А с пола их легко собрать.

Стоя на коленях, художник что-то бормотал, пытаясь соскрести прилипшие к паркету красочные сгустки. Я наклонился, чтобы помочь ему, и, с трудом дотянувшись до палитры, на удивление легко поднял ее; с такой задачей справился бы ребенок. Гольбейн суетился, хватая кисти, его руки дрожали.

Я взглянул на художника. Его раскрасневшееся лицо заливал пот. Ну конечно, в зале сегодня слишком жарко.

— Достаточно! — весело сказал я. — На сегодня мы закончили. Торчать в такой духоте настоящая пытка. — И добавил, обращаясь к Ван дер Делфту: — Давайте продолжим наш разговор на свежем воздухе в моем саду. — Затем повернулся к Гольбейну и произнес: — А вы можете заняться чем пожелаете.

Мы с имперским послом прогуливались под цветущими вишнями, яблонями и грушами, наслаждаясь ароматным ветерком с юга, а Гольбейн вернулся в свои покои, лег на узкую кровать и умер. Умер от чумы.

* * *

Чума! Ужас вызывало уже одно это слово. Сразившая художника страшная болезнь нагло заявила о себе во внутренних покоях дворца. А ведь в Уайтхолле сейчас жил и Эдуард! Я велел перевезти его сюда на лето, желая приучить к придворной жизни. Пусть мальчик привыкает к этим величественным залам. А ведь Гольбейн рисовал эскизы для портрета принца, и он сидел в нескольких шагах от живописца всего за семь дней до его смерти!

Необходимо срочно отправить сына в безопасное место, а потом и самому бежать из Уайтхолла. Но куда? В Лондоне, по донесениям, началась эпидемия. На перекрестках улиц скопились горы трупов. Никто не осмеливался до них дотрагиваться, не говоря уже о пристойных похоронах. В Хаундсдиче рядом с оружейными мастерскими кто-то полил сваленные в кучу тела горячим маслом и бросил сверху зажженный факел. Окутанные дымом, люди забрасывали землей обугленные и догорающие останки, насыпав чудовищный могильный холм.

Зараза наступала с юго-востока, она выкосила деревни от Дувра и Эшфорда до Мейдстона, Ротема и Уэст-Маллинга. А вот с запада не поступало сообщений о вспышках чумной болезни. Я решил отправить Марию в Вудсток. И сам собрался уехать на запад с Эдуардом в уилтширский Вулф-холл.

Со мной отправятся и братья Сеймуры; что вполне уместно, ведь они приходились Эдуарду дядюшками. Следовало распустить двор, а связь с членами Тайного совета поддерживать исключительно через курьеров.

* * *

Срочно созвав Совет, я коротко пояснил, что делать.

— Свирепствует чума, нужно спасаться. Никакого геройства, храбрость неуместна. Уолси когда-то «доблестно» доработался до того, что умерли восемнадцать его служащих. А я слишком ценю вас, чтобы попусту рисковать вашими жизнями. Посему приказываю всем вам в течение сорока восьми часов покинуть Лондон. Берите с собой только самое необходимое. Неизвестно как, но чума путешествует вместе с людьми. Если кто-то из ваших домочадцев уже заболел, уезжайте немедленно.

Все советники выглядели вполне здоровыми. Таким казался и Гольбейн, когда устанавливал на подпорку восковую маску моего отца…

— Поскольку мы с вами встретимся, если будет на то Божья воля, лишь осенью, я должен заранее ознакомить вас с моими планами, — заявил я. — Готовы ли вы сразиться с французами? Император уже объявил войну Франциску, а мы намерены присоединиться к нему, причем руководить военными действиями буду я сам.

Услышав столь откровенное заявление, Эдвард Сеймур и Джон Дадли помрачнели, кое-кто еще сочувствовал французам. Не обрадовались и миролюбивые советники вроде Райотесли, Педжета и Гардинера. Но поскольку Сеймур и Дадли были настоящими солдатами, а Педжет и Гардинер поддерживали императорскую политику, каждый из них, несмотря на недовольство, видел в столь рискованной кампании привлекательные стороны.

— В данное время все торговые переговоры осложнены дипломатическими отношениями. Англия будет воевать с Францией, дабы раз и навсегда усмирить шотландцев. Их неповиновение стало невыносимым. И я не потерплю больше диких выходок скоттов. Франциск поддерживает их, поощряя восстания. Не стоит больше тратить силы на щенков, для начала надо расправиться с кормящей их матерью.

Норфолк и Суффолк смотрели на меня покорно, но устало. Оба изрядно постарели. А ведь им придется возглавить армию. Норфолку, конечно, мог помочь его задиристый отпрыск. А у Суффолка не осталось никого, его сын умер молодым.

— Я вместе с Эдуардом еду в Уилтшир. Мы собираемся пожить в Вулф-холле.

Если Сеймура и не обрадовало мое решение остановиться в его родовом имении, то он не показал этого. Эдвард спокойно склонил голову, словно давно знал о моем намерении.

— В моем распоряжении будут опытные курьеры и лучшие скакуны из королевских конюшен. По мере человеческих сил и возможностей я буду вести государственные дела, а в случае возникновения спорных вопросов смогу быстро связаться с вами. А теперь… нам остается лишь просить Бога о милости и поддержке.

Все как один перекрестились.

«Господи, не оставь меня, — молился каждый, — спаси и сохрани меня от чумы».

LV

Мог ли я вести в Вулф-холле совершенно уединенную жизнь? Разумеется, нет, хотя меня вполне бы это устроило. Однако королю полагалось иметь надежную, пусть и немногочисленную, свиту. Надо было брать с собой кого-то из Сеймуров, раз я ехал в их владения. После раздумий я пришел к выводу, что Эдвард со мной не поедет. Он играл очень важную роль для Англии, и именно поэтому нам с ним не по пути. Его жизнь слишком дорога, а в нашем обществе велика вероятность заразиться. А вот Томаса я приглашу с нами — он хороший и веселый спутник, но, в сущности, бездельник, так и не добившийся важного положения. Королевство совсем не пострадает, если он заодно со мной умрет от чумы.

Можно ли вынести человеку более суровый приговор? Его жизнь не представляет ценности. От его смерти никто ничего не потеряет. Я содрогнулся от этой мысли, словно произнес богохульство. Я любил Тома Сеймура и не желал ему ничего плохого… Но правда заключалась в том, что его способности не приносили никакой пользы государственным делам.

В изгнании нас должна сопровождать достойная дама. Следовало найти мягкую и благочестивую особу, которая будет смотреть за ребенком и заниматься с ним, поскольку я не хотел везти с собой наставников мальчика. Интересно, вдова Латимер, Кейт Парр… оставалась ли она еще при дворе? Наверное. Да, я давно выкинул из головы заботы о камеристках Екатерины — мне они были ни к чему, жениться я не собирался, тем не менее если разъедутся фрейлины покойной королевы, то при дворе вовсе не останется женщин. И это волновало моих камергеров, советников, музыкантов и прочих королевских слуг. Мужской монастырь при дворе никого не порадует, утонченные натуры и вовсе падут духом. Поэтому я откладывал приказ о роспуске свиты казненной блудницы.

Леди Латимер пока жила в Лондоне, хотя уже подала прошение о том, чтобы ей разрешили вернуться в Снейп-холл, в имение покойного мужа в Йоркшире, дабы заботиться о троих приемных детях. Я распорядился найти ее.

Она не заставила себя ждать, но, когда я обратился к ней с поразительной, на мой взгляд, просьбой, она дала не менее поразительный ответ.

— Я предпочла бы поехать прямо домой, — заявила она. — В свои владения, к моим слугам и детям лорда Латимера… они ведь нуждаются во мне, и при всем смущении…

Проклятье! Неужели она так глупа? Какое может быть «смущение», когда вокруг царит смерть! Чума не нуждается в сведущей опекунше для распределения смертоносных щедрот. Кроме того, королевские предложения обычно не обсуждаются. Они равносильны приказу.

— Мадам, — сказал я, — у меня нет времени спорить с вами. Вам придется сопровождать Эдуарда в уилтширский дом его матери. Там вы будете руководить его воспитанием, дожидаясь вместе с нами окончания эпидемии. Мы выезжаем завтра утром. В вашем распоряжении целый вечер, и вы успеете написать письма в Снейп-холл с указаниями вашим слугам и домочадцам.

Она сердито глянула на меня, потом нервно кивнула, выразив согласие.

— Я понимаю, что навязываю вам свою волю, — вдруг решил пояснить я. — Но таково требование времени. Думаете, мне хочется торчать в захолустье долгие месяцы, пытаясь обмануть эту коварную убийцу, чуму? Поверьте, я не прошу моих подданных делать то, чего не делаю сам. Мадам, вы нужны Англии.

Лесть победила ее сопротивление. Хотя я и не думал заискивать, а говорил чистую правду. Король и наследный принц — первые лица в государстве — оба крайне нуждались в ее помощи.

— Кто еще поедет в Уилтшир? Из наставников наследника?

— Никто. Я приказал Коксу и Чику покинуть Лондон ради их безопасности. Поэтому вам следует подобрать необходимые для обучения книги.

— Но я никогда никого не учила, — испуганно призналась она.

— Чума вынуждает многих осваивать новые занятия.

Страшная эпидемия производила поразительное действие: благодаря ей люди обнаруживали в себе знания и умения, превосходящие их прежний опыт. Простые священники становились епископами, подмастерья — мастерами, а помощники конюха — управляющими конюшен.

— Нас будет сопровождать Томас Сеймур, — добавил я. — Эдуард нуждается в мужском обществе. До сих пор его окружали одни дамы. Хвала святой Марии, его дядя Том, насколько мне известно, менее всего склонен к женским слабостям.

Я не сказал, что мужественность, по моему мнению, свойственна лишь его наружности. Героический с виду дядюшка — прекрасная компания для пятилетнего мальчишки.

— И он согласен? — спросила она.

Господи, до чего же она наивна! О каком согласии могла идти речь! В данном случае мне требовалось только подчинение.

— Он согласится, — сухо ответил я. — Вы можете рассчитывать на его содействие.

* * *

Рано утром, еще до того, как похоронные дроги начали собирать скорбный ночной урожай, мы покинули Байнардский замок, куда перебрались из Уайтхолла после первых вспышек чумы, и направились в сторону собора Святого Павла. Вдоль берегов Темзы темнели молчаливые величественные особняки. На дверях изредка попадались чумные кресты. Но этот район, очевидно, пострадал мало. Лишь когда мы приблизились к городским стенам и, повернув на запад, поднялись к громаде храма, вокруг которого лепились друг к другу небогатые домики, число крестов заметно увеличилось. Теперь они белели почти на каждой двери. От собора мы свернули к Ладгейт-Хилл. Прямо за западными воротами высились горы трупов.

Увидев столь страшное зрелище, я затаил дыхание, ибо считалось, что заразным является даже воздух вокруг жертв чумы. Я сделал знак своим спутникам, чтобы они тоже постарались не дышать. Я безумно боялся потерять их — Уилла, моего старого врача Баттса, леди Латимер — и не мог пожертвовать даже бестолковым и шумным Томом Сеймуром. А уж Эдуард вообще составлял смысл моей жизни.

Умерших сваливали в кучи обнаженными. Руки и ноги этих несчастных казались ветвями срубленных деревьев. Внизу останки уже потемнели и начали разлагаться. А те, что лежали сверху, казались просто спящими. С трудом верилось в их кончину. Я заметил среди них девушку с бледным красивым лицом, прикрываемую, точно саваном, длинными золотистыми волосами… Таково было могущество чумы, ее ядовитое дыхание сеяло гибель, но некоторое время бездыханные тела еще выглядели живыми… Погребальные кучи привлекали рои мух, попировав вволю, они взмывали радужными волнами и непотребно жужжали. Мародеры не обращали внимания на проезжавший королевский кортеж, эти презирающие смерть падальщики ползали по несчастным жертвам эпидемии в поисках забытых драгоценностей.

Прямо за городскими воротами могильщики копали траншеи. Их доверху заполнят трупами и слегка забросают землей. Убиравшие тела смельчаки зачастую через несколько часов умирали сами. Увидев их, я почувствовал преодолеваемый ими страх и понял, что они отважнее любого из рыцарей короля Артура. Сэр Галаад обратился бы в бегство, да и Ланселот предпочел бы уклониться от того, за что отважно брались эти храбрецы.

Вдруг мне пришло в голову, что я не знаю, где похоронили Гольбейна. Позаботились ли о его достойном погребении? Наверное, позаботились!

Уилл:

Увы, нет. Гольбейну суждено было обрести вечный покой в траншее, где он сгнил в компании какого-нибудь трактирщика или кормилицы, и их прах ныне уже смешался.

Чумная эпидемия породила моральные вывихи. Добрососедские отношения улетучились, поскольку все шарахались от больных, отказываясь даже прикасаться к их дверям, за умирающими ухаживали лишь вымогатели, чья алчность превосходила страх.

Боязнь заразиться делала людей безумными, они самозабвенно предавались самым низменным порокам. Семь смертных грехов предстали в омерзительном размахе. Мужчины, женщины, дети погрязли в них.

Гордыня обуяла многих. Некоторые запирались в своих домах, считая, что страшная участь минует их, если они вступят на путь «умеренности и спокойствия». Они питались изысканными яствами, пили тончайшие вина, слушали приятную музыку и никого не впускали, хотя соседи стучали в их двери, умоляя о помощи. Эти гордецы отмахивались от любых новостей, их не волновали события, происходящие за порогом, будь то в столице или во всем королевстве.

Гордыня рядится в разные одежды: очередным ее проявлением стала бравада, от коей пострадал любимый сын Франциска, герцог Орлеанский (ведь эпидемия свирепствовала и за Каналом). Он ворвался в зараженный дом и начал вспарывать мечом перины с криком: «Ни один из сынов Франции еще не умер от чумы!» — и скончался, согласно чумному календарю, спустя три дня. Еще один тип гордыни удерживал людей от спасительного бегства, и они непоколебимо, как Уолси, продолжали нести свою службу.

Нагло оскалившаяся алчность уничтожила страх наказаний. Мародеры, как и упомянул Хэл, обкрадывали вздувшиеся трупы; до предела подскочили вымогательские цены за простейшие услуги; хищные «обиралы» уподоблялись вампирам, подряжаясь за бешеные деньги отвезти трупы к месту захоронений, тогда как «порядочные» люди бежали оттуда прочь. Алчность побуждала грешников присваивать должности и имения, покинутые законными владельцами.

Зависть и гнев, взявшись за руки, позволили слугам напялить одежды господ и нагло обосноваться в их гостиных. Чернь расшалилась, будто испорченный мальчишка, ломающий розы в ухоженном саду. Лакеи злобно ликовали, сбрасывая тела своих хозяев в общие ямы или оставляли их гнить прямо на улицах. Полнейшая потеря стыда и упадок нравов! Камердинеры с наслаждением вдыхали зловоние, созерцая, как разлагаются и сгнивают до костей трупы родовитых дворян, привыкших расхаживать в длиннополых, отделанных мехом нарядах и драгоценных парчовых шляпах.

Чревоугодие пышным цветом расцвело на этой смертоносной почве. Сознавая, что завтра он может умереть, человек предпочитал обожраться до безобразия и отойти в мир иной с липкими от вина губами. Некоторые заявляли, что будут рады, если излишества сведут их в могилу прежде болезни, но втайне надеялись, что тем самым смогут обмануть чуму. Обжоры и пьяницы проводили время в разгульных пирах и попойках, разоряя погреба и переходя из дома в дом, не ради золота, а ради пищи и вина. Их последние дни прошли в пьяном забытьи.

Чума, разумеется, породила и неумеренный блуд, и были те, кто мечтал встретить смерть в объятиях Венеры. Неминуемым освобождением от морали они оправдывали все свои грехи. Погружаясь в бездну изощренного разврата, они устраивали вакханалии в опустошенных смертью домах, где предавались всем известным со времен Древнего Рима и расцветшим во Франции порокам. Даже почтенные дамы, метавшиеся в чумной лихорадке, пали жертвами охваченных похотью мужчин, которые являлись, чтобы «обслужить» их. «Обслуживание» заключалось в срывании одежд и насилии… после чего несчастных оставляли умирать.

Повсюду правило беззаконие. Судей и святых отцов чума косила наряду с другими горожанами, и все меньше оставалось правомочных представителей, способных вершить правосудие или приобщать к таинствам. Если кому-то и удавалось отыскать священника для отпевания, то зачастую вместо одного покойника ему подсовывали множество гробов, поскольку обыватели усердно следили за любыми признаками церковных похорон и старались пристроить к ним своих почивших родных. Однако вскоре некому стало следить за соблюдением гражданских или церковных законов, да никто и не стремился следовать им, а в итоге наступило полное безвластие.

Незаметно подковыляло сгорбленное уныние и привело с собой праздность, которая пухла как на дрожжах, — люди отказывались от самых простых и привычных дел: уборки улиц, вывоза мусора, сбора урожая. Они устроили себе чудовищные праздники.

Чума превратила меня если не в истинного христианина, то по меньшей мере в моралиста. Ибо человеческая натура предстала в такой гнусной дикости, что стала очевидна необходимость порядка, пусть самого жесткого и негуманного, но укрощающего зло.

По крайности, до окончания эпидемии.

Генрих VIII:

Я постыдно забыл о Гольбейне. Не позаботился о его бренных останках, повел себя как варвар, как свихнувшийся от страха малец. Чума сделала меня язычником… меня, главу церкви Англии. Проезжая мимо кучи трупов, я вознес пылкую молитву: «Им даруй, Господи, вечное упокоение».

И, вспомнив о себе, добавил: «Прости мои проступки и слепоту».

Знания умножали понимание жизни, однако не уменьшали количество грехов.

* * *

За городскими стенами нам на глаза попалось много брошенных на произвол судьбы или закрытых домов. Но я ошибался, считая, что чума не проходит сквозь стены. Фермеров смерть настигала прямо в полях, а их семьи в то же время гибли в усадьбах. Тощие коровы, свиньи, овцы, козы бродили по дорогам. Сорвавшиеся с привязи собаки одичало рыскали в поисках добычи, припадая к земле и рыча при нашем приближении. Повсюду колосились заброшенные поля, злаки выросли, но некому было собирать урожай. В людях проснулась грубая алчность, и они срывали и скашивали все, что созрело и годилось в пищу. Перемалывали зерна в муку, заквашивали пиво, но не задумывались о завтрашнем дне и не делали запасов.

Двигаясь на запад, мы проехали по деревням Уокингема, Силчестера и Эдингтона. Чем дальше от Лондона, тем меньше крестов попадалось на дверях, все реже встречались на пути зловонные кучи трупов, и наконец, достигнув Уилтшира, мы обнаружили местечко, где люди спокойно жили, не ведая ни о каких несчастьях, и трудились на ухоженных и радующих глаз наделах. Мы настолько привыкли к хаосу и запустению, что взирали на этих селян как на чудо.

Всю дорогу я тревожно оглядывался назад, подобно Орфею. Я очень боялся потерять своих спутников. Вдруг кто-то из них остался в чумном аду?

Черная смерть обошла Уилтшир стороной. Процветающие села сменились древними угодьями, не изменившимися со времен короля Артура, и из Савернейкского леса мы выехали на хорошо знакомую мне узкую дорожку с колеями, которая вела к Вулф-холлу.

Вновь я увидел крепкие стены этого небольшого замка. Родной дом Джейн. Меня охватили трепетная радость и щемящая грусть.

Глупец, глупец, зачем ты приехал сюда? Неужели надеялся увидеть Джейн?

Нет, ответил я сам себе. Но у меня хватит сил, чтобы вынести ее отсутствие.

Странная гордость охватывает порой человека, постигшего Господню волю, и он в исступлении готов принять терзания тернового венца…

LVI

Уилл и доктор Баттс расположились вместе со мной в бывших покоях сэра Джона. Эдуард спал в девичьей спальне Джейн, а Том Сеймур занял свои прежние комнаты. Леди Парр обосновалась в гостевом крыле.

Мы вели незатейливую сельскую жизнь, и я вдруг понял, что наслаждаюсь ею. Нас не тревожили усердные священники, никто не ходил на утренние мессы. Мы спали сколько заблагорассудится, хотя обычно просыпались около семи часов утра. Нас будили голоса поднявшихся на три часа раньше крестьян, запахи свежескошенной травы и яркие лучи солнечного света, пляшущие на полу. Сходясь к завтраку, мы подкреплялись черным хлебом и сыром, свежайшим деревенским маслом и сливовым вареньем, выпивали по кружке эля и выходили из дома, иногда в полном молчании, вбирая в себя пьянящий воздух июньского утра, напоенный ароматами еще влажных от росы гвоздик и цветущего шнитт-лука. Кейт Парр ежедневно занималась с Эдуардом; Том беспокойно слонялся по усадьбе и близлежащим деревням; Уилл и доктор Баттс прогуливались, обсуждая вопросы политики и медицины. А что поделывал я? Я пытался решать мировые вопросы, поддерживая связь с Тайным советом и Континентом. Сидя в скромной мансарде, я едва верил, что за ее стенами мое слово может иметь хоть какой-то вес.

Обед проходил в ленивой праздной обстановке. Подавали традиционные местные салаты из репчатого и зеленого лука с листьями одуванчиков, запеченных в тесте жаворонков и голубей, вишни со сливками и пряное вино. И мы с удовольствием подолгу просиживали за грубо сколоченным столом на скамьях, установленных прямо на выложенном булыжником дворе, нам не хотелось расходиться, и кто-нибудь обычно заводил разговор. Беседовали мы свободно и на любые темы. Послеобеденное время посвящалось дальним прогулкам, музицированию или любительскому философствованию. По вечерам, когда удлинялись тени, мы собирались в просторной верхней гостиной для скромного вечернего молебна. Я проводил службу, сам выбирая псалмы и простые молитвы, подходящие для завершения дня.

Так тихо и благостно проводили мы время. Я поначалу не осознавал, насколько целительна для меня такая жизнь. Но обратил внимание, что ходьба по лесам и лугам теперь доставляет мне удовольствие. Больные ревматические ноги стали кое-как гнуться и больше не ныли. По-правде говоря, они с трудом носили мое отяжелевшее тело (вес его, увы, не убавился) и порой бунтовали в самые неподходящие моменты, но в целом здоровье мое заметно улучшилось.

Поздним вечером, если было желание, мы заходили друг к другу в гости. Но и уединение никому не возбранялось. Живя сегодняшним днем и не загадывая на будущее, мы отменили все правила придворного этикета. Впервые я чувствовал себя свободным от них.

Каждый вечер Эдуард рассказывал мне о своих успехах, сделанных за день. Я внимательно выслушивал сына. Бывало, леди Кейт подсказывала ему что-то, но не всегда. Они легко достигли взаимопонимания, и в ее присутствии Эдуард вел себя спокойно и самоуверенно (что редко случалось при моем появлении).

* * *

За двумя полями, разделенными заброшенной пасекой, высился огромный амбар, где покойный сэр Джон устроил пир в честь нашего с Джейн обручения. Четырнадцать закатов озарили его кровлю, прежде чем я осмелился пойти туда. Да, мне было страшно. Я боялся воспоминаний о тех безмятежных днях, не хотел пробуждать образ утраченного счастья… однако раз уж я здесь, надо собраться с силами и добрести до амбара. Стыдно быть малодушным. К тому же отказ от памяти Джейн — чистое святотатство.

И вот, после одного веселого ужина, на который подали рыбу, пойманную Эдуардом в ручье за заливными лугами, перед поздней вечерней я отправился в поход. Я посмотрю на это исполинское сооружение и примирюсь с тем, что оно стоит на своем месте, а былое блаженство давно поглотила могила.

Я с трудом ковылял по узкой дорожке. Ходил я теперь со скоростью улитки — уж очень был грузен. Похоже, резвым мне не стать никогда… Солнце спешило на отдых. Длинные косые лучи озаряли все вокруг, их мягкий свет ласкал поля, золотил колосья и амбарную крышу.

Наш обручальный пир тоже проходил в цветущую пору года. Тогда в долгих сумерках вдоль всей дорожки до самого амбара горели факелы… впрочем, и сам он преобразился в сказочный дворец. Грубые глинобитные стены затянули шелками, своды увили цветочными гирляндами, а внутри настелили дощатый дубовый пол и установили длинные столы, накрыв их в честь праздника скатертями и уставив золотой и серебряной посудой.

Нынче вечером, заглянув в амбар, я увидел, каков он в будни: скудно освещался земляной пол, а воздух пропитался запахами сена и животных. Магия исчезла, она осталась в прошлом вместе с волшебным дворцом и его обитателями.

Я присел на узкую скамью и привалился к стене. Прогулка утомила меня. Нижняя одежда промокла от пота. На что я надеялся, стремясь сюда? Хотел убедиться, что прекрасные мгновения миновали? Успокоить одолевавших меня призраков? Или приобщиться к некоему таинству?

Как бы то ни было, действительность перечеркнула все надежды. Я увидел лишь старый амбар, завеса времени отделяла меня от праздника, который я пытался возродить. Никто не смог бы перемахнуть через барьер времени даже с помощью воображаемого шеста. На страстное желание вернуться в прошлое нельзя опереться.

Я такой, какой есть. Живу на белом свете. Печальные и унизительные рассуждения о себе самом, как ни странно, даровали мне свободу. Я принимал себя настоящего. Сейчас, в этот момент. Но во мне живет еще и бывший молодой, и будущий старый Генрих…

Внезапно мои размышления прервала чья-то веселая беседа. Кто посмел нарушить мое священное уединение, тайный обряд поклонения моим богам?

— А вот знаменитый амбар Вулф-холла, — произнес звонкий голос Кейт. — Его построили… — Паузу заполнил шелест страниц. — В тысяча четыреста пятьдесят втором году по приказу прадедушки вашей матушки. Здесь проходил ее обручальный пир.

— В амбаре? — раздался голос Эдуарда, удивленный и плаксиво-пренебрежительный.

— Да. Тут может разместиться множество гостей. Смотрите, какой это замечательный амбар.

Она вышла на середину и развела руками.

— Как удачно, что его построили таким огромным!

— Амбар, — повторил мальчик.

— Волшебный амбар, — громко сказал я, выступая вперед.

Некрасиво было бы подслушивать дальше!

Они оба побледнели, их явно не порадовало мое неожиданное появление.

— Я забрел сюда, чтобы оживить воспоминания об обручальном пиршестве с моей дорогой женой, — пояснил я. — И нет ничего постыдного в том, Эдуард, что мы отпраздновали нашу помолвку в амбаре.

Я взглянул на леди Парр. Мне не хотелось показывать, как я тронут. Умница Кейт привела сюда мальчика, чтобы рассказать ему о матери…

— Очень любезно с вашей стороны, что помимо истории Древнего Рима вы знакомите принца с семейной хроникой, — сказал я.

Она лишь молча склонила голову.

— Да, Эдуард, именно здесь мы с твоей матушкой отметили наше обручение. Тогда стояла чудная майская ночь, и все местные дворяне и помещики прибыли, чтобы поздравить ее, — сообщил я.

На лице его не отразилось никакой заинтересованности. «Вот оно, наше настоящее, — мысленно отметил я, — в равнодушии наших детей». Повествование о любви родителей ничуть не тронуло Эдуарда. Старый амбар оставался для него старым амбаром, лишенным магии, которая соединяет чудесное прошлое с настоящим.

— Жаль, я не успел с ней познакомиться, — наконец вымолвил он.

«Теперь только благодаря портретам Гольбейна вы можете узнать друг друга», — подумал я.

Убежав в дальний конец амбара, Эдуард залез на стожок недавно скошенного сена. Внезапно, сам не зная почему, я почувствовал себя старым и больным. Нам проповедуют, что «в страданиях наших Христос говорит с нами». Но о чем Он говорит? Я ничего не слышал. В эту пору жизни уже следовало подводить итоги, но я не мог. Во многих отношениях я казался себе незрелым человеком. В изношенном хвором теле все еще жил несведущий юнец.

Пока Эдуард прыгал на сене, Кейт стояла рядом со мной. На губах ее блуждала улыбка.

— Пусть пока по-детски, но ваш сын почитает и любит свою мать, — заметила она. — По-моему, для него очень важен приезд сюда, в родовое гнездо Сеймуров. Он должен знать, что в его жилах смешалась кровь Тюдоров и Сеймуров.

— На таких древних фамилиях зиждется величие Англии. Сеймуры, Денни, Парры — все они составляют настоящее могущество страны, — сказал я и взглянул на нее. — Да, Парры славно послужили короне, и, говоря о настоящих англичанах, я имею в виду также и ваш род. Без Парров наша родина не выстоит под натиском врагов.

Кейт хотела было возразить, но почему-то передумала.

— Да, — молвила она, — мы гордимся английским происхождением.

О чистокровных англичанах любила рассуждать Елизавета. Она с торжеством заявляла о своей беспримесной родословной. Надо будет послать ей письмо. Вероятно, в Натфилде тоже безопасно, но, право, девочке лучше перебраться к нам сюда. Мне не хотелось потерять ее. Нет… Ведь я любил дерзкую маленькую мятежницу…

Мысли мои разбегались, но я постарался сосредоточиться. Кейт молча ждала.

— Слава Англии основана на родовой гордости, — заключил я.

Прогулка лишила меня сил. Я мечтал добраться до кровати. Обратная дорога представлялась ужасно дальней. Хорошо бы сейчас сесть в паланкин. Но в то же время меня ужасало то, что придется остаться в пустых покоях. Вот если бы у меня появилась родственная душа…

Мы с Уиллом часто болтали.

Да, но… Уилл был мужчиной.

«Мне очень не хватает понимающей и внимательной жены… — Невольное признание так потрясло меня, что я ошеломленно тряхнул головой. — Жены?..»

О супружестве не может быть и речи, напомнил я себе.

А если… у меня появится просто спутница? Подруга жизни. А вовсе не жена в традиционном, привычном смысле.

Монашеский, платонический брак?

Да, почему бы и нет? Король может позволить себе все, что угодно.

Близкая подруга всегда составит мне компанию, почитает перед сном, а в моменты мучительных приступов отвлечет разговорами.

Но где же найти поистине добродетельную даму? Ее не прельстят никакие драгоценности.

Драгоценности?.. Я бросил взгляд на руку Кейт Парр. Да, она носила рубиновое кольцо, что я подарил ей после того скандального Валентинова дня.

— Кейт, — сказал я. — Хотите стать моей женой?

Она повернулась ко мне, на лице ее застыло непроницаемое выражение. Потом ее губы изогнулись и дрогнули.

— Ваша милость, — после долгой паузы произнесла она, — может быть, лучше… вашей любовницей?

— Любовницей? — презрительно воскликнул я.

Я совершенно не нуждался в плотских утехах, мне не хватало лишь духовной близости. Мысль о женских прелестях вызывала у меня отвращение. Развратные липкие объятия? Ни за что на свете.

— По-вашему, это меня интересует? Нет, мадам, значит, вы не понимаете меня! — Я обвел рукой просторы сумеречного амбара. — Думаете, я пришел сюда, желая оживить воспоминания о непристойных наслаждениях? Неужели вы считаете, что мне недоступны возвышенные чувства?

Зачастую мы и не подозреваем, что кто-то кроме нас самих способен желать душевного тепла.

— Простите меня, — наконец ответила она. — Я не имела в виду ничего предосудительного. Но я знаю… мне рассказывали… что брак предполагает… физическую близость. У меня были старые мужья, и я осталась… несведущей в данном вопросе. Я могла бы… научиться. Но сейчас не представляю себе в полной мере, что значит быть женщиной.

— Вы уже обладаете всем, что необходимо красивой и здоровой женщине, — успокоил ее я. — А прочее… о, храните невинность, милая Кейт! Эти отношения ничтожны!

— Как же они могут быть ничтожны, если их воспевают в Библии? «Я принадлежу возлюбленному моему… Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами… Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностию!.. Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность…»[45] Мне… не довелось испытать такую любовь, — грустно закончила она.

О счастливица! Судьба избавила ее от порока!

— Дважды овдовев, вы остались девственной, — молвил я. — И со мной тоже сохраните целомудрие. Кейт, я нуждаюсь в вашей доброте, а не в плотском женском очаровании. Меня пленяет ваша духовная натура.

— И какова же она, по вашему? — В ее голосе прозвучала странная печаль.

— Вы вобрали в себя все достоинства благочестивой христианки.

— Да?

Она выглядела разочарованной, услышав столь высокую похвалу.

— Будьте моей женой. Разве вы не согласны с тем, что Англия достойна благочестивой королевы?

— Согласна.

— Вы говорите «да», сознавая ваш долг перед родиной, или по… личным мотивам?

— По личным мотивам, — кивнула она. — Я не настолько патриотична.

Значит, я ей небезразличен. Мое сердце вдруг учащенно забилось.

— Я буду добрым с вами, Кейт, — пообещал я. — Добрым, мягким и праведным.

Она покорно склонила голову и тихо произнесла:

— Да, ваше величество.

* * *

В доме я нашел лишь Уилла, доктор Баттс отправился в луга собирать целебные травы, в том числе такие редкие, как очиток, чернобыльник и валериану, которые с восторгом обнаружил во время одной из прогулок. Уилл сидел на подоконнике, его фигура казалась темной на фоне золотистых летних полей. Он выглядел слегка отяжелевшим и уставшим. Неужели он тоже состарился, как не раз уже говорил мне?

— Уилл! — завидев его, сразу воскликнул я. — Должен сообщить тебе удивительную новость… Даже не знаю, как объяснить, но…

Он вяло пошевелился и повернулся ко мне, загородив весь оконный проем.

— Уилл, я… решил жениться, — заявил я, сам удивляясь своим словам.

— О господи, не может быть!

Он спрыгнул с подоконника, впустив в комнату свет.

— Так и есть, — подтвердил я.

— Не может быть… — повторил он. — Неважно, кто она, главное, что тебе нельзя больше жениться… Ты же поклялся…

Он подошел ко мне.

— И я не отказываюсь от клятв. Но сейчас все будет по-другому.

— Боже упаси! Ты говоришь так всякий раз. И ты прав, всякий раз все бывало по-другому, ведь другими были и сами дамы. О, Хэл, все многоженцы с упорством, достойным лучшего применения, на самом деле женятся на одной и той же любимой женщине, так ничему и не научившись. Если бы ты потрудился поразмыслить над этим, то не счел бы пятерых твоих жен такими уж разными, и тогда…

Неужели пятерых?

— Нет, настоящих жен было меньше! — возмущенно возразил я.

— Но, ваша милость, ведь венчался ты с каждой из них. И каждая из твоих избранниц, хотя бы краткое время, могла с гордостью и радостью называться новобрачной.

— Это неважно, Господь не возрадовался вместе с ними.

— Значит, не возрадуется и на сей раз!

— Эге! Похоже, ты претендуешь на то, чтобы Всевышний делился с тобой Своими намерениями! Ладно, признаюсь, что я и сам советовался с Богом, спорил, соглашался и даже восставал против Него, и мне, как никому из смертных, открывались глубины Его могущества. И хочу сообщить тебе… пути Господни поистине неисповедимы, никому не под силу понять их. Поэтому мы действуем по подсказке собственного скудного ума, уповая, что наши деяния таинственным образом впишутся в мозаику божественного замысла. И я, Генрих Тюдор, с этой надеждой вновь вступаю в брак.

— Значит, Кейт суждено стать королевой, — тихо пробурчал Уилл. — Пророчество сбывается. Ее честолюбивые стремления вознаграждены.

— Какое пророчество?

— То, что она сама себе напророчила, по утверждению ее брата Уильяма. В детстве ей, видимо, с трудом давались женские рукоделия. И она заявила матери: «Мои ручки предназначены для держав и скипетров, а не для прялок и веретен».

Вероятно, шутливый отказ от скучных занятий превратился в мечту, породившую внутреннее стремление, которое может изменить судьбу. Разве эти вещи не связаны между собой?

— Все мечтают стать королевами, даже служанки и чистильщицы дымоходов. Таковы детские фантазии, — парировал я.

— И когда сие произойдет?

Уилл и вправду выглядел усталым, а я исполнился новых сил, чувствуя себя помолодевшим.

— Когда закончится эпидемия и мы вернемся в Лондон, — ответил я. — Нет, я не собираюсь искать сельского священника и тайно венчаться… хотя это, конечно, весьма романтично.

Скромная приходская церковь… раннее утро, таинственное бракосочетание, прогулка по лугам за незатейливыми полевыми цветами…

— Главное, что на сей раз не будет закулисных тайн и слухов. Торжественный обряд проведет Гардинер. Или Кранмер. Надеюсь, Господь сохранит их. Уже пять дней я не получал известий из Суффолка. Эдвард Сеймур и Педжет всего два дня назад добрались до Глостершира… Я хочу, чтобы все они присутствовали.

И вообще, прохладная часовня и шествие по лугам мне решительно противопоказаны, не стоит даже думать об этом.

— Что ж, желаю тебе счастья, — сказал Уилл. — Ты не слишком много видел его с твоими бывшими женами.

LVII

Во дворе накрыли длинный деревянный стол, за которым мы ежедневно собирались под раскидистым орешником, в приятной тени, которой не давали днем стены замка. Перед нами стояли кувшины с вином и букеты цветов, только что собранных доктором Баттсом, Эдуардом и Кейт.

Все ждали, когда подадут обед. А я готовился сделать заявление.

Кейт, как обычно, сидела рядом с Эдуардом. Мне хотелось поймать ее взгляд, но она не смотрела в мою сторону. Она глядела только на Эдуарда.

Кухарки принесли первое блюдо — молодого барашка и жаворонков, приправленных луком и петрушкой.

Когда перед всеми едоками появились наполненные тарелки, я налил себе легкого красного вина, кислого, но подслащенного медом, и громко приказал:

— Наполните свои кубки!

Все поспешили исполнить мое повеление. Я сделал глоток и, подняв свой кубок, произнес:

— Хочу поделиться с вами великой радостью. Англии должно иметь королеву, а мне — жену.

Я склонил голову в сторону Кейт.

«Взгляни же на меня, женщина!» — мысленно воскликнул я, поскольку она продолжала старательно изучать свою тарелку.

— Прекрасная и почтенная леди Латимер станет моей женой и вашей королевой.

Она по-прежнему не поднимала глаз.

— Благопристойная и скромнейшая из королев! — произнес я с шутливой серьезностью, чокаясь с ее кубком.

Звон заставил ее посмотреть на меня.

Все сотрапезники улыбнулись. И лицо Кейт тоже озарилось смущенной улыбкой.

— Король оказал мне великую честь, — тихо промолвила она. — И я молюсь, чтобы Господь помог мне стать доброй, праведной и верной спутницей его величества.

— Ну уж нет, леди Латимер, к чему такой похоронный тон! — игриво воскликнул Сеймур.

Том сидел на своем обычном месте в торце стола. Усмехнувшись, он облокотился на столешницу, и широкие рукава его легкой рубашки вздулись, как паруса.

— Женитьба не свод благочестивых правил, но благословенная страсть и постельные утехи, — прибавил он, глотнув вина.

— Удивительно, как вы можете так говорить, — ответила моя Кейт. — Откуда холостяку знать о супружеских отношениях?

— Увы, увы, миледи, мне известно лишь о том, к чему понуждает бурная юность, — он огляделся кругом, — а счастье брачных уз испытать не довелось, хотя я давно достиг цветущей зрелости. Однако поэты настаивают на том, что жена дарит величайшее наслаждение!

— Марк Антоний прожил почти полвека, прежде чем полюбил Клеопатру, — вставил Уилл, — и их любовь прославлена в поэмах.

— Неужели мы будем обсуждать сегодня вопросы любви? — спросил доктор Баттс.

— Нет, лучше будем воспевать ее, — сказал Уилл. — Ибо любовь рождается от желания вкупе с сердечной близостью и достигает высшего расцвета при их гармонии.

Все выпили, и я взял Кейт за руку. Она взглянула на меня, но лицо ее хранило загадочное выражение.

Один Эдуард искренне радовался вместе со мной, ибо ему не хватало матери и он успел полюбить свою воспитательницу. Мальчик явно полагал, что ему повезло не меньше, чем мне.

* * *

В тот же день, чуть позже, Кейт подошла ко мне.

— Мы должны написать Марии и Елизавете, — сказала она. — Пусть они узнают обо всем непосредственно от нас, а не из третьих рук, когда слухи дойдут до них.

Да, давненько не приходили вести из Хатфилд-хауса, и я необычайно беспокоился за Елизавету.

— Верно, — согласился я. — Я напишу им письма, и вы тоже, отправим их вместе.

Корреспонденция теперь доходила быстрее; согласно сообщениям из Кента, Суссекса, южных, наиболее пострадавших графств, число жертв чумы пошло на убыль. Но в центральных графствах, Вустершире, Бекингемшире и Нортгемптоншире, эпидемия еще уносила много жизней. Черный мор странствовал по моему королевству, прихотливо выбирая, где устроиться на постой, и требуя к себе особого почтения.

* * *

В тот же вечер я написал Елизавете, поинтересовавшись ее здоровьем и положением дел в окрестностях Хатфилд-хауса. Я сообщил ей о моих свадебных планах, выразив желание, чтобы она присутствовала на венчании, которое состоится сразу после того, как в Лондоне восстановится здоровая атмосфера.

В течение недели от нее пришло ответное письмо, весьма вежливое и изящное, однако она не упомянула о нашей размолвке и не извинилась за свое поведение. Она написала, что Хатфилд-хаус и его окрестности пока не пострадали от чумы, но имеются сообщения — возможно, недостоверные, — что болезнь добралась до Сент-Олбанса и Данстейбла. Кроме того, дочь выразила радость по поводу моего будущего венчания, поскольку относилась с большим уважением к леди Латимер и считала честью породниться с нею.

Мария, жившая в Вудстоке, прислала чопорное письмо, подтвердив, что приедет на венчание, и пожелала мне счастья.

* * *

Мы коротали время в Вулф-холле. Июньские дни выдались приятными, но всем нам страстно хотелось вернуться к столичной жизни.

Природа стала утомлять меня, хотя мы наслаждались свежим воздухом, цветочными ароматами и теплым солнцем. Извечный парадокс, горожане мечтают о приволье, строят загородные дома, мечтая зимой уехать туда на лето… и однако сельская жизнь очень быстро надоедает им, а местные жители начинают раздражать своей тупостью.

Том Сеймур настолько извелся, что я решил послать его в Лондон или во Францию для выяснения политической обстановки. Судя по доходящим до меня сведениям, Франциск, оплакивая любимого сына, продолжал готовиться к войне, и в пограничных районах уже шли беспорядочные бои с императорскими войсками. А мне приходилось торчать в захолустье, дожидаясь окончания чумной заразы!

Уилл тоже помрачнел, сельские радости его не привлекали. Как типичный горожанин, он не видел особого смысла в прогулках по лесу и целыми днями либо дремал, либо почитывал Гомера.

Уилл:

Я и правда больше любил городскую жизнь, но уныние мое усилилось из-за полнейшей неспособности помешать королю. А ведь Гарри совершал очередное безрассудство, сулившее ему страдание. Женитьба! В который раз! Неужели его не волновало, что из-за этого над ним будет смеяться не только вся Англия, но и вся Европа? Чего, интересно, он ждал от нового брака?

Да еще задумал сражаться с Францией! В юности, подстрекаемый тщеславным и хвастливым Уолси, он уже померился силой с французами и обнаружил, что война с ними обходится очень дорого и при всей ее разорительности ничего не решает. Неужели жизнь ничему его не научила?

Больно смотреть, как дорогой вам человек выбирает неверный путь, который может принести одни огорчения. И каков же долг друга? Удержать от глупого шага, предотвратить вред? Или отойти в сторонку, уважая право и на ошибки, и на расплату за них? Если вы любите короля, то первый вариант все равно недоступен. Отсюда и мои страдания.

Генрих VIII:

Мы с Эдуардом часто бывали вместе — ходили на рыбалку, охотились, жарили на костре дичь и вскоре узнали многое друг о друге. К примеру, от долгого пребывания на солнце мальчик начинал капризничать, во время рыбалки ему нравилось мечтать, и он расстраивался, когда клев рыбы прерывал его грезы; малыш быстро уставал, ему не хватало выносливости. Но я надеялся укрепить его силы за счет физических упражнений, ибо негоже королю быть хилым и слабым.

Он, в свой черед, понял, что из-за чрезмерной полноты я теперь с большим трудом влезаю на лошадь да и спешиваюсь тоже, хотя отчасти виновницей этих трудностей была больная нога. Он заметил, что я предпочитаю твердый темный сыр и не люблю мягкого белого. Увидев, как легко я обгораю, сын счел своим долгом следить за моим лицом и, когда оно краснело, приказывал мне уйти в тень. Благодаря таким мелочам мы стали лучше понимать друг друга, прониклись взаимной симпатией и между нами сложились доверительные душевные отношения. Чума, вернее, вынужденная ссылка из-за эпидемии дала нам с сыном возможность сблизиться.

То же относится и к Кейт. В стесненных жизненных обстоятельствах эта женщина сохраняла бодрость духа и держалась с неизменным спокойствием. Распахивая по утрам окна, она больше часа не покидала своих покоев. Из чего я сделал вывод, что леди Парр усердно молится, не осмеливаясь говорить с людьми, пока не попросит совета у Бога. По вечерам она долго не гасила свет. Неужели она проводила вечерние богослужения? В то время мы не посещали церковь. И она вполне могла устраивать свои службы.

* * *

В один из чудных, особенно теплых дней доктор Баттс объявил, что на полянах перед Савернейкским лесом созрела земляника и ее пора собирать. Мы устроили ягодную кампанию и отправились на сборы. Я и Кейт облюбовали одну лужайку, и постепенно все спутники тактично покинули нас.

— Ах, Кейт, — улыбнулся я, — нас оставили одних, полагая, что мы начнем нежничать и миловаться.

Забавно то, что нам вовсе не хотелось уподобляться пылким влюбленным.

— Как же они будут разочарованы, — заметил я, похлопав рукой по плетенке, — когда мы вернемся с полными корзинками!

Она с улыбкой — правда, печальной — взглянула на меня. Словно хотела сказать: «Какая жалость».

Все вокруг нас буйно цвело и плодоносило, вилась и стелилась молодая поросль, зрели семена, наливались спелостью ягоды. А мы на лоне природы, безудержно щедрой и изобильной, хранили сдержанность и целомудрие.

Ведь для меня-то наступил иной сезон — пора поздней осени. Облетит листва, увянут травы, похолодает, и здешние луга и леса уподобятся старику королю… Совпадут наши календари, мы обретем единство…

А пока я, господин Ноябрь, нежданный гость, заезжий чужестранец, беззаконно и оскорбительно вторгся во владения госпожи Июнь.

Мы быстро отыскали кустики земляники среди сорных трав и дикой душистой руты. Трудоемкий сбор ягод никогда не относился к числу моих любимых занятий. А нынче мне было так тяжело наклоняться, что пришлось опуститься на колени, но от нагрузки начала дрожать больная нога. Меня тревожило, что давление на нее опять разбудит гнойную болячку. Я покрутился и кое-как уселся поудобнее.

Землянику мы собирали в молчании. Честно говоря, в полусогнутом положении у меня попросту не было сил на разговоры. Солнце нещадно палило над моей головой, и я быстро взмок от жары, но — последняя дань тщеславию! — не снимал шляпу, не желая выставлять на обозрение разросшуюся плешь.

Лоб мой покрылся обильным потом, он сливался в ручейки, сбегавшие по складкам и морщинам моей кожи. Алая земляника мерцающими звездочками поблескивала и расплывалась перед глазами. Потом мир закружился, и я упал, зарывшись в траву лицом. В нос мне бросился сладкий земляничный аромат, и напоследок я почувствовал, как щека стала влажной от сока раздавленных ягод.

* * *

Открыв глаза, я увидел над собой встревоженные глаза Кейт. Голова моя покоилась на ее коленях. Леди Парр обмахивала меня моей же шляпой. Так… значит, Кейт увидела мою лысину! О, какой позор!

— Солнце жарит слишком сильно, у меня закружилась голова, — пробормотал я.

Какое унижение, смертельное унижение! Мне стало еще хуже оттого, что моя невеста видит меня без всяких прикрас. Теперь я не смогу жениться на ней. Зачем нужна супруга, которая свысока смотрит на слабости мужа, считая себя лучше его? Я беспомощно лежал перед ней, раскинув руки и ноги в стороны, как распластанная лягушка.

Мне удалось сесть, я отобрал у леди Латимер шляпу и нахлобучил ее на макушку. Я должен уйти отсюда, уйти от нее, от такой постыдной близости. Я стиснул зубы и поднялся, оттолкнув заботливо протянутую руку. Мадам просто смеется надо мной!

— Вы такой же, как Эдуард, — совершенно спокойно сказала она. — Он тоже легко перегревается на солнце. Должно быть, это присуще всем Тюдорам, и по той же причине не любит бывать на солнце леди Елизавета. Хотя, насколько я знаю, она гордится своей белой кожей.

Я испытал облегчение. Моя гордость спасена. Но нет, это невозможно…

— Кейт, — забормотал я, — вы увидели то, что я хотел скрыть от вас. Я уже не тот, каким был раньше. По правде говоря, прежде солнце никогда не вызывало у меня дурноты. Нога у меня иногда воспаляется, отказываясь служить в полную силу. С недавних пор у меня трудности с мочевым пузырем… Жуткие головные боли ослабляют и изнуряют меня… Мне порой являются фантомы, которые говорят со мной, прячутся по углам, с воплями убегают по коридорам. Увы, перед вами старый и больной человек.

Ну вот я во всем и признался. Теперь я могу отпустить ее, отказаться от нашей помолвки. Кейт, я уверен, никому не расскажет о случившемся сегодня.

— Ну и что же, — заявила она, явно не собираясь ни в чем оправдываться. — Я дала согласие на наш брак, ваша милость, вполне понимая ваше положение.

— То есть из жалости?

Больше всего на свете я ненавидел, когда меня жалели. Жалость унижала меня и казалась высшим оскорблением. Тот, кто жалеет другого, всегда смотрит на него с превосходством. Сочувствие спускается с высот, разделяя участь страдальца, но жалость сродни презрению. Она бессмысленна и бездеятельна, она оказывает мерзкое и пагубное влияние. Нет, я не потерплю ее. Я готов выцарапать глаза и плюнуть в лицо всякому, кто посмотрит на меня с жалостью.

— Нет, ваша милость.

Ложь!

— Почему же тогда?

— Потому… потому что я испытываю к вам искреннюю привязанность, — сказала она, — нежные и дружеские чувства… Телесные недостатки для настоящей дружбы не имеют значения. Только Эрота волнуют плотские удовольствия; хотя даже эротическая любовь стремится к обладанию и душой, и телом. Лишь вожделение порождается физическими прелестями.

— Разве можно из привязанности выходить замуж? — проворчал я.

Я всегда считал привязанность просто слабостью, разбавленной разновидностью чувственной любви или дружбы, а не полноправным чувством.

— У греков есть особое слово «storge», — улыбнулась Кейт, — так они называют своеобразный родственный вид любви в ее подлинном значении. Она подразумевает безмятежное сердечное спокойствие, радость от совместного бытия. Это самый смиренный вид любви, он не претендует на проявления пылких страстей. И благодаря ему наша жизнь обретает надежное и долговечное счастье. Разве это не достойная причина для брака?

Ее быстрые и четкие ответы удивили меня. Очевидно, она раньше задумывалась об этом.

— И вы действительно испытываете ко мне сердечную привязанность, Кейт?

— Давно. Иначе я не захотела бы… не смогла бы… стать вашей женой.

— А если бы я приказал вам, милая Кейт?

— Сердцу не прикажешь, — с улыбкой ответила она.

Меня затопила огромная нежность к ней. Я был на вершине блаженства.

Мы закончили собирать землянику, весело болтая о философских различиях между storge, amicitia, eros и caritas, — и счастливые вернулись в Вулф-холл к обеду. С тех пор я и Кейт стали считать себя супружеской парой. Вернее, мы прониклись той взаимной привязанностью, каковую должны испытывать друг к другу супруги. Именно ее плачевно не хватало в моих предыдущих союзах. За исключением, разумеется, моего брака с Джейн. Всегда за исключением Джейн…

LVIII

Моим курьерам больше не приходилось ездить длинными окольными путями, и одно это уже показывало, что положение, по крайней мере на юге Англии, изменилось к лучшему. Ко дню летнего солнцестояния число жертв чумы в Лондоне резко пошло на убыль, и обыватели приписали сие чудо магии самого длинного дня в году. Ученые и медики объясняли это таинственным воздействием солнечных лучей на болезнь. Так или иначе, чума ослабила хватку, и город вновь вздохнул свободно.

Через две недели в столице фактически прекратился мор. Но для надежности нам следовало переждать еще пару недель. А потом мы вернемся в Лондон, к привычной жизни.

Депеши от разъехавшихся тайных советников подтверждали, что они непрестанно думают о работе и им не терпится вновь приступить к своим обязанностям. Епископу Гардинеру и Одли надоело копаться в садах Суффолка; их мало радовали цветущие розы. Райотесли и Кранмер, прозябавшие в окрестностях Колчестера, от скуки заинтересовались местной историей и составили буклет о крестинах по всем близлежащим церковным приходам (ради чего целыми днями корпели над приходскими книгами). Этот труд поначалу увлек их, и они решили найти правдоподобное объяснение частоты рождаемости и выбора имен для младенцев в разных семьях. Но вскоре сие занятие им наскучило, вероятно, советникам попросту не хватало воображения и они не знали, на что убить время.

Питри в Хантингтоншире принялся изучать местный кружевной промысел. Изделия там отличались большим разнообразием узоров, и мастерицы заявляли, что, дескать, обучила их этому искусству «добрая королева Екатерина». Чепуха, разумеется, но так создаются легенды. Екатерина никогда не выходила в народ и не показывала простолюдинкам, как плести кружева. Она понятия не имела, как они делаются. А то, что Испания славится своими кружевами, ничего не значит. Я ведь не умею стричь овец, несмотря на то что мы славно торгуем английской шерстью. Между тем Питри пришел к выводу, что изготавливаемые в Кембриджшире и Хантингтоншире кружева могут стать прибыльным промыслом не только в Англии, но и за ее пределами.

Генри Говард бездельничал в родовом имении Норфолка и развлекался составлением преобразовательных планов собственных обширных владений в бывшем нориджском приорате Святого Леонарда, так называемом Маунт-Суррее. Его усовершенствования включали разнообразные итальянские новшества, благодаря которым монастырь превратился в подобие средиземноморской виллы, окутанной влажными туманами Восточной Англии. Время от времени Генри самолично руководил каменщиками, стекольщиками, ваятелями и художниками, трудившимися над дворцовым строительством, а в перерывах сочинял стихи и изучал геральдику. Ничем себя особо не обременяя, он погрузился в мир грез и чувствовал себя превосходно вдали от столицы.

Энтони Денни и Джон Дадли отправились еще дальше на запад, один в Девон, другой в Падстоу, на границу Корнуолла, и составили увлекательные описания тамошних мест. Особенно интересно вышло у Дадли. По его словам, крошечные смуглые корнуолльцы обитали в малюсеньких домах с соразмерными дверными проемами и скамейками, и человек обычного роста мог по неосторожности набить шишку на голове, ударившись о дверную притолоку. На южном побережье, сообщал наш хронист, обосновались грабители потерпевших кораблекрушение судов. Эти пираты с помощью фальшивых маяков заманивали торговые корабли на скалы, а потом разворовывали трюмы. Вынужденный отпуск Джон провел в тревоге, опасаясь, что его могут заколоть во сне. Он писал: «Жду не дождусь возвращения в предательский мир цивилизованных людей».

Его желание осуществилось в середине июля, когда мы все воссоединились в Лондоне и собрались в Вестминстерском дворце, чтобы оценить последствия предательски подкравшейся чумы.

* * *

Как приятно вновь взяться за труды праведные и видеть готовность подданных помогать своему королю! Моих советников пощадила смерть. Но и Лондон, столь сильно пострадавший, выглядел оживленным. Особых разрушений не было. Проезжая по столице, мы не заметили, чтоб население изрядно поредело. Оставшись без руководства и опеки, уцелевшие лондонцы приводили в порядок улицы и переулки, получившие повышение чиновники, похоже, вполне сносно справлялись с обязанностями. На чумных курганах шелестела трава, и это отчего-то не только успокоило, но и расстроило меня. Как быстро могилы зарастают свежей зеленью… М-да, такова жизнь!

* * *

Ван дер Делфт только что получил послание от императора. Оказалось, что Карл уже провел успешную военную кампанию и одержал несколько существенных побед в Люксембурге и Наварре. Он намеревался и далее сражаться на севере, но хотел передохнуть пару недель, пока его войска осаждают крепость Ландреси. Угодно ли английскому королю вступить в войну по прошествии этой передышки?..

— Нет-нет. Время упущено, мы не успеем подготовить армию, осень не за горами, — коротко сказал я, не утомляя посла перечислением неотложных дел, навязанных нам чумой. — Но будущим летом мы присоединимся к императору. Долго ли еще он собирается воевать?

— Вероятно, до конца сентября, — ответил Ван дер Делфт. — Потом он займется семейными делами — ему предстоят свадебные хлопоты.

— Ах, — улыбнулся я, — мне тоже. И я устраиваю свадьбу.

— Вашу собственную, милорд? — с усмешкой поинтересовался посол.

— Да. Ах, сэр, не смейтесь надо мной! — Я сам не удержался от смеха, увидев его изумление и догадавшись, что его вызвало. — Хотя понимаю, как трудно устоять перед искушением.

— Я желаю вам счастья, — просто сказал он.

— И я поистине стремлюсь к тому же, — вздохнул я.

— Пусть ваши стремления увенчаются успехом.

Он прямо взглянул мне в глаза.

Мне понравились его слова и манеры, и вообще он казался честным малым. Мы не будем с ним спорить и пикироваться, как с Шапюи, и это даже к лучшему.

— Надеюсь, так и будет. Я женюсь на вдове Латимер, когда мы покончим с делами. Вернемся, однако, к военным планам… Мы с Карлом достигли удовлетворительного решения относительно спорного титула, и меня вполне устроит обращение «Защитник веры» — и так далее. У меня пока недостаточно средств — в том числе денежных, — чтобы отправиться во Францию до весны. Но я готовлюсь к войне и буду лично командовать армией. Передайте императору, что я сам поведу в бой моих солдат, как во времена славной кампании тысяча пятьсот тринадцатого года — Золотой войны!

Боже, при одной мысли об этом у меня кровь закипала в жилах! Я вновь надену доспехи, буду жить в палатке, проводить военные советы… Как же манила меня такая жизнь!

* * *

Епископ Гардинер вернулся в Лондон, и я сразу сообщил ему о моем намерении жениться на Кейт Парр.

— Я желаю, чтобы вы обвенчали нас, — сказал я.

— А как же Кранмер? — слегка осуждающим тоном сухо поинтересовался он.

Конечно, я знал, что Гардинер завидовал Кранмеру, его задевали наши дружеские отношения и привилегии, которыми тот пользовался.

— Не подойдет. На сей раз нужен безупречный ортодокс, поскольку леди Латимер подозревают — разумеется, неоправданно — в сочувствии реформаторам. Но подобные разговоры прекратятся, если церемонию проведете вы.

— Вы так полагаете, ваша милость?

Он по-прежнему казался отчужденным, равнодушным и безрадостным.

— Хотя бы слухи поутихнут, — признал я. — Никому еще не удавалось укоротить злые языки.

— Неужели вы совершенно уверены, что она не сочувствует протестантам?

Каждое его слово звучало явным упреком в мой адрес.

— Вы намекаете на проповеди ее глупой подруги Анны Эскью? Каждый человек отвечает только за себя и за собственную душу. И посему мы не ответственны за поведение наших собратьев. Многие из моих друзей заблуждались, следуя ложным доктринам… но разве это позорит меня, если я не собираюсь уподобляться им?

Его тонкие губы сложились в гримаску. Гардинер улыбался редко, да и то, наверное, притворялся.

— Нет, ваша милость.

— Так вы согласны обвенчать нас?

Не мог же он отказаться исполнить королевскую просьбу.

— Вы оказываете мне честь, ваша милость.

* * *

Из личных соображений я, конечно, предпочел бы пригласить Кранмера, поскольку любил его и мне хотелось, чтобы именно он участвовал в важных событиях моей жизни. Но Гардинеру я сказал правду: политическая необходимость требовала традиционного проведения церемонии. Я намеревался защитить Кейт от злопыхателей, которые желали опорочить ее лишь потому, что я доверял ей.

* * *

Венчание прошло почти по-семейному, в кругу родных и близких мне людей — моих детей, племянницы, леди Маргарет Дуглас, дочери Маргариты и ее второго мужа графа Ангуса, а также некоторых советников с женами. В общей сложности набралось около двух десятков свидетелей.

Гардинер обвенчал нас 12 июля 1543 года в гостиной королевских покоев Хэмптон-корта. Погода нам улыбнулась, выдался прекрасный прохладный денек. Зал празднично украсили лилиями и маками, а из затейливого сада, раскинувшегося под окнами, доносился навевающий сон аромат самшита.

Кейт надела платье лавандового оттенка. Вызывающий выбор, учитывая, что королевским цветом считался пурпурный, впрочем, согласно символике, лаванда могла напоминать о епитимье или трауре… Впрочем, неважно. Мне сразу пришли на ум голубовато-фиолетовые барвинки, и вообще наряд Кейт очень шел к ее каштановым волосам.

Вновь рядом со мной стояла невеста. Я молился лишь об одном: «Всемогущий Господь, благослови этот союз, как никогда не благословлял в прошлом. Не дай ему закончиться несчастьем, подобно всем предыдущим». После всех неудачных браков я, несомненно, заслуживал счастья.

— Прошу и обязываю вас обоих признаться, как на Страшном суде, на коем будут явлены все сокровенные тайны: есть ли препятствие, не позволяющее сочетать вас законным браком? — нараспев произнес Гардинер, стоящий перед нами в епископском облачении.

Разочарованность? Плачевный опыт? Усталость? Считать ли их препятствиями?

— Ибо ведомо всем и каждому, сколь много сочетаемых браком и не соблюдших Господни заветы не были венчаны в глазах Господа; и не были их браки законными.

Нет, Господь не запрещал браки между усталыми и больными людьми.

— Генрих, король Англии, Уэльса и Ирландии, король Франции, согласен ли ты взять женщину сию в законные жены, дабы жить с ней совместно по Божиим законам, устанавливающим святыни брачного союза? Согласен ли ты, сын мой, любить, утешать, почитать и хранить ее в болезни и в здравии и, отрекшись от всех прочих желаний, хранить верность ей, пока смерть не разлучит вас?

Именно это я и хотел сделать, хотел всем сердцем.

— Согласен, — ответил я.

Гардинер повернулся к Кейт.

— Кэтрин Парр, леди Латимер, согласна ли ты, дочь моя, взять сего мужчину в законные мужья, дабы жить с ним совместно по Божиим законам, устанавливающим святыни брачного союза? Согласна ли ты подчиняться и служить ему, любить, почитать и хранить его в болезни и в здравии…

О, пусть только в здравии, Боже, не заставляй ее нянчиться со мной!

— …и, отрекшись от всех прочих желаний, хранить ему верность, пока смерть не разлучит вас?

— Согласна, — чуть помедлив, тихо произнесла она.

Что заставило ее помедлить? Нежелание «хранить его в болезни»? Отречение «от всех прочих желаний»? Ведь она еще так молода…

Затем, соединив наши правые руки, он велел мне произнести слова обета:

— Я, Генрих, беру тебя, Екатерину, в законные жены, дабы отныне жить и оберегать тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, любить и почитать, пока смерть не разлучит нас, согласно святому таинству Господа: в том даю тебе клятву перед лицом Господа.

Брачные обеты учитывают превратности жизни: сначала говорится про горе, потом про радость, сперва о бедности, затем о богатстве. В счастливые моменты обеты напоминали нам о горестях и обязывали нас подумать о несчастьях во время ликования.

Кейт повторила те же обеты.

Гардинер заранее взял у меня для благословения приготовленное кольцо — простое золотое колечко без гравировок. И теперь я надел его на тонкий палец Кейт. Ее рука была холодной.

— Я даю тебе это кольцо, жена моя, в знак верности и любви, — сказал я, — и клянусь любить и почитать тебя, как собственную душу и собственное тело, деля с тобой все, что пошлет мне в земной жизни Господь. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Вот так. Мы обвенчались. Но в отличие от предыдущего брака я буду совсем по-другому исполнять эти обеты.

— Преклоните колени, — сказал Гардинер, и мы послушно опустились на лежащие перед нами голубые бархатные подушки.

— О вечный сущий Господь, Создатель и Вседержитель рода человеческого. Податель духовных милостей, Творец вечной жизни, ниспошли благодати Твои на слуг Твоих, сего мужчину и сию женщину, коих благословили мы именем Твоим: дабы, подобно Исааку и Ребекке, они, чада Твои, исполняли святые заветы и хранили до конца дней данные ими друг другу перед лицом Твоим обеты, и да пребудут с ними мир и любовь, и да живут они в согласии с заповедями Твоими: во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь.

— Аминь, — хором повторили все.

— Ввиду того, что король Генрих и Екатерина Парр сочетались святыми супружескими узами, — звенящим голосом объявил Гардинер, обращаясь ко всем присутствующим на церемонии, — и засвидетельствовали сие перед Господом и почтенными свидетелями, утвердив сей союз обменом колец и соединением рук, я объявляю их отныне мужем и женой.

Он простер руки над нашими головами.

— Да благословит, защитит и сохранит вас Бог Отец, Бог Сын, Бог Святой Дух: Господь милосердный взирает на вас благостным оком: и да исполнитесь вы Его духовным благословением и милостью, дабы жили вы вместе в мире и согласии и заслужили в мире ином жизнь вечную. Аминь.

Мы поднялись с колен новоявленными мужем и женой. Гостей охватило понятное волнение, они обнимались, оживленно и весело поздравляли друг друга. Мы развернулись к ним, готовые принять добрые пожелания и присоединиться к общему ликованию.

Мария, назначенная подружкой невесты, подошла и обняла нас обоих. Она опустила глаза, но я заметил, что на щеках ее поблескивают следы слез. Она давно знала Кейт, с тех самых пор, как та впервые приехала в Лондон с лордом Латимером и посетила придворный прием ради общения с нашими грамотеями. У Марии с леди Парр сразу завязались близкие отношения. Конечно, Кейт по возрасту не годилась в матери принцессе, зато она испытывала к мачехе глубокие дружеские чувства.

Елизавета тоже поздравила нас. Неловко раскинув руки, она обхватила Марию и Кейт. Девочка молчала, видно, не могла выразить словами свою сердечную радость.

Затем к нам подступили остальные гости. От тесноты и толчеи в гостиной потеплело, но мы только радовались этому. Все принарядились в легкие одежды, а некоторые дамы даже отказались от головных уборов, по-девичьи распустив волосы, — даже чопорная и строгая леди Анна, жена Эдварда Сеймура. Да, она действительно могла быть привлекательной в постели; возможно, Сеймур не такой педант, каким прикидывается.

Хм. Мне не полагалось думать об этом. Какое мне дело до чужих постельных утех.

В соседнем зале накрыли праздничные столы. Принесли свадебный торт, пироги с земляникой, поставили серебряные чаши с вином, приправленным душистым ясменником. Верные нам шотландские лэрды прислали копченую лососину, а наши уполномоченные в Кале закупили французские сыры.

Мы с Кейт торжественно прошествовали к столу и, согласно ритуалу, выпили вина из серебряных свадебных кубков и отведали торта. Солнце поднялось высоко, заливая теплыми лучами сады и цветники, и пьянящие ароматы витали в зале. Осоловев от дурманящих запахов, я покорился сладостному ощущению счастья. Я мог думать лишь о том, какое блаженство дарит нам летний день…

А потом я выглянул в распахнутое окно и заметил, что тени от штокроз стали вдвое длиннее их высоты, а воздух повлажнел. Наступал вечер. Опустели тарелки на белоснежных скатертях, и гости терпеливо дожидались разрешения покинуть праздник.

* * *

Вскоре мы остались одни среди остатков пышного пира.

— Пойдемте в мои покои, Кейт, — предложил я.

Хотя теперь они стали и ее покоями. Я привлек жену к себе. С легкой нерешительностью она последовала за мной в малую гостиную рядом с опочивальней.

— Ах! — вскрикнула она, увидев резную дубовую скамеечку возле камина.

Именно на ней она сидела в детстве у ног матери.

— Я приказал привезти ее из Кендала, — сообщил я. — Чтобы вы чувствовали себя как дома.

Ее напряжение исчезло, и широкая улыбка смягчила черты лица.

— Как вы узнали?

— Навел справки, — коротко пояснил я.

Дело оказалось несложным. У старых слуг хорошая память. Неужели ни один из ее престарелых супругов не проявлял к ней внимания?

Она обняла меня с таким восторгом, словно я подарил ей восточные жемчуга.

— Из самого Уэстморленда… — восхищенно пробормотала она, словно это было столь же далеко, как Восточная империя.

— Мне хотелось, чтобы здесь появилась частица вашего детства, — сказал я, — тогда перемена судьбы, возможно, не покажется вам слишком резкой. Ведь вы стали королевой.

— Ах… Да… — Она дотронулась до ожерелья. — Теперь я королева…

— Воистину.

К этому нечего было добавить. Мы сидели, неловко поглядывая друг на друга, почти до полной темноты. Из окон потянуло прохладой. Вскоре из сада донеслась тихая дробь дождя, капли падали на листья и скатывались на землю. Шелест летнего дождя… нежный, как отдаленное жужжание пчел над цветами.

Напряжение между нами нарастало. Она боялась меня, боялась, что я все-таки потребую от нее исполнения супружеских обязанностей. Ее страх был очевиден.

— Не пора ли нам на покой, — наконец предложил я, — усталость берет свое.

В опочивальне теперь было два спальных места: я заказал для Кейт ложе, чуть уже моего собственного, из резного орехового дерева с инкрустациями из слоновой кости. Ее кровать застелили тончайшими простынями, девственно-чистыми и новыми. В изножье белело сложенное шерстяное покрывало.

— Для вас, мадам, — сказал я, с болью заметив, как она обрадовалась, увидев отдельную кровать.

Теперь пора раздеваться.

Ужасная церемония. Хуже, чем королевский пир. Я опустился на мягкую скамью возле окна. Сначала стащил расшитую золотом шелковую блузу, заказанную специально для венчания. Затем нательную нижнюю рубаху с застежкой на шее. И вот обнажился мой выпирающий, ничем не стянутый живот. Я бросил взгляд в сторону Кейт, желая узнать, наблюдает ли она за мной. Она действительно смотрела на меня, но ее лицо… ничего не выражало. Далее я снял бриджи и лосины. Оголились мои бедные ноги с набрякшими багровыми венами. Пусть жена увидит все болячки, что я нажил, пусть полюбуется на телесные недостатки мужа. Я постоял пару долгих мгновений и накинул ночную рубашку, скрыв развалины былой своей стати, словно задрапировал непристойное изваяние. С трудом поднявшись по ступеням, я забрался в кровать.

— Вы можете раздеться там, — сказал я, показав на обтянутую шелком ширму в углу.

— Нет.

Она аккуратно начала снимать свои наряды, движения ее отличались изяществом и ловкостью, словно она исполняла странный танец. Ее обнаженное тело явилось мне лишь на миг, такой краткий, что он скорее раздразнил, чем успокоил мое воображение. Через мгновение Кейт уже лежала в кровати, опустив голову на подушку из лебяжьего пуха. Протянув руку, она коснулась меня.

— Может быть, помолимся, милорд?

И, не дождавшись моего ответа, она завела длинный разговор со Всемогущим.

Набожность королевы разочаровала и даже обидела меня. Но разве я не отрекся от женских прелестей добровольно? По какой же причине я придираюсь к ее целомудренному поведению?

Мы долго лежали рядом, бок о бок, слушая шум июльского дождя и притворяясь спящими.

LIX

Кейт освоилась с новой ролью так легко, изящно и непринужденно, что принятая ею мантия королевской власти казалась удобным и легким облачением. Она вела себя как обычная благовоспитанная высокородная дама, продолжала переписываться с друзьями и родственниками, не меняя стиля, и просила их: «…отвечайте мне прежним дружелюбием, как если бы Господь не призвал меня занять столь почетное положение». Подписывалась она «королева Екатерина, К. П.» — словно напоминая всем, что осталась все той же Кейт Парр.

С другой стороны, она воспользовалась своей прерогативой для назначения на придворные должности своих протеже. Причем число их превзошло осчастливленных ранее Болейнов или Сеймуров, но я не усмотрел в этом никакой опасности, поскольку все без исключения Парры проявляли незаурядные способности и вполне заслужили почетные титулы и награды. У меня никогда не возникало сомнений в их преданности или бескорыстии. Брат Кейт Уильям стал губернатором пограничных графств, ее сестра Анна получила должность камеристки, в число фрейлин вошли также приемная дочь, Маргарет Невилл, и кузина, леди Лейн.

Королева с удовольствием посвящала свое время двум любимым занятиям. Одно было совсем безобидным, а второе внушало некоторые опасения. Во-первых, она пожелала, чтобы ее взор всегда радовали свежие цветы, и теперь повсюду в наших покоях стояли вазы, кроме того, Кейт подрядила старого садовника выращивать в оранжерее разнообразные сорта ранних весенних и поздних осенних цветов, дабы любоваться ими с начала февраля и до конца ноября.

И во-вторых, ей хотелось, чтобы при дворе расцвели «свободные дискуссии, угодные Господу». А это означало, что она медленно, но верно создавала своеобразный религиозный салон. Неспешность и постепенность, с какими внедрялась эта традиция, по моему разумению, объяснялись естественными препятствиями и предосторожностями. Посещать такие приемы могли только придворные и их близкие родственники, да и то по особым приглашениям. Обсуждались исключительно канонические тексты, авторские переводы Писания и мой собственный «Королевский катехизис». И полемика вокруг них велась ради более глубокого понимания Слова Господня и непоколебимой приверженности Христу.

Порой мне казалось, что Кейт относится к Спасителю, словно к своему настоящему жениху. Но неважно, неважно… Она была верной спутницей и помощницей, дала мне все, чего я хотел, и стала преданной приемной матерью моим детям. Чего еще я мог пожелать?

* * *

Мысли мои были поглощены военными планами. Внутренние беспорядки волновали меня мало, беспокоило лишь то, что они могут помешать нам покончить с французами раз и навсегда.

Да, хватит уже им соваться в наши дела. Я пришел к убеждению, что моя миссия — искоренить влияние Франции и усмирить Шотландию, подобострастно пляшущую перед ней на задних лапах. Франко-шотландский союз никогда больше не будет угрожать Англии. Тогда я смогу умереть счастливым.

«Тогда я смогу умереть счастливым…» Обычно я думал, что эту глупую фразу произносят только в шутку. К примеру, съев большую вазу сладких спелых вишен. «Умереть счастливым…» Испустить последний вздох после получения беспредельного наслаждения, дабы продлить его в вечности…

Я вполне способен добиться нейтралитета Франции и обезвредить Шотландию, лишив ее французских зубов. Это мой королевский и отцовский долг перед сыном.

Мы с Карлом препирались из-за численности наших армий, путей их следования и наших целей так же, как лет тридцать тому назад я спорил с его отцом и дедом. На сей раз, однако, складывалось иное положение. Я знал, что именно мне надо, и никто не мог разубедить меня. Я вознамерился захватить северную часть Франции, чем больше, тем лучше. Мне были нужны Нормандия и Пикардия, поскольку эти две провинции находились непосредственно на побережье. Пусть Карл мечтает о Париже. И если после достижения моей главной цели у меня останутся силы и время, то я с удовольствием двинусь и на Париж. Почему бы и нет?

Я планировал отправиться во Францию с сорокатысячным войском. Говорить-то легко, трудно сделать.

Для руководства требовались генералы. А два моих самых талантливых генерала, герцог Норфолк и Чарлз Брэндон, герцог Суффолк, успели состариться. Более молодые вояки — Дадли, Говард и Сеймуры — были неопытны. Им не доводилось участвовать в больших кампаниях. Эти храбрецы хорошо проявили себя в пограничных стычках при вторжениях в Шотландию, но трудно сказать, смогут ли они выдержать длительный поход. Что ж, придется им набираться опыта на французской земле.

Войны — дело затратное. А у меня было маловато средств. Как я и предвидел, монастырские владения не принесли особого богатства. Я отдавал их слишком дешево, стремясь приобрести расположение придворных и заручиться их преданностью. Наши действия увенчались успехом: Англии больше не грозила власть Рима или господство древних родов, с которыми боролся мой отец. Победа обошлась Тюдорам дорогой ценой, но она того стоила. В моих владениях установился прочный и надежный мир. Но зато теперь я вынужден брать деньги у народа. Можно еще начеканить монет. Или и то и другое.

Были у меня и иные трудности. Мои врачи — особенно доктор Баттс — всячески отговаривали меня ехать на войну.

— Я не в силах, конечно, запретить вам, — заявил он. — Но поймите, ваше величество, уже из-за одной дородности вам будет тяжело долго сидеть на лошади.

— Тяжело будет мне или лошади? — с усмешкой уточнил я. — Если вы переживаете за лошадок, то знайте: у нас есть кони специально выведенной породы. Такой скакун потянет вес трех бугаев. Причем вооруженных до зубов.

Он даже не улыбнулся. Моя шуточка не показалась ему смешной.

— Лошадей можно заменить. А короля — нет. Я серьезно считаю — а вы подумайте над этим на досуге, — что военный поход, точнее, ваше в нем участие укоротит вам жизнь.

Весьма чувствительные и откровенные слова. Мог ли он благодаря своей осведомленности предвидеть мой скорый конец? Неужели будущее столь печально?

— Боевые действия возродят мои силы. Я засиделся в кабинетах, зачах от бумажных дел. Ничто не волнует мое сердце, за исключением страданий. Более того, физическая нагрузка очистит мою кровь и благотворно скажется на общем здоровье, — натянуто возразил я и поймал скептический взгляд доктора. — Да-да, утверждаю, что война пойдет мне на пользу.

— Сейчас, ваше величество, никакая нагрузка не будет для вас благотворной, — буркнул он.

Он ничего не понимал. Глупейший лекарь! Деятельность исцелит меня, оживит застоявшуюся кровь.

* * *

Карл тоже не преминул выразить беспокойство. Услышав о моем намерении лично командовать войсками, он сильно встревожился. Взывая к моему здравому смыслу, он просил подумать о безопасности и почтенных летах, чем еще больше раззадорил меня. Я никогда не считался с опасностью, когда под угрозой находилась честь, и презирал трусов. А что до моего возраста, то сам Карл младше меня всего на восемь лет.

* * *

Подготовка к войне шла полным ходом. Как только Канал очистится ото льда и откроется сезон судоходства, наше войско отправится в поход. Зима прошла в волнениях и хлопотах. Я едва заметил наступление Рождества, и поэтому Кейт представилась возможность отметить его по собственному усмотрению: просто как день рождения Христа, без грандиозных королевских приемов и балов. В кругу своих приверженцев она проводила время в молитвах и бдениях. Я же составил списки орудий и проверил новую оснастку наших военных судов «Мэри-Роуз», «Большого Гарри» и «Мэтью Джонсона». Мы отпраздновали Рождество по-своему и восславили Господа уместными для нас дарами.

Начался Великий пост, и Пепельная среда напомнила, что осталось всего сорок дней до Пасхи. После нее мы и выступим. Как раз в эту пору ветра над Каналом меняют направление.

* * *

И вот свершилось, настал час, которого я, сам того не сознавая, ждал долгие годы, растрачивая свои силы по пустякам: Война! Война! Виват, война! Прежняя жизнь — лишь прелюдия к ней. Я начал свое правление с войны; чего же еще я мог пожелать, кроме как завершения на полях сражений того, что осталось незавершенным? Старик подхватит потускневшее знамя, брошенное юнцом из-за преград, возведенных Уолси, Фердинандом и Максимилианом.

* * *

Карл продолжал сражаться с Франциском, да ничего толком не добился. Я не допущу беспорядочных метаний. Да, я уже приближался к заветной цели: Булони. Частенько, бывая на побережье, я посматривал на этот пикардийский город из Дувра или Гастингса. Он мерцал и поблескивал на другом берегу Канала, словно дразнил меня: «Вот он я, не дальше, чем Кале». Булонь напоминала издали облачную гряду, но на самом деле городок окружали бросавшие мне вызов крепкие стены. Если я захвачу его и присоединю к нашему порту, побережье Франции украсится лентой английских владений…

Кейт пришлось назначить королевой-регентшей. Я присмотрелся к ней за последние месяцы и понял: она настолько достойна доверия и сведуща в деловых вопросах, что никто иной лучше не справится с делами в мое отсутствие. Серьезные неприятности для нее могла представлять только Шотландия. Если во время нашего похода к английским границам двинутся скотты, то в распоряжении Кейт — в отличие от Екатерины Арагонской — не будет такого генерала, как Норфолк, разбивший их при Флоддене в 1513 году. Однако Шотландия лишилась короля, его сменила малолетняя девочка. Нет, они не осмелятся начать войну.

* * *

В мае я спустился на песчаный берег Дувра. Там стоял на якоре мой флагман «Большой Гарри», вскоре я поднимусь на его борт. Норфолк и Суффолк уже пересекли Канал с основными силами и, разбив лагерь, дожидались меня, верховного главнокомандующего.

Мы с Кейт переглянулись, лицо ее хранило серьезное выражение. На ее лбу под затеняющим его головным убором я заметил морщинку.

— Храни вас Господь, ваше величество, — озабоченно сказала она. — И да дарует Он вам победу.

Она говорила как архиепископ.

— И да дарует Он вам мир, — ответил я в том же духе, приподнимая пальцами ее подбородок.

Лицо ее оказалось почти рядом с моим. Я разглядел даже бисеринки пота на хмуром челе. Мне захотелось поцеловать жену, но не хватило смелости.

— Благодарю вас, ваше величество, — тихо произнесла она, высвобождаясь, и добавила: — Мне хотелось бы, чтобы вы… носили это. Поглядывая на него, вспоминайте обо мне.

С этими словами Кейт надела мне на мизинец красивое колечко с яшмой, снятое с ее же руки. Впервые она подарила мне личную, дорогую для нее вещицу.

LX

Сражались мы успешно, после кратковременной осады захватили Булонь. Я завладел ею единолично, поскольку Карла она не интересовала. Он имел свои претензии, а я — свои. В юности я не смог признаться в этом и зря потратил время, пытаясь сначала убедить императора, а потом выработать совместные планы. Теперь все было намного проще.

Я разделил войско — в общей сложности сорок две тысячи солдат, крупнейшая английская армия, когда-либо вторгавшаяся на Континент, — надвое: одна часть под командованием Норфолка окружила Монтрель, стратегически важный город вблизи Кале, вторая во главе со мной осадила Булонь. Наш лагерь раскинулся на берегу к северу от крепости. Просыпаясь по утрам, я выглядывал из палатки — с одной стороны влажно поблескивали морские волны, а с другой — высились обманчиво надежные стены Булони. Дружно дымились костры, возле каждого хлопотал кашевар, гремя кастрюлями, и запахи походной пищи щекотали ноздри.

На сей раз я упростил свой быт: не привез с собой удобную кровать и золотую посуду, отказался от камергера и гардеробмейстера. В молодости я полагал, что величию присущи особые атрибуты и королю пристало носить королевские одежды и спать на королевском ложе. Теперь я понимал, что остаюсь государем даже на простой койке, к тому же мне хотелось пожить так, как живут простые смертные.

В моем шатре были походная кровать, скатка с постельными принадлежностями, дорожный сундук, складной стол и фонарь. Лишившись привычного окружения, я снова чувствовал себя ребенком. Хорошо, когда тебя ничто не обременяет.

Утренний подъем проходил куда как просто. Достаточно было открыть глаза, слезть с койки и вытащить из сундука одежду — или натянуть вчерашнюю, лежавшую на его крышке. Быстро облегчившись (за палаткой в траншее), мы шли к полевой кухне, которая была приписана к нашей группе палаток. Там нас ждал завтрак из сушеной говядины, черствого хлеба и пива. Иногда, если ночные вылазки в ближайшие деревни проходили успешно, меню приятно разнообразили яйца и курятина. Когда спину согревало приветливое солнце, становилось ясно и светло и на душе. А если с моря дул сильный ветер, мы кутались в шерстяные вещи, каждой частицей тела ощущая приятное тепло. Это тоже доставляло незатейливую радость.

Лишенная церемоний походная жизнь действовала магически, она укрепляла тело и вдохновляла на подвиги. Она также освобождала голову и обостряла работу мысли. Во время осады я одновременно следил за расположением огневых позиций, количеством пороха и снарядов для каждой бомбарды, выбором нужного угла прицела. Вскоре наши усилия увенчались успехом: обнаружив слабое место, мы нанесли прямой удар и пробили славную брешь в стене.

Спустя три дня крепость сдалась, и я с триумфом вошел в ворота.

Горожане ликовали, размахивали букетами и величали меня новым Александром. Тридцать лет назад я верил этому — меня не менее бурно приветствовали после взятия Турне. Теперь я знал цену этому напыщенному обращению к победителю. Кого только не называли именем македонского царя! Величайшим завоевателем провозглашали и Карла, и Франциска. Я с улыбкой махал булонцам, делая вид, что принимаю все за чистую монету. Возможно, я действительно почувствовал себя Александром. Но лишь на одно мгновение.

Булонь оказалась невзрачным городом. Помню, один из советников назвал ее грязной собачьей конурой, и точно, снаружи она выглядела гораздо привлекательнее, чем внутри. За крепостными стенами был тесный лабиринт кривых и грязных улочек. Если кто-то заявит, что Булони присущ особый, как говорят французы, шарм, не верьте ему. Ладно, англичане быстро наведут тут порядок. Обстрел причинил серьезные разрушения, поэтому многое придется заново отстраивать. При этом я позабочусь о том, чтобы строгий английский стиль возобладал над галльским.

В Булони мы провели около дюжины дней, вкушая плоды триумфальной победы. Потом внезапно проснулись дьяволы. Меня опять начали посещать кошмарные видения, как на пиру Валентинова дня. Глаза некоторых людей казались мне красными. И самым ужасным было то, что потом я не всегда мог вспомнить, что делал, говорил или подписывал…

Проклятые призраки! Почему они вернулись ко мне именно сейчас? Я считал, что мои временные затмения явились следствием казни… мне не хочется писать ее имя. Но почему теперь, под чистыми небесами Франции, когда я пребывал в редком довольстве и согласии с самим собой…

* * *

Кейт присылала мне ободряющие письма:

Несмотря на то что рано еще говорить о разлуке, поскольку дней с отъезда Вашего величества прошло не много, мое сердце так стремится к Вам, любимому и желанному моей душе повелителю, что единственной моей отрадой стали Ваши письма. Наше расставание кажется мне бесконечно и невыносимо долгим, и мне хотелось бы узнать обо всем, что происходит с Вашим величеством со времени нашего прощания; ведь Ваше благополучие волнует меня гораздо больше собственного, и я неизменно и усердно молюсь о Вашем здоровье. И хотя военный поход вызван делами огромной важности, из-за них Вы подвергаете себя многим лишениям, поэтому чувства любви и привязанности вынуждают меня молиться о Вашем скорейшем возвращении.

С другой стороны, пылкая любовь примиряет меня со всем, что доставляет Вам удовольствие и к чему призывает Вас долг. И то же самоотверженное чувство побуждает меня признать ничтожность собственных потребностей и удовольствий и с радостью принять устремления того, кому принадлежит моя любовь. Всеведущему Господу известно, что слова мои не просто написаны чернилами на бумаге, но поистине запечатлены в сердце моем.

Не желая излишне утомлять Ваше величество, я заканчиваю мое сбивчивое послание, вверяя Вашу судьбу во власть Всемогущего Владыки и моля Его ниспослать вам долгую жизнь и блаженное процветание как в этом мире, так и в иной жизни, дабы возрадовались Вы в избранном Богом царствии.

Из Гринвича.

Смиренная, покорная и любящая жена и подданная Вашего величества,

королева Екатерина, К. П.

Господь смиловался надо мной, послав мне такую супругу. Но ей лучше не знать, что мной вновь завладели призраки, которых она когда-то помогла успокоить. Нет, ни за что…

Пока я праздновал победу (испытывая попеременно то счастливейшие, то несчастнейшие мгновения моей жизни), мне был нанесен жесточайший удар. Во время осады Булони Карл тайно заключил мир с Франциском в Крепи. Император покончил с войной, став отныне для меня если не врагом, то отнюдь не союзником. Теперь я не мог ждать от него помощи. Придется в одиночку противостоять Франции, Шотландии и, вероятно, Турции.

Следовательно, о дальнейшем продвижении в глубь Континента не могло быть и речи. С тяжелым сердцем я вернулся в Англию и начал готовиться к обороне на случай внезапного вторжения. Я оставил Брэндона на зиму в Булони, приказав ему удерживать крепость в наших руках. Я не собирался отдавать ее обратно, поскольку с учетом Кале наши владения во Франции утроились.

* * *

Мое возвращение очень обрадовало Кейт, тем более что закончилось бремя ее регентства. Она с честью выдержала испытание, но государственные дела слишком тяжелы для хрупких женских плеч, не привыкших к такой ответственности. Я не прискакал к ней, ликуя, на резвом коне, как в свое время к принцессе Арагонской после взятия Турне. Вместо того чтобы пафосно бросить к ногам Кейт ключи от Булони, я просто показал их ей.

— Мы осадили и доблестно взяли крепость. Но предатели разрушили наши планы…

— Карл повел себя недостойно, — произнесла она, выражаясь в своей обычной мягкой манере. — Я узнала об этом незадолго до вашего прибытия.

С этими словами моя тактичная жена вручила мне пергамент, испещренный французскими печатями.

Франциск изъявил желание послать ко мне посольство для ведения переговоров о мире.

— Вернее, чтобы обсудить условия возвращения Булони, — презрительно бросил я. — На это я ни за что не соглашусь.

— Разумеется. Зато в переговорах вы выиграете время.

Я улыбнулся. Моя дама сердца разбирается в политике. Леди Арагонская рассуждала лишь о вопросах чести. Желая еще что-то показать мне, Кейт перебирала другие документы… Ее порхающие руки вдруг превратились в страшные лапы. Дрожащие костлявые пальцы с ужасными, по-птичьи загнутыми когтями неимоверно вытянулись. На некоторых поблескивали кольца. Среди них сверкал и маленький рубин Марии, но вместо этого камушка я видел огромную каплю крови, набухшую и готовую упасть на стол…

— Милорд, вам необходимо отдохнуть. Должно быть, дорога измучила вас. Расскажите мне, как… как прошла переправа? Мне еще не доводилось выходить в море…

Ловко завладев моей рукой, королева повела меня в опочивальню. Ее когти слегка касались моего рукава. Я надеялся, что они не порвут ткань.

* * *

Очнулся я в глубоких сумерках. Я лежал на спине полностью одетый, тем не менее чувствовал себя прекрасно отдохнувшим, даже счастливым. Да уж, мне давно следовало вволю выспаться. Именно об этом, видимо, говорил доктор Баттс, беспокоясь о быстром истощении моих сил. В постоянном напряжении и треволнениях французского похода я и думать забыл о здоровье. Конечно, тяготы войны не преминули сказаться на нем. Ничего, после хорошего отдыха меня перестанут угнетать демонические видения.

Булонь была трофеем, достойным пары галлюцинаций. Фантомы растают, а Булонь останется.

* * *

Вскоре прибыли французские послы. Я великодушно позволил им пересечь Канал и дал согласие их выслушать. Переговоры сразу зашли в тупик, поскольку мои условия — сохранение за Англией Булони и невмешательство Франции в дела Шотландии — Франциск не мог принять. Послы быстро ретировались и в конце октября, совершив рискованное плавание, вернулись в Париж, где Франциск намеревался провести зиму в уютном гнездышке с очередной фавориткой, Анной, герцогиней д'Этамп. Ну, довольно об этом французе.

Что касается Карла, то мы с ним обменялись возмущенными гневными посланиями. Он предъявил нелепые претензии, перемежая их запутанными объяснениями. Так, он заявил, что я, во-первых, уклонился от согласованного с ним похода на Париж; во-вторых, специально затянул осаду Булони, дабы избежать наших совместных действий; в-третьих, препоручил Карлу роль «Вершителя судьбы Европы», которую он и постарался исполнить, заключив отдельный мир с Франциском. И наконец, в-четвертых, в силу его упомянутых полномочий, я должен передать Булонь ему и он сам вынесет уместное решение.

У меня, в свой черед, имелись поводы для основательных обид и недовольства его поведением. Я высказал ему обвинения, но он не ответил на них, не удосужился даже опровергнуть. В послании я, во-первых, указал, что Карл нарушил нашу договоренность, согласно которой каждый из нас мог самостоятельно вести переговоры, но не должен был заключать союзы без взаимного согласования; во-вторых, он обязался в любых договорах действовать как мой союзник, а не как посредник между Францией и Англией; в-третьих, английские купцы пострадали от испанской инквизиции; и в-четвертых, Франция получила помощь от испанских наемников.

Но все эти запоздалые возмущения не стоили и гроша. Правда заключалась в том, что я потерял поддержку и оказался в одиночестве перед любым врагом, коему взбредет в голову напасть на нас. К тому же Папу вынудили созвать Вселенский собор в Тренте, а не в Мантуе. Все покинули меня, и над нашим королевством сгустились тучи, которые нагнало с европейской стороны.

Все было бы не так ужасно, если бы на британском острове царило единство. Но половина его спелась с нашими врагами, французами. Я держал наготове войска на границах с Шотландией, и английские отряды изредка делали жалкие вылазки на чужую территорию. Как-то раз мои солдаты ненароком осквернили гробницы предков графа Ангуса в аббатстве Мелроуз. Ангус, считавшийся нашим самым надежным союзником, разгневался и заодно с Франциском и советниками, опекавшими юную королеву скоттов, начал строить планы мести. Это грозило нам франко-шотландским нападением. Было решено (судя по донесениям шпионов), что Франциск пошлет свои войска на северо-запад и восток Шотландии. Кроме того, после заключения мира с Карлом весь свой огромный флот французы стянут к юго-восточному побережью. Учитывая попутные для них ветра, высадка могла начаться фактически в любое время года.

Я едва не заболел из-за всех этих тревог, а тут еще Гардинер настоял на аудиенции, чтобы высказать свои волнения насчет английских протестантов.

— Пока вы летом отсутствовали, — заявил он, — они буйно разрослись, словно сорняки. Но в отличие от сорных трав морозы им не помеха. Более того, еретики перезимовали очень удачно, устраивая тайные встречи, распространяя мятежные призывы и привлекая новых сторонников.

Как же я устал! Устал от необходимости подавлять и карать, пресекая бунт на корню. Неблагодарные брехливые псы никогда не переведутся! Они бродят по всему королевству, вынюхивают, где что плохо лежит, без зазрения совести задирают лапы, отравляя своими ядовитыми струями землю. Эти смутьяны способны испортить благородную породу. Им только дай волю!

— Пусть попробуют высунуть из своих нор морды, я укорочу их до самой шеи, — пообещал я.

Великий Турок по каким-то таинственным причинам продолжал вести со мной переписку. Он интересовался, в частности, здоровьем крокодила — который, как ни удивительно, жил припеваючи возле горячих источников Бата на юго-западе страны, — и продолжал посылать евнухов для моих дворцовых нужд. Сам он прекрасно провел зиму в Константинополе. И удивлялся: как мы умудряемся выносить жестокие северные морозы? Ему хватило одного января в Вене. В подарок халиф прислал мне Коран. Спустя месяц пришло очередное длинное и весьма забавное письмо. Сулейман был настроен весьма дружелюбно.

Не скрою, эти витиеватые послания доставляли мне удовольствие. Читая их, я грезил о неведомой благоуханной стране и забывал о тревогах, леденящих сердце, и пронизывающих все тело сквозняках. Того и другого в нашем дворце хватало с избытком.

LXI

Готов признаться, что я провел скверную зиму. Утешением служила мне только Кейт, и я ежедневно благодарил Господа за такую жену. Ибо она стала для меня источником благодатных сил, тихой гаванью, где меня всегда ожидал радушный прием, без обманчивых уловок и споров.

Дети относились к ней с уважением, и она отлично умела обращаться с ними. Под ее присмотром они собрались вместе во дворце, и я наконец почувствовал себя семейным человеком. И семью нашу возглавила Кейт, хотя никому из детей она не была родной матерью, а мне женой (в плотском смысле). Однако ее присутствие дарило свет и тепло.

* * *

Весна 1545 года. Французы подготовились к вторжению и, конечно, атакуют нас еще до дня летнего солнцестояния. Для укрепления линии береговой обороны, что протянулась от Дила до Пенденниса и защищала южные подступы с моря, мне опять пришлось собирать деньги с подданных в виде займов и налогов. Я думал, что они вызовут недовольство и ропот, но все прошло гладко.

Уилл:

Противники Хэла рассчитывали на мятежи и восстания, тем не менее их ждало крайнее разочарование. Строя планы переворотов, они исходили из понятных предпосылок: кровожадный и ненасытный монарх жестоко тиранил англичан и к тому же глубоко оскорбил их религиозные чувства (как католиков, так и протестантов); заставил подписать возмутительную присягу; сурово подавлял и грабил подданных. Народ, мол, только и ждет удобного случая, чтобы взбунтоваться и сбросить иго ненавистного правления. Но англичане, так же как и старина Гарри, считали французов врагами, Папу — назойливым, всюду сующим свой нос иноземцем, а шотландцев — предателями. Хэл справедливо ополчился на них, и народ самоотверженно встал на его сторону, защищая свою страну. Ведь король самолично командовал армией, провел всю зиму, укрепляя южные рубежи и поставляя вооружение на линию береговой обороны. Да еще намерен возглавить новую войну с французами! Так могли ли его подданные проявить скупость? В Уайтхолл ежедневно приносили золото, драгоценности, деньги, даже дорогие памятные вещи вроде распятий, привезенных из Иерусалима, гребней из слоновой кости и обручальных колец. Никто и не думал «восставать против тирана», напротив, люди поддержали короля в крайне тяжелом положении.

Генрих VIII:

Все свои силы и способности я отдавал подготовке к войне. В итоге на юге Англии нам удалось собрать почти стотысячное войско. Его разделили на три части, возглавляемые тремя опытными военачальниками: в Кенте — герцог Суффолк, в Эссексе — герцог Норфолк; а на западе — граф Арундел. Мой флот, более сотни кораблей, стоял на якоре в проливе Солент.

На северных границах с Шотландией командовал армией Эдвард Сеймур. А на берегу расположились двенадцать тысяч воинов лорда-адмирала Джона Дадли, готовые дать отпор врагам.

Из Булони, которую французы поклялись отбить, к нам вернулся Брэндон, а оборонять крепость я поручил Генри Говарду. Оставалось лишь надеяться, что в сложный момент его доблесть и мужество не перейдут в безрассудную браваду.

* * *

Восемнадцатое июля. Как раз наступила вторая годовщина моей свадьбы, и я приготовил для Кейт особый праздник. Пировать мы будем на борту «Большого Гарри», моего флагмана, стоявшего на приколе в Соленте, проливе, что отделял от Портсмута остров Уайт.

Со времени спуска на воду в 1514 году «Гарри» не раз переоснащался. В то время, когда корабль строился, военно-морские силы были всего лишь «морской армией»… то есть плавучие паромы просто перевозили солдат для сражения с противником в море. А сейчас английские суда превратились в своеобразные крепости, вооруженные пушками, и рукопашные потасовки канули в прошлое — моряков учили артиллерийскому бою, и благодаря их сноровке и умению грозные бортовые орудия топили вражеские корабли. Меня порадовало, что, несмотря на устаревшую неповоротливую конструкцию, «Гарри» удалось перестроить и экипировать по-новому. Мне не хотелось поддаваться на уговоры тех, кто советовал отправить флагман на слом. Его «сестра», «Мэри-Роуз», также подверглась переделкам и была готова к сражению при первом же появлении французов. По достоверным сведениям, несколько дней назад в Руане Франциск обратился с напутственным словом к экипажам своих кораблей. А их было двести тридцать пять.

Двести тридцать пять… против нашей сотни. Поистине настала пора испытаний.

Тем не менее я гордился английским флотом. Я вложил в него все, что мог. Все собранные деньги и пожертвования пошли на усиление нашей обороны и готовности к войне; мы ничего не пожалели. А остальное зависит от Господа.

* * *

Июльские сумерки осветились фонарями, когда мы с Кейт прибыли на причал. Она со смехом сообщила, что ради такого случая придумала оригинальный морской наряд, и я был сердечно тронут ее стремлением поддержать меня в трудное время.

Едва я ступил на борт, меня охватило чувство огромной, почти плотской любви к моему флагману. Обоняние дразнил свежий запах льняного масла, используемого для пропитки и полировки сухой древесины; чуть ли не сладострастно поскрипывали мачты, крепкая оснастка и пеньковые канаты; волнующе шелестели отбеленные полотняные паруса, аккуратно собранные в связки. Славный корабль! Мы с ним вместе росли и менялись, в нем мне виделся и некий итог собственной жизни…

— Ваша милость, — с поклоном приветствовал меня капитан, виконт Лиль, лорд Дадли.

Я молча кивнул ему в ответ. В те мгновения мне не хотелось говорить о земных вещах. Над горизонтом пылало зарево заката. Я прошел к лееру и глянул на море, совершенно спокойное и тихое в безветренный вечер. В тот момент Англия казалась неприступной твердыней, защищенной самой природой.

Кейт стояла рядом со мной. Ее близость, подобно приятным воспоминаниям, дарила мне высший покой и уверенность в себе.

— Ваши величества! — раздался за нашими спинами резкий голос.

Обернувшись, я увидел преклонившего колено Тома Сеймура. Его украшенная плюмажем шляпа съехала на ухо. А выбившиеся из-под нее волосы пылали, соперничая с сиянием небесного зарева.

— Томас. — Я протянул к нему руку, разрешая подняться. — Мы рады, что вы смогли присоединиться к нам.

По привычке я использовал королевское «мы». Странно. Обычно Кейт была приветлива с гостями, а тут словно оцепенела. Я понял, что она не желала бы видеть Томаса Сеймура на нашем семейном торжестве. По правде говоря, мне не приходило в голову обсуждать с ней подобные мелочи.

— И я сердечно благодарен вам за приглашение. — Он медленно подошел к нам и тоже встал у перил, свесив за борт сильные руки. — Не пытаетесь ли вы высмотреть французов? — шутливо спросил он. — Они пойдут с юга, если вообще осмелятся сняться с якорей. Горе-моряки! — И Томас презрительно тряхнул огненной гривой.

— Мы не говорили о французах, — сказала Кейт. — Мы прибыли сюда, чтобы отметить семейный праздник и проверить состояние королевского флагмана.

— Мир вам, — произнес знакомый голос.

На борт взошел Брэндон. Оглянувшись, я увидел, как он косолапо, по-медвежьи расставив ноги, покачивается на пропитанной маслом палубе.

— И вам. — Я радушно раскрыл ему объятия и, усмехнувшись, добавил: — Что-то мы заговорили как епископы.

— Не совсем, — возразил он. — Мы не обсуждаем мирские доходы.

Мы обнялись.

— Как там ваша армия? — прошептал я, не желая портить Кейт вечер политическими заботами.

— В порядке, — сказал он. — Мы в Кенте готовы защитить Англию от любого противника, кто бы к нам ни сунулся. По-моему, они попытаются высадиться там.

— Если так, то не забудьте сразу зажечь сигнальные огни.

Я отдал приказ по всему южному побережью Англии, чтобы при первом же обнаружении французов в крепостях развели костры.

— Конечно. В моем лагере уже запасли огромную кучу дров и хвороста, а дежурные факельщики готовы в любой момент запалить ее.

— Думаете, это действительно понадобится? — продолжил я наш тихий разговор. — Четыре столетия никто не смел нападать на Англию с Континента, неужели нас и правда ожидает вражеское вторжение?

— Боюсь, этого не избежать, — ответил он. — Флот французов уже вышел в море.

— Их план провалится, — убежденно заявил я, сознавая, что пора возвращаться к гостям.

— С Божьей помощью, — кивнул Брэндон.

Мы стояли и секретничали в стороне, забыв о вежливости. А ведь нас давно ждал роскошно накрытый стол. Я приветливо махнул рукой Кейт и Тому Сеймуру, которые неловко переминались у перил, где я оставил их. Высвободившись из объятий Брэндона, я провозгласил:

— Пора начинать пир.

На основательном, накрытом на четверых столе поблескивал золотой сервиз. На случай качки для нас приготовили оригинальные кубки — широкодонные, сужающиеся кверху. Винный графин имел такую же устойчивую форму и получил среди стеклодувов прозвище «капитанский». Пир на королевском флагмане требовал подобающей обстановки.

Мы с Кейт сели напротив друг друга.

— Прошу внимания, — сказал я, поднимая бокал. — Накануне нашей финальной битвы с Францией мне хочется выпить за вас, мои дорогие друзья.

Все дружно выпили.

— А также, по замечательному совпадению, на этой неделе мы отмечаем годовщину нашей свадьбы.

Мы осушили еще по кубку.

— Два года тому назад мне привалило великое счастье. И, зная, как Сеймуры радовались вместе со мной, я пожелал, чтобы вы, Том, разделили наш сегодняшний праздник. После кончины вашей сестры я долго томился от одиночества. Жаль, что Эдуард не может к нам присоединиться, — добавил я, подразумевая моего сына.

— Но он слишком занят, защищая наши северные границы с двенадцатитысячным войском, — вдруг вставил Том, говоря о своем брате.

Я поставил кубок.

— Я имею в виду, что ему доверили командование армией на Севере, — продолжил Том. — Он отлично проявил себя во Франции и полагал, что его ждет высокое назначение.

— Да, он преданный, отважный и талантливый командир, — заметил я. — На таких, как он, Англия может положиться. Вот и Брэндон воюет всю жизнь, служа мне верой и правдой. Образцовый солдат, герой! Храбрым воинам, дожившим до почтенных лет, должно быть, суждено упокоиться на походной койке.

Мы с Брэндоном чокнулись пузатыми бокалами.

— А что можно сказать о Генри Говарде, графе Суррее, сыне военачальника? Он лишь играет в солдатики. В Булони этот помешанный юнец тратил силы в безрассудных набегах. Сам едва не погиб. Невменяемый, склонный к поэзии мечтатель. Так почему же вы оставили его командовать гарнизоном в Булони?

Глаза Тома… слегка покраснели. Нет, это всего лишь отблески заката. Или у меня опять разыгралось воображение.

— Потому что я полагал, что он лучше всех справится с этим заданием, — пояснил я. — Ведь необузданной натуре нужно дать выплеснуться. Война приучит его к дисциплине и утихомирит взрывной нрав.

Том презрительно фыркнул, он терпеть не мог Генри Говарда. Новоявленная знать обычно ненавидит лордов, особенно представителей древних родов. Несколько лет тому назад герцог пытался устроить брачные союзы между двумя этими фамилиями. Том хотел жениться на Марии Говард, сестре Генри и вдове Генри Фиц-роя. А Генри Говард воспрепятствовал этому на основании «худородности» жениха. Сеймуры не простили и не забыли нанесенной обиды. Уж если они достаточно хороши, чтобы породниться с королем, то с чего бы лорду Говарду считать их недостойными? Однако Говарды ставили себя выше Тюдоров…

— Вы чересчур злопамятны, — упрекнул я его. — Не злоупотребляйте моим гостеприимством. Ведь именно вас, а не их я пригласил сегодня на флагман. Так что, пожалуйста, помните, что вы сидите за столом с моими гостями, а не с отсутствующими соперниками.

Он открыл было рот, но сдержался и промолчал.

— Да, вы завидуете им, и вас переполняют злоба и ненависть. Однако это бессмысленно, ведь вы обладаете талантами, которых не имеют они.

— Какими же? — поинтересовался он, передернув плечами. — Пока они не принесли мне никакой славы.

«Вы талантливо завоевываете женские сердца», — подумал я.

Даже Елизавета поддалась на его обаяние, что озадачивало меня.

— Ваши дарования неиссякаемы и ослепительны, — мягко сказал я. — Они подобны множеству солнц.

Как все пустозвоны, он был падок на лесть, поэтому улыбнулся и, слопав наживку, успокоился.

Поднялся легкий ветер. Но для нас это был не мягкий и ласковый бриз, а серьезное предупреждение. Он словно прошептал: «Я наполняю паруса французов». Слегка вздрогнув, я глянул в сторону моря.

Повар вынес затейливый десерт: огромный слоеный торт в виде уменьшенной копии «Большого Гарри». На всех четырех мачтах красовались крошечные знамена, а на главной и батарейной палубах темнели миниатюрные пушечки. В тот самый момент, когда на стол передо мной поставили съедобный макет моей обожаемой карраки, две игрушечные пушки дали залп, издав легкие хлопки и выпустив струйки дыма.

— По одному выстрелу за каждый год семейной жизни, — пояснил я Кейт.

— О Генри! — воскликнула она, разразившись смехом.

Кейт смеялась редко. К тому же обычно мы не позволяли себе интимных обращений при посторонних. Я нахмурился. Брэндон насупился. Сеймур и вовсе был мрачнее тучи.

— Нет, милая женушка, отложим пока семейные разговоры, — с улыбкой упрекнул я ее и сменил тему: — Все-таки, оглядываясь назад, я считаю, что грядет славное событие для нашего королевства. Мы стоим на пороге великой битвы. Так выпьем же за честную победу!

Я вновь поднял наполненный бокал. Все выпили в торжественном молчании. Каждый из нас молился о победе. Ибо для Англии наступил страшный час испытаний.

Наши лица были освещены лишь свечами, стоящими на столе. Остальной мир погрузился во тьму, которую разрывали мерцающие вдали звездочки фонарей. Я не разрешал пользоваться факелами на кораблях.

— Долг призывает меня вернуться к своим обязанностям, — смущенно сообщил Брэндон. — Путь до Кента неблизок.

— Да, впереди долгая ночь, — откликнулся я. — Но мысленно я буду с вами.

Он пожал мне руку.

— Наша жизнь проходит в сражениях с французами, — рассмеялся он. — Помните, ваша милость, какие чудные планы мы строили в Шинском маноре?

Шин. Исчезнувший замок. Сгоревшая юность.

— Бойцы вспоминают минувшие дни. Ладно, доброй ночи, Чарлз.

Я услышал звук его усталых, тяжелых шагов по сходням.

— Мне тоже пора возвращаться на службу, — промолвил Том.

Он получил под командование прекрасный, заново экипированный корабль «Петр Гранат»[46]. Томасу гораздо больше подходила роль морского, а не сухопутного вояки.

— Вы стоите на самой дальней позиции, — напомнил я. — И наверняка первыми заметите французов. Удвойте вахту дозорных.

— Они не посмеют подойти к нам до рассвета, — самоуверенно заявил Сеймур.

— Вероятно, скоро появятся приборы, с помощью которых суда смогут приближаться к берегу во тьме, — заметил я. — А может, их уже изобрели.

— Ну, такого изобретения придется ждать тысячу лет. Ночью место на карте капитану подскажут звезды, но как он узнает, что прячется под днищем? Нет, никто не разглядит ночью подводные рифы, даже при свете звезд. А скалы…

— Том, — оборвал его я. — Вахтенные должны дежурить целую ночь. Таков приказ короля.

— Слушаюсь. — Он поклонился и припал к руке Кейт. — Я подчиняюсь любым приказам вашего величества. Да будет благословен ваш брак. Я каждодневно поминаю вас в моих молитвах.

Я услышал, как Том легко и пружинисто сбежал по сходням. Куда там старине Брэндону…

— По-моему, он стал чересчур легкомысленным, — пробормотала Кейт.

— А по-моему, он становится опасным, — добавил я. — Его разъедает тщеславие и пожирает зависть.

— Нет, ваша милость! — воскликнула она. — Вы придаете его особе излишнюю значительность. Он слишком легковесен.

— Возможно, — согласился я. — Но я буду приглядывать за ним. Мне он несимпатичен. Я сожалею, что пригласил его на наш праздничный ужин.

— А я нет. Вы поступили, как всегда, правильно и милосердно.

Кейт храбро обвила рукой мою талию. Такого с ней прежде не бывало.

— Вы столь добры, а мне ни разу не удалось показать вам, как согревает меня ваша великая любовь.

Прижавшись ко мне, она положила голову мне на грудь. Я склонился, чтобы поцеловать ее, и она не отпрянула — более того, пылко ответила на мой поцелуй.

На нижней палубе размещалась королевская спальная каюта, где я отдыхал во время плавания в Кале. Это просторное, превосходно обставленное помещение постоянно держали наготове, и там меня неизменно ожидало благословенное уединение.

— Кейт… — прошептал я, когда мы, тесно обнявшись, направились к ведущей вниз лестнице. — Жена моя, Кейт…

* * *

И там, на нижней палубе, за крепкой дверью, в каюте с единственным круглым иллюминатором, Кейт наконец стала мне настоящей женой. Благодаря взаимной привязанности я получил нечаянную награду и принял ее с благоговением, благодарностью и изумлением. Более мне нечего добавить, слова лишь осквернили бы чудесное таинство. И я не буду оскорблять эти воспоминания описаниями прелестей Кейт и нашей с ней нежности.

LXII

Я стоял один у борта, глядя на светлеющие небеса. Я вышел сюда еще в кромешном мраке, желая встретить рассвет на палубе.

Ночному бдению присуще нечто священное. Первые монахи мудро назначили первую молитвенную службу на полночь. Поистине, час этот благословен. И я молился в ночи на палубе, молился о благоденствии Англии — казалось, в этом пустынном безмолвии мои просьбы будут лучше услышаны на небесах.

Лишь бы нам удалось отбить вражеское нападение, неслыханное по размаху за всю английскую историю! Я чувствовал себя виновным в том, что не наладил отношения с Францией. Подобно промахнувшемуся охотнику, я допустил ужасную оплошность: я не убил зверя, а лишь ранил, разъярив его и тем самым побудив к ответному нападению.

А еще я ошибся с Шотландией. Мне стало это ясно только теперь. Их знать ерепенилась: «Шотландия не нуждается ни в вашем расположении, ни в брачном союзе с Англией». Я повел себя со скоттами с глупой безрассудностью; мне так не терпелось заключить союз, буквально плывущий в руки, что я бездумно дал волю нетерпению, оскорбил и запугал их до того, что им не оставалось ничего другого, как воззвать к помощи Франциска.

Ох, какого же дурака я свалял! Но должна ли Англия расплачиваться за это?

«Пусть падет кара на мою голову, — молился я. — Избавь, Господи, от расплаты королевство сие».

Однако в глубине души я понимал, что моя близорукость, многочисленные оплошности и все недостатки, не изжитые мной за долгие годы правления, ложатся огромной тяжестью на плечи простых кентских солдат и матросов. Сто с лишним судов ждут врага на нашей водной границе!

Забыв о счастье, дарованном мне в ночи Кейт, я стоял у борта, терзаемый душевными муками. Для своей жены я был мужем, но в преддверии этого сражения я обязан быть королем. Каюсь, я, король Англии, и не кто иной, подверг свою страну страшной опасности. «Избави нас, о Господи, от врагов наших».

* * *

Небо заметно посветлело, и я уже видел линию горизонта, пустынную туманную даль. Французы еще не появлялись. На восходе и на закате ветер обычно стихал, но вскоре он наберет силу. Я знал, что сегодня враг нападет на нас. Наступил первый день войны.

В четыре утра традиционно сменялись вахтенные. Утренний дозорный как раз вышел на палубу, и я услышал, как он переговаривается с приятелем, отстоявшим вахту с полуночи до четырех часов. Голоса обоих звучали сонно.

Берег озарился сиянием. Над восточным краем моря поднималось солнце, его лучи уже коснулись верхних, свернутых пока парусов, пробираясь в их складки. Корабли начали оживать. С камбуза потянуло дымком, в печах затеплились угли. Мое молитвенное уединение закончилось, пора возвращаться к мирским делам.

* * *

К завтраку, накрытому на том же столе, что и вчера, к нам с Кейт присоединились капитан и его помощник. Но сегодня на бурой домотканой скатерти расставили оловянную посуду и трапеза сопровождалась людским гомоном. Мы отведали галет, вяленого мяса и подогретого эля — чтобы узнать, чем кормятся наши матросы. Впечатление оказалось удручающим. Об галету я едва не сломал зубы.

— У нас говорят, что если такая галета упадет, то прибьет любого, кто спрятался под столом, — пошутил подавальщик, тощий юнга лет шестнадцати, и сам расхохотался.

Его смех был похож на лошадиное ржание.

— Но ведь от соленого мяса мы через два часа начнем мучиться от жажды, — с недоумением заметила Кейт. — А ее не утолить морской водой. Как же вы справляетесь с такими трудностями, когда корабль в открытом море? Может, разумнее брать на борт другое продовольствие?

— Свежее мясо быстро портится, — пояснил первый помощник. — А держать на судне всякую животину — птицу или скот — еще сложнее, чем хранить лишние бочки с водой.

— А зачем вообще нужно мясо?

— Без него никак нельзя. Некоторое время матросы, конечно, могут обойтись галетами, но когда дело доходит до тяжелой работы… одним хлебом сыт не будешь, да и прыти он не прибавит, — пожал он плечами.

— Не хлебом единым жив человек, — пробасил капитан, считая, что высказался остроумно.

— Очевидно, — с редкой резкостью ответила Кейт.

Ее раздражали шутливые упоминания Писания.

— Значит, наши моряки живут на таком скудном пайке? — спросил я, изрядно удивившись.

— В дальних походах — да. Хуже всего приходится испанцам в плаваниях к Новой Испании. Половина команды умирает по пути туда, — сообщил капитан. — Мы все благодарны тому, что по мудрости своей ваше величество не проявляет интереса к так называемому Новому Свету.

Верно, Новый Свет с его раскрашенными дикарями и каменными городами не стоит таких затрат.

— Удивительно, что корабли выдерживают столь дальние странствия, — сказал я. — Мне кажется…

Внезапно раздался оглушительный взрыв, породивший шквальный всплеск волн в гавани. Наш корабль сильно качнуло, и все, что нам подали на завтрак, попадало со стола. Галеты и правда ударились о палубу, точно камни.

Я вскочил и бросился к борту. Французы! Вражеские парусники заполонили горизонт, выстроенные в линию суда походили на гвозди, забитые с равными интервалами в гигантскую доску. И первым к нам приближался громадный военный галеон — именно он, точно насмехаясь, дал премьерный залп по нашей гавани. Пока я разглядывал надвигающуюся на нас армаду, громыхнула еще одна пушка. Война началась.

— Мне необходимо вернуться на берег для командования сухопутными войсками, — отрывисто сказал я, поворачиваясь к капитану. — Да дарует вам Господь победу.

Очередной выстрел, и новая волна качнула нас с такой силой, что я, потеряв равновесие, привалился к капитану

— Как только мы сойдем, — добавил я, — вступайте в сражение.

Я схватил Кейт за руку, и мы быстро покинули карраку.

С ужасом я смотрел, как «Большой Гарри» разворачивает паруса. Это был длительный процесс, а французы быстро приближались, надеясь потопить английский флагман, пока он стоит на приколе. Вот уж они порадовались бы! Я едва дышал — словно задержка дыхания могла сберечь время, — глядя, как моя каррака набирает скорость и ловко уклоняется от преследующего ее французского галеона, который, разогнавшись, едва не сел на мель.

Тем временем подошли к берегу и другие корабли французов. Наш флот должен дать им отпор, несмотря на их двойное численное превосходство.

— Нам надо скорее добраться до замка Саутси, — сказал я Кейт.

Мне хотелось увести ее подальше от места сражения. Но королева выглядела оживленной и страшно заинтересованной.

— Оттуда я буду наблюдать за ходом битвы и заодно командовать нашими полками. В Саутси будут доставлять донесения все гонцы, — пояснил я.

Что происходит сейчас в Кенте и Суссексе? Мы поднялись к замку на вершину холма, но я не увидел сигнальных костров. Хотя на то, чтобы их разожгли по всему южному побережью, может понадобиться несколько часов.

* * *

Задыхаясь и отдуваясь (быстрая ходьба была выше моих сил, прибавьте к этому страшное волнение), я миновал главные ворота, слыша, как по гавани разносится эхо очередного пушечного залпа. Сверху французская эскадра казалась гигантской дланью, готовой сомкнуть на горле противника безжалостные пальцы. А мои корабли под встречным ветром вяло барахтались, раскачивались, как скорлупки. Вода вокруг них вскипала под ударами вражеских снарядов.

Я прошел во внутренний двор крепости, и за мной с лязгом закрылась новая опускная решетка. Ее приводил в движение недавно изобретенный механизм рычагов, благодаря чему она мягко скользила в пазах. Несмотря на крайнюю озабоченность, я невольно оценил преимущества самого лучшего и дорогого оснащения крепостей. Радовала глаз каждая деталь, каждая мелочь… В данном случае не стоило обращать внимание на стоны обывателей, близоруких и мелочных людей…

Господи, о чем я думал? О рычагах решетки! А в это время враг атакует берега Англии! Не сумасшествие ли это? Старый рехнувшийся король… Нет, ничего подобного, я не безумен. Не безумен.

Поднявшись на стену отлично защищенной крепости, я окинул взглядом гавань. Численность противника потрясала. Казалось, вражеские корабли усеяли все море, точно маки летний луг. Против них из чашеобразной гавани Солента храбро выступал английский флот.

«Быстрее! Быстрее! — мысленно приказывал я им и тут же пытался командовать погодой: — Давай же, ветер, поднимайся!» Но наши паруса вяло колыхались под порывами капризных и изменчивых порывов. Лишь самые опытные мореходы могли сейчас быстро развернуть суда по ветру.

Наконец зашевелилась и «Мэри-Роуз», капитан сумел справиться с коварным бризом, паруса карраки надулись, и она сделала плавный поворот.

Какой величавый у нее вид! Я испытал ту же собственническую гордость, какая охватила меня при входе в замок, только на сей раз еще более сильную. С этим судном мы знакомы давно, к тому же его назвали в честь моей любимой сестры.

С высоты «Мэри-Роуз» выглядела игрушечным корабликом. Она покачивалась на волнах, трепетали на ветру ее бело-зеленые вымпелы, и я разглядел на верхушках мачт алые вспышки геральдических флагов, даже флаг вице-адмирала. Ряды поблескивающих пушечных жерл выступали из крутых боков корабельного чрева. Издалека этот парусник очень походил на тот затейливый торт, которым нас угощали вчера вечером. Именно на «Мэри-Роуз» я возлагал самые большие надежды и приказал как солдатам, так и морякам на его борту быть готовыми к любым неожиданностям сражения. Да, этот «тортик» стоил казне кучу золота.

Обернувшись, я увидел приближающихся ко мне офицеров, они находились под моим командованием. Мне придется вести их в бой, если французам удастся высадиться на берег. Военные приветствовали меня и встали рядом, сняв шлемы и положив их на парапет каменной стены. Мы продолжали следить за разворачивающимися в гавани событиями.

Французские суда сгрудились перед входом в пролив Солент. Их продвижению мешал изменчивый ветер. Но небольшие маневренные галеры вышли вперед на веслах, намереваясь быстро подобраться к нашим неповоротливым и тяжеловесным военным кораблям. Легковесные суда обычно использовались в Средиземном море, и я полагал их неподходящими для английских прибрежных вод. Сейчас мы увидим, принесут ли легкие суденышки хоть какую-то пользу французам, решившим оснастить ими флот.

Подобно охотничьим псам, окружающим добычу, весельные корабли сновали взад-вперед, делая обманные ходы, вокруг моего флагмана, «Большого Гарри», с величавой медлительностью скользившего по волнам к просторам Канала. Французы превосходили нас силами и, разумеется, хотели выманить в открытое море, чтобы там уничтожить. Мы, со своей стороны, надеялись завлечь их в Солент, где нам были известны все местные течения и скрытые отмели. Это лишило бы противника преимуществ, к тому же английская артиллерия могла обстреливать вражеские корабли из крепости Саутси.

Сейчас каррака «Мэри-Роуз» должна сменить галс, изящно уклонившись от избранного первоначально курса, и направиться в открытое море. Согласно стратегии, два наших флагмана — «Мэри-Роуз» и «Большой Гарри» — выйдут вперед. Более мелкие военные суда — «Суверен», «Петр Гранат», «Мэтью Джонсон» и «Регент» — будут держаться за ними, ближе к берегу.

К нам, придерживая головной убор, поспешно подошла Мэри Карью, жена вице-адмирала, командующего «Мэри-Роуз» Да, я желал бы, чтобы шляпа слетела с нее, поскольку ее мужу приходилось нелегко как раз из-за слабого ветра.

— Боже милосердный, помоги им! — воскликнула она.

Обдирая руки, она начала взбираться на каменную стену.

— Да. Помоги им, Господи, — сказал я.

— О да! Да! Да! — восклицала она, прижимаясь к камням, и продолжала карабкаться вверх, словно озорной ребенок.

Вот она одолела половину подъема. На лице ее застыло мучительное выражение, и на искусанной нижней губе проступили капельки крови.

— О нет, нет! — содрогнувшись, простонала она.

— Миледи, — произнес я, — говорят, дабы не навлекать несчастий, лучше не смотреть на парусные суда, где сражаются ваши мужья, отцы или братья. Возможно, вам следует…

— А-а-а-ах! — сдавленно закричала она, схватившись одной рукой за горло, а другой истерически показывая на море.

Она вела себя просто ужасно. Неудивительно, что женщин не берут на борт. Я рассерженно отвернулся от нее и взглянул в сторону «Мэри-Роуз».

Каррака… погибла. Я застал последние мгновения ее жизни — завалившись на правый борт, флагман скрывался под серыми водами Солента, с нижней палубы доносились истошные крики несчастных моряков. Моя «Мэри-Роуз» тонула. Разносившиеся над морем пронзительные вопли, подобные удесятеренному писку тонущих крыс, сменились бульканьем. Корабль аккуратно и плавно, точно скользнувшая на место опускная решетка, ушел под воду. Над поверхностью еще торчали две мачты, за которые, отчаянно жестикулируя и крича, цеплялись обезумевшие люди.

Мы потеряли «Мэри-Роуз», потеряли в один миг.

— Что произошло? — вскричал я.

Ведь я отвернулся совсем ненадолго, обменявшись парой фраз с Мэри Карью. Едва ли прошло две минуты.

— «Мэри-Роуз»… накренилась, — с запинкой произнесла Кейт, — а потом опрокинулась. Будто бы потеряла равновесие… и сразу перевернулась…

— Но почему? Ведь ветер совсем слабый.

— Видимо… из-за плохой остойчивости, — смущенно предположила она. — Я не заметила, чтобы другое судно задело наш корабль. Он вдруг пошатнулся, точно пьяный. Ведь человека, который перебрал лишнего, и толкать не надо, он сам не может удержаться на ногах. И с нашим флагманом, по-моему, произошло то же самое.

— Корабли не идут на дно ни с того ни с сего!

— Однако он утонул, — настаивала она.

— Боже! Джордж! Боже! — вскричала Мэри Карью, словно услышав голос своего мужа.

— Он сумеет выбраться, — заверил я ее. — Только те, кто оставался в трюмах, возможно… возможно… — Так и не закончив фразу, я добавил: — Спрыгнувшие в воду, разумеется, выплывут. Я уже вижу их. Наши спасательные шлюпы подберут всех.

— Джордж не умеет плавать! — всхлипнула леди Карью. — Он ненавидел воду, ненавидел плавание…

Я обнял мадам за плечи, поскольку не знал, как утешить ее. Если вице-адмиралу не удалось уцепиться за мачту, то он наверняка утонул. Вокруг места крушения появилось много темных точек. Погибшие? Или плывущие?

Истерично крича, бедная женщина хотела броситься вниз со стены. Я втащил ее обратно, и она принялась колошматить меня, цепляясь за мой камзол и пытаясь расцарапать мне лицо.

— Почему вы все остались живы? — визжала она. — Почему жив он, — она показала пальцем на сухопутного офицера, — и она, — леди Карью глянула на Кейт… — и даже они?.. — Обезумев от горя, она швырнула горсть камешков в лениво кружащих чаек. — Почему погиб только мой Джордж?

Я жестом подозвал гвардейцев.

— Уведите ее. Она может причинить себе вред.

Два дюжих гемпширца увели несчастную, крепко взяв ее под руки.

Мне тоже хотелось кричать и рыдать. Потеряна «Мэри-Роуз» вместе с шестью сотнями славных моряков. И без всякой очевидной причины, за исключением… божественного произволения. Перст Господень зловеще простерся над моей гордостью, над моим прекрасным кораблем и утопил его. Что это, наказание? Или предупреждение?

Кейт понимающе коснулась моего плеча, и я понял, что она думает о том же самом. Мачты тонущего корабля маячили перед моим мысленным взором, подобно письменам на стене Валтасарова чертога. Но что это за знак? Я не мог распознать тайный смысл случившегося. О, как я устал получать таинственные зловещие послания небес…

«Большой Гарри», в свою очередь, совершил превосходный разворот. Значит, ошибка крылась не в отсутствии ветра и не в мастерстве капитана, а в самой конструкции «Мэри-Роуз». Но с чего вдруг? Более тридцати лет она спокойно бороздила море. Что же случилось с ней сегодня? Поистине грозное предзнаменование…

Воодушевленные гибелью «Мэри-Роуз», вертлявые суденышки противника устремились к «Гарри». Английские гребные галеры, двойники французских, поспешили навстречу врагу. Мне думалось, что на малых парусных судах давно пора отказаться от гребцов. Но именно они выиграли время, сделав то, чего не удалось экипажам крупных парусников, и сумели отогнать французов. Их флот, покинув Солент, опять растянулся по глади Канала, заняв выжидательную позицию перед следующей атакой.

К вечеру боевые действия прекратились. Наши корабли встали на якорь в Соленте, а французы незримо притаились за отмелями. Спасательным шлюпам удалось выловить тридцать пять человек с «Мэри-Роуз», всех тех, кому удалось спрыгнуть в море с верхней открытой палубы. Большинство из них оказались необученными простыми матросами и в ответ на расспросы несли какой-то суеверный бред. Причины трагедии оставались невыясненными. Сэр Гэвен Карью, дядя Джорджа, служил на борту «Мэтью Джонсона», который проходил мимо «Мэри-Роуз» как раз в тот момент, когда она начала заваливаться на бок; он заявил, что слышал крик племянника: «Я не могу справиться с этими подлецами!» Неужели матросы взбунтовались?

Тридцать пять выживших из шести сотен. Размышляя об этом несчастье, я сидел в моих покоях в гранитных недрах замка Саутси. Печальная Кейт бесцельно рисовала на полу узоры моей прогулочной тростью.

— Перед рассветом они высадятся на остров Уайт, — задумчиво произнес я, — разобьют там лагерь, а потом попытаются захватить Портсмут… в отместку за Булонь.

— Откуда вы знаете? — спросила она.

— Старым опытным воякам это очевидно.

— И когда они высадятся в Портсмуте, вы поведете на них наше двадцатипятитысячное войско?

— Да.

— А не могут ли они выбрать для высадки другое место?

— Нет.

Сигнальные костры не зажглись. Значит, французы сосредоточили все силы в нашем проливе.

— Выходит, всю свою ярость они решили выплеснуть на вас?

— Да.

Хорошо бы, если бы так оно и было. Меня беспокоило положение Булони. Неужели французы оставили ее в покое? Или досаждают нашему тамошнему гарнизону? Но сможет ли Генри Говард противостоять им?

— Этот корабль… — нерешительно начала она.

— Наша огромная потеря, — закончил я.

Мне не хотелось обсуждать его гибель даже с женой.

* * *

Рассвет, пять утра. Я едва сомкнул глаза в ту ночь. Французы уже на суше — я буквально чувствовал это. Поднявшись на верхнюю дозорную площадку замка, я попытался оценить обстановку. Но мне открылся лишь вид пустынных берегов ближайшего большого острова. Если враги и высадились, то с его дальней стороны.

— Запалить сигнальные костры, — приказал я дежурному в сторожевой башне. — Нас будут атаковать именно здесь, нужно предупредить береговые войска.

Если французы обоснуются на Уайте, он станет для них надежным опорным пунктом, откуда они будут предпринимать боевые вылазки. Продовольствие они могли получать из Франции с той же легкостью, с какой Англия обеспечивала свои войска в Булони. Их положение, в сущности, даже лучше. Ибо французский островной лагерь окружает естественный защитный ров. А наша оборона не слишком сильна. Что же там сейчас происходит на самом деле?

Позже мне сообщили, что французы действительно высадились на остров. Они сошли на берег с победными криками, объявив эту землю владением Франциска, установили там французский флаг и устроили вокруг него ликующие пляски. Потом они принялись с неистовством грабить и мародерствовать, поскольку освященные веками традиции позволяли победителям вознаградить себя трофеями. К несчастью для них, на малонаселенном острове им не удалось особенно поживиться, и запугали они лишь горстку бедных рыбаков. Разочарованные вояки вернулись на свои суда. Пока не требовалось поднимать по тревоге сухопутные отряды. Французы убрались с острова еще до того, как я получил донесение о том, что они там высаживались.

Где же они сейчас? Опять затаились за пределами нашей гавани? Ну, пусть ждут на море погоды, мой флот и без меня справится с ними. Им не пробиться к Портсмуту.

— Поторопитесь, королева, мы должны быстро покинуть замок, — приказал я жене.

Мэри Карью провела всю ночь в скорбных рыданиях, узнав, что ее мужа не оказалось среди тридцати пяти спасенных. Я распорядился, чтобы ее отправили в Лондон и препоручили заботам доктора Баттса.

— Мы должны покинуть этот гибельный берег, — добавил я.

Замок Саутси стал для меня роковым, хотя в его стенах никто не умер.

Утро выдалось жарким и влажным. Липкий соленый ветерок подгонял нас в спину, когда мы выехали с мощеной насыпи на изрытую колеями дорогу. Она гордо именовалась Лондонской лишь потому, что вела в сторону столицы, и оказалась просто ужасной. Мы увязали в грязи, словно пилигримы стародавних времен на пути к святым местам Кентербери.

LXIII

Каким же мрачным казался мне тот знойный день! В голове неотвязно крутились мысли о французах и потере «Мэри-Роуз». Я не замечал ни чудных, вьющихся по изгородям роз, ни кудрявых деревенских детей, играющих в пыли. (Отчего же эти картины всплывают в моей памяти?) Больше всего мне хотелось узнать, что происходит на восточном побережье, не высадились ли французы и в других местах.

Ближе к вечеру мы достигли Басингстока, и я решил сделать там остановку. В тот день я встал на рассвете, а предыдущей ночью почти не сомкнул глаз. У кого мы могли заночевать? И тогда мне вспомнилось, что мой лорд-гофмейстер, Уильям Сандис, построил дом чуть севернее Басингстока. Он рассказывал, что в честь его величества здание имеет в плане букву «Н», но я догадался, что ему просто нравились новые архитектурные веяния, благодаря которым в особняках появились длинные галереи и многочисленные окна.

Правда, Сандис недавно умер, и его владения перешли в другие руки. По праву короля я мог остановиться в доме любого подданного, но хотелось все-таки знать, чьим гостеприимством придется воспользоваться.

Мы миновали деревенскую церковь, типичный приходской храм времен Генриха II. Я решительно не хотел обременять семью священника нашим присутствием. Вдруг в обмен на свое радушие он заведет богословские разговоры, а мне сейчас только этого не хватало.

Объехав окрестности, мы нашли поместье Сандиса. Вывеска на воротах гласила: «Вайнс». Я глянул на длинную подъездную аллею, обсаженную молодыми липами. Когда-нибудь они вымахают в вышину и дадут густую тень, но пока, несмотря на ухоженный вид, деревца выглядели куцевато. Их тонкие стволы свидетельствовали о молодости, однако они уже пережили своего первого садовника.

Наша кавалькада проскакала вдоль хилых, цепляющихся за жизнь липок и остановилась перед большим особняком. Строгое здание из красного кирпича смотрелось весьма изящно. Его уютная красота радовала взор; перед ней меркло величие громадных дворцов, возведенных в давние времена…

Кейт подошла ко мне и сказала:

— Сандис выстроил великолепный дом… Жаль, что ему не довелось дожить до нынешнего дня. — Должно быть, я сделал какой-то небрежный жест, поскольку Кейт решила пояснить: — До визита своего суверена. Ведь не просто так особняк в плане изображает начальную букву вашего имени. В какой бы спальне вы сегодня ни провели ночь, ее отныне назовут королевской и будут относиться к ней как к святыне.

Ее глаза сердито сверкнули.

— Ах, Кейт…

— Да неужели вы ничего не понимаете? — в сердцах воскликнула она. — Вы приносите людям радость. Они выстраивают замки в надежде, что однажды вы окажете хозяевам честь своим посещением!

Ее правота несомненна. Хотя я редко размышлял об этом, не имея возможности нежиться в почтительной любви подданных. Долг призывал меня больше думать об иноземных властителях: Франциске, Карле и Папе Римском. А им и в голову не придет хранить реликвии, связанные с моим именем.

Я послал грума сообщить о нашем приезде. Двери открылись, но пришлось еще четверть часа ждать, пока уляжется поднявшийся за ними переполох.

Наконец из дома вышел человек, щурясь так, словно ожидал увидеть ослепительное затмение.

— Ваше величество, — запинаясь, пробормотал он, — я всего лишь купец, жалкий и недостойный слуга ваш… простите меня, но я не могу…

— Не можете предложить вашему королю кров? — как можно мягче поинтересовался я. — Мы с королевой крайне устали и вынуждены сделать краткую остановку на пути в Лондон. Ночлег да две скромные трапезы — вот все, чего я прошу… Свита у меня небольшая, — я показал на наших спутников, — и если у вас нет возможности удобно разместить их, то они переночуют в соседней деревне.

— Нет-нет. — Он, явно разволновавшись, замахал руками. — Места у нас здесь предостаточно.

— Бедняга, — прошептала Кейт. — Ваше присутствие совсем выбило его из колеи.

— Этот особняк выстроил Сандис, мой верный лорд-гофмейстер, — сказал я. — Он частенько приглашал меня посетить его владения, но мне все не удавалось… И мой нынешний визит можно рассматривать как долг памяти. Слишком долго я пренебрегал им, слишком долго откладывал поездку сюда. Впрочем, к вам это отношения не имеет.

Он нервно поклонился. Я понял, что за слова вертятся у него на языке. Неожиданные события испытывают нашу крепость. Я приложил палец к губам.

— Делай что должно, и будь что будет. Все наши поступки будут по достоинству оценены Всемогущим Господом.

«И не только Им одним», — мысленно добавил я. Ибо здешний хозяин заслужил бы большую мою признательность, предоставив мне крышу над головой.

— Конечно. Конечно, — бормотал он, усердно кланяясь.

* * *

Нового владельца имения звали Джеффри Хорнбаклом, он занимался торговлей. Закупал за границей стальные штыри, а там продавал английские меха. Уильяма Сандиса он знал с детства. Все окрестные жители исполнились гордости, узнав, что Сандис преуспел на королевской службе; впрочем, Хорнбакл сколотил еще большее состояние, не уезжая из Басингстока. И все равно, по общему мнению, люди, имевшие счастье устроиться при дворе, получали сказочное богатство, нажитое своим трудом ценилось меньше. Особняку Сандиса завидовали соседи. А потом его похоронили на местном кладбище, а имение вдруг выставили на продажу. Купивший поместье Хорнбакл испытывал смешанные чувства благодарности и вины. Он считал, что согрешил перед покойным другом. Хотя отдать дом в чужие руки казалось еще большим предательством. После долгих колебаний торговец неохотно решился вступить во владение этой собственностью, хотя до сих пор чувствовал себя здесь всего лишь сторожем.

— Вы уже немолоды, — прямо сказал я, — и в вашем возрасте чтить память умершего хозяина, лишая себя привычных удобств, — непозволительная роскошь. Теперь это по праву ваш дом. И вы должны свыкнуться с этой мыслью.

Он рассмеялся — так обычно смеются те, кто не желает слушать ничьи советы.

— А не желает ли ваша милость взглянуть на часовню? Там удивительные витражи… вся династия Тюдоров…

Я улыбнулся и устало покачал головой, в свою очередь показывая полнейшее отсутствие интереса к его словам.

— Уже смеркается, — пояснил я, — мы валимся с ног от усталости. Сейчас я предпочел бы отдохнуть. Попросите мажордома приготовить для нас легкий ужин. А после него мы отправимся спать.

Он выглядел разочарованным. Успев освоиться с нашим присутствием, он желал теперь принять нас по-королевски.

* * *

Нам предоставили прекрасную спальню на первом этаже. С удивлением я разглядел на потолке свой герб. Сандис украсил им комнату в знак преданности.

Но я действительно устал и был слишком удручен, чтобы уделить внимание красотам «Вайнса». Моя драгоценная «Мэри-Роуз» затонула (утянутая на дно нечеловеческой силой), а мое королевство подверглось нападению. Господь, кажется, вновь решил явить мне гневный лик. И на сей раз я пребывал в полнейшем неведении относительно своей провинности. Измученный и смущенный, я рухнул в пышные перины и мгновенно провалился в сон, хотя за окнами еще не стемнело.

* * *

Окна опочивальни выходили на север, поэтому первые лучи солнца нас не разбудили. Тем не менее волнение и тревога не дали мне хорошенько выспаться. Кейт еще спокойно посапывала рядом со мной (наш гостеприимный торговец не знал, что мы обычно спим на отдельных кроватях, а я благоразумно не стал посвящать его в тонкости нашей жизни).

Встав с постели, я постоял немного у окна. Солнечные лучи касались верхушек молодых лип, отчего вся аллея оживленно зазеленела. Так вот ради чего Сандис служил при дворе, вот куда он надеялся вернуться… Да, жизнь здесь могла быть исполнена покоя и благодати.

Послышался перестук копыт. Кто-то быстро скакал по аллее. Вряд ли кто-либо из местных жителей спешил сообщить сквайру, чтобы он не забыл с утра пораньше заглянуть в ратушу. Наверняка искали, где я остановился, и увидели королевский штандарт над воротами «Вайнса».

Я накинул отороченный мехом плащ; по-моему, такой наряд выглядел уместно. Не потревожив Кейт, я тихо выскользнул из спальни, спустился по лестнице и вышел на крыльцо. Курьер объяснялся с охраняющими дом гвардейцами, и по его раскрасневшемуся, запыленному лицу было ясно, что он привез срочные известия.

— Ваше величество! — крикнул он, увидев меня на крыльце. — Мне приказали передать послание в ваши руки.

Он вытащил пергамент с полевым донесением. Французы высадились в Кенте? Я так и знал.

— Мы благодарим вас.

Я взял у него свиток, с тревогой размышляя, много ли французов на берегу и удалось ли им занять боевые позиции.

С прискорбием сообщаю Вам, что вчера вечером герцог Суффолк слег в горячке и скоропостижно скончался в одиннадцать часов. Мы ожидаем Ваших указаний о погребении герцога, ибо знаем, сколь высоко Вы ценили его преданность.

Письмо подписал Николас Сент-Джон, лекарь кентского войска.

Я перечитал сообщение, строчки расплывались перед глазами. Брэндон умер?

— Его следует похоронить по-королевски, — медленно произнес я. — Передайте там, в Кенте, чтобы все подготовили надлежащим образом. Если не найдется средств, пусть возьмут их из королевской казны. Я полагаю… полагаю…

Господи, я никогда не думал, что это произойдет.

— …полагаю, что герцога надо предать земле в Виндзоре, рядом с могилой королевы Джейн, если он не завещал положить его в родовом склепе.

— Нет, ваше величество. Распоряжений он не оставил. Смерть застигла его врасплох.

А суждено ли кому-то встретить смерть со свечой и томиком стихов?

— Как дела в Кенте? — спросил я. — Досаждают вам вражеские корабли?

— Нет. Все тихо. Нынче утром мы увидели сигнальные костры.

— Произошло морское сражение, в итоге французы высадились на остров Уайт. Они хотели захватить Портсмут, но им это не удалось. Хотя мне еще не докладывали обстановку.

Машинально говоря все это, я чувствовал, как грудь мою с неведомой мощью распирает черная пустота.

— Отправляйтесь в обратный путь! — устало приказал я. — Доставьте мои распоряжения по назначению.

Аллея опустела. Я остался один, пребывая между сном и явью. Ночь кончилась, но наступил ли рассвет?..

Из западного крыла донесся шум. В дальней части дома проснувшиеся повара спешили развести огонь в печах. Мне хотелось побыть в одиночестве. Но где? Кейт еще спала, а слуги уже начали суетиться.

Хозяин упоминал о часовне. Вчера мне не хотелось идти туда, но сейчас она могла стать для меня единственным убежищем.

Мои поиски быстро увенчались успехом, храм возвышался над особняком, раскинувшим каменные крылья в виде буквы «Н», его витражные окна были видны издалека. Войдя в прохладный, тускло освещенный зал, я понял, что попал в нужное место. Никто не осмелится потревожить короля во время молитвы. Опустившись на колени, я сложил руки и склонил голову.

Но затверженные с детства слова не шли с языка. Я мог думать лишь о Брэндоне и отказывался верить в его смерть. Мы вместе росли, были почти ровесниками, и вот он ушел в мир иной… Раньше меня…

Лучи восходящего солнца пронзили восточные окна часовни, согрев и расцветив их живительным огнем. В замешательстве я взирал на них. Витражи излучали пламенный свет. Я не понимал, что за библейский сюжет там изображен. Брэндон умер. Какое мне дело до пасхальных историй?

Стоя на коленях, я прислушался к себе. Внутри зияла пустота. Не было обжигающей боли. Почему?

* * *

Я сообщил новость Кейт, когда она еще лежала в постели. Королева мгновенно поднялась с подушек.

— Господи, даруй покой его душе, — сказала она. — И вашей. Я понимаю, вы огорчены.

— Нет, — признался я. — Совсем нет. Я ничего не чувствую. Мое сердце словно ледышка.

— Оно оттает, — заверила она меня. — Но позже. Так обычно бывает по непонятным причинам.

Она встала с кровати и, поспешно натягивая одежду, добавила:

— Чувства оживают только после погребения.

— Но должен же я ощущать что-то кроме этой холодной пустоты!

— На все воля Всевышнего. Попробуйте постичь смысл этой пустоты. Возможно, Господь желает, чтобы вы заполнили ее другими чувствами.

Господь, Господь, Господь. Как же я устал от Его причуд.

— Видно, мне надо переживать только из-за войны с французами и думать лишь об опасности, грозящей Англии?

— Очевидно, — с улыбкой сказала она. — Нельзя объять необъятное. И Бог решает, что именно нужно сейчас вашей душе.

Ее вера поясняла все с приятной простотой. Но простота очень легко соскальзывает в упрощенчество.

LXIV

Жизнь в Уайтхолле шла своим чередом, и, судя по сообщениям дожидавшихся меня гонцов, нигде ничего особенного не произошло.

За исключением того, что умер Брэндон.

Английский флот по-прежнему стоял в Соленте, ожидая приказов, а французы медлили, их корабли маячили в туманной дали. Они даже не пытались высадиться на южном берегу. Шотландцы тоже вели себя смирно. Франциску не удалось сдержать обещания, он вообще редко выполнял их. Теперь, надеюсь, шотландцы поняли, насколько ненадежен их союзник.

На другом берегу Канала в Булони тоже все было спокойно. В данное время французы преследовали иные цели. Однако у Генри Говарда возникли сложности с поддержанием порядка и дисциплины в гарнизоне. Солдаты постоянно скандалили и грызлись друг с другом. Чья это вина, надо разобраться.

Я отдал ряд приказов. Пусть наш флот преследует французские корабли и топит их. Несмотря на потерю «Мэри-Роуз», мы способны нанести эскадре Франциска ощутимый урон и вынудить покалеченного противника спрятаться, подобно раненому птенцу, под родительское крыло. Граф Суррей должен вернуться в Англию, чтобы присутствовать на похоронах герцога Суффолка. Войска останутся на границах и будут охранять их.

А мне… мне надо жить дальше. Мое здоровье, казалось бы заметно окрепшее в начале кампании на Континенте, вновь пошатнулось. (Сейчас я могу откровенно признаться в этом.) Нога моя порой теряла чувствительность и чудовищно распухала. В ней начала скапливаться жидкость. Хотя гнойная болячка, хвала Господу, пока не появлялась. Но я опасался, что однажды она вновь напомнит о себе.

Кроме того, иногда по ночам мне слышались знакомые голоса монахов (даже сейчас сомневаюсь, стоит ли писать о них). Те самые призраки, что навещали меня в опочивальне после… после казни Екатерины. Они топтались в углах, бормоча укоры в мой адрес. Но я знал, что это наваждение, поэтому не боялся их. Почему они наведываются ко мне? Чем вызван очередной всплеск их недовольства? Или призраки посещают ослабевших людей?

Слабость. Она привлекает шакалов, готовых рвать на части, терзать и мучить свои жертвы. Но я умнее их. Двуногие хищники рыскали по моему королевству, пролезали в Тайный совет. Они чуяли наживу, однако у меня помимо тонкого обоняния есть ум и власть. Я разделю жадную свору, перехитрю их, и в итоге они послужат мне на пользу. Да, у меня есть выход…

Все можно исправить.

За исключением того, что умер Брэндон.

* * *

Государственные похороны представляют собой внушительный ритуал. Став взрослым, я ловко уклонялся от их посещения. Я ненавидел утомительный протокол, правила которого неукоснительно соблюдались, и все эти длительные церемонии проводились вокруг безжизненного тела.

Выпотрошенные земные останки Чарлза Брэндона в течение десяти дней пропитывали бальзамами. Потом завернули в холст, покрыли свинцом и положили в простой ящик, который поставили в изысканный гроб, весь в гирляндах и лентах. Я так и не увидел в последний раз лицо Брэндона, формальные украшения скрывали то, что недавно было человеком.

Да и хотел ли я взглянуть на набеленный лоб покойного, сжатые губы, широкую впалую грудь?

Он достиг высочайшего титула в нашем королевстве, выше его стоял разве что Томас Говард, герцог Норфолк. Я сам возвеличил Чарлза; приблизил ко двору несчастного грязного сироту, принял его на службу. И не ошибся, право, он был достоин этого поста.

Его любила моя сестра Мария.

Брэндона будет оплакивать другая жена. Но искренними ли будут ее слезы? По правде говоря, я любил его больше.

Брэндон умер.

Этот навязчивый рефрен все чаще звучал в моей голове. Чувства мои затаились и выжидали в сокровенной глубине, копили силы для взрыва.

* * *

Орден Подвязки традиционно проводил посвящения в рыцари в виндзорской часовне Святого Георгия. Брэндона собирались похоронить под ее хорами, всего в нескольких ярдах от королевы Джейн. Все двадцать пять рыцарей Подвязки получили приказ прибыть на погребение, несмотря на то что оборонные войска королевства остались без командиров. В тот день Англии пришлось стать беззащитной, мы могли лишь возносить молитвы Господу, чтобы Он приглядел за нашими границами, пока Брэндону отдают последние почести.

Дабы распоряжаться похоронами, я переехал в Виндзор, хотя разлюбил этот дворец, его покои навевали слишком тяжелые воспоминания о моих страданиях после кончины Джейн. Мне вздумалось устроить своего рода день поминовения, произнести надгробную речь. Я попытался сочинить элегию, но стихи не складывались. Я написал молитву, но она получилась очень напыщенной. Мне хотелось бы проводить друга иными словами. И я знал, я слышал их прежде, но память подводила… они ускользали от меня. «Без огорчения сменял дворец…»

Да, точно. Я же читал их. Это слова из стихотворения Генри Говарда. Я послал за ним.

* * *

Помню вечер накануне похорон, когда весь Виндзор облачился в траур. Мои покои задрапировали черными полотнищами, повсюду царило скорбное безмолвие. В часовне Святого Георгия на помосте под балдахином стоял гроб Брэндона, вокруг мерцали свечи. Я рыцарь Подвязки, поэтому тоже отправлюсь туда позже для всенощного бдения. Но пока еще я с волнением ждал стихов.

Говард прибыл, когда часы пробили девять раз. Он был в черном — я распорядился насчет глубокого траура при дворе.

— Вы принесли стихи? — спросил я его.

Он протянул мне папку с бумагами.

— Все, что есть, — сказал он, — как вы и просили.

— Я хочу прочесть на похоронах стихотворение, — сказал я. — Пытался сочинить сам, но опустошительное горе, увы, лишило меня и вдохновения. Однако мне вдруг вспомнилась одна строчка, по-моему из ваших стихов. «Без огорчения сменял дворец…»

— Да. Из моих, — кивнул он.

Должно быть, Говард обрадовался, но, как все сочинители, считал ниже своего достоинства выказывать удовольствие от похвал и признания публики.

— Вот здесь стихотворение целиком, — добавил он и положил на стол рядом со свечой исписанный лист бумаги.

Да! Это именно то, что мне хотелось сказать. Казалось, мои потаенные чувства облеклись в эти строки.

— Это же… как раз то, что мне хотелось выразить в словах, — изумленно произнес я.

Тогда он зарделся.

— Ваша оценка является высочайшей наградой для поэта. Мы томимся муками творчества в скромных кабинетах, поверяя бумаге сокровенные мысли и переживания, но верим, что их смогут понять все люди. Поэт пишет в одиночестве, однако способен постичь человеческую душу… если он талантлив. Если же бездарен, то труды его бесполезны. Самое страшное, что, сидя в уединенной келье, мы не ведаем того, что творим. И только вера придает нам смелости.

— Да-да. — Мне не хотелось захваливать его. — Я не люблю пользоваться чужими успехами, но на сей раз у меня нет выбора. Моим стихам не было суждено родиться, а ваши уже есть.

— Но они предназначены для всех. Я надеюсь, что спустя годы, когда я покину сей мир и никому уже не нужно будет спрашивать мое согласие, они смогут по-прежнему найти понимающего читателя.

Я взглянул на него. Видимо, он честен и искренен. Генри обладал небесным великодушием творца. Вместе с тем ему присущи ограниченность, изменчивость и злопамятность. Как могут уживаться в одном человеке две противоположные натуры?

— Мне доложили о ваших трудностях в Булони, — все-таки сказал я, сожалея, что приходится разрушать чары лирики. — Что могло вызвать такие беспорядки?

Нас соединяли музы поэзии, мы были собратьями по перу, но жизнь разводила нас, вынуждая опять влезть в шкуры правителя и подданного.

— Этот городок подобен бунтующему незаконнорожденному отпрыску Англии, — ответил он. — Долго ли придется укрощать его норов? В Турне мы еще пытались навести английские порядки. Угрохали кучу сил и денег. Французские жители Турне имели представительство в парламенте. А сейчас всем понятно, что Булонь всего лишь пешка в военной игре и город вернут Франции за достойный выкуп. Кому охота торчать там? Солдаты извелись от скуки, и их стало трудно держать в узде.

Я вздохнул. Его слова были справедливы. Снабжение и защита Булони требовали огромных расходов, а в казне не было таких запасов, как в 1513 году. Увы, я не мог предоставить для содержания города нужные средства.

— Ладно, делайте все возможное, — ответил я.

Понятно, что он рассчитывал выяснить, каковы наши окончательные планы относительно Булони. О да, они были великолепны: присоединить ее к Кале, дабы удвоить английские владения. Но это требовало денежных вложений, а как раз деньгами я не располагал. Для захвата Булони мне и так пришлось занять у антверпенских ростовщиков внушительную сумму, и долги предстояло вернуть с процентами.

Как же я устал.

— Благодарю вас, мой мальчик, — сказал я в заключение. — Вы можете быть свободны.

Он чопорно поклонился. В его взгляде мелькнуло разочарование.

— Я назвал вас по-отечески, поскольку вы дружили с моим сыном, — добавил я.

— В этой папке есть стихи о годах, проведенных с ним вместе в Виндзоре, — с легкой улыбкой заметил Говард. — Я по-прежнему скорблю о нем.

— Я тоже. Доброй ночи, Генри.

Поэзия вновь объединила наши души.

— Доброй ночи, ваше величество.

Я остался в одиночестве. На столе плясало и трепетало пламя свечей, и мне вдруг вспомнилась еще одна причина моей ненависти к Виндзору: мой сын благоденствовал здесь совсем недолго. Эти мертвые серые камни ожили, пока он был здесь. Однако его молодая жизнь оказалась такой быстротечной. Виндзор точно пропитался смертельным ядом. Ничто здесь не выживало.

Я принялся просматривать бумаги Говарда в надежде найти стихи, посвященные моему сыну. Творения Суррея лежали в ветхой папке. Слишком ветхой, чтобы доверить ей чью-то славу или воспоминание.

* * *

Как вышло, что моей тюрьмой ты стал,

Виндзорский замок, где в былые годы

Я с королевским сыном возрастал

Среди утех беспечных и свободы?[47]

* * *

Значит, Суррей написал эти стихи в тюрьме? Его заточение послужило тому, чтобы хотя бы на мгновение вернуть моего сына из небытия.

* * *

Я знал, что должен сделать. Отправиться к гробу Брэндона, стоявшему перед алтарем. Там я смогу проститься с ним без посторонних.

Церковь была пуста. Алтарь загораживал вознесшийся над гробом балдахин, просторный и черный, как и сам храм. Вокруг мерцали давно зажженные свечи, воск уже сгорел до половины, образовав причудливые наплывы. Тени плясали, будто девы, которых должны принести в жертву во время языческого обряда.

Преклонив колени на каменных ступенях, я закрыл глаза и представил Чарлза. Ведь он должен быть здесь. Умом я понимал, что его останки покоятся внутри роскошного черного гроба, но в душе словно оборвалась связующая нас нить. Чарлз… что же я сказал ему напоследок?

В тот вечер на борту «Большого Гарри»… О чем же мы говорили перед его уходом? О чем, о чем?

«Да, впереди долгая ночь, — вспомнил я свои слова. — Но мысленно я буду с вами».

Он пожал мне руку и, рассмеявшись, ответил: «Наша жизнь проходит в сражениях с французами. Помните, ваша милость, какие чудные планы мы строили в Шинском маноре?»

«Бойцы вспоминают минувшие дни, — заключил я. — Ладно, доброй ночи, Чарлз».

— Доброй ночи, Чарлз, — произнес я вслух, коснувшись траурного покрова. — Ты верно сказал. В Шинском маноре мы строили чудные планы! И мы жили ими. Осуществляя наши мечты, мы получали от жизни высшие награды. Спи спокойно, друг мой. Вскоре я присоединюсь к тебе.

Я начал подниматься, и вдруг на меня обрушился шквал воспоминаний. Наша первая встреча, когда я стучал в ворота Шина, его крепкое рукопожатие. Его советы — мне, испуганному юному девственнику, — после нашего венчания с Екатериной Арагонской. Он защищал меня во время моего безумного увлечения Нэн, выдерживая даже осуждение его жены. Он самоотверженно поддерживал меня после смерти Джейн. Внезапно я увидел его лицо в разные годы, услышал его смех, почувствовал его любовь, ту, что неизменно согревала меня. Всю жизнь я искал такой любви, не умея распознать ее рядом.

И вот я осиротел. Ушел единственный человек, который действительно любил и знал меня с раннего детства. Брэндон встретил меня в те годы, когда я был всего лишь младшим сыном короля, принял мою сторону, когда Артур считался законным наследником.

Я протянул руку к величественному гробу.

— Я люблю тебя, — произнес я с проникновенностью, какой не слышала от меня ни одна женщина.

Словно давая обет, я прижал ладонь к черному бархату и надолго замер в печальном молчании. Внезапно мою задумчивость нарушило тактичное покашливание, донесшееся из темной глубины храма. Рыцари терпеливо ждали, когда я соизволю освободить место возле погребального помоста для ритуального всенощного бдения. Я значительно сократил его срок — шел уже третий час ночи, скоро начнет светать.

С рассветом наступит день похорон Брэндона. Убрав руку с гроба, я оставил друга в покое, который и сам попытаюсь обрести в оставшиеся короткие ночные часы.

LXV

Государственные похороны, как и все прочие важные церемонии, проводились строго по протоколу. Моя бабушка, Маргарита Бофор, установила точные правила, коим надлежало неукоснительно следовать при рождении, венчании и похоронах высокородных особ. Она полагала, что каждое из этих событий связано с божественным таинством, а незыблемость и величие ритуала укрепят эту связь, побудив Господа ниспослать нам благодать и поддержку на долгие годы последующего бытия. Возможно, она была права. В любом случае я подчинялся ее эдикту и верил, что он угоден Господу.

* * *

Похороны назначили на восемь утра, после торжественного шествия началась поминальная служба. Целую ночь по покойному герцогу трезвонили колокола. После краткого благовеста из девяти ударов, возвестивших о кончине мужа, последовала череда из шестидесяти ударов, по одному на каждый год прожитой им жизни.

Как близкий друг покойного, я возглавлял погребальную процессию, и мне пришлось облачиться в глубокий траур, хотя черный цвет вызывал у меня стойкое отвращение.

Гроб вынесли из часовни для совершения короткого обряда. В сопровождении факельщиков похоронные дроги — катафалк с шестеркой вороных лошадей, покрытых парадными герцогскими попонами, — должны были провезти усопшего по боковому приделу к алтарю, где и начнется служба.

На похороны явились все важные персоны. Глянув по сторонам, я увидел Тайный совет в полном составе, а также прелатов Англии во главе с Кранмером, готовым провести погребальную мессу. Я занял свое место возле катафалка. Причетники с горящими факелами встали вокруг него.

Кранмер вышел вперед. Хор затянул погребальный псалом.

— «Я есмь воскресение и жизнь»[48], — провозгласил архиепископ.

Плакальщики оживились.

— «Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него»[49], — продолжил он. — «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[50]

— Аминь, — ответствовали прихожане.

Кранмер воздел руки к небесам.

— «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой, как ничто пред Тобою… Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится… Услышь, Господи, молитву мою… Ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду, и не будет меня».[51]

Все мы ревностно молились, глубоко осознавая краткость отпущенной нам жизни. Я оглянулся на детей Брэндона, на его молодую вдову. Неважно, долго ли нам осталось, все мы лишь странники в этом мире. Богослужение продолжилось.

Началась месса, включавшая освящение, вознесение и пресуществление Святых Даров. Вечная жизнь, Христова жизнь возвеличивает наше ничтожное бытие… Белая облатка поблескивала на фоне черного смертного покрова.

— «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями. Как цветок, он выходит, и опадает; убегает, как тень, и не останавливается»[52].

— Даруй нам, еще живущим посреди опасностей жизни сей, всегда находить охрану в милости Твоей, и призри Ты нас, грешных…

Кранмер кивнул мне. Ибо настал мой черед произнести панегирик. Я поднялся с колен и медленно направился к ступеням клироса перед гробом. Голову мою, несмотря на жаркое августовское утро, по традиции покрывал капюшон. Вокруг помоста по-прежнему пылали факелы, над ними клубился едкий дым.

— Дорогие друзья, — начал я, — и родственники.

В первом ряду стояли наследники Брэндона: его вдова Кэтрин, взрослые дочери Анна и Мэри, рожденные в его первых браках; Фрэнсис и Элеонора — дети моей сестры. Внуки также прибыли на службу. Все его дочери были замужем. По губам моим скользнула невольная улыбка. Даже после смерти Брэндон окружен стайкой обожаемых дам.

— Как друг детства, свойственник герцога и распорядитель государственных похорон, я взял на себя обязанности главного плакальщика. После кончины его жены и моей сестры Марии Тюдор, бывшей королевы Франции… — я заметил, как напряглась Кэтрин Уиллоби, — он предусмотрительно сообщил мне, что хотел бы скромно упокоиться в приходе обычной церкви Таттерс-холла в Линкольншире, «без всякой мирской пышности и суетного внешнего блеска». Памятуя о кредиторах и семейных долгах, покойный не желал неуместных затрат. Герцога отличала особая скромность. Он всегда заботился о других.

Передо мной, подобно стае черных воронов, темнел сонм необычайно молчаливых советников, сегодня они забыли о сварах и пререканиях.

— Герцог был моим другом. Мы знали друг друга с детских лет.

Умолкнув, я вытащил стихи, выбранные в качестве прощальной элегии. Как удачно, что нашлись эти славные строфы, поскольку мои творческие способности сейчас ограничивались возрастом семилетнего ребенка; и в сущности, именно он больше всего горевал — тот неуверенный в себе мальчишка из Шинского манора. Я развернул стихи Генри Говарда, написанные по другому случаю, хотя они как нельзя лучше отражали мои нынешние мысли.

Счастливой жизни, Марциал,

Теперь нашел секрет я древний:

Без огорчения сменял

Дворец свой пышный на деревню.

Здесь все равны и нет обид,

Нет жесткой власти, четких правил.

Приобретя здоровый вид,

Хозяйство быстро я поправил.

В еде умеренность блюду,

Мудрее стал и много проще.

Вином я ныне не пойду

Томить свой разум перед нощью.

В постели честная жена,

Приятным сном не обездолен.

И даже смерть мне не страшна,

Так этой жизнью я доволен![53]

* * *

Я помедлил, складывая листок. Также когда-то на похоронах моей матери читал стихи Томас Мор, а я, одиннадцатилетний мальчик, с трепетом внимал ему. Именно тогда, слушая его, я проникся добрыми чувствами к Мору, и они фатально связали меня с ним. Я еще оплакивал его, вопреки голосу разума. Мои лучшие детские и отроческие порывы мгновенно воскресли возле гроба Брэндона… и неизбежно рассеялись.

— Герцог Суффолк — наследник подлинного рыцарства, — сказал я, — и в жизни я не встречал более верного человека. Он никогда не предавал друзей, не побеждал противников бесчестным оружием…

Я глянул на моих противоборствующих тайных советников, клубок ядовитых змей: завистливых, злословящих и злоумышляющих. Их личины, благообразно облаченные в траур (за королевский счет), выглядели мирными и по-монашески праведными. Но я знал их гнилое нутро. Ох как хорошо знал!

— Может ли кто-то из вас признать за собой оные добродетели?

Далее я перешел к боевой доблести и военным успехам, особо остановившись на французской кампании 1522 года, когда Брэндон пылал желанием взять Париж.

— Остановили его только зима и недостаток средств, — рассказывал я. — Как истинный рыцарь, он всегда подчинялся приказам своего суверена. Даже когда тот… — я хотел сказать «ошибался», но почувствовал, что такая сентиментальность сейчас неуместна, — отдавал приказы, коих герцог не понимал. Однако он с честью выполнял их и неуклонно следовал своему долгу.

Это была неразрывная цепь. Брэндон связал себя ею, присягнув мне на верность, поэтому подчинялся моим противоречивым приказам («сражайся с французами», «нет, уходи от Парижа, ибо у нас нет денег»), подобно тому, как я присягнул на верность Господу, чьи повеления бывали еще более озадачивающими. Неважно: мы ценим рыцаря за его преданность и стойкость, а не за его понимание.

Кранмер сделал мне предупредительный знак. И я понял, что отпущенное мне время почти истекло.

Мое время почти истекло.

Я окинул взглядом собравшихся у гроба, и внезапно у меня мелькнула мысль: это были мои похороны и моя погребальная служба.

Разве не положат меня в ту же землю? Разве не на тот же самый катафалк установят мой гроб?

Я присутствовал на репетиции собственных похорон. На моем месте, разумеется, будет кто-то другой. Но в остальном все будет точно так же. Тот же Тайный совет, усердно изображающий скорбь. Кранмер, спешащий завершить обряд.

Возле гроба дымилась курильница, распространявшая густые и таинственные восточные ароматы.

Она будет стоять возле моего гроба.

Я пристально взглянул на этот священный сосуд. «Ты будешь здесь, — подумал я, — а меня не будет? Ты увидишь меня мертвым, а мои глаза навеки закроются? Ты будешь куриться, когда мое дыхание иссякнет?»

Ужасно понимать, что ты бессилен изменить непреложный ход вещей.

Меня охватила невыносимая тоска от предвидения собственного конца. В полнейшем потрясении я возложил на хладный камень турнирный шлем Брэндона — множество раз, забыв закрыть забрало, я глядел на него… Господи, мысленно я еще видел своего друга могучим, несущимся на меня рыцарем… Но он лежал теперь, скованный смертным сном.

— Он дорожил рыцарским гербом, дорожил этим шлемом. Отныне и вовеки он будет увенчивать сей каменный столп. Такова моя воля.

И, покоясь на вершине столпа, шлем Чарлза будет свидетелем того, как меня опустят в соседний склеп.

Нет-нет. Мне все еще не верилось… Я не мог пока постичь этого…

По знаку Кранмера могильщики выступили вперед, чтобы подкатить дроги к зияющей могиле. Плиты пола аккуратными рядами возвышались по ее краям, но взор притягивала глубокая темная бездна.

Кранмер дважды обошел вокруг гроба, окропляя его святой водой и окуривая ладаном. Смертное ложе Брэндона поблескивало росой в туманной дымке, как летнее утро.

Аккуратно и ловко гроб освободили от парадных украшений — бархатных покровов, знамен и цветов — и поставили у края дыры. Могильщики знали свое дело. Они действовали слаженно и сноровисто. Они знали, как пропустить веревки под гробом, не повредив сусального золота и герцогских гербов, и опустили его осторожно и мягко.

— «Всемогущий вечный Боже, обещавший в Сыне Своем прощение грехов и спасение от смерти вечной, укрепи нас Духом Своим Святым. Тебе, Господи, ведомы тайны сердец наших: не закрой милосердный слух Твой от молитвы нашей: но сохрани и избави нас, всесвятой Господи, вечный судия, от страданий в наш последний час, ибо любая смертная мука нисходит от Тебя».

Кранмер стоял на краю ужасной ямы.

— «Я в страхе и трепете перед грядущим днем гнева Божия, Судным днем. Тот день будет днем гнева, печали и напастей: день великого и высочайшего смятения. Избави меня, о Господи, от вечной смерти в тот Судный день: когда Гнев Божий сотрясет небо и землю».

А для Брэндона тот день настал. Ему уже выпало испытание — должно быть, прямо сейчас он отбывал ниспосланные ему наказания. Возможно, корчась в агонии, кричал он в чистилище, моля о прекращении мучений, — пока мы, смертные, пребывая в крайнем невежестве, созерцали последнее пристанище его бренных останков.

— «Не введи нас во искушение, — монотонно бубнил Кранмер „Отче наш“, — но избави нас от лукавого, от адских врат… — Он окропил святой водой гробовую темницу, темную могильную келью. — Спаси, Господи, душу его. И да упокоится он с миром».

Вперед выступил почтенный могильщик и бросил в могилу лопату комковатой земли. Спустя мгновение снизу донесся гулкий отзвук.

— «Боже, Податель вечного милосердия и прощения! Смиренно молим Тебя о душе раба Твоего, Чарлза Брэндона, герцога Суффолка, коего ныне призвал Ты от мира сего, да не предашь ее во власть врага и не забудешь ее вовеки, но повелишь святым Твоим ангелам принять ее и ввести в райскую обитель, дабы веровавшая в Тебя и на Тебя уповавшая душа его не подверглась мучениям адовым, но получила вечное блаженство»[54].

Прекрасная молитва. Обнадеживающие слова. Но имел ли Брэндон подлинную связь с Господом? Мы никогда не говорили о его вере. И то была моя вина, мой грех, ибо я не поделился с ним светом Христа. Я нашел путь к Святому Духу, но скрывал его в собственной душе, и все наши разговоры сводились к обсуждению военных кампаний, любовных страданий и прочих мирских дел.

Я отправил Брэндона в ад, если только другая, более праведная душа не привела его к любви Христа. Ибо недостаточно одних рыцарских подвигов, если не содеяны они во славу Господа. А Брэндон совершал их ради земных владык.

Если ты нашел истину, но не поделился ею с ближним своим, то на тебе лежит смертный грех! О господи!

«Прости меня, Чарлз! — взмолился я. — Я не знал… и я не всегда понимал, каким знанием обладаю. Даже сейчас я сомневаюсь в том… что есть истинный путь, а что есть посягательство на личную жизнь».

Кранмер стоял на краю могилы.

— «Поелику Богу Всемогущему в премудрости Своей угодно было призвать нашего дорогого брата к Себе из жизни сей, мы предаем его тело земле, из коей оно и было взято. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху: в надежде на воскресение к жизни вечной во Христе Иисусе. Ибо Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших, и мы знаем, что Он и нас воскресит, и наши смертные тела станут подобны Его славному телу».

Домашние камергеры герцога вышли вперед, сломали свои жезлы и бросили их в яму, показывая, что их хозяин ушел навеки.

Могила была готова. Пора засыпать ее.

— Давайте теперь помолимся, как учил нас Христос, — заключил Кранмер, и все собравшиеся вторили ему, читая «Отче наш».

* * *

Выйдя из храма, мы прищурились, ослепленные сияющим солнечным светом. Мы по-прежнему живы; и осознание этого потрясало гораздо больше, чем противоречащая скорби яркость бытия. В церковном полумраке царила холодная скованность. Но снаружи тем временем жизнь била ключом. На нас набросились насекомые, дабы напиться нашей крови. Цветочные головки поникли от солнечного зноя; вчера вечером садовник забыл полить их. Обычная суета казалась святотатством. Но ее водоворот властно втягивал нас обратно.

Покинув церковь, люди разделились на небольшие группы и завели разговоры, стараясь выбирать фривольные темы. После похорон веселье необходимо, более того, я не сомневался, что большинство при первом же удобном случае поспешит исполнить супружеские обязанности. Некоторая разнузданность воспринималась почти как долг — или мятеж против смерти.

«Ты видишь: мы полны жизненных сил. И пока мы бодры и веселы, ты не сможешь забрать нас. Мы утверждаем наши права на жизнь. И ты, смерть, здесь не властна».

В большом зале Виндзорского дворца нас ожидал накрытый стол. Я заказал поварам ритуальные мясные пирожки, а из Кента доставили лучший эль. Традиционные поминальные булочки приготовил домашний пекарь Брэндона из поместья Уэстхорп. Он изрядно постарался, украсив каждый хлебец миниатюрным герцогским гербом.

— В честь моего господина, — сказал он, внеся в зал блюдо.

Должно быть, на их изготовление он потратил не один день.

— Честь ему воздают такие слуги, как вы, — заверил я его.

Поминальные булочки аккуратно лежали на великолепных золотых блюдах. Какое отношение к смерти имеет изысканный пир? Но живых положено кормить, даже если они того не заслужили.

Зал постепенно заполнялся, облаченные в траур особы спешили укрыться от палящего полдневного солнца. Постепенно выделились две фракции Тайного совета, собравшиеся вокруг центральных фигур — Эдварда Сеймура, графа Хартфорда, и Генри Говарда, графа Суррея, — вокруг этих центров притяжения, словно водовороты, медленно кружили черные плащи.

Возле Сеймура деловито топтались секретари Уильям Питри и Уильям Педжет; к ним с важным видом присоединился, разумеется, и Том Сеймур, не хватало только Джона Дадли, оставленного в Булони за командира.

Вокруг ступицы другого колеса, Генри Говарда, кружили и вращались, будто спицы, консерваторы епископ Гардинер, герцог Норфолк и Томас Райотесли.

Когда же возникли эти фракции? Во времена Уолси не могло быть и речи о каких-либо группировках. Возможно, разделения потребовал новый миропорядок, появившийся вместе с просвещенным новым поколением.

Определенно, партии зародились при Кромвеле. Одни его обожали, а другие проклинали. И теперь все они огрызались и рычали друг на друга, как бешеные собаки. Какие цели преследовали эти группы? Соблазнить суверена выгодами того или иного способа правления? Но несомненно, они понимали, что… соблазнить их суверена невозможно.

Тогда, должно быть, они рассчитывали прибрать к рукам кого-то другого.

Эдуарда.

Предвидя мою смерть, они предвкушают, какую власть обретут над ним.

Да, в сущности, сейчас они почтили присутствием репетицию моих похорон; соберутся они и на моих поминках, съедят мясные пироги и выложат свои планы. Вот как все будет. Но мое преимущество заключалось в понимании их замыслов, и противникам будет сложно добиться своего.

Будь они прокляты! Я постараюсь прожить как можно дольше, дабы сорвать их планы!

По правде говоря, я не представлял, кто мог бы стать моим достойным наследником. Необходимо гармоничное сочетание старого и нового, именно к такому равновесию я стремился всю жизнь. Следовательно… в протекторатный совет для Эдуарда надо назначить представителей обеих фракций. Они сведут к нулю вредоносные идеи друг друга. Но как же все это обременительно!..

Я пригляделся к оставшимся сподвижникам. Они выглядели такими мелкими. «А кроткие наследуют землю…»[55] Но каково толкование, точное толкование кротости? Конечно же, она не равносильна бесцветности, близорукости и робости. Но именно такие люди нынче боролись за власть в Англии.

Довольно улыбаясь, я прогуливался среди гостей. Полнота моя стала настолько ощутимой, что ноги уже с трудом носили меня, и вследствие своей объемности я мог разговаривать одновременно только с одним собеседником, стоявшим непосредственно передо мной. Я поговорил с вдовой Брэндона Кэтрин. Лицо ее было заплакано, но она уже примирилась с «волей Всемогущего». Побеседовал с моими племянницами, Фрэнсис и Элеонорой: приятными, здоровыми и разумными молодыми дамами. Они успели обзавестись мужьями и детьми… в отличие от моих бездетных и незаконнорожденных дочерей…

Солнечные лучи струились сквозь высокие окна большого зала. Удобно устроившись в кресле, я обвел глазами великолепное убранство сего скорбного приюта. Страдая душой и телом, я ощущал себя мертвецом. Осталось недолго, и остаток земного пути мне придется пройти в одиночестве.

Кейт беседовала с Томом Сеймуром. Я заметил их далеко внизу. (Не такова ли зоркость соколиного глаза?) Интересно, о чем они могут говорить? Я обратил внимание, что никогда не видел на ее лице такого выражения. Может, она полюбила Тома Сеймура?

Да, я понял это и даже смог мысленно произнести эти слова: «Она любит Тома Сеймура».

В тот миг я действительно почувствовал себя похороненным в склепе вместе с Брэндоном. Он прожил жизнь как истинный рыцарь… и однако никогда, никогда не был близок с женщиной, которая изначально и преданно любила другого. Он умер, не зная, как болит эта душевная рана.

Что ж, зато наши раны являются нашими вернейшими спутницами…

Спустившись в зал, я простился с гостями и отправился в свои покои.

Но не раньше, чем мне стало казаться, как из-под фальшивых траурных капюшонов вырастают блестящие и пылающие бесовские рога.

LXVI

Со времени описанных событий прошло более года. Что же важного случилось с тех пор?

В отношениях с Францией благоразумие продиктовало необходимость мирного соглашения, хотя — Бог знает — это самое благоразумие ненавистно мне не меньше самих французов. Но иного выхода не нашлось, поэтому я разрешил французским послам приехать в Лондон для обсуждения условий договора. Они прибыли после рождественских праздников, и в их честь мы устроили большой прием, правда, он представлял собой слабое подобие былых торжеств. Ах, как пышно отмечали мы достигнутые соглашения прежде! Я отлично помню Лондонский договор 1518 года, когда состоялось обручение двухлетней Марии с французским дофином, Уолси сиял от счастья, а Екатерина Арагонская ходила мрачнее тучи. А потом… но будет уж болтать о пустяках. Да, праздники бывали ослепительными. Но нынче их великолепие потускнело — или глаза мои теперь узрели скрывающуюся за роскошью пустоту, и я стал избегать как излишних трат, так и участия в них. В общем, я позволил французам выкупить у нас Булонь за два миллиона крон, которые они обязались выплатить в течение восьми лет. Ценность этого французского города для Англии была бы неизмеримо выше, когда бы мы могли с неизменным постоянством достойно защищать и содержать его. Однако все мои попытки закончились неудачей. И мне пришлось отказаться от Булони, как от жены, которую не можешь удержать.

Кейт… ах, Кейт… Я не сумел удержать тебя. Ладно, не будем больше о грустном.

Мое здоровье улучшается день ото дня. Увы, я еще более тяжеловесен и неповоротлив, чем раньше, но опасность миновала, моя нога ведет себя пристойно — больше никаких приступов! — посему я надеюсь вскоре вновь приступить к тренировкам, дабы вернуть свои молодые формы. Они скрыты под слоем жира, но теперь, когда болезнь отступила, я намерен стать прежним Генрихом.

Несмотря на хорошее самочувствие, я ежедневно тружусь над завещанием, выбирая помощников для Эдуарда. Кончается тем, что я вычеркиваю все имена и начинаю заново. Тяжкий труд. Никто не догадывается о моем плане. В данном деле я соблюдаю полную секретность. Вот уж удивятся мои советники! Я перехитрил их. Они ошибочно полагают, что досконально изучили мою натуру. А мои записи отлично спрятаны внутри… нет, пока я не смею доверить бумаге место тайника. Но я всерьез решил добиться гармоничного сочетания сил «преобразователей» и «консерваторов».

Вот почему пришлось отрубить голову этой змее Генри Говарду. Он намеревался единолично обвиться вокруг моего Эдуарда, лишить его свободы. Ядовитая вкрадчивая тварь. И я пресек его происки.

Жизнь в королевстве тем не менее наладилась. Я привел мои озорные фракции к мирному сосуществованию, и они уже не вызывают особого беспокойства.

Назойливо досаждали мне лишь звучащие в голове голоса да призрачные видения. Порой я забывал о том, что делаю, но потом стремился как можно скорее исправить положение.

Ах да… помню, еще я обидел того глупца, который недавно (вчера или гораздо раньше?) попросил меня рассказать о моем первом детском воспоминании. Почему я так на него разозлился? Надо будет послать за ним и извиниться. Приведение в порядок даже самых мелких дел последнее время кажется мне важным. Величие должно быть неизменно милосердным.

Уйма времени, бывало, уходила на примирение спорящих в голове голосов. Но постепенно они поутихли, и теперь я могу дольше размышлять о дорогих моему сердцу вещах. Всю свою жизнь я мечтал о спокойном досуге. И вот мои мечты начали сбываться. Как чудесна простая человеческая жизнь!

LXVII

Уилл:

На этом дневник заканчивается, поскольку по прошествии нескольких дней оборвалась и жизнь самого короля. Король Генрих VIII умер в пятьдесят шесть лет, на тридцать восьмом году своего царствования, хотя надеялся жить и царствовать гораздо дольше.

Он так и не оправился до конца после смерти Брэндона. Несмотря на бодрое содержание последних страниц его дневника, большую часть отпущенного ему времени он пребывал в меланхолическом и болезненном состоянии.

Его записи стали далеки от действительности… Неужели он искренне верил в то, о чем писал? Если так, то его сознание настолько повредилось, что он перестал быть самим собой. Далее приведены факты, известные каждому англичанину, но, возможно, неведомые вам на Континенте.

Здоровье короля резко ухудшилось. Сердце работало с перебоями, зачастую начинало бешено колотиться, он страдал одышкой и сильными головокружениями.

В то же время (не знаю, стоит ли вдаваться в такие подробности) у него совсем разладилось устройство мочеиспускания, ему не удавалось самому избавиться от скапливающейся в теле жидкости. Врачи ежедневно собирали королевскую урину и старательно изучали ее, в итоге она получила научное название «водянистая урина» — очень умно! — хотя помочь ему они ничем не смогли. От злосчастной водянки он раздулся до невероятных размеров и почти не мог ходить. Король перемещался по дворцу на специальных носилках, а на кровать поднимался и спускался с нее с помощью механических приспособлений.

Тело его распухало от воды, а сердце в нем трепыхалось, будто раненая птица. Но излечить Генриха никто не сумел. Такая сердечная болезнь обычно приводит к смерти и даже не имеет особого названия. Разве что «старость». (Хотя не все старики умирают именно от нее.)

Жидкость, в избытке распространяясь по всему телу, давила и на мозг… в силу чего у короля участились видения и он стал крайне рассеян, вспыльчив и подозрителен. Когда давление усиливалось (достаточно было взглянуть на его лицо — оно сразу распухало), он начинал видеть врагов в самых близких и дорогих для него людях. К примеру, велел арестовать и посадить в Тауэр Кранмера и его любимую Кейт… Их враги не дремали и следили за предательским отеканием лица суверена так же ревностно, как моряки за направлением ветра. Однако Гарри пришел в себя и отменил эти распоряжения, спутав планы недоброжелателей королевы и архиепископа. Но в ту пору как невинные, так и виновные переживали ужасные времена.

День ото дня в Англии росло и крепло влияние протестантов, несмотря на королевские старания удержать страну в католицизме без власти Рима: сокровенная, но не нашедшая ничьей поддержки мечта Генриха. Истинные католики надеялись на полную папскую реставрацию если не при Эдуарде (безнадежно совращенном протестантами), то при Марии. Протестанты радостно потирали руки, предвкушая скорую победу. Анна Эскью, «посещаемая духами девственница», как описывал ее Генрих, пожелала доказать, что новая религия может породить своих мучеников, столь же героических, как прославляемые ранние христиане, коих в Древнем Риме бросали на съедение львам. Она оказалась храброй и добилась желаемого. Король Генрих вынес ей свой последний смертный приговор в борьбе с протестантами. Эскью не хранила девственность, согласно заявлениям почитателей, — просто муж отрекся от нее, устрашившись ее религиозного фанатизма.

Кончина «самого взбалмошного юного гордеца в Англии» — Генри Говарда, графа Суррея, — совершенно разбила сердце Генриха, несмотря на небрежную запись в дневнике. Я знаю, я видел, через какие мучения он прошел, прежде чем признал, что Говард действительно вынашивал планы восстановления власти своего древнего рода и высмеивал ничтожную родословную Эдуарда. Могли ли сравниться Тюдоры или Сеймуры (чьей кровью разбавили двухвековую династию Эдуарда III) со славными северными лордами Говардами, правившими с незапамятных времен? Свидетельств предательства Генри набралось предостаточно. Он высокомерно заявлял о том, что Говарды «сумеют справиться с принцем после смерти короля», незаконно добавил на свой герб королевские регалии и усердно заказывал собственные портреты с таинственными подписями вроде «„Н“ придет к власти после „Т“» или украшал подстолпие разрушенной колонны властным римским титулом: «H. Rex». Изменнику, увы, пришлось поплатиться жизнью. Какой возвышенный склад ума достался глупцу!

И Марию, и Елизавету восстановили в правах наследниц, хотя они и остались незаконнорожденными — легкая, вполне оправданная причуда их отца, пожелавшего сделать дочерей более завидными невестами и укрепить их положение, но оставлявшего за собой незыблемую убежденность в том, что их матери никогда не были его законными женами. Он любил дочерей и хотел, чтобы обе по возможности жили счастливо. (Дети редко возвращают родителям долг. Если правдивы слухи о противоестественном деянии королевы Марии, то в сравнении с ней Гонерилья и Регана обошлись с королем Лиром еще вполне по-божески[56]. Но могла ли она проклясть и осквернить останки отца?..)

Что касаемо дел с французами, шотландцами, императором и Папой… — то, в общем, как вы, вероятно, знаете, Франциск умер вскоре после Генриха, хотя успел вдоволь посмеяться над своим любимым старым соперником в издевательском и оскорбительном послании, отправленном прежде, чем оба испустили последний вздох. Утомленный император отрекся от своих престолов — в 1555 году от Нидерландов, а в 1556-м от Испании, после чего тихо удалился в испанский монастырь. Папе Павлу III удалось наконец добиться решительных действий от Вселенского собора в Триенте, хотя он скорее ужесточил, чем смягчил отношение католической церкви к реформаторам. Линия фронта определилась, и церковь, очевидно, готовилась к войне, а не к компромиссному соглашению. Можно подумать, что она вдруг обрела истинные принципы!

Шотландцы тоже проявляют явные признаки уступчивости к реформированной вере, которая может изменить исконные законы их королевства в отношении как с Англией, так и с Континентом (надо же им найти какое-то библейское оправдание для захвата денег). Правда, королева Мария Шотландская придерживается старой веры и, увы, встречая все меньше поддержки как в ее совете, так и среди подданных, чувствует себя до того одиноко, что ей приходится обращаться за помощью к иноземцам — итальянцам, французам и прочим, — дабы они поддержали ее. Удивительный поворот событий, не правда ли… Впрочем, по-моему, вы полагаете, что Господь ведет протестантов к победе?

Перейдем к завещанию короля: какую же бурю вызвал сей документ! Генрих пользовался им для укрощения враждующих советников, и оно маячило над их головами, подобно учительской розге. Будете паиньками, тогда (вероятно) я наделю вас властью, а неслухи (возможно) лишатся моего благоволения. Он хранил завещание в тайнике и, будучи постоянно недовольным, то и дело вносил в него поправки. (Увы, как Гарри сдал: подобным образом поступают только старики!) И вот цена этой старческой — и тиранической — привычки: после его кончины завещание оказалось неподписанным. К тому же оно было маловразумительным и вызывало большие сомнения с точки зрения закона.

Постоянные игры, в которые король играл с придворными, вынудили их так же поступать с ним. Вы скрываете завещание — мы скрываем новости. Разделяй и властвуй — соглашайся и интригуй. Последние несколько месяцев у нас прошли в таком византийском духе, что Сулейман, по-моему, мог бы почувствовать себя в Англии как дома. Сплетники, льстецы, тайные сводники и предатели заполонили коридоры и Большую галерею Уайтхолла. Буквально за стенкой лежал больной король, сражавшийся с ангелом смерти. Фракции Тайного совета мечтали о захвате власти, уверенные, что смогут поразить друг друга. И, дождавшись кончины старого короля, его последнего вздоха… они собирались, ввиду долгого регентства, перейти к решительным действиям.

Но очевидно, Всемогущий имел иные планы! Малыш Эдуард, гордость Генриха: каким же призрачным и скоротечным оказалось его правление…

И все интриги и махинации рассыпались в прах, ведь вскоре пришлось спасаться от Марии, королевы Марии, католического ангела мести.

* * *

А сейчас мне придется описать печальные события смерти и похорон Генриха.

Король умер в два часа ночи двадцать восьмого января 1547 года. Осенью его болезни резко обострились, а к середине января он удалился в покои Уайтхолла и больше оттуда не выходил. Мысли его путались, сам он пребывал в вялом забытьи, поэтому избежал длительного «предсмертного бдения», каковое пришлось выдержать его отцу, терпевшему фальшивые улыбки придворных и их ежедневные деловые визиты. Рутинные дела Генриху уже не грозили. Он перестал замечать смены дня и ночи, пребывая в блаженном мире собственных видений и грез. У него бывали, правда, и моменты просветления; шестого января он даже принял императорских и французских послов. Они отлично запомнили ту встречу, а вот Генрих — вряд ли. В тот день, как мне помнится, его с огромными сложностями втиснули в королевское облачение. Ему не терпелось встретиться с послами и обсудить планы будущих совещаний. Он сам выбрал и наряд, и драгоценности и, с трудом поднятый на ноги, тяжело вступил в зал аудиенций, где и дождался прихода послов.

Это был отважный поступок. Вернувшись, король сбросил расшитый золотом камзол, снял великолепное рубиновое ожерелье, натянул простую ночную рубашку — решительно отказавшись от изысканных и вышитых — и принялся бродить по опочивальне. Лишь после долгих уговоров он, как капризный ребенок, разрешил уложить себя в постель (с помощью специального подъемника).

Больше он не вставал.

Когда Генриху стало грозить помрачение рассудка и врачи потеряли последнюю надежду, никто не посмел сообщить ему о близкой кончине — ибо «предсказание» или «помышление» о близкой смерти короля считалось государственной изменой, в чем смогли убедиться Генри Норрис и Генри Говард. Я и сам не посмел ничего сказать ему, опасаясь, что его отношение ко мне может измениться и он возненавидит меня — а такая мысль, особенно тогда, казалась мне невыносимой. Я боялся потерять его любовь и поэтому сдержался, струсив, как все остальные.

И все-таки сэр Энтони Денни — молодой придворный, не обремененный глубокой привязанностью к суверену, — смело поговорил с ним. По мнению врачей, сообщил Денни, королю осталось недолго жить. И поинтересовался, не желает ли он кому-то исповедаться или облегчить душу.

— Кранмеру, — прошептал Хэл. — Но еще рано.

Ему казалось, что до смертного часа еще далеко, он не понимал, что старуха с косой стоит у его изголовья. Тем не менее за Кранмером все равно послали, поскольку он находился в Кройдоне, в часе езды к югу от Лондона.

И действительно, когда архиепископ прибыл, король уже не мог говорить и едва дышал.

— Вы умираете, веруя в Христа? — спросил Кранмер, опустившись на колени и взывая к бесчувственному уху.

Никакого ответа.

Прелат взял его руку.

— Дайте мне знак того, что вы веруете в Спасителя нашего Христа и умираете в надежде соединиться с Ним.

Слабое пожатие пальцев, не замеченное никем, кроме Кранмера.

— Он слышит! — заявил архиепископ. — Он подтвердил. Король умирает, веруя в Христа.

Потом я тоже взял его руку (об этом нигде не упоминается; я же не святой отец, обязанный позаботиться о королевской душе) и крепко сжал ее.

— Вы держались молодцом, мой принц, — прошептал я ему прямо в ухо, — и сделали все, что в человеческих силах, исполняя возложенную на вас Господом миссию.

Услышал ли он меня? Узнал ли? В нем еще теплилась жизнь, но через мгновение его не стало. Вот так он и умер.

Кто-то потянул меня за плечо.

— Оставь его, — велели мне. — Ты больше не нужен, шут.

— Вездесущий, зловредный и надоедливый дурак, — приговаривал кто-то, попросту колошматя меня, — пусть попробует теперь твой король защитить тебя!

Моя власть закончилась вместе с царствованием Хэла. А в опочивальне уже творилось настоящее безобразие. Я понял, что они готовы ограбить его, терзать его остывающее тело.

— Где завещание? — твердили они. — Куда же он запрятал его? Нельзя ни о чем сообщать, пока мы не прочтем завещание.

Они принялись рыться в комодах, ларцах и сундуках.

Я вспомнил о дневнике. Он их не интересовал, хотя они могли осквернить его. Так куда же он убрал дневник? Последний раз я видел его на письменном столе…

Вокруг уже летали перья. В поисках завещания советники вспороли перину, на которой он лежал. Кранмер умолял их остановиться.

— Если бы он оставил документ в надлежащем месте, нам не пришлось бы перерывать его постель, — ответили ему. — Но нет! Он вел себя как безумец, пряча завещание даже от советников…

Я тихо поднял крышку конторки и увидел дневник, он спокойно лежал с краю. Я забрал его.

— Что это там у тебя, шут?

Том Сеймур вырвал дневник у меня из рук.

Глянув на бисерный почерк, он мгновенно потерял интерес. Его способности к чтению остались в зачаточном состоянии.

— Мои стишки, — пояснил я, — наброски для баллад, которые я надеюсь написать на отдыхе.

Дневник заинтересовал бы любого из них, поскольку мог содержать опасные откровения. А поэзия их утомляла и казалась безвредной. Генри Говард знал это, когда порицал Генриха, описав его в образе ассирийского царя Сарданапала («В дни мира ассирийский царь пятнал державный дух развратом и грехом… Женоподобный, в леность погружен…» Или в другой поэме: «Узрел я царский трон… Где зло торжествовало, и кровожадный зверь тот пил кровь невинных жертв»)[57].

— Тьфу! — Он швырнул мне дневник обратно. — Убирайся. Твои услуги здесь более не нужны. Настал наш день, день Сеймуров, мы дождались его с тех самых пор, как моя глупая сестра вышла замуж за этого прогнившего и погрязшего в пороках медведя.

Он усмехнулся и повторил конец фразы прямо в лицо покойному королю, перед которым при его жизни всегда нацеплял льстивую и глуповато-добродушную маску. И вдруг я тоже узрел алчную красноту в глазах Томаса, каковую сам Хэл считал безумным наваждением.

Сунув под мышку дневник, я покинул скорбную опочивальню. В соседних покоях придворные рангом пониже ожидали новостей, желая узнать, в каком мире странствует королевская душа. Но на самом деле их волновали лишь королевские сокровища, завещание и наследник трона.

Тем не менее завершилось славное царствование, и все королевство, кроме грызущихся за власть придворных, скорбело об уходе Генриха. Он сделал людям много хорошего, не смог наладить лишь собственную жизнь.

LXVIII

Я бежал по коридорам, стремясь поскорее скрыться от хватких рук и жадных взоров корыстолюбцев, подбиравшихся к апартаментам почившего короля. Открыв свою дверь, я на ощупь, не зажигая свечей, прокрался к моему лежбищу. Иначе увидят свет и начнут приставать с расспросами.

Проснувшись до рассвета, я обнаружил, что огромный Уайтхолл погружен в задумчивое безмолвие, в размышления о бренности бытия. Просители и плакальщики разъехались, а очевидцы и стражники удалились на покой; солнце еще не встало. Смерть вступила в свои права, смерть правила королевством.

Что же поделывают сейчас искатели завещания? Нашли ли они его? Каково его содержание? Может, они разбежались, чтобы сообщить последние новости? Или решили придержать их до поры, как проигрывающие картежники козырь в надежде на чудное спасение, на благосклонность фортуны? Сами разворачивают ее скрипящее колесо? С них станется.

Я пошел в королевские покои. Теперь придется стучать — Гарри уже не мог радушно принять мою персону. Капитан лейб-гвардейцев остановил и обыскал меня.

— Какому безумцу вздумается идти с оружием к мертвецу? — спросил я скорее удивленно, чем сердито.

— Не забывай, что злодеи только и мечтают осквернить королевские останки, — ответил он. — За прошедший час у жаждущих проститься с королем я изъял не только горящие светильники, но и множество серебряных спиц, ножей и хитроумных инструментов для вырезания сердца. Некоторые придворные явно связались с нечистой силой… иначе как же они узнали о кончине короля? О ней пока не объявили, опасаясь, что французы, узнав о нашем смятении и расстройстве, опять начнут войну. А Совет соберется только сегодня вечером.

— Зачем?

— Будут, небось, обсуждать церемонии похорон и оглашения завещания.

— Значит, им удалось найти его?

— А что, разве оно потерялось?

Он выглядел смущенным.

Что ж, именно так они могли заявить. Завещание потеряно. Или король не успел дописать его. Тем самым, выиграв время, советники дополнят его выгодными им распоряжениями. О боже, в стране воцарится хаос!

— Мне ничего не известно ни о завещаниях, ни о совещаниях, — произнес я самым угодливым тоном, — я хочу лишь отдать дань уважения и помолиться о спасении души возле моего покойного короля. Скажите мне, где он сейчас?

— В королевских покоях. Церковь еще не успели подготовить для траурного приема. И пока он будет покоиться при полном параде здесь, — пояснил капитан, пропуская меня.

За остаток ночи с Хэлом успели кое-что сделать: тайно перенесли из опочивальни, изъяли внутренности и пропитали целительными растворами. Сейчас его тело, набальзамированное восточными снадобьями, лежало в каком-то хлипком гробу. Его накрыли тяжелым черным бархатом. И водрузили на шаткие подпорки. Никто не готовился к такому исходу. Государственной изменой считалась сама «мысль о возможной смерти короля», поэтому никто не позаботился даже о самом простом похоронном реквизите. Подставка гроба выглядела ужасно ненадежной, но никто не мог заблаговременно сколотить ее из-за боязни быть уличенным в измене — тайные агенты, оставшиеся от армии Кромвеля, были вездесущими.

По залу струились солнечные лучи. Я коснулся нелепого подобия гроба. Все здесь выглядело на редкость топорным, лишенным и намека на величие. И я тут не мог помочь ни словом, ни делом. Выходит, я лишь присоединился к толпе любопытствующих. Отвращение к самому себе заставило меня уйти.

* * *

Позднее мне рассказали, что «чиновники» (какие чиновники?) устроили все с подобающим пафосом. Вокруг гроба установили восемь свечей, провели мессы и погребальные обряды, а капелланы и советники присутствовали на продолжительных бдениях.

За стенами дворца, где никто не ведал о таком официальном почтении, королевство трепетало, а солдаты из кожи вон лезли, изображая моральную стойкость. Нет, не стоит быть слишком циничным. По правде говоря, все службы провели должным образом, а девятилетнему королю обеспечили надежную защиту… особенно от старших сестер, которые заявили о своих правах на трон.

* * *

Тут уместно будет сделать небольшое отступление ради комментариев к противоречивым версиям «очевидцев» событий, якобы происходивших у смертного одра. Согласно протестантской версии, король Генрих мечтал создать великое просвещенное государство, в котором победит обновленная религия. В рамках данной интерпретации Генрих намеренно приставил к Эдуарду протестантских наставников и поделился своими планами с Марией, призвав ее к своему смертному ложу и сказав: «Будьте матерью Эдуарду, на вид он еще совсем ребенок». Приобщившись к святости на пороге смерти, он поручил Марии защищать брата, уничтожил Говардов, ибо эти католические сорняки могли лишить солнечного света росток религиозной приверженности Эдуарда, и назначил управляющий совет, дабы юного короля до достижения им зрелости опекали наставники и защитники. Генрих предусмотрительно вычеркнул смутьяна Гардинера как из списка советников, так и из своего завещания. «Этот упрямец слишком своеволен и не годится в учителя моему сыну, — будто бы проворчал король. — Несомненно, если бы я включил его в завещание, то он обременил бы всех вас и никто не сумел бы укротить его норов. Даже не знаю, как мне удавалось направлять его деяния в нужное мне русло. Вам с ним никогда не совладать».

Он вызвал к себе Кейт и, держа ее за руку, утешительно сказал: «Такова Божья воля, любимая, нам суждено расстаться, но я прикажу всем придворным почитать вас и обходиться с вами так, словно я по-прежнему жив; а ежели вы пожелаете вновь вступить в брак, то, согласно моему повелению, за ваши былые заслуги вы можете распоряжаться впредь всеми вашими драгоценностями и украшениями, вам будет пожизненно назначено содержание в семь тысяч фунтов». Рыдающая Кейт ничего не смогла ответить, поэтому он разрешил ей уйти. Таким образом, мудрый и наделенный даром предвидения король тщательно прополол свой сад и, оставив его на попечение лучших садовников, испустил последний вздох, пребывая в смирении и довольстве.

Католическая версия, разумеется, совершенно противоположна. Таинственный очевидец сообщает, что король, терзаемый угрызениями совести и пожираемый чувством вины, проводил свои последние часы в опочивальне, размахивая руками и требуя белого вина для причастия, потом вдруг поднялся с подушек и увидел призраков. «Все кончено! — воскликнул он. — Монахи, опять монахи!»

На самом деле обе истории выдуманы, хотя и трогательны.

А правда заключается в том, что Генрих, строя планы на будущее, старался обеспечить защиту Эдуарда. Он сожалел о былых заблуждениях и даже тосковал об утраченном традиционном мире, каковой сам же помог разрушить. Хотя все это уже не волновало его на смертном одре. В то время все его силы уходили на борьбу за существование. Философские вопросы являются роскошью, дарованной здоровым людям.

* * *

В течение пяти дней дворцовую церковь готовили для приема Генриха. И в этом траурном, темном и сыром храме он будет двенадцать дней покоиться в просторном и вполне приличном гробу, после чего его перевезут в Виндзор для погребения в капелле Святого Георгия. Народ почтительно заходил туда, чтобы выразить соболезнования. Правительство объявило о смерти государя — наряду с колокольным звоном и оглашениями — и озадачилось выбором лорда-протектора для юного короля. Полагая, что такая должность совершенно необходима для спокойного управления королевством, они изумились тому, что Генрих не учел этого в своем завещании. Можно даже подумать, говорили они, что он боялся сделать выбор из-за его возросшей подозрительности… или умственного повреждения. Неважно, они все устроят сами, сделают все то, что безумный король обязательно сделал бы, если бы пришел в сознание. Неудивительно, что их выбор пал на дядюшку принца, Эдварда Сеймура. Девять лет — пока Эдуарду не исполнится восемнадцать — Сеймуру предстояло быть протектором некоронованного короля и правителем Англии.

Глупый выбор. Но дальнейшее вам известно. И мне осталось лишь описать некоторые подробности похорон.

LXIX

Как я уже упомянул, гроб простоял двенадцать дней в дворцовой церкви. Говоря об этом вместилище праха, могу сказать, что оно представляло собой очень большой ящик, сколоченный из доброго английского дерева, обтянутый черным шелком и украшенный драгоценными самоцветами, королевскими щитами и знаменами. По углам на камчатых хоругвях поблескивали сусальные лики святых. А сверху над гробом простерся великолепный балдахин из просвечивающей золотой парчи, задрапированной черным шелком.

Монументальную — иного определения и не подберешь — гробницу окружали восковые свечи двухфутовой высоты, они весили, поди, целую тонну. Пол и стены церкви также полностью закрыли черной материей. Это было воплощенное святилище смерти.

Пока Генрих участвовал — хотя и невольно — в этом драматическом зрелище, его королевство уподобилось растревоженному муравейнику. Канцлер Райотесли, явившись в парламент на общее собрание верхней и нижней палат, официально сообщил о кончине короля. Затем сэр Уильям Педжет огласил завещание Генриха (в итоге найденное), дабы его содержание стало известно по всей стране.

Удивление вызвало то, что Генрих не исключил возможности рожденных от Екатерины Парр детей; он поместил их в ряду наследников сразу за принцем Эдуардом и перед Марией и Елизаветой. Изложил он свою волю в следующих словах:

Памятуя о великой любви, покорности, целомудренной жизни и мудрости нашей жены и королевы Екатерины, мы завещаем ей три тысячи фунтов в виде драгоценной посуды и украшений и все те облачения, кои ей будет угодно забрать…

И за неимением законного наследника у нашего сына, принца Эдуарда, мы завещаем после нашей кончины передать полное право на английскую корону наследникам нашей горячо любимой и ныне здравствующей жены, Екатерины.

А мы-то все время полагали, что они жили в платоническом браке! Теперь следующие три месяца за вдовствующей королевой будут ревностно следить и охранять ее так же, как принцессу Арагонскую после смерти Артура. Поистине, им выпали родственные судьбы.

* * *

Известие о кончине короля Генриха вызвало бурное ликование в Риме. Не веселился лишь кардинал Поль, и тогда Папа спросил его: «Почему вы не радуетесь вместе с нами смерти этого закоренелого врага церкви?» А тот заявил, что новый король Эдуард уже пропитался заразой лютеранства и цвинглианства и его регентский совет тоже состоит из протестантов, поэтому Рим ничего не выиграл от смерти короля Генриха. Более того, вероятно, его наследник нанесет церкви еще больший урон.

* * *

Но пора вернуться к государственной гробнице Уайтхолла. Ежедневно на рассвете лорд-гофмейстер, взойдя на хоры, возвещал печальным звонким голосом:

— Помолимся милосердно о душе славного и могущественного принца, нашего покойного верховного суверена и короля, ГенрихаVIII.

Скорбящие — а некоторые из них бдели у гроба целую ночь, — предваряя богослужение, тут же начинали бормотать молитвы, дабы позднее присоединиться к заупокойным песнопениям. Папа, безусловно, одобрил бы истинный католицизм наших обрядов.

И вот настал день, когда Генриху предстояло отправиться в последний путь, дабы занять отведенное ему место в склепе возле алтаря капеллы Святого Георгия. Рабочим пришлось изрядно потрудиться, поднимая здоровенные мраморные плиты и копая землю под ними. Они наткнулись на гроб Джейн, его царственные покровы потускнели и заплесневели, но выглядели вполне узнаваемыми. Поскольку Генрих пожелал упокоиться как можно ближе к ней, яму для его монументального саркофага выкопали совсем рядом.

К середине февраля все приготовления завершились. И тринадцатого числа этого проклятого месяца гроб вынесли из дворцовой церкви и установили на погребальную колесницу — так началось медленное двухдневное путешествие в Виндзор. Грандиозный девятиярусный катафалк, задрапированный траурными завесами, со скрипом покачивал нескладными и громоздкими боками, а за ним протянулась на три мили скорбная процессия с горящими факелами. По обочинам толпились любопытствующие зеваки, созерцавшие смерть, снизошедшую — или возвысившуюся? — до церемониального облачения королевских похорон.

Продвигаясь вдоль берега Темзы, катафалк нещадно трясся, громко дребезжал и даже постанывал. Изрезанную колеями и обледенелыми ухабами дорогу наспех выровняли, засыпав гравием, но, несмотря на величавую поступь запряженных в колесницу лошадей, королю досталось немало случайных тумаков. К концу короткого зимнего для, когда заходящее солнце повисло у нас прямо перед глазами, процессия достигла Сайона.

Монастырь бенедиктинцев, которые упорно сопротивлялись объявленному королем роспуску… Именно в этом аббатстве провела свои последние дни Екатерина Говард, отсюда ее на баркасе увезли в Лондон по Темзе, в направлении, противоположном нынешнему траурному шествию. Генрих не обрадовался бы, узнав, что проведет здесь ночь. Какой умник, интересно, выбирал маршрут?

Коней заставили втащить катафалк прямо под своды скромной церквушки. Затем их распрягли и увели, а гроб остался в темном церковном нефе, окруженный лишь принесенными факелами. Участники процессии удалились в жилую часть бывшего монастыря; они проголодались и нуждались в добром глотке вина. Король остался в одиночестве.

Должен признаться, что я ушел с остальными, поскольку промерз до костей и у меня разболелись суставы, а в приемном зале жарко горел камин.

Но беда в том, что Хэл остался один в темной и зловещей церкви. Если бы я сообразил тогда подсчитать заблудших овец и кое-что припомнил, то мне бы стало ясно губительное значение той даты: тринадцатое февраля — годовщина казни Екатерины Говард. И тогда я остался бы с ним.

После того как сонные плакальщики и хористы отслужили полночные мессы и удалились, в днище гроба, как говорили, образовалась щель и на каменные плиты начала изливаться королевская кровь — густая, алая. Ее падающие капли долго мерцали в отблесках пламени, а потом факелы потухли, свечи оплыли и начали гаснуть. И вот, когда померк благословенный свет, внутрь заползли духи ада, вознамерившиеся отомстить беззащитному королю. Еле теплились угасающие огоньки свечей, и перед тем, как церковь погрузилась во мрак, вдруг невесть откуда появилась огромная черная собака. Она проползла под катафалк и принялась лакать кровь своим длинным адским языком.

Она все еще чавкала и ползала там на брюхе, когда священник пришел служить заутреню. Еще не рассвело, и возившийся в темноте со свечами клирик вдруг услышал зловещее причмокивание и ворчание.

В длину эта совершенно черная зверюга была с добрую лошадь. К тому же обладала змеиным хвостом, красными горящими глазами и блестящими клыками. С откровенной враждебностью это чудовище смотрело на человека.

Священник, увидев монстра, не пожелавшего убраться при виде праведных деяний, бросился наутек.

— Цербер! — вопил он, перебудив всех вокруг. — В наш храм заявился адский пес и шныряет вокруг короля…

Разбуженные им стражники отправились сражаться с исчадием ада. Они вооружились факелами и мечами. Но собака, яростно рыча, заползла под гроб и никак не желала оттуда вылезать. Вся ее морда покраснела от крови.

— Надо дождаться рассвета, — наконец решил священник. — В церкви есть большое восточное окно. Свет спугнет его. И если это призрак…

— Да откуда вообще взялся этот бродяга? У нас тут нет собак! — заявил один из смотрителей аббатских владений. — И никогда еще за всю историю Сайона…

— Она явилась сюда из-за короля, — осмелев, предположил один из его помощников, — и из-за казненной королевы. Помните, как она рыдала и горевала?

— Нет, исполнилось библейское пророчество, то, где говорится о кончине царя Ахава. Один монах предрекал, что нашего короля ждет такая же судьба. Он проповедовал перед ним, когда тот пожелал жениться на порочной Болейн. В Библии сказано: «…и скажи ему: „так говорит Господь: ты убил, и еще вступаешь в наследство?“ и скажи ему: „так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь“… Но сражение в тот день усилилось, и царь стоял на колеснице против Сириян, и вечером умер, и кровь из раны лилась в колесницу… И обмыли колесницу на пруде Самарийском, и псы лизали кровь его…»[58]

Протестанты обычно знали Библию наизусть и самодовольно цитировали ее.

— Но здесь томилась королева Екатерина Говард, — логично заметил один парень, — может, именно она наслала на него проклятие.

А ведь в точку попал, умник. В самую точку. Выходит, зло и ненависть более живучи, чем наши бренные тела… в отличие от любви и преданности. «Любовь сильнее смерти…» Увы, сильнее смерти ненависть.

— Надо дождаться рассвета.

* * *

В ярком утреннем свете в церковь пришли мастера, чтобы укрепить расшатавшийся гроб. Собака по-прежнему торчала под колесницей. Встревоженные паяльщики и плотники с трудом выгнали зверя, причем им удалось заставить пса покинуть логово только после того, как они пригрозили ему раскаленной кочергой. Выскочив оттуда, собака, казалось, растворилась в воздухе. Никто не видел, как она выбежала в дверь.

Заглянув под колесницу, мастера обнаружили, что доски днища и стоявшего на нем гроба разошлись. Сквозь щели медленно сочилась и капала на пол густая и отвратительная по виду и запаху жидкость. Но по мнению мастеров, это была вовсе не кровь, а трупная жидкость, смешанная с бальзамами. Толчки и тряска по неровной дороге ослабили крепления, из-за чего и произошел тот ужасный эпизод. Рабочие быстро все починили, и потом, уже при ярком дневном освещении, траурная колесница повезла гроб к месту последнего упокоения.

В десять утра похоронная процессия тронулась в путь, оставив позади Сайонскую церковь, служителям которой предстояло еще отмывать испачканные плиты.

Толпы скорбящих заметно увеличились, их плотные ряды тянулись по обочинам дороги, когда мы приблизились к Виндзору. Но я не мог забыть отвратительный привкус сайонского происшествия, порожденного злорадством Екатерины и вечными отголосками наших прошлых деяний. Ничто не проходит бесследно, прошлое не отмоешь дочиста, как плиты церковного пола. Только добро исчезает, рассеивается, подобно тому как выдыхается аромат высушенных прошлогодних роз. А зло сгущается и порождает зло.

* * *

Погребальная церемония в Виндзоре была длинной, но традиционной и незатейливой. Она почти в точности повторила церемонию в честь Чарлза Брэндона, произошедшую полтора года тому назад. Епископ Гардинер, главный католик из прелатов Генриха, отслужил погребальную мессу. Никто не читал элегий. Все близкие друзья короля были мертвы, за исключением меня, но мне никто не предоставил слова. Чином не вышел.

Гроб сняли с колесницы и поставили рядом с зияющей ямой, куда его и опустили с помощью во#рота и восьми атлетического вида лейб-гвардейцев. Спуск занял много времени, казалось, прошла целая вечность до той минуты, когда из темной бездны раздался глухой удар и солдаты вытащили веревки.

Гардинер начал проводить богослужение. Вокруг стояли главные чины из окружения короля: лорд-гофмейстер, лорд-казначей, лорд — распорядитель патентного ведомства, начальник караула и четыре придворных церемониймейстера, все они держали в руках жезлы власти. Епископ читал проповедь, основанную на молитве: «Блаженны мертвые, кто умирают с Господом».

Величественную погребальную статую короля украсили с особой тщательностью и изваяли так натурально, что со стороны могло почудиться, будто своей траурной колесницей торжествующе правит живой король. И вот лишенную покровов статую сняли с катафалка и установили в разверстой могиле.

— Pulvis pulveri, cinis cineri, — произнес Гардинер.

Пепел к пеплу, прах к праху.

Потом выступили вперед ближайшие слуги Генриха, один за другим они ломали свои жезлы и бросали их в зияющую дыру. Обломки достигали дна почти мгновенно; пропасть между живыми и мертвыми пока не успела вырасти. Казалось, с усмешкой взирал на все происходящее турнирный шлем Брэндона, коим Генрих увенчал памятный столп.

— De profundis[59], — пропел Гардинер. — Из глубин я воззвал к Тебе, Господи…

Почтенные прислужники вынесли пропитанные маслом доски и уложили их над могильной ямой; очередной слуга притащил и раскатал по доскам роскошный турецкий ковер, красиво и благочинно прикрывший открытую могилу с покоящимся в ее глубине гробом короля.

В сопровождении служителей Гардинер вступил на этот импровизированный помост и торжественно огласил титулы юного Эдуарда:

— Король Эдуард Шестой, милостью Божьей король Англии, Ирландии, Уэльса и Франции, защитник веры.

После чего все церковники и прочие участники церемонии трижды повторили титулы новоявленного правителя.

Надо заметить, что этот ритуал не обладал никаким духовным воздействием. Все заученно твердили то, к чему обязывал созданный кем-то протокол. Однако правда заключалась в словах, сказанных ранее самими Генрихом: «Сотворению короля присуща особая магия», — и после должного оглашения титулов Эдуарда всех нас невольно охватил трепет. Я понял, что так или иначе Англия обрела нового правителя.

В заключение трубачи исполнили благозвучную и бравурную мелодию — и внезапно воспоминания о Генрихе начисто рассеялись, настало время Эдуарда, Эдуарда и только Эдуарда.

Король умер, да здравствует король.

ЭПИЛОГ

Очень мало людей искренне оплакивали короля. Я имею в виду скорбь, от которой чувствуешь себя настолько больным и слабым, что даже не помышляешь о возвращении к обычным мирским делам. Я страдал в одиночестве. (Даже Кейт, вдовствующую королеву, отвлекло от печали ухаживание Тома Сеймура.) У меня вдруг проявился молитвенный пыл и, проводя долгие часы в общении с Господом, я бесцельно слонялся по своим покоям. Вяло сознавая, что очень скоро мне предстоит покинуть двор, я не мог, однако, заставить себя пошевелить поникшими руками и заняться хотя бы разборкой и чисткой одежды, до сих пор не известил мою сестру о том, что собираюсь погостить у нее, пока не подыщу для себя новое жилье. Сборы представлялись мне жутко трудными.

Правда, меня посещали горькие мысли о приобретениях и утратах. Некоторыми вещами я не пользовался годами, и все-таки они принадлежали мне, я четко знал это. К другим предметам чувство собственности проявлялось слабее. Но, кропотливо собирая свои пожитки, я обнаружил, что у меня нет памятных подарков от моего короля. Я не стремился к владениям и титулам и не считал разумным копить на черный день подаренные драгоценности или деньги. В результате у меня не осталось даже безделицы, к которой я мог бы прикоснуться и сказать: «Это принадлежало ему» или «Вот этим мы пользовались вместе с ним».

Из-за полной обделенности я впал в недоумение и растерянность и однажды вечером обиженно воскликнул, обращаясь к Хэлу:

— Ты не оставил мне ничего на память! Мне, как брошенной любовнице, нужен хотя бы маленький сувенир! И что? Придворные стервятники дочиста опустошили твои покои, чтобы «составить опись». Утащили даже носовые платки!

И все-таки, все-таки… разве не воспоминания являются единственной и вечно нерушимой собственностью? Какой прок нам от осязаемых вещей?

* * *

С королевских похорон прошло две недели, и у меня был всего один день на то, чтобы освободить комнату в Уайтхолле. Я собрал свой нехитрый скарб, связал в тюки и накрыл холстом. Они выглядели несусветно раздутым и корявым итогом моего беспорядочного бытия. Завтра их унесут отсюда; сестра пригласила меня к себе в Кент.

Последняя ночь во дворце. Мне следовало понять нечто важное, постичь некую суть моей жизни при дворе. Но я невольно испытывал смутную тревогу, мешавшую ностальгическим раздумьям. Мысленно я был уже в пути и вяло прощался с этим приютом и со своей прошлой жизнью.

В сороковой раз я обошел груду тюков, проверяя крепость узлов. Все пожитки хорошо уложены. Все ли? Похоже, я что-то забыл… Наклонившись, я устало, но с надеждой разглядывал вещицу. Отныне мои «усталые надежды» обречены на вечные бесполезные скитания. Теперь еще мне придется найти местечко для этой, этой…

Маленькой арфы короля Генриха. Именно на ней он обычно сочинял музыку.

Ее не было здесь раньше. Неужели кто-то принес ее? Но никто не заходил ко мне. По крайней мере последние полчаса, когда я в очередной раз обошел тюки и проверил узлы.

А теперь арфа лежала передо мной на холсте.

Значит, и любовь все-таки может выжить. Или что-то родственное ей. Внимательная забота и доброта.

«В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я сказал бы вам»[60].

Велика должна быть обитель, дабы вместить все содеянное.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Я задумала написать «Автобиографию Генриха VIII» ради знакомства с личностью самого короля. Для осуществления этой цели мне в некотором смысле пришлось стать искусным шпионом. Когда объектом шпионажа является историческая личность, его с полным правом можно назвать научным изысканием. Мои исследования вылились в процесс длительного чтения исторических документов — рассказов современников о Генрихе VIII, к счастью, оказалось великое множество, к тому же эти материалы дополнены трудами ученых, дающих компетентный анализ. Кроме того, я постаралась посетить места, связанные с жизнью Генриха VIII, чтобы увидеть как можно больше принадлежавших ему или окружавших его вещей и правдиво воссоздать некоторые важные события его жизни, — к примеру, совершила паломничество в святилище Девы Марии в Уолсингеме, хотя и не осмелилась полностью повторить его путь, поскольку король ходил туда зимой, как сообщают источники, босиком по снегу.

Приступив к работе над этим грандиозным проектом, я провела небольшой опрос среди моих знакомых, людей разного возраста и жизненного опыта. Я просила каждого ответить, что приходит им в голову, когда они слышат имя Генриха VIII. Общее мнение сводилось к следующему: «Он был огромным и сладострастным толстяком, погрязшим в распутстве и обжорстве, имел восемь жен, казнил их всех, а потом и сам умер от сифилиса». В ходе работы над книгой обнаружилось, что ни один из общепризнанных «фактов» не находит документального подтверждения, а многим свидетельствам придается явно ложное толкование. И я надеюсь, что «Автобиография» поможет рассеять предвзятое отношение к личности Генриха VIII.

Примечания

1

В 1513 году при осаде Теруана отряд французской кавалерии был обращен англичанами в бегство. Схватку окрестили Битвой шпор.

2

Здесь и далее заповеди цитируются по главе 20 Книги Исхода. Пропущена заповедь о поклонении кумирам.

3

«В защиту единства церкви» (лат.).

4

Привидение-плакальщица, вестница смерти в древней кельтской мифологии.

5

Старинная игра, в ходе которой деревянные шары катают по лужайке, стараясь, чтобы они остановились как можно ближе к маленькому белому шарику-кону; разрешается также сбивать шар противника.

6

Английский переводчик Библии, который по инициативе Кромвеля подготовил первый полный ее перевод на английский язык, опубликованный в 1535 году.

7

Cobbler — сапожник (англ.).

8

Книга Иова, 3:25.

9

Здесь в значении «облагодетельствованный».

10

Nonsuch — верх совершенства, идеал (англ.). Дворец не сохранился, он строился в графстве Суррей с единственной целью затмить новый замок французского короля Шамбор.

11

Господи, помоги мне! Как в целом свете… (нем.)

12

Евангелие от Матфея, 19:26.

13

Ганзейский торговый двор Лондона, ликвидированный по распоряжению дочери Генриха, королевы Елизаветы I, в 1598 году.

14

Имеется в виду светское вольномыслие эпохи Возрождения, противостоявшее схоластике и духовному господству церкви и связанное с изучением вновь открытых произведений классической древности.

15

Английский органист и композитор, сочинявший мессы и мотеты, признанный мастер контрапункта и гармонии.

16

Английский поэт, последователь Джеффри Чосера.

17

Немецкий священник, радикальный проповедник времен Реформации, призывавший к насильственному свержению феодального строя и установлению своего рода теократического «коммунизма».

18

Немецкий гуманист, теолог и педагог, сподвижник Мартина Лютера. Составитель Аугсбургского исповедания.

19

Бенедиктинский монах из Нортумбрии, живший в VII веке.

20

Псевдоним Джона Роджерса, протестантского богослова, редактора и издателя. В 1555 году сожжен как еретик.

21

Английский епископ и проповедник лютеранства, был сожжен на костре и позднее причислен к лику святых мучеников.

22

Испанский мыслитель, теолог и врач; сожжен на костре инквизиции.

23

Голландский католический священник, ставший основателем секты меннонитов, они проповедуют смирение, отказ от насилия и верят во второе пришествие Христа.

24

Джироламо Фракасторо, итальянский врач, астроном и поэт, в 1530 году опубликовал научно-дидактическую поэму о сифилисе.

25

Для игры «Туфля по кругу» игроки усаживаются на полу в круг, ведущий — в центре. Туфелька незаметно для ведущего передается по кругу, а тот должен угадать, у кого она находится в данный момент.

26

Половые органы (лат.).

27

Евангелие от Луки, 23:34.

28

Евангелие от Луки, 2:19.

29

Глава и распорядитель рождественских увеселений в старой Англии, также называемый князем беспорядка.

30

В английском произношении созвучие более полно: Norfolk for the North, Suffolk for the South.

31

Евангелие от Луки, 1:13, 18–20.

32

Старуха из Бэра, Дигди или Дирри — персонаж ирландской и шотландской низшей мифологии, фольклора и литературы, известна с X века; ей были дарованы вечная жизнь и возрождающаяся молодость.

33

Баллада, написанная на тему древней мифологии, принадлежит перу Джона Монтегю, одного из крупнейших современных ирландских поэтов.

34

Евангелие от Луки, 6:12.

35

Цитируется заключительная строфа из баллады конца XVI века «Кинмонт Вилли», прославляющей знаменитого разбойника из Кинмонта Уильяма Армстронга; перевод Игнатия Ивановского.

36

Евангелие от Иоанна, 1:14.

37

Откровение Иоанна Богослова, 3:16.

38

Евангелие от Луки, 12:52.

39

«Радуйся, Мария» (лат.); первые слова наиболее употребительной католической молитвы.

40

На самом деле Маргарита Тюдор умерла 24 ноября 1541 года, то есть с тех пор прошло уже четыре месяца.

41

Говорящая фамилия по созвучию с английскими словами: Russell's viper — цепочная гадюка; russet — красновато-коричневый цвет (англ.).

42

«Книга общей молитвы» — официальный молитвенник англиканской церкви; впервые издан в 1549 году.

43

Imprimatur — да печатается (лат.), nihil obstat — нет возражений (лат.); соответственно окончательная и предварительная санкции на издание богословских книг.

44

Государственный переворот (фр.).

45

Книга Песни Песней Соломона, 6:3–4; 7:7; 8:6.

46

В названии корабля фигурирует символ покоренной испанцами Гранады, геральдическая эмблема Екатерины Арагонской.

47

«Строфы, написанные в Виндзорском замке», перевод Григория Кружкова.

48

Евангелие от Иоанна, 11:25.

49

1-е послание к Тимофею, 6:7.

50

Книга Иова, 1:21.

51

Псалом 38.

52

Книга Иова, 14:1, 2.

53

Стихотворение Генри Говарда «Счастливая жизнь», перевод Александра Лукьянова.

54

Здесь и далее цитируются молитвы об усопших.

55

Псалом 36.

56

Упоминаются события древней британской легенды о короле Лире, позднее отраженные в одноименной трагедии Шекспира.

57

Цитируются строки из стихотворения «Сарданапал», перевод Владимира Рогова; строки из третьей главы песенного переложения фрагментов Книги Екклесиаста.

58

Третья Книга Царств, 21:19; 22:35, 38.

59

Из глубин (лат). Начало покаянного псалма, который читается как отходная молитва над умирающим.

60

Евангелие от Иоанна, 14: 2.

Content

Маргарет Джордж
Безнадежно одинокий король. Генрих VIII и шесть его жен
Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса

I

II

III

IV

V

VI

Уилл:

Генрих VIII:

VII

VIII

IX

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

X

Генрих VIII:

Уилл:

Генрих VIII:

XI

XII

XIII

XIV

XV

Уилл:

XVI

Генрих VIII:

XVII

Уилл:

Генрих VIII:

VXIII

XIX

XX

XXI

XXII

Уилл:

Генрих VIII:

XXIII

Уилл:

Генрих VIII:

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Уилл:

Генрих VIII:

XXIX

XXX

XXXI

Уилл:

Генрих VIII:

Уилл:

XXXII

Генрих VIII:

XXXIII

XXXIV

XXXV

Уилл:

Генрих VIII:

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

Уилл:

Генрих VIII:

XXXIX

XL

XLI

Уилл:

Генрих VIII:

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

Уилл:

Генрих VIII:

LII

LIII

LIV

LV

Уилл:

Генрих VIII:

LVI

LVII

Уилл:

Генрих VIII:

LVIII

LIX

LX

LXI

Уилл:

Генрих VIII:

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

Уилл:

LXVIII

LXIX

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Примечания