Ганс Лихт

Сексуальная жизнь в Древней Греции

Принятые в тексте сокращения

Ант. Пал.: «Палатинская антология» (см. с. 259 сл.)

Аф. – Афиней из Навкратиса, «Пирующие софисты», XV книг

Брандт – Аморес: Комментарий к «Любовным элегиям» Овидия

Брандт– Арс.: Комментарий к «Наукам любви» Овидия

ФАК – Фрагменты античной комедии

КАН – Корпус аттических надписей

КГрН – Корпус греческих надписей

КЛН – Корпус латинских надписей

ФГИ – Фрагменты греческих историков

ПЛГ – Греческие лирические поэты

ФГТ – Фрагменты греческих трагиков

Введение

Жизненные идеалы греков

Хотя юность греки всегда считали самой большой ценностью, а ее утехи, в первую очередь любовные, почитались ими за великое благо, были и другие представления об идеалах, которые нельзя оставить без внимания. У Гомера Нестор, обращаясь к Афине, растаявшей в безоблачном небе, говорит: «Будь благосклонна, богиня, и к нам и великую славу / Дай мне, и детям моим, и супруге моей благонравной» (Одиссея, iii, 380).

Можно сказать, что в этих словах отражаются нравственные идеалы греков. Упоминание о детях и жене свидетельствует о том, что для грека жизнь состоит не только из войны и мира, участия в атлетических состязаниях, – большую ее часть занимает семья.

Как говорит Пиндар, первое, к чему следует стремиться, – это счастье, второе – безупречная репутация; человек, соединивший в себе оба эти качества, достоин высочайшей похвалы.

Естественно, наряду с нравственными устоями греку надлежало стремиться и к материальному благосостоянию, о котором он также просит богов. Насколько мне известно, Феогнид отдал предпочтение здоровью, а затем – обладанию тем, что каждый любит. Это самый заветный идеал греков, и, как передает Аристотель, такое пожелание было даже начертано у входа в святилище Лето в Дельфах.

Намеренная неопределенность слов Феогнида – «получить то, что любишь», – заставила человека, так хорошо знавшего историю греческой культуры, И. Буркхарда в труде «История культуры Древней Греции» высказать сомнение: «Не совсем ясно, что здесь имеет в виду поэт: любовные отношения или просто пожелание достижения какой-либо цели». Такой известный ученый, посвятивший целые тома греческой культуре, как Буркхард, не мог не знать, что греки наряду с любовными отношениями между мужчиной и женщиной практиковали и однополую любовь (гомосексуальную). Поэтому Феогнид выражается столь расплывчато, но вполне понятно для посвященных и знатоков греческой культуры, когда желает каждому из своих читателей то, что для него приятно и к чему он стремится сам. Из главы о гомосексуальных отношениях в древнегреческой литературе будет понятно, что в этих словах Феогнида выражен его юношеский идеал и всю жизнь его влекло к мальчикам.

Истинность объяснения этого отрывка из Феогнида можно подтвердить, сравнивая его со стихотворением знаменитой Сапфо:

АНАКТОРИИ

На земле на черной всего прекрасней

Те считают конницу, те пехоту,

Те – суда. По-моему ж, то прекрасно,

Что кому любо.

Это все для каждого сделать ясным

Очень просто. Вот, например, Елена:

Мало ль видеть ей довелось красавцев?

Всех же милее

Стал ей муж, позором покрывший Трою.

И отца, и мать, и дитя родное —

Всех она забыла, подпавши сердцем

Чарам Киприды,

…согнуть нетрудно…

…приходит

Нынче все далекая мне на память Анактория.

Девы поступь милая, блеском взоров

Озаренный лик мне дороже всяких

Колесниц лидийских и конеборцев,

В бронях блестящих.

Знаю я – случиться того не может

Средь людей, но все же с молитвой жаркой…[1]

Анактория, очевидно, пребывала в Лидии. Можно заметить (в четвертой строке оригинала), что выражение также намеренно затемнено, однако означает следующее: то ли женщина страстно желает женщину, то ли мужчина – женщину, то ли мужчина – мальчика.

Однако несомненно, что красота и любовь воплощают те радости жизни, к которым стремится грек, и представляют идеал для поэтов. Эта мысль присутствует на каждой странице произведения древнегреческого автора, однако, может быть, достаточно процитировать короткую песенку, которую греки, несомненно, распевали под воздействием вина, еще более усиливавшего радостное восприятие жизни: «Самое ценное для смертного – здоровье; затем – красота; еще – достойное богатство; и молодость среди друзей».

Светлая радость жизни была определена уже Солоном, знаменитым мудрецом, государственным деятелем и поэтом, как то, к чему следует стремиться, и другие великие умы (такие, как Пиндар, Бакхилид и Симонид) с ним в этом целиком согласны. И в самом деле, греческая культура – это всецело и исключительно – прославление Гедоне (hedone – наслаждение (греч.), то есть веселья и радости жизни, и в первую очередь любовных утех. Сокровенная природа греков – обнаженная чувственность, которая редко становится злодейством – как в случае с римлянами, но бросает отсвет на всю их общественную жизнь, поскольку признание этой чувственности или ее выражение не скованы строгими государственными нормами или не осуждаются общественным мнением. То, что это – не преувеличение, будет ясно из данной книги, в которой говорится, что вся жизнь греков (а не только их частная жизнь) проходит под знаком торжествующей чувственности. Поэтому, за некоторыми редкими исключениями, великие мыслители Древней Греции также признавали право чувственных удовольствий; более того, объявляли их непременным условием человеческого счастья. Лишь в преклонном возрасте Софокл (Платон. Государство, i, 329с) утверждал ставшую известной истину, что старость уже тем хороша, что освобождает от рабства чувственных удовольствий; как мы увидим позже, в молодости представления великого поэта об этом предмете существенно отличались.

Афиней, который приводит это изречение старого Софокла, затем подкрепляет его мнением Эмпедокла, в соответствии с которым человечество когда-то не знало никакой богини, кроме богини любви, в честь которой устраивались празднества.

Всемогущая роль чувственности в жизни греков

Сами боги, по представлениям гомеровского эпоса, подвержены желаниям чувственных удовольствий. Чтобы помочь грекам в их отчаянной борьбе, Гера решает, очаровав своего мужа Зевса, обольстить его. Она тщательно наряжается и украшает себя, и Гомер подробно, в деталях, описывает это (Илиада, xiv, 153), однако, не довольная результатом, она обращается к Афродите, «коварствуя сердцем»: «Дай мне любви, Афродита, дай мне сладких желаний / Коими ты покоряешь сердца и бессмертных и смертных». Афродита подчиняется царице небес и отдает ей узорчатый пояс, в котором заключались и любовь, и желания, шепот любви, изъяснения и льстивые речи, «не раз уловлявшие ум и разумных». Затем царственная богиня обращается к богу сна Гипнозу, которого уговаривает укачать Зевса и ввергнуть его в сладкий сон после любовных утех, чтобы она без помех смогла помочь грекам в их сражении с троянцами. Гипноз, опасаясь последствий задуманного, поначалу отказывается, пока богиня клятвенно не обещает ему в награду любовь одной из граций. Он сопровождает Геру на гору Ида, с вершины которой Зевс наблюдает за сражением между греками и троянцами. Гипноз превращается в птичку, поющую на ветках ели, и дожидается конца любовной сцены между Зевсом и Герой, описанию которой Гомер посвящает более шестидесяти строк.

Гера придумывает различные объяснения, почему она так себя украсила, и притворно оправдывается предстоящим ей важным путешествием, тем самым распаляя желания бога, который не может устоять перед ее красотой. Зевс сознается, что никогда еще не был так взволнован ни одной женщиной, как сейчас при взгляде на нее, и для удовольствия своей супруги (!) подробно перечисляет всех женщин, которые наслаждались в его объятиях, – вещь немыслимая ни в одной литературе.

На его предложение доказать ей свою любовь тут же на месте Гера возражает, что их могут увидеть другие боги, и предлагает перенестись в их опочивальню на Олимпе, где она исполнит все его желания.

Зевс отвечает: «Гера, супруга, ни бог, на меня положися, ни смертный нас не увидит: такое облако я над тобой подвешу златое, сквозь него никто не проглянет, даже и самое солнце». Сын Кроноса заключил супругу в объятия, тотчас под ними проросли весенние травы, росистый лотос, шафран, крокус и душистые цветы гиацинта и подняли их высоко над землей.

Рек – и в объятия сильные Зевс заключает супругу.

Там опочили они, и одел почивающих облак

Пышный златой, из которого капала светлая влага.

Так беззаботно, любовью и сном побежденный Кронион

Спал на вершине Идейской в объятьях Геры супруги[2].

Эта сцена в четырнадцатой книге «Илиады» – гимн всепобеждающей чувственности, которую невозможно обнаружить ни в какой другой литературе в смысле поэтической выразительности и очевидной наивности, хотя, пожалуй, еще «Одиссея» знает уникальный пример прославления этой неодолимой силы красоты. Я имею в виду сцену из восьмой книги «Одиссеи», в которой Афродита наставляет рога мужу, хромому уродливому Гефесту, соединяясь с красавцем Аресом, богом войны, в самом расцвете его молодости, ради запретной, но от этого только еще более сладостной любви. Однако обманутый супруг, вместо того чтобы болезненно переживать поражение, призывает всех богов в свидетели пикантного зрелища: обнаженные любовники сплелись в объятиях перед взорами довольных зрителей. Описание этой любовной сцены Гомер заключает следующими словами: «К Эрмию тут обратившись, сказал Аполлон, сын Зевеса:

«Эрмий, Кронионов сын, благодатный богов вестоносец.

Искренне мне отвечай, согласился бы ты под такою

Сетью лежать на постели одной с золотою Кипридой?»

и тот отвечает:

«Если б могло то случиться, сетью тройной бы себя

я охотно опутать дозволил,

Пусть на меня бы, собравшись, богини и боги смотрели,

Только б лежать на постели одной с золотою Кипридой».

Так отвечал он; бессмертные подняли смех несказанный».

Как видим, здесь нет ни слова обвинения или нравственного осуждения; только шутки и веселье вызывает у бессмертных богов эта пародийная сцена супружеской неверности богини любви. Вся эта любовная сцена – прославление открытой незамаскированной чувственности и безжалостный приговор тому, что называется «грехом» с точки зрения торжествующей ложной морали.

Афиней обращает внимание на то обстоятельство, что в соответствии с замечанием Теофраста никто не называет счастливым доблестного Аристида, но называют счастливыми жителя Сибариса Сминдурида и Сарданапала[3].

Гераклид Понтийский, ученик Платона и сам знаменитый философ, написал произведение «Об удовольствиях», многие отрывки из которого сохранились до наших дней. Там, например, он утверждает, что роскошь, и особенно сладострастие, – это право, признаваемое за правящим классом, в то время как тяжкий труд выпадает на долю рабов и бедняков; и что те, кто прославляет роскошь и праздность, – люди широкого ума и, следовательно, достойны большего уважения, чем остальные. Это можно видеть и на примере жителей Афин, которые, вопреки – или скорее благодаря – своей приверженности к чувственным удовольствиям, стали героями, победившими при Марафоне.

Под такими утверждениями нельзя подписаться безоговорочно; важно только в этой связи отметить эти высказывания на право проявления чувственности как очень значимые в общественном мнении. Великий поэт Симонид открыто вопрошал: «Может ли жизнь людей быть счастливой без чувственных наслаждений? Разве даже блаженные боги могут без них обходиться?» И действительно, историк Мегаклеид обвиняет поэтов в том, что они слишком много внимания уделяют трудностям и лишениям, описывая земные подвиги греческого национального героя Геракла. Он бы охотнее указал на то, что Геракл, живя среди людей, находил огромное удовольствие в чувственных наслаждениях, был женат на многих женщинах и многие девушки забеременели от него. Не упомянуты его отношения с юношами – Иолаем, Гилаем, Адметом и другими[4]. Далее Гераклид напоминает нам, что в земной своей жизни Геракл предавался наслаждениям чревоугодия; что теплые источники по всей Греции назывались Геракловыми банями, что особенно мягкие и роскошные ложа называют Геракловыми. Что же, спрашивает он, послужило этому основанием, если Геракл в жизни пренебрегал негой и сладострастием? Дурной вкус у некоторых поэтов, следующих Гомеру и Гесиоду, представлять Геракла – этого гурмана и любителя наслаждений – так, будто всю свою жизнь он только и делал, что носил стрелы, палицу и львиную шкуру[5].

В двенадцатой книге «Пирующих софистов» Афиней приводит подробное описание роскоши и чувственных удовольствий в античности. После некоторых теоретических рассуждений о праздности и разврате разных народов, начиная с персов, он обсуждает отдельных личностей древности, знакомя нас с тем, как каждый из них заполнял жизнь роскошью и удовольствиями; затем он приводит впечатляющий список персонажей греческой истории, которые отмечены особенным сладострастием. Интересно, что среди них немало тех, кого мы знаем как военных полководцев, государственных мужей и героев Греции. Подробнее мы остановимся на этом позднее; здесь мы можем упомянуть некоторые вещи, особенно характерные для греческого восприятия чувственности.

Как повествует Гераклид, у персидского царя был гарем из трехсот наложниц. «Днем они спали, а ночью могли быть разбужены огнями, пением и музыкой и проводили время с царем. Эти наложницы также сопровождали его на охоте».

О лидийцах Ксанф рассказывает, что у них в обычае было кастрировать не только юношей, но и девушек, чтобы использовать их в качестве евнухов во дворцах знати.

Как утверждает Тимей, среди тирренцев был обычай, когда служанки должны были дожидаться, пока мужчины разденутся догола. Это подтверждает и Феопомп (Аф., xii, 517д; ФГИ, i, 315), который добавляет: «Среди тирренцев существовал закон, по которому женщины являются общей собственностью. Они тщательно ухаживали за своим телом и часто соревновались в гимнасиях с мужчинами и между собой; они не считали за стыд показываться обнаженными. Они не участвовали в трапезе вместе с мужьями, но садились за стол с любым мужчиной, кто оказывался рядом, и пили с теми, кто им нравился; они были весьма пристрастны к вину и очень красивы. Тирренцы сообща воспитывали родившихся детей, зачастую не зная, кто их отец. Когда те подрастали, они вели тот же образ жизни, как и их воспитатели, часто устраивая попойки и имея связи со всеми женщинами, которых они встречали. У тирренцев не считалось запретным иметь дело с мальчиками открыто, будучи активной или пассивной стороной, поскольку педерастия была в обычае этой страны. Отношения полов столь мало стесняли их, что, когда хозяин дома наслаждался обществом своей жены, а в это время кто-либо его спрашивал, они очень спокойно отвечали, что он сейчас занят тем-то и тем-то, называя каждую непристойность своим именем.

Находясь в компании друзей или родственников, они обычно ведут себя следующим образом. Покончив с напитками, они отправляются в постель, а слуги приводят им куртизанок, или красивых мальчиков, или женщин, оставляя светильники непогашенными. Когда они пресыщаются наслаждениями, они призывают молодых мужчин в самом расцвете лет и также заставляют их испытывать удовольствие с этими куртизанками, мальчиками или женщинами. Иногда они наблюдают друг за другом, отдавая дань уважения любви и соитию, но чаще опускают занавес, прикрепленный к ложу. Они очень любят общество женщин, но большее удовольствие испытывают в компании мальчиков и юношей. Они очень красивы, поскольку тщательно следят за собой и удаляют все лишние волосы на своем теле. У тирренцев много лавок, где удаляют волосы, и хорошо обученный персонал, как в наших цирюльнях. Люди заходят в эти лавки и позволяют удалять волосы с любой части тела, совсем не заботясь о том, что они открыты взорам прохожих»[6]. Афиней утверждает, что жители Сибариса первыми ввели горячие бани. На попойках они использовали ночные горшки, неприглядное новшество, которое, в соответствии с Евполидом, Алкивиад перенес в Афины.

О роскоши жителей знаменитого Тарента на юге Италии Клеарх сообщает, что «они удаляли все волосы на своем теле и выходили в прозрачных, окаймленных пурпуром накидках. После того как они разрушили город Карбину в Апулии, они сволокли всех мальчиков, девочек и молодых женщин в храмы и выставили их обнаженными на взоры посетителей. Все желающие могли наброситься на эту несчастную толпу и удовлетворить свою похоть, употребив эту красоту на глазах у всех и конечно же перед взорами богов, чего те менее всего ожидали. Однако боги послали наказание за это преступление, поскольку вскоре все эти развратники были убиты ударом молнии. И по сей день каждый дом в Таренте имеет столько мемориальных камней перед входом, сколько умерших сюда приходило, и, когда наступает очередная дата их кончины, люди не оплакивают мертвых, не воздают им обычных почестей, но приносят жертву Зевсу Катайбату (Зевс, который нисходит на землю с громом и молнией)».

Город Массалия (то есть Марсель), в соответствии со свидетельством нескольких очевидцев, был одним из главных оплотов гомосексуализма, откуда и пошло выражение «Корабль в Марсель!».

То, о чем нам рассказывает Афиней относительно жителей Колофона в Малой Азии, интересно, хотя, возможно, и не следует понимать это буквально: будто многие из них никогда не наблюдали восхода или заката, поскольку на восходе они все еще пьяны, а на закате пьянствуют снова. Согласно закону, который существует и в его время, передает тот же автор, флейтисткам, танцовщицам и другим дамам полусвета следует платить с утра до полудня, а после этого – «пока горят светильники», поскольку в остальное время суток все пьяны.

Мы также приведем несколько примеров роскоши некоторых заметных персон в античной истории. Первая – эпитафия, написанная гекзаметром самому себе ассирийским царем Сарданапалом, если можно положиться на свидетельство Аминтата: «Я был царем с тех пор, как увидел свет; я ел, пил и отдавал должное радостям любви, зная, что жизнь человеческая коротка и может измениться и стать несчастной, и другие воспользуются тем, что я оставляю после себя. Поэтому я каждый день жил как жил».

Аристобулу также известен памятник Сарданапалу в Анхиале, одном из завоеванных им городов; правой рукой царь как будто хочет схватить что-то бесценное. Ассирийская надпись гласила: «Сарданапал, сын Анасиндаракса, который завоевал Анхиале и Тарс в один день. Ешь! Пей! Люби! Все остальное – ничто». Такой смысл, кажется, имеет этот жест.

Клеарх рассказал несколько замечательных историй о Сагариде, изнеженном жителе вифинского народа мари-андинов: из-за своей изнеженности он ничего не ел до старости, пока его нянька не разжует ему пищу, так чтобы самому не утруждаться. Он был настолько ленив, что мог дотянуться только до своего пупка. Поэтому Аристотель, издеваясь над тем, что, обмываясь, тот не мог дотянуться до своего члена, цитировал стих Еврипида: «Рука чиста, но мысль грязна».

Оратор Лисий рассказывает такую историю об Алкивиаде. Однажды тот путешествовал со своим другом Аксиохом по Геллеспонту.

В Абидосе они взяли в сожительницы девицу по имени Медонита и жили с ней по очереди. После этого она родила дочь, о которой они сказали, что ее отец неизвестен. Когда дочь подросла, они стали жить и с нею. Когда она была в постели с Алкивиадом, он говорил, что ее отец Аксиох, а когда она была с Аксиохом, тот говорил, что она – дочь Алкивиада.

В комедии Алкивиада часто подвергали насмешкам за его многочисленные любовные похождения, о которых говорили афиняне. Не без причины этот юноша, красота которого восхищала всех, носил на руке изображение молнии. Диоген Лаэрций сказал об Алкивиаде, что, «будучи юношей, он разлучал мужей с женами, а позже – жен с мужьями», также и комедиограф Ферекрат говорит: «Алкивиад, который раньше не был мужем, теперь муж всех женщин»[7].

В Спарте он вступил в связь с Тимеей, женой царя Агида, что сам, если верить Афинею, объяснял не похотью, но политическими соображениями. Тот же автор утверждает, что во всех походах его сопровождали две самые известные куртизанки того времени.

Историк Клеарх в его «Биографиях» писал о тиране Сицилии Дионисии Младшем: «Когда Дионисий прибыл в свой родной город Локры, он построил самый большой дом в городе, заполнил его диким тимьяном и розами, велел привести одну за другой всех молодых женщин Локр, сорвал одежды с них и с себя и катался с ними по ложу, совершая любые непотребства, которые можно было вообразить. После этого, когда оскорбленные отцы и мужья захватили жену и детей Дионисия, они заставили их совершать непристойности на глазах у всех и предались всем мыслимым видам разврата. После того как они удовлетворили свои желания, они загоняли им иглы под ногти, пока те не умерли». Страбон с некоторыми изменениями рассказывает ту же историю, добавляя, что Дионисий пустил голубей, соединив им крылья, по трапезной, где их должны были ловить обнаженные девушки, коих он обул в непарные сандалии на одну ногу. Дурид поведал о развратности Деметрия Фалернского, бывшего правителем Афин долгие годы, упомянув о роскоши и попойках, которые тот устраивал: «О его тайных оргиях с женщинами и ночных свиданиях с юношами; человек, который давал людям законы и действовал как гарант их жизней, дал себе полную волю. Он также очень гордился своей внешностью, красил волосы, чтобы стать блондином, и белил лицо. Он желал быть красивым и привлекательным для каждого встречного».

Удовольствия как смысл истинной жизни, которые единственно составляют счастье, стали девизом целой философской школы. Она была основана Аристиппом, который, по свидетельству Афинея, украшал свою жизнь «роскошными одеждами и любовными утехами». Его любовницей была знаменитая куртизанка Лаида.

Особой важности идеи о восприятии греками чувственных удовольствий были вложены в уста Полиарха, в произведении мудреца и музыканта Аристоксена «Жизнь Архита». Этот Архит был известен своим пристрастием к роскоши и был одним из послов Дионисия Младшего в Таренте. В разговоре с Архитом и его учениками была затронута тема чувственных радостей в широком смысле слова. Полиарх произнес большую речь, в которой хотел доказать, что все учение этической философии о доблести противоречит человеческой природе; что сама Природа требует, чтобы мы сделали удовольствие максимой жизни. Чувственное удовольствие является целью всякого разумного человека, и подавлять желания – неразумно и не приносит счастья, но лишь показывает, что человек, действующий таким образом, не знает человеческой природы и ее потребностей. Поэтому очень мудро поступают персы, которые награждают всякого придумавшего новый вид удовольствий. Единственной причиной, по которой персы завоевали у мидян их государство, было то, что, обладая могуществом и огромными богатствами, те не могли уже делать ничего другого, как все больше погружаться в мир чувственных удовольствий.

Хотя причина, приведенная Полиархом, естественно, преувеличена, следует допустить, что она содержит зерно истины, как это видно из наших вводных замечаний. Во всяком случае, теперь читатель в достаточной мере познакомится с греческим поклонением Гедоне (чувственному удовольствию), чтобы оценить в последующих главах наиболее важные особенности греческой культуры с этой точки зрения. Он познакомится с людьми, которые, как никто другой, сделали чувственность основой жизни, но которые в то же время знали, как соединить чувственность с высокой этикой и, следовательно, создать культуру, которой человечество будет восхищаться до конца своего существования.

Часть первая

Глава I

Замужество и жизнь женщин

1. Греческая женщина

Сегодня едва ли можно согласиться с часто высказываемым утверждением, будто положение замужней женщины в Древней Греции было недостойным. Это совершенно неверно. Ошибочность этого суждения заключается в извращенной оценке женщин. Греки были плохими политиками в своей короткой истории, но восхитительными творцами жизни. Поэтому женщине они предписывали ограничения, которые отвела ей природа. Утверждение о том, что существуют два типа женщин – мать и любовница, – было усвоено греками на заре их цивилизации, в соответствии с ним они и действовали. О последнем типе мы поговорим позже, но не меньшую дань уважения следует отдать и женщине-матери. Когда греческая женщина становилась матерью, она обретала смысл жизни. Перед ней стояли две задачи, которые она считала первостепенными, – вести домашнее хозяйство и воспитывать детей, девочек – до замужества, а мальчиков – до той поры, пока они не начинали осознавать духовные потребности личности. Таким образом, брак означал для грека начало восхождения к итогу жизни, возможность познакомиться с новым поколением, а также способ организовать свою жизнь и свое хозяйство. Царство женщин включало полный контроль над домашними делами, в которых она была полновластной хозяйкой. Если угодно, назовите такое замужество скучным; в самом деле, так оно и было, если судить по той роли, какую играет современная женщина в общественной жизни. С другой стороны – оно было свободно от фальши и неестественности, присущих современному обществу. Не случайно в греческом языке нет эквивалентов таким нашим понятиям, как «флирт» и «кокетство».

Современный мужчина, возможно, спросит, не охватывало ли греческих женщин чувство отчаяния и обреченности при таком положении дел. Ответ будет отрицательным. Не следует забывать, что нельзя тосковать по тому, чего у тебя никогда не было; следовательно, хотя жизнь греческих женщин была ограничена строгими рамками (но от этого не ставшая менее благородной), они относились к своим обязанностям по дому настолько серьезно, что у них попросту не было времени предаваться посторонним мыслям.

Нелепость утверждений о недостаточно высоком положении греческой женщины убедительно подтверждается тем фактом, что в самых древних литературных сценах супружеской жизни женщина описывается в столь очаровательной манере и с такой нежностью, какую трудно себе вообразить. Где еще во всей мировой литературе расставание мужа и жены описано с таким пронзительным чувством, как в «Илиаде», в сцене прощания Гектора с Андромахой:

Он приближался уже, протекая обширную Трою,

К Скейским воротам (через них был выход из города

в поле);

Там Андромаха супруга, бегущая, встречу предстала,

Отросль богатого дома, прекрасная дочь Этиона;

Сей Этион обитал при подошвах лесистого Плака,

В Фивах Плакийских, мужей киликиян властитель

державный;

Оного дочь сочеталася с Гектором меднодоспешным.

Там предстала супруга: за нею одна из прислужниц

Сына у персей держала, бессловесного вовсе, младенца,

Плод их единый, прелестный, подобный звезде

лучезарной.

Гектор его называл Скамандрием; граждане Трои —

Астианаксом: единый бо Гектор защитой был Трои.

Тихо отец улыбнулся, безмолвно взирая на сына.

Подле него Андромаха стояла, лиющая слезы;

Руку пожала ему и такие слова говорила:

«Муж удивительный, губит тебя твоя храбрость! Ни сына

Ты не жалеешь, младенца, ни бедной матери; скоро

Буду вдовой я, несчастная! Скоро тебя аргивяне,

Вместе напавши, убьют! А тобою покинутой, Гектор,

Лучше мне в землю сойти: никакой мне не будет отрады,

Если, постигнутый роком, меня ты оставишь: удел мой —

Горести! Нет у меня ни отца, ни матери нежной!

Старца отца моего умертвил Ахиллес быстроногий

В день, как и град разорил киликийских народов

цветущий,

Фивы высоковоротные. Сам он убил Этиона,

Но не смел обнажить: устрашался нечестия сердцем;

Старца он предал сожжению вместе с оружием пышным.

Создал над прахом могилу; и окрест могилы той ульмы

Нимфы холмов насадили, Зевеса великого дщери.

Братья мои однокровные – семь оставалось их в доме —

Все и в единый день преселились в обитель Аида:

Всех злополучных избил Ахиллес, быстроногий

ристатель,

В стаде застигнув тяжелых тельцов и овец белорунных.

Матерь мою, при долинах дубравного Плака царицу,

Пленницей в стан свой привлек он с другими добычами

брани,

Но даровал ей свободу, приняв неисчислимый выкуп;

Феба ж и матерь мою поразила в отеческом доме!

Гектор, ты все мне теперь – и отец, и любезная матерь,

Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой

прекрасный!

Сжалься же ты надо мною и с нами останься на башне,

Сына не сделай ты сирым, супруги не сделай вдовою;

Воинство наше поставь у смоковницы: там наипаче

Город приступен врагам и восход на твердыню удобен:

Трижды туда приступая, наград покушались герои,

Оба Аякса могучие, Идоменей знаменитый,

Оба Атрея сыны и Тидит, дерзновеннейший воин.

Верно о том им сказал прорицатель какой-либо мудрый

Или, быть может, самих устремляла их вещее сердце».

Ей отвечал знаменитый, шеломом сверкающий Гектор:

«Все и меня то, супруга, не меньше тревожит;

но страшный

Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной

троянкой,

Если, как робкий, останусь я здесь, удаляясь от боя.

Сердце мне то запретит; научился быть я бесстрашным,

Храбро всегда меж троянами первыми биться на битвах,

Славы доброй отцу и себе самому добывая!

Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем,

Будет некогда день, и погибнет священная Троя,

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Но не столько меня сокрушает грядущее горе

Трои, Приама родителя, матери дряхлой Гекубы,

Горе тех братьев возлюбленных, юношей многих и

храбрых,

Кои полягут во прах под руками врагов разъяренных,

Сколько твое, о супруга! Тебя меднолатный ахеец,

Слезы лиющую, в плен повлечет и похитит свободу!

И, невольница, в Аргосе будешь ты ткать чужеземке,

Воду носить от ключей Мессеиса или Гиперея,

С ропотом горьким в душе; но заставит великая нужда!

Льющую слезы, тебя кто-нибудь там увидит и скажет:

Гектора это жена, превышавшего храбростью в битвах

Всех конеборцев Троян, как сражалися вкруг Илиона!

Скажет – и в сердце твоем возбудит он новую горечь:

Вспомнишь ты мужа, который тебя защитил бы

от рабства!

Но да погибну и буду засыпан я перстью земною

Прежде, чем тлен твой увижу и жалобный вопль твой

услышу!»

Рек – и сына обнять устремился блистательный Гектор;

Но младенец назад, пышноризой кормилицы к лону

С криком припал, устрашася любезного отчего вида,

Яркой медью испуган и гребнем косматовласатым,

Видя ужасный его закачавшийся сверху шелома.

Сладко любезный родитель и нежная мать улыбнулись.

Шлем с головы немедля снимает божественный Гектор,

На земь кладет его, пышноблестящий, и, на руки взявши

Милого сына, целует, качает его и, поднявши,

Так говорит, умоляя и Зевса, и прочих бессмертных:

«Зевс и бессмертные боги! О, сотворите, да будет

Сей мой возлюбленный сын, как и я, знаменит среди

граждан;

Так же и силою крепок, и в Трое да царствует мощно.

Пусть о нем некогда скажут, из боя идущего видя:

Он и отца превосходит! И пусть он с кровавой корыстью

Входит, врагов сокрушитель, и радует матери сердце!»

Рек – и супруге возлюбленной на руки он полагает

Милого сына; дитя к благовонному лону прижала

Мать, улыбаясь сквозь слезы. Супруг умилился душевно,

Обнял ее и, рукою ласкающий, так говорил ей:

«Добрая! Сердце себе не круши неумеренной скорбью.

Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу;

Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный

Муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет

он родится.

Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами;

Тканьем, пряжей займися, приказывай женам домашним

Дело свое исправлять; а война – мужей озаботит

Всех, – наиболе ж меня, – в Илионе священном

рожденных».

Речи окончивши, поднял с земли бронеблещущий Гектор

Гривистый шлем; и пошла Андромаха безмолвная к дому

Часто назад озираясь, слезы ручьем проливая[8].

Разве можно подумать о женщине, которую столь трогательно изобразил Гомер в сцене расставания, как о существе несчастном и прозябающем? Если кому-то недостаточно этого примера, пусть еще раз перечтет в «Одиссее» отрывки, посвященные его жене Пенелопе. Как верно ждала она его, отсутствующего столько томительных лет! Как огорчена она, обнаружив свою беззащитность перед лицом грубых, разнузданных и буйных женихов. Исполненная достоинства, царица с головы до пят, с оскорбленной женской гордостью в результате поведения поклонников, она появляется в их разгульном обществе, ставя их на место речами, которые только может придумать истинная женщина. Как удивлена она переменами в своем сыне Телемахе, который из мальчика превратился в юношу, удивлена и послушна, когда он говорит ей: «Удались, занимайся, как должно, порядком хозяйства, пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе были своей: говорить же – не женское дело, а дело мужа, и ныне мое: у себя я один повелитель»[9].

Разве мог бы Гомер создать столь очаровательную идиллию, как в сцене с Навсикаей, если бы греческая девушка чувствовала себя несчастной, выполняя обязанности по дому? Можно ограничиться только этими сценами, поскольку читатели этой книги, видимо, знакомы с поэмами Гомера и сами припомнят сцены, описывающие жизнь женщин, с тем чтобы правильно представить себе положение замужней женщины в Древней Греции. Аристотель обращает внимание на то обстоятельство, что в произведениях Гомера мужчина выкупает невесту у ее родителей, а подарки невесте представляют собой натуральные продукты, в основном скот, и этого с точки зрения современного мужчины, возможно, не следовало делать. При этом мы не должны упускать из виду причины возникновения этого обычая: и древние тевтоны, и евреи считали, что незамужняя девушка – ценное подспорье в домашнем хозяйстве, потерю которого надо возместить семье, забирая ее из родительского дома. И кроме того, многие пассажи из Гомера рассказывают о том, как происходила передача невесты, за которой давали приданое. Критически настроенные люди могут посчитать этот обычай, существующий и поныне, в данной ситуации еще более недостойным, поскольку главная забота родителей – найти дочери мужа любой ценой. Замечательно, что даже у Гомера в случае развода приданое возвращается к отцу или ему должна быть уплачена соответствующая пеня. Конечно, уже во времена Гомера неверность жены играла большую роль; ведь и Троянская война предположительно была начата из-за неверности Елены ее мужу Менелаю: Елена последовала за красавцем Парисом, сыном фригийского царя, в чужую страну. И Клитемнестра, супруга Агамемнона, пастыря народов, позволила совратить себя Эгисфу во время многолетней разлуки с мужем и с помощью любовника, после притворно страстного приема возвратившегося Агамемнона, зарезала его в ванне, «как быка в стойле». Поэт или – что в данном случае одно и то же – наивное народное восприятие, конечно, достаточно снисходительны, чтобы снять вину адюльтера с этих двух неудачных замужеств и объяснить их страстью, ниспосланной Афродитой, а еще более – следованием року, который тяготеет над домом Танталидов; но это никоим образом не отменяет того обстоятельства, что оба народных вождя, могущественнейшие воины, о чем есть поэтические подтверждения в поэмах Гомера «Илиаде» и «Одиссее», оказались, по общепринятому мнению, обманутыми мужьями. Теперь легко понять, почему тень Агамемнона, убитого коварной женой, жестоко мстит женскому полу. Этот герой открывает список женоненавистников, столь многочисленных в греческой литературе, о чем мы будем говорить дальше.

…она равнодушно

Взор отвратила и мне, отходящему в область Аида,

Тусклых очей и мертвеющих уст запереть не хотела.

Нет ничего отвратительней, нет ничего ненавистней

Дерзко-бесстыдной жены, замышляющей хитро такое

Дело, каким навсегда осрамилась она, приготовив

Мужу богами ей данную гибель. В отечество думал

Я возвратиться на радость возлюбленным детям

и ближним —

Злое, напротив, замысля, кровавым убийством злодейка

Стыд на себя навлекла и на все времена посрамила

Пол свой и даже всех жен, поведеньем своим

беспорочных[10].

Менелай воспринимает измену менее трагично. После падения Трои он помирился со своей сбежавшей женой, и в «Одиссее» мы находим его мирно живущим и высокопо-читаемым в его родовом царстве Спарты вместе с Еленой, которая не чувствует никаких угрызений совести, рассказывая о «несчастье», посланном ей Афродитой.

«…и давно я скорбела, виной Афродиты

Вольно ушедшая в Трою из милого края отчизны,

Где я покинула брачное ложе, и дочь, и супруга,

Столь одаренного светлым умом и лица красотою»[11].

Не только у Гомера, но и у поэтов так называемого киклического эпоса мы находим рассказ о том, как Менелай, после завоевания Трои, хотел рассчитаться за оскорбленную честь и грозил Елене обнаженным мечом. Тогда она раскрыла перед Менелаем «яблоки своей груди» и настолько его очаровала, что он раскаялся, отбросил меч и заключил прекрасную женщину в объятия в знак примирения – милая история, которую так любили повторять поздние авторы – Эврипид и лирический поэт Ивик и которая стала любимым сюжетом вазовой живописи.

Следует иметь в виду, что все рассказы о замужних женщинах во времена Гомера относятся к жизни выдающихся людей, царей или знати, и мы мало знаем о положении женщины низших слоев. Но если принять во внимание, что гомеровский эпос дает нам полную картину жизни и менее знатных людей – земледельцев, пастухов, охотников, скотоводов и рыбаков, – тот факт, что мы не находим здесь упоминания о женщинах, только доказывает, что жизнь женщины была ограничена домом и что уже в те времена к женщине можно было применить фразу, позже сказанную о женщине Периклом: «Та женщина наилучшая, о которой в мужском обществе меньше всего говорят – и плохого и хорошего».

То, о чем повествует беотийский поэт Гесиод в земледельческом календаре, в поэме «Труды и дни» относительно женщин, только подтверждает эту точку зрения. Поэт находит теплые слова для незамужних девушек, которые «все еще остаются в доме на материнской половине и еще неискушенны хитростями украшенной золотом Афродиты». Пока снаружи лютует холодный ветер, ломая высокие дубы и сосны, заставляя страдать от холода стада и пастухов, она в своем жилище, хорошо натопленном, согревает ноги, натирает их маслом, а затем безмятежно засыпает на простынях. Конечно, поэт, будучи сам земледельцем по происхождению, не мог подняться над повседневной действительностью, и его наставление – о том, что сосед может жениться где-то в возрасте тридцати лет, а его избраннице должно быть лет девятнадцать, и она, конечно, должна быть девственницей, – ясно доказывает, что женитьба в то время была делом мало поэтичным. Однако даже такой ограниченный взгляд на женщину в те далекие времена показывает, что и среди людей низшего сословия женитьба не могла восприниматься делом незначительным, иначе Гесиод вряд ли столь эмоционально высказался бы о том, что «умный мужчина пробует все и останавливается на лучшем, чтобы избежать брака, над которым бы злословили его друзья: «Добрая жена – сокровище, а худая – худшая из пыток, которая будет лишь нахлебницей в доме и даже лучшего из мужей разорит и обессилит».

Очень важно, что уже этот наивный простой земледелец весьма тонко подмечает особенности женской природы. Не столь важно, что он приписывает все зло мира женщине, глупой и завистливой Пандоре, которая, будучи дружелюбно принятой Эпимефеем, открыла сосуд и выпустила оттуда все запечатанные там пороки человечества, поскольку здесь поэт следует мифологической традиции. Однако очень важна и примечательна его склонность к морализаторству, поскольку он считает своим долгом предостеречь женщин от тщеславия, высказываясь против соблазнительниц, которые, крутя задом, делают все, чтобы приманить мужчин этой частью тела, которую греки особенно ценили в молодых мужчинах и которую Лукиан осмелился назвать «частями юности». То, что упоминание такого женского приема соблазнения мужа можно найти у простого и наивного поэта, весьма показательно и говорит о том, что во все времена женщины использовали уловки, которые всегда безотказно действуют на мужчин. Гесиод также отмечает, что время года и температура также оказывают влияние на сексуальную жизнь: «Когда зацветает артишок и начинают трещать цикады, поворачивая год к лету, тогда дети самые крепкие, а вино – самое сладкое, женщины – самые сластолюбивые, но мужчины – хилы, поскольку кожа их сохнет от летнего жара», однако, продолжает он, хорошая пища и вино быстро восстановят их крепость.

С течением времени в эллинской культуре на первый план все больше выходил мужской пол, о чем свидетельствует то обстоятельство, что реальное образование было уделом лишь мальчиков. Девочек матери учили элементарным навыкам чтения и письма, а также наиболее необходимым вещам в домашнем хозяйстве – шитью и прядению.

Небольшие познания в области музыки были уже пределом образования девочек; мы ничего не знаем относительно занятий женщин наукой, зато часто слышим о том, что замужней женщине не пристало быть умнее, чем ей полагается, как ясно выразился Ипполит в трагедии Еврипида. Греки были убеждены в том, что место девушек и женщин – на женской половине, где нет нужды быть очень образованной. В те времена общение между мужчинами и женщинами было не принято, однако неверно было бы утверждать, что это было следствием уединенной жизни женщин. Скорее это было убеждение, что разговор с мужчинами, который афинянам был необходим, как хлеб насущный, невозможен для женщин, учитывая их совершенно иные психологические особенности и совершенно другие интересы, – именно это удерживало женщин в пределах женской половины дома. То, что молодые девушки, особенно перед замужеством, вели уединенную и безрадостную жизнь, возможно, было общим правилом, за исключением, быть может, Спарты. Лишь в отдельных случаях, вероятно на театральных представлениях, в праздничных процессиях или на похоронах можно было увидеть девушек вне дома, и тогда, несомненно, происходило некоторое общение между полами. Так, в очаровательной идиллии Феокрита повествуется о том, как во время праздничной процессии в гроте Артемиды, где «среди множества других животных» была даже львица, девушка увидела прекрасного Дафниса и тотчас в него влюбилась.

Замужество давало женщине гораздо большую свободу передвижения, но дом все так же оставался всецело в ее ведении. Эта максима, которую Еврипид облек в слова «[Уже то] не пристало женщине [чтобы] покидать дом», подтверждается тем фактом, что при печальном известии о поражении афинян при Херонее афинские женщины не отважились покинуть свои дома (Ликург, Леократ, 40), и, стоя на пороге почти без чувств от горя, они справлялись о своих мужьях, отцах и братьях, однако даже это посчиталось недостойным их и их города.

И в самом деле, из отрывка в «Гиперидах» можно заключить, что женщине не разрешалось покидать дом до той поры, пока встретивший ее мужчина не спрашивал о том [чья она жена, но только] – чья она мать. Поэтому и черепаха, на которой покоилась нога статуи Афродиты Урании Фидия в Элиде, считалась символом удела женщины, проводившей жизнь в тесных границах своего дома. «Незамужние девушки в особенности должны быть охраняемы, а домашнее хозяйство – удел женщин замужних». Во всяком случае, правила приличия предписывали женщине показываться на людях только в сопровождении гюнайконома, которым обычно было доверенное лицо из челяди мужского пола, или в сопровождении рабыни. Особенно трогательно, что даже Солон (Плутарх. Солон, 21) счел необходимым оговорить это обстоятельство в законе, который гласил, что женщина, появляющаяся на похоронах или празднествах, «не может носить более трех видов одежды; не может иметь при себе более одного обола, чтобы купить хлеба и питье», что в ночное время может появляться на улице лишь в носилках с зажженными факелами. Этот обычай сохранялся еще и во времена Плутарха. Однако Солон, еще в древности названный мудрым, конечно же знал, что то, что он имел в виду в столь маловажных законах, – это в сущности лишь утверждение мужского приоритета, который господствовал в культуре античности.

Было бы нелепо утверждать, что такие и подобные им правила одинаково действовали повсюду на территории Греции; нашей задачей было лишь представить общую картину в широких рамках, поскольку мы рассматриваем Грецию как некое территориальное целое, объединенное общим языком и обычаями, и не занимаемся подробным разбирательством различий в каждом отдельном случае, обусловленном особым временем и местом.

Когда Еврипид (Андромаха, 925) настоятельно рекомендует, чтобы женатые мужчины не разрешали своим женам встречаться с другими женщинами, поскольку те «учат их всему дурному», он, конечно, не одинок в своем мнении, однако на практике все было иначе. Мы, например, знаем, что женщины без сопровождения своих мужей посещали мастерскую Фидия и двор Пирилампа, друга Перикла (Плутарх. Перикл, 13), чтобы полюбоваться великолепными павлинами. Если женщины приветствовали Перикла после его надгробной речи и осыпали его цветами, из этого следует, что упомянутое уже нарушение приличий, вызванное известием об исходе Херонейского сражения, связано лишь с тем обстоятельством, что они спрашивали у прохожих дорогу поздней ночью, а не с тем, что им запрещалось покидать порог дома.

Здесь, как верно говорит пословица, противоположности сходятся. Многие держали жен в так называемых гюнайконитах (женских комнатах), которые хорошо охранялись и закрывались, а на пороге женской половины держали молосских псов, и наоборот, в соответствии с Геродотом, в Лидии не считалось зазорным, если девушки расплачивались за одежды своим телом. Если спартанские девушки носили одежды, отвергавшиеся в остальной Греции, с разрезом до бедер, которые обнажались при ходьбе, то в Афинах, согласно Аристофану, даже замужние женщины должны были содержаться во внутренних покоях, чтобы проходящие мимо мужчины не могли их случайно увидеть в окне.

Как уже утверждалось, затворничество греческих женщин способствовало простоте их характера и узости кругозора, подтверждение чему можно встретить в анекдотах и байках вроде той, в которой речь идет о жене царя Гиерона (Плутарх. О пользе врагов, 7). Когда какой-то недоброжелатель высмеял его за плохой запах изо рта, царь в гневе прибежал домой и спросил жену, почему она не указала на этот его недостаток. Жена, говорят, ответила, как и подобает честной и скромной жене: «Я думала, так пахнут все мужчины». Можно было привести несколько подобных анекдотов, однако вряд ли стоит воспринимать их серьезно, поскольку греки любили анекдоты, и, кроме того, они высоко чтили своих жен и ценили в них не только сексуальную и детородную функции. Одного мы не найдем в греческих мужчинах – того, что называют «галантностью». В Древней Греции не существовало разницы между словами «женщина» и «жена». У них «гюне» означало женщину безотносительно к возрасту, не важно, замужняя она или нет; и не было разницы, когда «гюнай» (женщинами) называли и царицу, и простолюдинку. В то же время в лингвистическом смысле это слово означает «та, которая рожает детей», и сама этимология показывает, что в женщине греки более всего почитали мать своих детей. Только в римский период появляется слово domina (госпожа) как обращение к женщине из правящего дома (отсюда французское слово «дама»). Греки оставили слово despoina (то же значение, что и «госпожа») для обращения к женщинам высокого ранга – женам царей, не применяя его к обычным женщинам, хотя в своем собственном доме женщина царила безраздельно и правила домашним хозяйством, будучи в истинном смысле слова госпожой, как это точно отобразил Платон в известном отрывке из «Законов».

Греки делили женщин на три категории, и, конечно, тем, кто не занимался флиртом, отдавалось предпочтение, как следует из речи против Неэры: «У нас есть куртизанки для развлечений, любовницы для ежедневного пользования и замужние, чтобы рожать нам детей и вести хозяйство».

Положение любовниц было разным. Нам известны женщины, являвшиеся полной собственностью хозяина, который мог даже продать их, например, в публичный дом; в законе, о котором говорит Демосфен, мать, жена, сестра, дочь, любовница перечисляются одной строкой, из чего можно сделать вывод, что отношения между мужчиной и его любовницей могли быть похожими на отношения между мужем и женой. Кроме того, только в героический век, описанный Гомером, обладание одной или несколькими наложницами было делом обычным, во всяком случае среди знати. В историческое время допустимость подобных отношений можно оспорить; в самом деле, многие факты говорят об этом, и, возможно, только в критических ситуациях (таких, как сокращение населения вследствие войны или мора) любовница могла занимать такое же место, как и жена, чтобы производить на свет потомство.

То, что мужчины обзаводились женами в основном, чтобы иметь потомство, следовало из официальной формулы обручения «для получения законнорожденных потомков» и открыто признавалось несколькими греческими авторами (Ксенофонт. Меморабилия, ii, 2, 4; Демосфен. Формион, 30). В Спарте пошли еще дальше: «Муж молодой жены, если был у него на примете порядочный и красивый юноша, мог ввести его в свою опочивальню, а родившегося от его семени ребенка признать своим». Следует согласиться с Плутархом, когда он сравнивает спартанские обычаи использовать для случки сук и кобылиц припускных самцов, главное – получить здоровое и крепкое потомство. В другом месте он рассказывает о некоем Полиагне, который был сводником для своей жены, за что был высмеян в комедии, поскольку держал козла, который принес ему много денег.

Также был хитрым сводником широко известный, благодаря речи против Неэры, некий Стефан, который заманивал богатых чужестранцев, пользуясь чарами своей молодой жены. Если незнакомец попадался на эту уловку, Стефан знал, как устроить, чтобы застать парочку в компрометирующей ситуации, после чего требовал значительную сумму от молодого человека, который был пойман на месте преступления in flagrante delicto. Таким же образом он сводничал, используя свою дочь: от некоего Эпенета, которого застал с ней в постели, он получил 30 мин. Мы нередко находим подобные ситуации в античной литературе, и таких случаев, о которых не упоминают пишущие авторы, должно быть, было немало. То, что застигнутые врасплох любовники предпочитали дать откупного, объясняется тем, что в подобных случаях закон обязывал их уплатить большой штраф за соблазнение замужней женщины или девушки безукоризненной репутации. Об этих штрафах мы поговорим позже.

В таком месте, как Афины, да и в остальной Греции, брак, по крайней мере если верить Платону, считался исполнением обязательства перед богами; гражданин должен был оставить после себя детей, которые поклонялись бы тем же богам. Также считалось моральным обязательством способствовать процветанию государства, поставляя для него новое поколение граждан. Вообще-то мы не располагаем подтвержденной информацией о законах, которые бы вменяли брак в обязанность гражданина, как это было в Спарте; Солон, говорят, отказался ввести такие законы со словами, что это не согласуется с его взглядами на отношения полов и что женщина не должна быть мертвым грузом в жизни мужчины. Если Платон поднимает брак на уровень требований закона и хочет, чтобы холостой мужчина расплачивался за безбрачие денежным штрафом и потерей гражданских прав, он принимает, как он это часто делает в «Законах», сторону спартанцев, у которых не только неженатый, но и поздно женившийся должен нести наказание, равно как и те, кто заключил худой брак, в результате которого на свет появились неполноценные дети, или такой брак, который оказался бездетным, – эти должны наказываться особенно сурово. Закон, в соответствии с которым законодатель Ликург вводит наказание для холостяков, предусматривал следующее: «Их не пускали на гимнопедии; зимою, по приказу властей, они должны были нагими обойти вокруг площади, распевая песню, сочиненную им в укор (в песне говорится, что они терпят справедливое возмездие за неповиновение законам), и, наконец, они были лишены тех почестей и уважения, какие молодежь оказывала старшим»[12].

Когда некий юноша не встал при появлении знаменитого, но холостого спартанского полководца Деркиллида и непочтительно произнес «ты не произвел на свет никого, кто позже уступил бы место мне», то его поведение получило всеобщее одобрение. Подобные наказания и унижения, кажется, не возымели особого действия в Спарте; количество неженатых мужчин в Греции было достаточно велико по разным причинам: многие не желали вступать в брак, то ли стремясь к спокойной жизни, не обремененной заботами о жене и детях, то ли по причине естественного неприятия женщин. В этом смысле характерен разговор Периплектомена с Палестрионом в «Хвастливом воине» Плавта:

П е р и п л е к т о м е н

Милостью богов, принять чем гостя, у меня все есть,

Ешь и пей со мною вместе, душу весели свою,

Дом свободен, я свободен и хочу свободно жить.

Волею богов богат я, можно б и жену себе

Из хорошего взять роду и с приданым, только вот

Нет охоты в дом пустить свой бабищу сварливую.

П л е в с и к л

Почему не хочешь? Дело милое – детей иметь.

П е р и п л е к т о м е н

А свободным самому быть – это и того милей.

П а л е с т р и о н

Ты – мудрец, и о другом и о себе подумаешь.

П е р и п л е к т о м е н

Хорошо жену ввести бы добрую, коль где-нибудь

Отыскать ее возможно. А к чему такую брать,

Что не скажет: «Друг, купи мне шерсти, плащ сотку тебе.

Мягкий, теплый, для зимы же – тунику хорошую,

Чтоб зимой тебе не мерзнуть!» Никогда не слыхивать

От жены такого слова! Нет! Но прежде чем петух

Закричит, она с постели поднялась уж, скажет так:

«Муж! Для матери подарок подавай мне в Новый год,

Да давай на угощенье, да давай в Минервин день

Для гадалки-обиралки, жрицы и пророчицы».

И беда, коли не дашь им: поведет бровями так!

Без подарка не отпустишь также гофрировщицу;

Ничего не получивши, сердится гладильщица,

Жалоба от повивальной бабки: мало дали ей!

«Как! Кормилице не хочешь вовсе дать, что возится

С рабскими ребятами?» Вот эти и подобные

Многочисленные траты женские мешают мне

Взять себе жену, чтоб петь мне эту песенку.

П а л е с т р и о н

Милость божия с тобою! Ведь свободу стоит раз

Потерять, не так-то просто возвратить назад ее![13]

Если очень многие рассуждали примерно так, то, с другой стороны, известное количество молодых девушек в Греции представляло собой определенную группу, которая, благодаря вечной борьбе отдельных полисов между собой, уносившей жизни многих и порою лучших мужчин, оставалась не у дел. Можно себе представить, что женщины, никогда не познавшие брака, старые девы, не были редкостью в Греции, и если наши авторы не входят в детали относительно этого несчастного типа женщин, то только лишь потому, что в греческой литературе женщина вообще играет подчиненную роль, а тем более старая дева. Однако уже у Аристофана мы находим жалобу Лисистраты: «А у женщины бедной пора недолга, и, когда не возьмут ее к сроку, / Уж потом не польстится никто на нее, и старуха сидит и гадает»[14].

Участь старой девы в некотором роде сходна с участью бездетного холостяка; в обоих случаях природа здесь не находит продолжения. Отсюда вполне естественно, что в Греции прибегали к помощи института усыновления довольно часто, кроме того, в те времена была еще дополнительная причина усыновить ребенка, а именно желание оставить после себя кого-то, кто приносил бы жертвы и дары на родительские могилы.

Плутарх рассказывает, что по законам Ликурга в Спарте тщедушных и безобразных детей относили к обрыву на Таигете, считая, что их жизнь не нужна ни им самим, ни государству. Даже в Афинах это было делом не таким уж неслыханным, особенно это касалось девочек. Этих детей оставляли в больших глиняных сосудах, обычно так, чтобы беспомощные малютки могли быть обнаружены и подобраны бездетными людьми или теми, кто очень любил детей. Нередки были и случаи продажи детей тем женщинам, которые не могли иметь детей, но не хотели терять мужей. Новая комедия, в которой сюжет о подмене детей присутствует постоянно, может служить подтверждением того, что такие случаи были довольно распространены. В качестве опознавательного знака таким детям обычно оставляли украшение или кольцо, чтобы позднее при соответствующих обстоятельствах они могли быть узнаны. Подобное узнавание сплошь и рядом происходит в комедиях.

Прежде чем перейти к описанию обряда бракосочетания в Греции, напомним читателю речь Исхмаха у Ксенофонта, обращенную к его молодой жене, в которой он с завидным простодушием объясняет ей ее обязанности. Суть этого наставления в том, что жена должна быть строга и трезвомысляща; она должна уметь изготовить одежду, быть знакома с тем, как правильно подготовить шерсть для прядения, а также отдавать слугам четкие распоряжения. Деньги и собственность, которые нажил муж, она должна беречь и тратить разумно. Главной ее обязанностью будет рожать и воспитывать детей; как пчелиная матка, должна она отдавать распоряжения рабам по их возможностям – мужчинам и женщинам, но и обязана следить за здоровьем и благосостоянием челяди. Она должна научить домашнюю челядь правильно выполнять их обязанности, руководя ими мудро и справедливо. Небольшой трактат Плутарха «Советы молодоженам» посвящен его недавно женившемуся другу и содержит удивительные наставления, которыми можно воспользоваться и в наши дни.

2. Свадебные обряды

Теперь давайте последуем за молодыми в брачные покои в день обручения. Греки раньше умели, да и теперь не разучились, заботиться о своей выгоде. Поэзия долгого обручения была им чужда; положение семьи и размер приданого были гораздо важнее личных качеств невесты. Однако было бы неверным полагать, что главным было богатое приданое; напротив, гораздо более важным считалось, чтобы семьи, насколько возможно, были относительно равны по положению. Поэтому отец девушки с небольшим приданым далеко не всегда был счастлив, если богатый жених пылал страстью к его бедной дочери, как, например, в комедии Плавта «Клад»:

Э в к л и о н

Вот что мне на ум приходит. Человек богатый ты

И влиятельный, равно как я – из бедняков бедняк.

Дочь вот за тебя я выдам (мне приходит в голову):

Ты – что бык, а я – что ослик. Нас ли запрягать вдвоем?

Груза не снести мне вровень, ослик в грязь упал, лежит:

Бык не обернется, точно ослика на свете нет.

Ты мне станешь недругом, и класс мой засмеет меня,

Стойла нет ни там, ни здесь мне, если так разлад пойдет.

Изорвут ослы зубами, принажмет рогами бык.

От ослов к быкам уйти мне – очень это риск большой[15].

Маловероятно, что молодые люди часто видели друг друга до брака, и это следует из того факта, что Платон во избежание взаимного обмана говорит о необходимости более свободного общения между договаривающимися сторонами. В противном случае этого не стоило бы специально оговаривать[16]. Поэтому нетрудно представить, что порою муж скоро начинал воспринимать жену как тяжкие оковы, а молодая жена слишком быстро разочаровывалась в муже, как, например, сказано у Софокла: «Теперь я – ничто и покинута; часто наблюдала, что такова уж женская доля – мы становимся никому не нужными. Когда мы молоды, живя в отеческом доме, тогда мы счастливы и, не зная другой жизни, остаемся счастливыми. Но когда мы подрастаем и больше узнаем, нас отрывают от отчего дома и продают некоторых – чужестранцам, иных – варварам, других – в чужие дома. И все такие разные, после первой ночи мы утихомириваемся и думаем, что так и надо».

Говорят о законе природы, по которому женщина старится раньше мужчины, поэтому невеста должна быть гораздо моложе жениха. Как говорит Еврипид: «В корне неверно соединять брачными узами молодых людей одного возраста; ведь крепость мужчины длится дольше, а красота женщины столь быстро увядает».

Поэтому, если отец не сумел вовремя подыскать дочери мужа, он обращался к женщинам, которые занимались поисками подходящего кандидата и которые назывались promnestriae или promnestrides. Упоминания о таких женщинах мы находим у Плавта и Ксенофонта. Главной их задачей было прилюдно расхваливать замечательные качества девушки.

Из замечаний Плавта следует, что это ремесло имело не самую добрую репутацию и порою оборачивалось сводничеством. В «Колдуньях», прекрасной второй идиллии Феокрита, девушка, воспылавшая любовью, посылает такую женщину привести к ней в дом прекрасного Дельфиса, в которого она влюблена и который, остыв к ней, сделал ее несчастной. «Чести жены мне не дав и девической чести лишивши», – говорит она о возлюбленном[17].

Если же с посторонней помощью или без оной подходящий молодой человек находился, могла состояться свадьба. Под этим актом гражданского права мы должны понимать лишь публичную договоренность обеих сторон, согласных вступить в брак, – эта церемония подтверждала законность брачного союза. Как правило, в это же время оговаривался и размер приданого. В этих случаях иногда бывало так, что добросердечные люди предоставляли приданое дочерям или сестрам тех, кто не имел средств, или же дочери неимущих, но достойных граждан получали приданое от государства; например, мы знаем, что обе дочери Аристида получили по 3000 драхм каждая. Вряд ли стоит говорить, что приданое помимо денег содержало также белье, одежду, посуду, домашнюю утварь и мебель; сюда же входили и рабы. Закон Солона гласит: «Брак не должен быть каким-то доходным предприятием или куплей-продажей; сожительство мужа с женой должно иметь целью рождение детей, радость, любовь» (Плутарх. Солон, 20)[18]. Этот закон, как и множество других, видимо, существовал, что называется, на бумаге, хотя Платон выдвигает такое же требование. Кроме того, этот закон мог появиться как реакция на истинное положение вещей, поскольку, как верно заметил Плутарх в «Аматории», гораздо лучше носить оковы, чем быть рабом, включенным в приданое жены, а дальше он предостерегал от женитьбы на слишком богатой невесте.

Когда с формальностями было покончено, собирался праздник на территории свекра, о чем можно прочитать в превосходном отрывке Пиндара (Олимпийские песни, vii, 1): «Как чашу, кипящую виноградной росою, / Из щедрых рук приемлет отец / И, пригубив, /Молодому зятю передает из дома в дом / Чистое золото лучшего своего добра / Во славу пира и во славу сватовства/ На зависть друзьям, / Ревнующим о ложе согласия, – / Так и я / Текучий мой нектар, даренье Муз, /Сладостный плод сердца моего / Шлю к возлиянью / Мужам-победителям, / Венчанным в Олимпии, венчанным у Пифона»[19].

Впрочем, такое семейное торжество в Греции не было общепринятым.

У нескольких авторов мы читаем, что зима – наилучшее время года для вступления в брак, хотя при этом не дается никакого объяснения; и в самом деле, первый месяц года носит название Гамелион от слова гамос (свадьба); также существовало поверье, что для свадебного обряда не годится время при слабой луне.

Перед надлежащим свадебным обрядом соблюдались определенные ритуалы, среди которых, естественно, жертвоприношение богам, охраняющим брачный союз, в особенности Гере и Зевсу; печень никогда не приносили в жертву, поскольку брак должен быть свободен от «желчи и гнева». Перед вступлением в брак также обращались к Афине, Артемиде и другим божествам; как правило, в самый день свадьбы предлагали дары Афродите, а в маленьком городке Феспах в Беотии существовал красивый обряд, когда молодожены вместе шли в храм Эрота, чтобы получить благословение на брак перед величественной статуей Эроса работы Праксителя. Во многих местах невеста приносила на алтарь прядь волос или пояс, а то и оба эти предмета, причем подношение волос было знаком прощания с юностью, а пояса – отказа от девственности.

Жертвоприношению предшествовало или следовало за ним купание невесты, воду для которого приносил соседский юноша из ключа или реки, причем не из каких попало: в Афинах это был ключ Каллирои, а в Фивах – река Исмен. В так называемом десятом письме Эсхина мы читаем: «В области Троады существует обычай: невесты идут к Скамандру и омываются в нем, по обычаю приговаривая: «Забери, Скамандр, мою девственность». Зная о таком наивном обряде, некий юноша, притворившись богом реки Скамандр, в буквальном смысле исполнил просьбу девушки, лишив ее невинности. Через четыре дня, когда молодые шествовали в свадебной процессии к храму Афродиты, она увидела в толпе этого молодого человека и в чрезвычайном волнении закричала: «Вот бог реки Скамандр, которому я отдала свою девственность!» Чтобы ее успокоить, ей сказали, что такой же случай произошел и на реке Мэандр в Магнесии». Этот факт интересен для истории культуры, поскольку позволяет предположить, что обычай купания невесты в реке накануне свадьбы у всех на глазах существовал во многих местах.

Мы помним, что в примитивных обществах невесту выкрадывали с помощью обряда, который сохранялся еще и в Спарте. Умыкание невесты проводилось на глазах у всех, поскольку ее отец и мать извещались об этом заранее. Плутарх дает нам полный рассказ: «Невест брали уводом, но не слишком юных, а цветущих и созревших. Похищенную принимала так называемая подружка, коротко стригла ей волосы и, нарядив в мужской плащ и обув на ноги сандалии, укладывала одну на подстилке из листьев в темной комнате. Жених, не пьяный, не размякший, но трезвый и как всегда пообедавший за общим столом, входил, распускал ей пояс и, взявши на руки, переносил на ложе. Пробыв с ней недолгое время, он скромно удалялся, чтобы, по обыкновению, лечь спать с прочими юношами. И впредь он поступал не иначе, проводя день и отдыхая среди сверстников, а к молодой жене наведываясь тайно, с опаскою, как бы кто-нибудь в доме его не увидел. Со своей стороны женщина прилагала усилия к тому, чтобы они могли сходиться, улучив минуту, никем не замеченные. Так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж все еще не видел жены при дневном свете. Такая связь была не только упражнением в воздержанности и здравомыслии – тело благодаря ей всегда испытывало готовность к соитию, страсть оставалась новой и свежей, не пресыщенной и не ослабленной беспрепятственными встречами; молодые люди всякий раз оставляли друг в друге какую-то искру вожделения»[20].

Если обычай, описанный Плутархом, должно рассматривать как специфический дорийский, то свадебное застолье было распространено по всей Греции. Оно, как правило, происходило в доме отца невесты. Хотя женщины не приглашались на мужские застолья, однако они допускались к свадебным пиршествам, разумеется, за отдельными столами. Расходы на праздничное угощение и развлечения были, конечно, различными, в соответствии с временем и местом. Сладости из кунжута, которые, если верить Менандру, способствовали плодовитости, были обычным угощением. Символическое значение имело также и то, что во время пиршества красивый обнаженный мальчик, украшенный листьями боярышника и дуба, обносил гостей блюдами со сладостями, предлагая их каждому и при этом распевая: «Я убежал от зла и нашел нечто лучшее».

После застолья, на котором, естественно, произносились здравицы и пожелания здоровья, невесту увозили в повозке, запряженной быками, мулами или лошадьми, в дом жениха. Она восседала между женихом и парохом – его лучшим другом или ближайшим родственником. Обычай запрягать в свадебный кортеж быков объясняется в мифе, который передает Павсаний (ix, 3): «Говорят, что Гера, рассердившись за что-то на Зевса, удалилась в Эвбею. Так как Зевс никак не мог убедить ее вернуться, он, говорят, обратился за помощью к Киферону, бывшему тогда царем в Платеях; считалось, что Киферон никому не уступает в мудрости. И вот он велел Зевсу сделать деревянное изображение и, закрыв его одеждой и покрывалом, везти на паре быков и говорить, будто он везет себе в жены Платею, дочь Асопа. Зевс поступил по совету Киферона. Как только Гера услыхала об этом, она немедленно явилась сюда. Когда же она приблизилась к повозке и сорвала со статуи одежду, она обрадовалась этому обману, найдя деревянный обрубок вместо живой невесты, и помирилась с Зевсом»[21].

После прибытия невесты в дом жениха ось повозки иногда сжигали (например, в Беотии). Это было знаком того, что невеста никогда не покинет дом мужа.

В том случае, когда женился вдовец, он не участвовал в свадебной процессии, но дома ожидал невесту, которую ему привозил друг, теперь называясь не парохом, а нимфагогом. Свадебные факелы были необходимым элементом в свадебной процессии; их зажигали матери невесты и жениха и несли те, кто пешком сопровождал процессию. Все участники процессии были празднично украшены, о чем мы могли бы только догадываться, учитывая стремление греков к красоте, если бы это не описал Гомер. Одежды новобрачных были, как правило, разноцветными, а жених был не в черном, как в наше время, но в белом одеянии из тончайшей шерсти, как и все сопровождавшие шествие. Невесту и жениха украшали венками и разноцветными лентами (taenieae); невеста была умащена благовониями, а с ее головы ниспадала фата.

На улице прохожие выкрикивали поздравления и приветствия свадебной процессии, сопровождавшейся звуками флейт, а участники шествия пели свадебную песнь, обращаясь к богу новобрачных Гименею.

Гименей упоминается уже Гомером; свадебное шествие представлено на щите Ахилла. «Они ведут невесту по улицам города в ярком блеске факелов; громко звучит свадебная песнь, молодежь кружится в танце, и над ними парит музыка лир и флейт; женщины выходят к порогу и наблюдают за шествием».

Гименеи также распевают в процессии, изображенной на щите Геракла и в деталях описанной Гесиодом. Возможно, Гесиод сам сочинил эпиталаму на свадьбу Пелея и Фетиды, из которой Цец цитирует две строчки, где Пелей обращается к божественной невесте, которая досталась ему по жребию. Но больше мы ничего не знаем о содержании этого гименея. Песни такого рода были художественно обработаны и введены в литературу Алкманом во второй половине VII в. до н. э. Он поднял этот поэтический жанр на высочайший уровень, во всяком случае Леонид Тарентийский называет его «поющим лебедем свадебных песен». Дальнейшее развитие этих песен связано с именем Стесихора (ок. 640–555 гг. до н. э.), которому приписывают авторство эпиталамы Елене. Однако мы не можем утверждать со всей уверенностью, что именно Стесихор был автором этой эпиталамы.

Таким образом, древнейшая из греческих свадебных песен до нас не дошла, осталось лишь упоминание о ней. У нас нет никакой информации и о ее содержании, – от эпиталамы Сапфо, которая достигла в своей поэзии высочайшего уровня, сохранились лишь отдельные фрагменты. Это тем более печально, что, по свидетельству самих древних, именно в эпиталамах она достигла наивысшего совершенства; очень эмоционально рассказывает об этом стихотворении Сапфо Гимерий: «Она входит в опочивальню готовить ложе для новобрачной, восхваляет красоту девушек, заставляет Афродиту, сидящую вместе с Эротом в колеснице граций, сойти с небес на землю и начать любовную игру; она обвивает волосы невесты цветущим гиацинтом, слегка колеблющимся на висках невесты, – это забава ветров, – а Эрот с золотыми крыльями управляет колесницей, размахивая свадебным факелом».

Эти сцены относятся к содержанию эпиталамы Сапфо, которую Гимерий характеризует как «лирическую драму, которая в таком виде поделена на несколько сцен и в которой эпизоды, относящиеся к бракосочетанию, представлены в песенных размерах, ритмически подчеркивающих содержание».

В античности был обычай, когда супруг самостоятельно украшал брачные покои в соответствии с собственной фантазией. Одиссей по возвращении напоминает жене о своих секретах украшения брачных покоев, этим рассеивая ее последние сомнения относительно того, что он – ее муж, которого после столь долгого отсутствия считали мертвым. По тому, какое значение придавали украшению брачных покоев, мы можем предположить, что следующие строки являются началом эпиталамы Сапфо: «Украшайте, слуги, брачные покои! О, Гименей! Жених уже рядом, прекрасный, как Арес! Нет, он выступает величавее величавых, высок и прекрасен».

Воспользуемся реконструкцией, чтобы поприсутствовать на такой свадьбе.

После призыва убрать ложе новобрачных цветами юноши и девушки препровождались для участия в празднестве, во славу которого из-за красоты невесты и необычных достоинств жениха сама богиня любви сходила с небес на землю, сияя красотою, в сопровождении очаровательных граций, как мы уже знаем со слов Гимерия. Призыв услышан. Крепкие и стройные друзья жениха и цветущие подружки невесты уже собрались в ее ярко освещенном и празднично украшенном доме, поджидая прибытия невесты на торжество, уже повсюду слышатся сколиа (застольные песни) и звон бокалов. Наступает ночь, уже зажигаются светильники, и, наконец, слышны звуки старинной, но вечной песни «О, Гименей!». Шумная взволнованная толпа, знакомая нам по Гомеру и Гесиоду, сопровождает невесту, восседающую на повозке, в дом жениха, и уже мужчины и женщины разделились на две группы, подзадоривая друг друга исполнением веселых песен, а высоко в небе зажглась звезда любви Веспер. Жених, изнемогая от нетерпения, слегка взволнован при ее появлении. Сначала к нему обращаются девушки с жалобами. Далее следуют стихи Катулла:

Веспер! Жесточе тебя несется ли в небе светило?

Можешь девушку ты из объятий матери вырвать,

Вырвать у матери вдруг ты можешь смущенную дочку,

Чистую деву отдать горящему юноше можешь.

Так ли жестоко и враг ведет себя в граде плененном?

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену![22]

Но вот уже юноши встали, чтобы ответить. Сейчас запоют. Нужна им победа. Вот уже слышна их песня:

Веспер! Какая звезда возвещает нам большее счастье?

Брачные светом своим ты смертных скрепляешь союзы, —

Что порешили мужи, порешили родители раньше.

Плачутся девушки пусть и притворно тебя упрекают,

В чем упрекают тебя, не жаждут ли девушки тайно?

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Продолжается песенное состязание. Теперь спорят о том, чья доля лучше и кто более достоин признания: юные девушки или замужние женщины. Девушки видят во множестве обязанностей по дому лишь труды и заботы:

Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой.

Он неизвестен стадам, не бывал он плугом встревожен;

Нежат его ветерки, и росы питают и солнце,

Юношам многим он люб, он люб и девушкам многим.

Но лишь завянет цветок, подрезанный тоненьким ногтем,

Юношам он уж не люб, и девушкам боле не люб он.

Девушка также: доколь не тронута, все ее любят.

Но лишь невинности цвет оскверненное тело утратит,

Юношей больше она не влечет, не мила и подругам.

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену.

Теперь молодые люди описывают преимущества молодой жены перед юной девушкой:

Если на поле пустом родится лоза одиноко,

Сил не имея расти, наливать созревшие гроздья,

Юное тело свое сгибая под собственным весом,

Так что верхушка ее до самых корней ниспадает,

Ни садовод, ни пастух о лозе не заботится дикой.

Но коль случайно сплелась она с покровителем-вязом,

И садовод, и пастух о лозе заботиться станут.

Девушка также, храня свое девство, стареет бесплодно.

Но если в брак она вступит, когда подойдет ее время,

Мужу дороже она и меньше родителям в тягость[23].

Примерно таким образом оценивается в песнях положение юной девушки и замужней женщины; кто выходит победителем, ясно. Тем временем прибывает повозка с женихом, который должен увезти невесту в свой дом. Он сопровождает ее в празднично украшенные покои, сияющие светом факелов; со всех сторон раздаются приветственные хоры: «Хвала тебе, невеста! Хвала тебе, жених!» Они садятся рядом, и начинается новое песенное соревнование. Сначала юноши славят невесту: «Она подобна цветущей розе, ее красота сияет ярче золотого блеска, сравнимая лишь с золотой Афродитой, голос ее слаще звуков лиры; лик ее подобен нежному цветку». Эти пять строк сохранились из эпиталамы Сапфо.

Подобная расцветшей розе невеста до поры оставалась чистой и непорочной; никто не осмеливался коснуться ее даже кончиком пальцев. Но теперь он приближается к ней, он, который сумел ее завоевать. Естественно, он достоин высшей награды. Он не просто молод и прекрасен, он могуч и смел; девушки могут сравнить его с Ахиллом – вечным идеалом цветущей силы героя. Оба достойны друг друга; соревнующиеся заключают мир, скрепленный печатью брака, и теперь уже в доме жениха начинается свадебное застолье. Для благословения брачующихся призывается Афродита: «Приди, о Киприда, смешай и наполни для нас кубки нектаром для пира, приди, наполни наши кубки». Мы уже знаем, что в этих случаях она нисходит на землю в сопровождении прекрасного Эрота и трех граций.

Остальные боги не сходятся на торжество, но они наполняют кубки за молодых в местах пребывания богов. Именно такой рисует картину веселящихся богов специальный гость, который поет о том, что он видит, как боги на небесах пьют за здоровье молодых: «Кувшин наполнен амброзией; Гермес обносит ею собравшихся на пир, и каждый желает молодым блага и здоровья в совместной жизни».

Так за песнями и застольем проходит время, ночь становится все темнее и темнее. Долгожданный час настал. Жених встает, обнимает сопротивляющуюся из скромности невесту и по обычаю героического века, схватив ее, несет на руках бесценную ношу, однако игра продолжается: за ним следует статный могучий юноша из близких друзей жениха, который пробивает молодым путь в опочивальню. Вход в нее заслоняет не только толпа подруг невесты, но и разбойного вида молодец, появившийся внезапно и с наигранно устрашающим видом пытающийся вырвать невесту из рук похитившего ее жениха; но они так же бессильны перед ним, как цыплята перед ястребом, схватившим в когти одного из них. Когда обессилевшие жених с невестой проникают в опочивальню, дверь захлопывается; теперь они слышат, как жених закрывает тяжелую дверь и начинает их поддразнивать: «Сюда, сюда, здесь девушек довольно!» – а перед закрытой дверью преданный защитник становится в позу бойца, не намереваясь уступить в шутливой борьбе с «крепкими шлюхами».

Однако девушки ему не повинуются, зная его слабую сторону и умея его обойти. Вместо того чтобы держать дверь с той стороны, которую он без труда одолеет, они поют шутливую песню примерно следующего содержания: «Нога в семь мер у держащего дверь, пять бычьих шкур пошло на подошву его сандалий и десять сапожников мастерили его обувь».

Еще продолжаются шутки, остаются последние поздравления, пожелания, прощальные речи, обращенные к невесте, которая, войдя в опочивальню, становится уже «хозяйкой дома». Девушки образуют круг и поют свадебную песнь, собственно эпиталаму, которой завершается вся церемония, даже если на следующий день молодых вновь встретит утренняя песнь, и этим закончатся свадебные развлечения.

До наших дней дошли несколько эпиталам, хотя и не самых древних, однако блестяще переложенных в стихах Феокрита. Тем более ценно, что в этой идиллии объединяются темы эпиталамы Сапфо и Стесихора, поэтому мы приведем ее здесь как пример свадебной обрядовой песни.

После нескольких вводных строк начинается собственно эпиталама – песня, исполняемая перед дверью брачных покоев в честь вновь образованной пары молодоженов.

ЭПИТАЛАМА ЕЛЕНЕ

(Восемнадцатая идиллия Феокрита)

Некогда в Спарте, придя к белокурому в дом Менелаю,

Девушки, кудри украсив свои гиацинтом цветущим,

Стали, сомкнувши свой круг, перед новой расписанной

спальней

Лучшие девушки края Лаконского, счетом двенадцать.

В день этот в спальню вошел с Тиндареевой дочерью милой

Взявший Елену женой юнейший Атрея наследник.

Девушки в общий напев голоса свои слили, по счету

В пол ударяя, и вторил весь дом этой свадебной песне.

«Что ж ты так рано улегся, любезный наш новобрачный?

Может быть, ты лежебок? Иль, может быть, ты соней

родился?

Может быть, лишнее выпил, когда повалился на ложе?

Коли так рано ты спать захотел, мог бы спать в одиночку.

Девушке с матерью милой и между подруг веселиться

Дал бы до ранней зари – отныне, и завтра, и после,

Из года в год, Менелай, она будет женою твоею.

Счастлив, ты муж молодой! Кто-то добрый чихнул тебе

в пользу

В час, когда в Спарту ты прибыл, как много других,

но удачней.

Тестем один только ты называть будешь Зевса Кронида,

Зевсова дочь возлежит под одним покрывалом с тобою.

Нет меж ахеянок всех, попирающих землю, ей равной.

Чудо родится на свет, если будет дитя ей подобно.

Все мы ровесницы ей; мы в беге с ней состязались,

Возле Эвротских купален, как юноши, маслом натершись,

Нас шестьдесят на четыре – мы юная женская поросль, —

Нет ни одной безупречной меж нас по сравненью с Еленой.

Словно сияющий лик всемогущей владычицы-ночи,

Словно приход лучезарной весны, что зиму прогоняет,

Так же меж всех нас подруг золотая сияла Елена.

Пышный хлебов урожай – украшенье полей плодородных,

Гордость садов – кипарис, колесниц – фессалийские кони;

Слава же Лакедемона – с румяною кожей Елена.

Нет никого, кто б наполнил таким рукодельем корзины.

И не снимает никто из натянутых нитей основы

Ткани плотнее, челнок пропустив по сложным узорам,

Так, как Елена, в очах у которой все чары таятся.

Лучше никто не споет, ударяя искусно по струнам,

Ни Артемиде хвалу, ни Афине с могучею грудью.

Стала, прелестная дева, теперь ты женой и хозяйкой;

Мы на ристалище вновь, в цветущие пышно долины

Вместе пойдем и венки заплетать ароматные будем,

Часто тебя вспоминая, Елена; так крошки-ягнята,

Жалуясь, рвутся к сосцам своей матки, на свет

их родившей.

Первой тебе мы венок из клевера стеблей ползучих

Там заплетем и его на тенистом повесим платане;

Первой тебе мы из фляжки серебряной сладкое масло

Каплю за каплей нальем под тенистою сенью платана.

Врезана будет в коре по-дорийски там надпись, чтоб путник,

Мимо идя, прочитал: Поклонись мне, я древо Елен.

Счастлива будь, молодая! Будь счастлив ты,

муж новобрачный!

Пусть наградит вас Латона, Латона, что час посылает,

В чадах удачней; Киприда, богиня Киприда дарует

Счастье взаимной любви, а Кронид,

наш Кронид-повелитель,

Из роду в род благородный навеки вам даст процветанье.

Спите теперь друг у друга в объятьях, дышите любовью,

Страстью дышите, но все ж на заре не забудьте проснуться.

Мы возвратимся с рассветом, когда пробудится под утро

Первый певец, отряхнув свои пышные перья на шее.

Пусть же, Гимен, Гименей, этот брак тебе будет

на радость!»[24]

Только представьте себе эту картину: в сопровождении песен подруг невесты и нежных напевов флейт молодая пара наслаждается радостями первой совместной ночи; а теперь подумайте, как деградировал этот обычай, когда брачную ночь зачастую проводят в прозаическом гостиничном номере. Неизвестный античный комментатор Феокрита, которому, видимо, чужды романтические представления, так «объясняет» этот удивительно красивый обычай пения эпиталамы: «Эпиталама исполнялась, чтобы ее звуки могли заглушить крики новобрачной в первую брачную ночь». Истинный поэт Пиндар определил этот обычай как «брачный хор в вечерних запевах девушек-подруг».

Однако даже сладостная брачная ночь, или, как красиво определяли ее греки, «ночь тайн», подходит к концу, поскольку смертному не дано, как Зевсу, отцу богов и людей, когда он возлежал с Алкменой, приказать солнцу не всходить в течение трех дней, так чтобы ночь длилась 72 часа. В такую ночь Зевс зачал Геракла (Лукиан. Разговоры богов, 10).

На следующее утро молодые просыпались под радостную песнь и принимали подарки от родственников. Новобрачная снимала свадебную фату, которую она посвящала Гере, покровительнице новобрачных. В этот день застолье продолжалось в доме отца жениха или в его собственном доме, но теперь уже женщины, а следовательно, и молодая жена, не принимали в нем участия, однако по обычаю блюда для этого застолья готовила молодая жена, впервые выказывая свое умение в приготовлении пищи. Смысл этого обычая прост. В брачную ночь муж исполнил супружеские обязанности, теперь же он принадлежал своим друзьям и родственникам, а жена должна была исполнять свои обязанности на кухне. Поскольку и это застолье сопровождалось многочисленными шутками и весельем, оно было завершением брачной церемонии, сюда приглашали как можно больше гостей в качестве участников.

3. Дополнительные сведения

Можно вкратце описать дальнейшую жизнь пары новобрачных. Теперь жена в основном оставалась в гюнеконитиде (на женской половине), под которой следует понимать все помещения подчиненного ей домашнего хозяйства. Отныне лишь спальня и гостиная были общими помещениями для супругов, при условии, что в доме не было гостей мужского пола. Теперь женщины не присутствовали при приеме пищи, если в доме собирались друзья мужа, и из этого никогда не делалось исключения, если только жена не хотела прослыть куртизанкой или женщиной легкомысленной. При таком подходе, как было принято думать, удовольствие от интеллектуальной застольной беседы стократ возрастало, и это ясно для каждого, кто когда-либо размышлял о характере разговора в присутствии дам и о том, сколько скабрезных историй рассказывают мужчины друг другу, удаляясь в курительную комнату. Да, «галантность» была не знакома мужчине в Древней Греции, но зато он знал, как правильно наладить свое домашнее хозяйство.

Хотя считалось, что женщина не предназначена для участия в застольных беседах мужчин, приоритетом которых оставались интеллектуальные ценности, однако на женщину возлагались гораздо более важные обязанности, а именно воспитание мальчиков до той поры, пока не наставало время давать им чисто мужское воспитание, и девочек – вплоть до их замужества. Для того чтобы показать, насколько уважительно муж относился к обязанностям своей жены, мы приведем лишь прекрасное высказывание из произведения Стобэя «Цветник» (79, 13): «Божество открывает нам себя в матери более, чем в чем-либо другом».

В задачу этой книги не входит подробный рассказ о дальнейших обязанностях жены – хозяйки всей движимой и недвижимой собственности в доме, рабов и рабынь, обязанностей по кухне, ухода за больными и всего того, что до сих пор находится в распоряжении жены.

Мнение о том, что греческая жена всегда оставалась несчастной Золушкой, прикованной к горшкам, а муж – полновластным хозяином в доме, в корне неверно. «Вилой природу гони – она все равно возвратится», – говорит Гораций в известном пассаже. И это в полной мере относится к греческой женщине. Женская природа неизменна во все времена. Было три обстоятельства, которые способствовали тому, что и в те времена некоторые женщины получали физическое и моральное преимущество перед мужчинами: интеллектуальное превосходство, либо врожденное стремление к власти, сопровождаемое женской утонченностью, либо очень богатое приданое. Примером может служить небезызвестная Ксантиппа, жена Сократа, чье имя стало нарицательным – хотя она была прекрасной хозяйкой и никогда не выходила за границы ей положенного; и все-таки сварливость, видимо, не была столь уж редким явлением, как ясно следует из того факта, что в мифологии – истинном отражении людских страстей – мы находим ее прототип в царице Лидии Омфале, которая унизила величайшего и самого славного греческого героя Геракла до того, что низвела его до зависимого положения, так что, одетый в женское платье, выполнял он у ее ног женскую работу, а она, нарядившись в львиную шкуру, размахивала перед ним, съежившимся от страха, палицей, придавив сандалией его могучую шею. Эта сандалия стала символом унижения женатого мужчины, который находится «под каблуком». Обувь идет в ход и когда разъяренная замужняя женщина начинает учить своего мужа манерам, поскольку найти крепкую дубинку в Греции было бы затруднительно – бамбук из тропических стран еще не был туда завезен.

Понятно, почему замужних женщин часто называли empusae или lamiae: эти слова, как известно, обозначали ведьму и колдунью (одна из них с бронзовой ногой, другая – с вонючим задом), а уродливую старуху называли каргой.

Общественное мнение греков не видело греха в том, чтобы мужчина, устав от монотонной жизни с женой, искал перемен в объятиях хорошо образованной и любезной куртизанки или в обществе хорошенького мальчика. Супружеская неверность, как мы ее понимаем, никогда не осуждалась древними греками, ибо в те времена мужу это не приходило в голову. О том, что сама идея брака связана с отказом от эстетического удовольствия, еще меньше думала его жена. Греки, следовательно, были не менее, а более нравственны, поскольку признавали за мужчиной полигамные склонности, в соответствии с которыми те и поступали, мы же, обладая точно такими же знаниями, трусливо прячемся за установленные правила, считая одну склонность естественной, а другую – тайной и греховной. В то же время не стоит забывать, что была немногочисленная группа людей, которая требовала соблюдения верности в браке со стороны мужа и жены. Нарушение верности влекло за собой для мужа лишение гражданских прав в случае, если женатый мужчина «имеет связь с другой женщиной или с мужчиной»; но, во-первых, такие голоса были немногочисленны, а во-вторых, мы не имеем свидетельств, чтобы это требование выполнялось на практике. Скорее это зависело от стечения обстоятельств, на которые комически негодует восьмидесятичетырехлетняя рабыня Сира в «Купце» Плавта: «По тягостным живут законам женщины, / И к ним несправедливей, чем к мужчинам, он. / Привел ли муж любовницу без ведома / Жены, жена узнала – все сойдет ему! / Жена тайком от мужа выйдет из дому – / Для мужа это повод, чтоб расторгнуть брак. / Жене хорошей муж один достаточен – / И муж доволен должен быть одной женой. / А будь мужьям такое наказание / За то, что в дом привел к себе любовницу / (Как выгоняют женщин провинившихся), / Мужчин, не женщин, вдовых больше было бы!»[25]

Можно также упомянуть и рассказ в романе Ахилла Татия (III в. н. э.) «Левкиппа и Клитофонт» о так называемом испытании на невинность. Он рассказывает, что в Эфесе был грот, который Пан посвятил девственной Артемиде и в котором он повесил свою флейту, с тем чтобы в этот грот могла войти лишь девственница. Если же девушка подозревалась в малейшем обмане, ее запирали в гроте. В случае ее невинности флейта звучала громко, вход открывался сам собой, и девушка покидала пещеру уже очищенная от подозрений. В противном случае флейта молчала, слышался тяжкий стон, вход был открыт, но девица исчезала. Элиан в «Пестрых рассказах» излагает подобную историю о пещере дракона неподалеку от Ланувия. Нельзя утверждать, что рассказ Плутарха (Ликург, 15) о чистоте спартанских браков основан на истине, однако он очень характерен: «Часто вспоминают, например, ответ спартанца Герада, жившего в очень давние времена, одному чужеземцу. Тот спросил, какое наказание несут у них прелюбодеи. «Чужеземец, у нас нет прелюбодеев», – возразил Герад. «А если все-таки объявятся?» – не уступал собеседник. «Виновный даст в возмещение быка такой величины, что, вытянув шею из-за Тагиета, он напьется в Эвроте». Чужеземец удивился и сказал: «Откуда же возьмется такой бык?» – «А откуда возьмется в Спарте прелюбодей?» – откликнулся, засмеявшись, Герад»[26].

Хотя Плутарх оговаривает, что такие обычаи существовали в Спарте в древние времена, тот же автор сообщает нам относительно той же Спарты, что муж мог позволить другому мужчине разделить ложе с его женой, желая получить здоровое и крепкое потомство.

Во всяком случае, в Афинах были нередки случаи, когда обманутый муж убивал любовника жены. Так, например, поступил Евфилет, который застал Эратосфена в постели своей жены. Читаем следующий отрывок из Лисия: «Потом, взяв факелы в ближайшей лавочке, мы вошли в дом: дверь была отворена служанкой, которой было дано это поручение. Толкнув дверь в спальню, мы, входившие первыми, увидели его еще лежащим с моей женой, а вошедшие после – стоявшим на кровати в одном хитоне. Тут, господа, я ударом сбил его с ног и, скрутив ему руки назад и связав их, стал спрашивать, на каком основании он позволяет себе такую дерзость – входит в мой дом. Он вину свою признал, но только слезно молил не убивать его, а взять с него деньги. На это я отвечал: «Не я убью тебя, но закон нашего государства»[27].

Если невинная девушка была совращена, в Афинах соблазнитель мог подвергнуться жестокому, почти варварскому способу наказания. У Эсхина мы читаем: «Наши предки были очень чувствительны, когда была задета их честь, они настолько ценили нравственность своих детей, что один из граждан, узнав, что над его дочерью совершили насилие и она не сохранила невинности до брака, запер ее вместе с конем в уединенном доме, чтобы она умерла с голоду. Стену этого дома до сих пор показывают в городе, и это место называется «Конь или лошадь». Схолиаст добавляет, что это была дикая лошадь, которая от голода загрызла и съела девушку, а потом сдохла сама. Трудно сказать, имеет ли под собой основание этот рассказ. Возможно, история возникла от названия места, значения которого уже никто не понимал.

Относительно наказания женщины, уличенной в прелюбодеянии, сам Эсхин высказался следующим образом: «Женщина не может носить никаких украшений и посещать общественные храмы, тем более не должна она раз вращать других женщин; но если она это сделает или станет украшать себя, тогда первый попавшийся мужчина может сорвать с нее одежду, сорвать украшения и побить ее; но он не имеет права ее убить или сделать калекой, разве что он ее обесчестит и лишит всех радостей жизни. Сводников обоего пола следует привлекать к суду, и, если им вынесен приговор, они должны приговариваться к смерти, поскольку если люди, которые одержимы сластолюбием, стесняются открыто сходиться, то эти используют свое бесстыдство для обогащения».

Конечно, в разных местах существовали свои обычаи. Так, например, Плутарх рассказывает, что в Кимах «женщину, уличенную в неверности, выводили на площадь и ставили всем напоказ на какой-то камень. Затем ее сажали на осла (по-греч. онос) и провозили вокруг всего города, а потом она опять должна была стоять на том же камне. После этого женщина становилась обесславленной на всю жизнь и звалась «онобатис», то есть наездницей на осле. В Элиде неверную женщину водили по городу в течение трех дней, она лишалась гражданских прав на всю оставшуюся жизнь; такая женщина должна была стоять одиннадцать дней на агоре (рыночной площади) без набедренного пояса в прозрачной одежде и оставалась обесчещенной навсегда».

Любовникам помогали, естественно, служанки и жадные владельцы свободных комнат, эти находили свой интерес в подобных вещах. Они помогали устраивать свидания, передавали маленькие подарки, например цветы или фрукты, особенно излюбленные в подобных случаях яблоки. Примечательно, что яблоко играет ту же роль в судьбе Евы; короче, они участвовали во всех делах, устраивая свидания любовникам, как это живо описано Овидием в его «науке любви». Нянька Федры, безумно влюбившейся в своего пасынка Ипполита, сочетала коварство с хитростью, и это мастерски описал Еврипид в своем «Ипполите». С помощью услужливых рабов лестницы приставлялись к окнам женской комнаты или спальни, куда проникал любовник. Влюбленные использовали любые ухищрения, чтобы попасть к предмету своего вожделения. Широко известен миф о прекрасной Данае, чей отец, обеспокоенный изречением оракула, отрезал ее от внешнего мира, заперев в дважды и трижды окованных медью покоях, и все же Зевс нашел способ пробраться к ней в виде золотого дождя.

Разумеется, в стремлении достичь желаемого любовники не ограничивались только помощью нянюшек, служанок или подруг; постепенно образовался целый круг людей, готовых оказывать услуги за любовь или за деньги. Герод в III в. до н. э. живо описал подобную сцену в первом мимиямбе (обнаружены в 1891 г.). Он вводит нас в покои высокочтимой госпожи Метрихи, которая коротает время за шитьем в одиночестве со своей служанкой фракиянкой; ее муж находится в Египте по делам, и уже десять месяцев как она не имеет от него вестей. Раздается стук в дверь; она подпрыгивает в радостном ожидании мужа, столь долго отсутствовавшего; однако перед дверью стоит не муж, а Гиллис, которую автор рисует как одну из трусливых, но изобретательных сводниц. После нескольких незначительных слов приветствия две дамы ведут с ней такой разговор:

«Метриха. Фракиянка, стучатся в дверь, поди, глянь-ка, / Не из деревни ли от нас пришли.

Фракиянка. Кто там за дверью?

Гиллис. Это я!

Фракиянка. А кто ты? Боишься / Поближе подойти!

Гиллис. Вот, подошла поближе!

Фракиянка. Да кто же ты, скажи?

Гиллис. Феленьи мать, Гиллис! / Метрихе доложи, что к ней пришла в гости.

Фракиянка. Зовут тебя.

Метриха. Кто?

Фракиянка. Гиллис!

Метриха. Мать моя, Гиллис! / Открой же дверь, раба! – Что за судьба, Гиллис, / Тебя к нам занесла? Совсем как бог к людям / Явилась ты! Пять месяцев прошло, право, / С тех пор – мойрами клянусь – во сне даже / Не видела, чтоб ты пришла к моей двери.

Гиллис. Ох, дитятко, живу я далеко, – грязь-то / На улицах почти что до колен, я же / Слабей последней мухи: книзу гнет старость, / Ну, да смерть не за горой стоит… близко.

Метриха. Помалкивай, на старость не пеняй даром, – / Еще любого можешь задушить, Гиллис!

Гиллис. Смеешься, – вам, молоденьким, к лицу это, / Быть может.

Метриха. Не смеюсь, – ты не серчай только!

Гиллис. Долгонько, дитятко, вдовеешь ты что-то, / На ложе на пустом… одна томяся ночью. / Ведь десять месяцев прошло, как твой Мандрис / В Египет укатил, и с той поры, ишь ты, / Ни строчки не прислал, – забыл тебя, видать, / И пьет из новой чарки… Там ведь рай чистый! / В Египте все то есть, что только есть в мире: / Богатство, власть, покой, палестра, блеск славы, / Театры, злато. Мудрецы, царя свита, / Владыко благостный, чертог богов-братьев, / Музей, вино, – ну, словом, все, что хочешь. / А женщин сколько! Я клянусь женой Ада, / Что столько звезд ты не найдешь в самом небе. / И все красавицы! С богинями схожи, / На суд к Парису что пришли, – мои речи / Да не дойдут до них! – Ну для чего ты сиднем / Сидишь, бедняжечка? Вмиг подойдет старость / И сгинет красота… Ну, стань другой… на день, / На два переменись и отведи душу / С иным дружком. Ведь и корабль, сама ты знаешь, / На якоре одном стоит куда как плохо! / Коль смерть незваная к нам в гости завернет, / Никто уж воскресить не сможет нас, мертвых. / Эх, часто непогодь сменяет вдруг ведро, / Грядущего не знаем мы… Ведь жизнь наша / То так, то сяк…

Метриха. Ты клонишь речь к чему?

Гиллис (оглядываясь). Близко / Чужого уха нет?

Метриха. Нет, мы одни!

Гиллис. С такой к тебе пришла сегодня вестью… / Грилл, Матакины сын, – Потекьи он внучок, – / Победу одержал он пять раз на играх: / В Пифоне мальчиком, в Коринфе два раза / Незрелым юношей, да раза два в Пизе, / В бою кулачном, где сломил мужчин зрелых, – / Богатый – страсть, добряк – не тронет он мухи, / В любви несведущий, алмаз, одно слово, / Как увидал тебя на празднике Мизы, / Так в сердце ранен был и запылал страстью. / И день и ночь он у меня сидит, ноет, / Ласкается ко мне, весь от любви тает… / Митриха, дитятко, ну раз один только / Попробуй согрешить… Пока тебе старость / В глаза не глянула, богине ты сдайся. / Двойной тут выигрыш: ты отведешь душу, / Да и подарочек дадут тебе славный. / Подумай-ка, послушайся меня, – право, / Клянуся мойрами, люблю тебя крепко!

Метриха. Седеет голова, тупеет ум, Гиллис… / Клянусь любезною Деметрой, и мужа / Возвратом, – от другой не вынесла б речи / Подобной, и иное мне бы петь стала, / И за врага б сочла порог моей двери! / Ты тоже, милая, подобных слов больше / Ко мне не заноси… Ту речь, что так к месту / Вам, старицам, с распутными веди, мне же / Метрихе, дочери Пифея, дай сиднем / Сидеть, как я сижу… Не будет мой Мандрис / Посмешищем для всех! Но соловья, Гиллис, / Не кормят баснями… Поди, раба, живо / Ты чашу оботри, да три шестых влей-ка / Туда вина… Теперь воды прибавь… Каплю, / И чарку полную подай…

Фракиянка. На, пей, Гиллис!

Гиллис. Давай! Я забрела не для того, чтобы / С пути тебя сбивать, – виною здесь праздник.

Метриха. На нем зато и покорила ты Грилла!

Гиллис. Твоим бы быть ему! – Что за вино, детка! / Клянусь Деметрою, уж как оно вкусно! / Вкусней вина, чем здесь, и не пила, Гиллис, / Еще ни разу! – Ну, прощай, моя милка, / Блюди себя! Авось Миртала да Сима / Пребудут юными, пока жива Гиллис!»[28]

В этом случае старухе сводне не повезло, Метриха отослала ее обратно, однако по доброте своей предложила ей выпить; она ведь знает слабости подобных женщин; их любовь к вину все более подчеркивают авторы комедий, зная, что это всегда вызывает аплодисменты зрителей.

Если женщина была слишком осторожна, сводни (обоего пола) предлагали ей свои покои либо какое-либо любовное гнездышко на стороне.

Частое упоминание античными авторами подобных гнездышек для влюбленных говорит о том, насколько распространена была эта практика и насколько велик был на них спрос.

Какой-нибудь друг также мог предложить свой дом на время свидания; именно о таком случае читаем мы у Катулла, который благодарит приятеля за предоставленную возможность встретиться с возлюбленной:

Аллий бывал для меня, верный помощник в беде.

Поприще он широко мне открыл, недоступное прежде,

Он предоставил мне дом и даровал госпожу,

Чтобы мы вольно могли там общей любви предаваться,

Здесь богиня моя в светлой своей красоте

Нежной ногою, блестя сандалией с гладкой подошвой,

Через лощеный порог преступила, входя[29].

Конечно, случалось и так, что женатый мужчина знал об амурных приключениях своей жены и молча их сносил, иногда получая от них материальную выгоду, как показывает речь против Неэры (ошибочно приписываемая Демосфену), где жена оплачивала своим телом расходы по домашнему хозяйству. Однако в случае неверности жены муж мог получить развод. Не наша задача здесь входить в подробное рассмотрение бракоразводного закона, однако следует заметить, что разрыв между супругами мог происходить и по иным причинам. Среди этих причин несовместимость характеров, для рассмотрения этого случая Платон предлагал создавать комиссию, подтверждавшую такое несходство; далее – бездетность, что вообще-то вполне логично, поскольку греки полагали, что рождение законных наследников – главная цель вступления в брак. По этой причине жены, которые не могли иметь детей, прибегали к подлогу детей, поскольку, как говорит Дион Хризостом: «Любая жена рада удержать своего мужа». Вполне естественно, что мысль об «испытательном сроке» в браке была не столь неожиданной. Кратет Киник пишет, что с его собственного согласия он разрешил своей дочери тридцатидневный испытательный срок в браке.

Все, о чем мы говорили ранее относительного греческого брака, было попыткой объединить в общую картину отрывочные сведения, приводимые разными авторами о браке и положении жены в Древней Греции. Эта картина может быть дополнена подробностями, содержащимися в анекдотах и коротких рассказах, сочиненных в древности и дошедших до наших дней.

Проблемы брака часто обсуждаются в философских произведениях Плутарха. Неисчерпаемым источником такой информации может служить также произведение «Пирующие софисты» в 15 книгах Афинея из Навкратиса в Египте, который жил во времена Марка Аврелия. Само застолье происходит в доме Ларенсия, известного и хорошо образованного римлянина; приглашены двадцать девять гостей, представители всех областей знаний – философы, риторы, поэты, музыканты, врачи и правоведы, среди них Афиней, который в своем произведении (полностью сохранившемся до наших дней) пересказывает своему другу Тимократу все разговоры, происходившие за столом. В начале 13-й книги разговор заходит о замужних женщинах и женатых мужчинах: «В Спарте был обычай закрывать в темной комнате неженатых юношей и незамужних девушек; каждый молодой человек брал в жены без приданого девушку, которую он ухватил в темноте». Согласно сведениям Клеарха из Сол, существовал праздник, где женщины обводили холостых мужчин вокруг алтаря, побивая их розгами, чтобы другие, во избежание такого унижения, могли изменить свой образ жизни и назначить день свадьбы до этого праздника. В Афинах Кекроп первым ввел практику моногамии, поскольку до того времени сексуальные отношения не были упорядочены и обычным делом были совместные браки. Согласно широко распространенному мнению, которое восходит еще к Аристотелю, Сократ также имел двух законных жен: Ксантиппу и некую Мирто, правнучку знаменитого Аристида. В этот период подобное, вероятно, не возбранялось законом, поскольку нужно было пополнять население. У персов особенным почтением пользовалась супруга царя, остальные же наложницы должны были падать перед ней ниц. У царя Приама также было несколько наложниц, что, по-видимому, ничуть не огорчало его супругу Гекубу. Он говорит о своих сыновьях: «Я пятьдесят их имел при нашествии рати ахейской: / Их девятнадцать братьев от матери было единой; / Прочих родили другие любезные жены в чертогах»[30].

Как отмечает Аристотель, удивительным образом Гомер в «Илиаде» никогда не упоминает о любовницах, с которыми возлежит Менелай, хотя другие имеют по нескольку жен. Со своими женами спят даже старики, такие, как Нестор или Феникс. Ведь в юности они не ослабляли свое тело пьянством, распутством или чревоугодием, поэтому совершенно естественно, что в преклонном возрасте они все еще крепки телом. Когда Менелай отказывается от второй супруги, он, очевидно, поступает так из-за Елены, которая является его законной женой и из-за которой он собрал войско и начал войну. Однако Агамемнон оскорблен словами Терсита, обвиняющего его в многоженстве: «Кущи твои исполнены меди, и множество пленниц / В кущах твоих, которых тебе, аргивяне, избранных / Первому в рати даем, когда города разоряем»[31]. Конечно, рассуждает далее Аристотель, «эти многочисленные жены – лишь военные трофеи, они не для постели, ведь у него нет такого количества вина, чтобы напиться». Однако Геракл, у которого, как известно, было огромное количество жен и который был охоч до женщин, имел их не всех сразу, но одну за другой и из разных стран и земель, по которым он проходил.

Пятьдесят дочерей Фестия он лишил невинности за семь дней, как рассказывает Геродот (ФГИ, ii, 30). Истр в своем произведении «Аттические рассказы» перечисляет разных жен Тезея, на некоторых из них он женился по любви, других получил в качестве военного трофея, однако лишь одна была его законной супругой.

Филипп Македонский никогда не брал женщин с собой в походы, но Дарий, который был свергнут Александром, имел у себя 360 наложниц, как рассказывает Дикеарх в «Жизни в Элладе» (ФГИ, ii, 240).

Трагик Еврипид был также любителем женщин. Иероним в «Заметках на память» рассказывает, что, когда некто заметил Софоклу, что Еврипид – женоненавистник, ответил: «Да, но только на сцене, а в постели он очень даже их любит».

Замужние женщины очень едко высмеивались в комедии Евбула «Увенчанные торговцы», там о них говорится: «Когда вы выходите летом на улицу, из ваших глаз струятся двойные потоки краски, а румяна с ваших щек стекают ручьями до самой шеи, а волосы на ваших лбах серы от свинцовых белил».

В комедии Алексида «Пророки» один из гостей произносит следующий монолог: «Несчастны мы, променявшие на брак свободную и роскошную жизнь; живем мы словно рабы, а не свободные при наших женах. Стоит ли терпеть все это и ничего не иметь взамен, кроме приданого, полного женской желчи, в сравнении с которой мужская желчь подобна меду. Ведь обиженные женами часто молча сносят обиду, когда же те не правы, они нас же за это и корят. Они начинают делать то, что им не следовало, а тем, что им следовало делать, они пренебрегают, нарушая клятву, и, когда никто их пальцем не трогает, жалуются, как они страдают».

Ксенарх говорит о том, насколько повезло кузнечикам, ведь их подруги не имеют голоса; а Евбул, так же как и Аристофан, говорит о том, что мужчину, женатого впервые, нельзя винить, поскольку он еще не знает, какое это гнусное надувательство, но женатому вторично уже ничто не поможет.

В той же комедии один из персонажей пытается взять жен под защиту, называя их «самыми прекрасными из благословенных». Он также сумел противопоставить самых сварливых из жен женам благонравным: Медею – Пенелопе, Клитемнестру – Аклестиде. «Возможно, кто-то плохо отзовется о Федре; но, клянусь Зевсом, есть ли вообще добрые женщины? Меня, несчастного, скоро бросит жена, и многих злых женщин я могу еще назвать».

Антифан приводит следующий отрывок: «Он был женат. Что ты говоришь? Тот ли он женатый мужчина, который преследовал меня вчера?»

Следующие два отрывка принадлежат Менандру (фрагм. 65, 154, Кок): «Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты не женишься, загубив свою жизнь. Вот я, говорящий с тобой – женат. Мой тебе совет: «Не вступай в брак». Решено и подписано. Брось кость. Ну а потом – еще раз. Сами небеса послали тебе выигрыш. В истинном море несчастий, куда ты сейчас вступаешь, – не Ливийском, не Эгейском, не Сицилийском, где три корабля из тридцати могут избежать крушения, – не спасся ни один женатый муж».

«Да будь проклят тот, кто первым вступил в брак, а затем второй, третий и так до конца списка».

Трагический поэт Каркин приводит следующие слова: «О Господи, зачем же нужно еще оскорблять женщин. Достаточно лишь произнести само слово «женщина».

Можно приводить еще много отрывков из произведений других авторов, но, если бы мы задались целью собрать все высказывания греческих писателей относительно женского пола, их набралось бы на увесистый том. Только из одних трагедий, особенно Еврипида, можно выбрать сотни нападок на женщин, однако, собранные вместе, все они уместились бы в одном высказывании: «Похоронить женщину лучше, чем жениться на ней».

Не утомляя читателей, мы остановимся на некоторых отрывках из комедий. Не может быть случайностью, что самый первый фрагмент старой аттической комедии, сохранившийся до наших дней в отрывках, состоит из нападок на женщин.

С комическим пафосом Сусарион из Мегары, который в первой половине VI в. до н. э. поставил комедию в Икарии, в Аттике, появляется перед публикой, рассуждая о том, что с женщинами одна морока, но этой беды, женитьбы, вряд ли можно избежать, и в конце приходит к выводу: «Жениться и не жениться – одинаково плохо». Можно также привести отрывки из «Лисистраты» Аристофана:

«Теперь я вижу, Еврипид – мудрейший из поэтов.

Ведь он про женщину сказал, что твари нет бесстыдней…»

«Зверя нет сильнее женщин ни на море, ни в лесу.

И огонь не так ужасен, и не так бесстыдна рысь…»

«Вечно женщин ненавидеть обещаю и клянусь…»[32]

Аристофан часто заставляет самих женщин перечислять свои несчастья. Процитируем особенно характерный отрывок из его комедии «Фесмофориазусы»:

«Свидетель Бог, не ради честолюбия / Взяла я слово, женщины любезные. / Но потому, что невозможно долее / Переносить, как нагло оскорбляет нас / Сей Еврипид, паршивой зеленщицы сын. / Все новые он замышляет пакости. / Какою только бранью не осыпал нас! / И как не оболгал! Где соберутся лишь / Актеры, хор трагический и зрители, / Развратницами нас клеймит, гулящими, / Болтуньями, пропойцами, продажными, / Ничтожеством, проклятьем человечества. / Мужья, в театре слов таких наслушавшись, / Подозревать нас начинают, хахалей / Припрятанных разыскивают, в дом придя. / И прежней нет свободы нам и вольности. / Так обучает всяким безобразиям / Супругов наших Еврипид. Плетем венок – / Им кажется, мы влюблены. По улице / Спеша, вещицу разобьем – сейчас вопрос: / «В чью честь кувшин разбила? Не во здравие ль / Пришельца из Коринфа?» Заболеет чуть / Девица – брат ворчит уж недоверчиво: / «Не нравится мне цвет лица у девушки». / Едва захочет женщина бездетная / Дитя себе подбросить – и того нельзя – / Муж от постели не уйдет родильницы. / За стариков молоденькие выскочить / Могли когда-то замуж, а теперь старик / Боится думать о женитьбе, сказано: / «Старик, женясь, тирана, не жену берет». / Вот почему нас держат под замком мужья, / Печатью запечатывают двери к нам, / Нас сторожат, молосских псов громаднейших / Заводят в доме, хахалям на смерть и страх. / Простим и это. Но беда не вся еще. / Свободно прежде мы могли хозяйничать. / Муку и масло брали и вино. Теперь / Нельзя»[33].

Конечно, могут возразить, что все эти отрывки ничего не доказывают или говорят слишком мало о реальной брачной жизни в Греции, поскольку по большей части взяты из комедий, которые, как известно, мало отражают реальные отношения. Сюжеты комедий все же не придуманы, комедия лишь карикатурно преувеличивает то, что происходит в реальности, поэтому вполне может служить зеркалом повседневной жизни. Следует также добавить, что подобные нападки на семейную жизнь и на самих женщин можно встретить не только в комедиях и у комических поэтов, – они красной нитью проходят через всю греческую литературу. К сожалению, из соображений краткости мы вынуждены ограничить наш отбор только этим жанром; но даже во времена, когда о комедии еще не шло и речи, раздавались голоса, отказывавшие женщинам в праве обладать любыми достоинствами. В первой четверти VII в. до н. э. Симонид из Аморгоса (ПЛГ, ii, 446) дал волю чувствам в длинной сатирической поэме, которая сохранилась и в которой выражаются сомнения в том, что женщина способна обладать не только физической, но и нравственной силой, и автор утверждает это с поразительной убежденностью и откровенностью. Поэт уверяет, что из десяти женщин девять – никудышных, этот факт он берется объяснить их происхождением. Дурные женщины ведут свое происхождение от свиньи, чрезвычайно умные – от лисицы, любопытные – от собаки, умственно ограниченные, которых не интересует ничего, кроме еды, – от неразумной земли, переменчивые и капризные, с которыми нельзя ни о чем договориться, подобны вечно изменчивому морю, о ленивых можно сказать, что их предком был осел, а предком злобных – кот, модницы и любительницы всяческих новшеств в одежде происходят от лошади и, наконец, уродливые – от обезьяны.

«Девятые произошли от осы; они, несомненно, наихудшие из зол, которые Зевс послал мужчинам. Внешность их самая отвратительная; когда такая женщина появляется на улице, люди над ней смеются. У нее короткая неподвижная шея, отсутствуют ягодицы и слабые высохшие члены; несчастлив муж, обнимающий подобное создание. Ей ведомы все трюки и хитрости осы, она даже никогда не смеется. Никогда никому не сделает ничего доброго, но вечно замышляет козни против всех».

Систематическое перечисление женских пороков занимает не менее 82 строк, только девять строк посвящены восхвалению истинной жены, работящей хозяйки дома и матери, которая происходит от пчелы, она «любит и любима, стареет вместе с мужем и является матерью красивого и благородного потомства».

Естественно, не было недостатка и в похвалах женам. В объемной антологии Стобэя несколько глав посвящено вопросам брака; приводятся многочисленные цитаты из поэтов и философов, среди которых много и язвительных, и хвалебных выражений. Так, комедиограф Александр говорит: «Благородная жена – хранилище доблести». Даже Феогнид высказывает мнение о том, что нет ничего лучше, чем честная жена.

По мнению Еврипида, ошибочно во всем винить только женщин: «Ибо среди большого числа женщин даже если и обнаружится одна дурная, то много и хороших и добрых». Конечно, с легкостью можно цитировать суждения подобного рода, однако они весьма скудны, и похвала женщинам едва ли когда-либо воздавалась без оговорок. Знаменательно, что в этой же главе Стобэя есть раздел, озаглавленный «Обвинение женщинам», без всяких параллелей с похвалами женщинам.

До нас дошел блестящий памфлет Плутарха, озаглавленный «Советы молодоженам», который он посвятил знакомой паре, вступившей в брак.

Плутарх также является автором произведения «О доблести женщин», где собраны различные примеры женщин. Широко известно высказывание из надгробной речи Перикла: лучшие из женщин те, о ком меньше всего говорят в обществе, будь то хорошее или дурное. Он поднимает вопрос, который повсеместно обсуждался в философских школах со времен софистов: насколько правомерно добродетель женщин сравнивать с доблестью мужчин. Он приходит к выводу, что в вопросах нравственности оба пола равны, ссылаясь при этом на примеры женщин, прославившихся в истории.

Глава II

Человеческая фигура

1. Одежда

Вопрос о том, появилась ли одежда людей вследствие пробудившегося чувства стыдливости или чувство стыдливости появилось в результате ношения одежды, на недавних диспутах был решен в пользу последнего утверждения. Это не просто теория, это подтверждено фактами; излишне повторять доказательства, не раз уже высказанные. Самая примитивная одежда появилась для защиты тела против непогоды; шкуры животных, употреблявшихся в пищу, использовались для того, чтобы прикрыть и защитить тело, и лишь очень постепенно возникало намерение, с одной стороны, что-то прикрыть, а с другой – желание украсить одежду, чтобы подчеркнуть какую-то часть тела, намерение, рассчитанное на чувственное восприятие. Украшения тела в наши дни являются главным «одеянием» у народов, живущих среди природы в жарком климате; они остаются предметом одежды, даже если под влиянием цивилизации в этих людях развилось чувство стыдливости и они покрывают тела украшениями либо полностью, либо частично в зависимости от того, насколько развито это чувство у отдельного индивидуума или у целого народа в соответствии со своими моральными ценностями. Мы не стремимся к тому, чтобы детально описать греческий костюм, как это делают историки костюма; в нашу задачу входит показать, в какой степени в моде господствовало чувство стыдливости и в какой – желание украсить свою одежду. Поскольку во времена классической греческой культуры, в той мере, в какой она выражала греческий дух, эти два фактора – чувство стыдливости и необходимость защитить себя от климатических условий – не могут быть отделены друг от друга, нам не придется много говорить о мужском костюме. Даже женская одежда может быть рассмотрена лишь вкратце, поскольку, благодаря затворничеству греческих женщин и тому, сколь малую роль они играли в общественной жизни, едва ли они имели возможность часто показываться на людях, так что одеваться модно не было насущной необходимостью у греческих женщин, как, например, у женщин наших дней.

Греческий мальчик, одетый в короткую хламиду, которая скрывала формы юного тела, чувствовал себя в ней не слишком комфортно. Хламида представляла собой кусок ткани, застегивавшейся у правого плеча или на груди пряжкой или пуговицей, ее носили до того возраста, пока мальчик не достигал положения эфеба (около шестнадцати лет). Более младшие мальчики, во всяком случае в Афинах до Пелопоннесской войны, носили лишь короткий хитон, род тонкой рубахи. Аристофан восхваляет укрепляющее воздействие и простоту обычаев древних времен в следующих словах (Облака, 964): «Расскажу вам о том, что когда-то у нас воспитаньем звалось молодежи / В те года, когда я, справедливости страж, процветал, когда скромность царила. / Вот вам первое: плача и визга детей было в городе вовсе не слышно. / Нет! Учтивою кучкой по улице шли ребятишки села к кифаристу / В самых легких одеждах, хотя бы мукой с неба падали снежные хлопья»[34].

Хорошо известно, что Ликург также старался закалить спартанских мальчиков, заставляя их летом и зимой носить одно и то же ветхое одеяние, до двенадцати лет – хитон, а позже – трибон, короткую накидку из грубой ткани.

Возникает вопрос, почему греки, которые так ценили юношескую красоту, не изобрели чего-нибудь более привлекательного для молодежи? Да потому, что у них была постоянная возможность видеть молодых людей в самом прекрасном их одеянии – в райской наготе. Ведь мальчики три четверти дня проводили в банях и на палестрах, гимнасиях и школах борьбы абсолютно голыми, то есть без современных спортивных костюмов и плавок, о чем мы будем говорить позже.

Мужская одежда состояла из основного хитона, шерстяной или льняной рубахи и гиматия, наброшенного поверх них. Гиматий представлял из себя четырехугольный кусок ткани, который перебрасывали через левое плечо, затем стягивали назад к правой стороне под правую руку, а затем вновь перебрасывали через левое плечо или предплечье. По той манере, с которой человек носил этот вид одежды, можно было судить об общем уровне его культуры. Мягкий климат часто позволял отказаться от гиматия и оставаться в хитоне. Очень многие так и поступали, например, в таком одеянии всегда появлялся на улице Сократ, так же поступали Агесилай, великий спартанский царь, который даже в зимние холода и уже в преклонном возрасте считал хитон излишним, и правитель Сиракуз Гелон, а также многие другие. Плутарх рассказывает о Фокионе следующее: «За городом и на войне он всегда ходил разутым и без верхнего платья – разве что ударят нестерпимые холода, и солдаты шутили, что Фокион в плаще – знак суровой зимы»[35]. Словом gymnos, которое переводится как «голый», также называли тех, кто ходил без хитона. Гиматий обычно доходил до колен или чуть ниже; слишком длинный гиматий считался признаком экстравагантности или высокомерия. Алкивиад, например, в юности часто получал за это порицания. В то же время носить гиматий выше колен считалось неприличным; так, например, садиться, задрав плащ выше колен, считалось просто непристойным, что и понятно, поскольку греки не носили нижнего белья. Теперь ясно, на что именно намекал Лукиан, говоря о кинике Алкидамате, который за обедом возлежал полуголым (то есть с гиматием, задранным выше колен), опершись на локоть, – таким художники изображают Геракла в пещере кентавра Фолуса. Это считалось неприличным, поскольку не было необходимости привлекать внимание к своей особе; тот же Алкидамат, который до крайности обнажился, чтобы показать белизну своей кожи, вызывал лишь смех присутствующих.

Ту одежду, о которой мы рассказали, за несколькими несущественными изменениями, носили в Древней Греции во все времена. Что касается женской одежды, на ней мы должны остановиться подробнее, поскольку она имела различия в разные времена. Весьма интересно, что женская одежда весьма стремительно повернулась к роскоши и утонченности по сравнению с женской одеждой периода так называемой «эгейской цивилизации». Благодаря сохранившимся памятникам, произведениям живописи и малым пластическим формам из Кносского дворца на Крите мы имеем представление, что именно носили женщины высшего общества в эти очень отдаленные времена, о которых не сохранилось литературных свидетельств. Перед нами дама из царского дворца первой половины 2-го тысячелетия до н. э. На ней костюм, который в наше время никак нельзя назвать скромным. Она носит юбку, состоящую из нескольких разлетающихся кусков ткани, спускающихся от пояса до пола, наложенных друг поверх друга. Верхняя часть тела закрыта очень тесно облегающей одеждой с узкими рукавами. Разрез впереди полностью открывает грудь, так что она видна во всей своей округлости, напоминая два зрелых яблока.

Вновь вернемся к костюму, говоря о степени обнаженности или закрытости тела. Мы видим, что для критянок привычно оставлять шею и плечи, а также грудь – самую соблазнительную часть тела – открытыми, и это не чуждо древнейшей греческой цивилизации; хотя вполне возможно, что это позволялось лишь женщинам высшего общества.

Вполне логично предположить, что с развитием греческой цивилизации мода на открытые шею и плечи в женском костюме, которая получала признание на Крите, вновь прошла. Пышные дворцовые застолья, на которых дамы могли блистать в дразнящей обнаженности, постепенно забылись, за исключением коротких периодов «тирании». Повсюду возникали греческие полисы, и в дальнейшем цивилизации развивались все более и более по мужскому варианту, что привело к отторжению женщин от общественной жизни, так что у них более не было возможности испытывать чувственность мужчин с помощью изысканно скроенных платьев – или, вернее, без оных.

Разумеется, время от времени мы находим среди греческих статуй изображения довольно скромно одетых женщин, хотя нельзя сказать, что это стало излюбленной модой. Позже – и вновь благодаря климату – в моду вошел альтернативный обычай носить верхнюю одежду из ткани настолько тонкой, что груди были отчетливо видны, и подтверждение этому можно увидеть в наши дни на многочисленных скульптурах, среди которых, например, великолепные женские фигуры на восточном фронтоне Парфенона.

Для полноты картины можно отметить, что обратная сторона decolletage не была делом неслыханным; во всяком случае никак иначе нельзя объяснить следующий отрывок из «Сатир» Варрона, где, описывая костюм охотницы с заткнутым вверх подолом а-ля Аталанта, он говорит, что она идет с настолько высокоподнятым подолом, что можно видеть не только ее бедра, но и ягодицы.

В период, последовавший за эгейской культурой, одежда греческих женщин в достаточной мере упростилась. На голое тело надевали хитон наподобие рубашки, фасон которой был одинаков по всей Греции, кроме Спарты. Там девушки обычно не надевали ничего, кроме короткого хитона, который доходил до колен и сбоку имел высокий разрез, так что при ходьбе было видно бедро. Это не только подтверждается свидетельством нескольких авторов, но и видно на вазовой и настенной живописи; и все авторы в один голос утверждают, что во всей Греции, несмотря на то что грекам вообще был привычен вид обнаженного тела, этот костюм спартанок подвергался осмеянию. Отсюда и их прозвища: «показывающие бедра», «те, которые с голыми бедрами». В гимнасиях и при исполнении упражнений спартанские девушки скидывали с себя и эту единственную одежду и оставались обнаженными.

В остальных частях Греции появляться в одном хитоне считалось приличным лишь у себя дома; на публике гиматий был для женщин обязателен. Он, хотя и был приспособлен к особенностям женской фигуры, не особенно отличался от мужского гиматия, хотя некоторые вариации могли наблюдаться в зависимости от времени года, моды и местности.

Мы не будем здесь вдаваться в дальнейшие подробности того, какова была одежда, поскольку этот предмет затронули лишь в связи с нравственными устоями и сексуальной жизнью греков.

Пояс, окружавший бедра и державший верхнюю часть одежды, имел эротическое значение, поскольку был символом девственности, так что выражение Гомера «развязать девический пояс» теперь легко объяснить.

Греческие женщины и девушки ничего не знали о корсетах, однако носили нагрудные повязки, которые поддерживали грудь и которые можно сравнить с современным бюстгальтером. Целью этой повязки, которая повязывалась вокруг груди на голое тело, было не только поднять грудь и предотвратить ее некрасивое отвисание, но также и подчеркнуть красоту груди или, наоборот, скрыть ее недостатки. Повязка также сдерживала рост слишком большой груди, которая должна быть такой, «за что можно взяться и накрыть ладонью» (Марциал, xiv, 134). Эти повязки были достаточно функциональны, но отличались от корсетов тем, что не имели никакой шнуровки на талии.

В остальном различные секреты туалета были знакомы женщинам классической античности: благодаря всяким уловкам имитировалось наличие того, что на самом деле отсутствовало, а недостатки могли быть исправлены. Хотя это вряд ли занимало домашних хозяек, но было в обычае у дам полусвета, которые в то время уже были известны под милым названием hetaerae, то есть спутницы или подруги. Нам, например, известно упоминание о бандаже, призванном уменьшить в размерах слишком полное тело, его же использовали при нежелательной беременности. Отрывок из комедии Алексида дает следующую информацию о способах украшательства: «Когда девушка мала, она пристраивает к подошве пробку, когда слишком высока, – носит сандалии на тончайшей подошве и ходит втянув голову в плечи, та, у которой нет бедер, делает по бокам накладки, так, чтобы все могли громко похвалить ее за красивые ягодицы».

Среди материалов, из которых изготавливалась женская одежда, лишь лен и шелк заслуживают внимания в рамках нашего предмета. Лучший лен произрастал на острове

Аморгос, потому и одежда, сделанная из него, получила название «аморгина». Ткань, из него изготовленная, была чрезвычайно тонка и прозрачна и поэтому пользовалась особым успехом у красивых женщин. Еще более привлекательной была знаменитая косская одежда, с изобретением которой эротизм женских туалетов достиг наивысшего расцвета. Эта шелковая ткань, производившаяся на острове Кос, была столь превосходного качества, что Дионисий Периэгет сравнивает эти ткани с цветущим лугом, замечая также, что никакая паутина не сравнится с ней по тонкости выделки. Шелковые коконы ввозились на остров Кос, затем уже там были выращены свои шелковые черви; и все же в Грецию ввозилось множество готовой одежды, особенно из Ассирии, откуда и пошло латинское выражение bombycinae vestes (bombyx – шелковый червь). В то же время это выражение может означать, что ввоз одежды начался только со времени римского господства. Впечатление от этих платьев можно представить себе из отрывка Ипполоха, где гость рассказывает о свадебном торжестве. На нем родосские флейтистки появились в наряде, который он принял за наготу, пока, наконец, другие приглашенные не объяснили ему, что на них косские одежды. Лукиан даже высказывает подозрение, что «эти одежды из ткани тоньше паутины – лишь претензия на одежду, чтобы предотвратить слухи, что их носители совершенно голые». Петроний называет эти ткани «легкими, как воздух», а педантичный Сенека дает волю негодованию в отношении женщин, любящих наряжаться таким образом: «Я вижу одежды, если их можно назвать одеждами, которые прикрывают лишь интимные места; одетая так женщина едва ли может с чистой совестью признать, что она не голая. Эти одежды ввозят за довольно большую сумму из дальних стран лишь для того, чтобы наши женщины могли показать своим любовникам в спальне не больше того, что все видят на улице». Частое упоминание косских тканей говорит о чрезвычайной их популярности; часто упоминаемая тарентская вуаль очень на них похожа.

Если в основном гетеры использовали эти одеяния, чтобы усилить воздействие своих чар, то из отрывка Феокрита можно видеть, что и уважаемые женщины не боялись привлекать к себе внимание в таком виде. У Феокрита эти одежды называются «мокрыми одеждами», выражение легко понять, и оно до сих пор в ходу у художников, которые имеют в виду одежду, полностью показывающую очертания тела.

2. Нагота

Косские одежды, которые, как мы видели, скорее лишь претендовали на то, чтобы быть одеждой, не только не скрывали, но, напротив, эротически подчеркивали форму тела, подводят нас к вопросу, какую роль обнаженное тело играло в жизни греков. Мы кое-что уже сказали по этому поводу, описывая костюм спартанских девушек.

Среди знатоков античности хорошо известно, что у греков нагота была делом обыденным. Это утверждение, однако, нуждается в существенной корректировке. Чтобы добраться до истины, мы должны различать наготу естественную и эротическую.

Будет правильным утверждение, что греки появлялись на людях целиком или частично обнаженными гораздо чаще, чем принято у нас; и Виланд, несомненно, прав, когда утверждает в своем «Эссе» об идеалах греческих художников, что греческое искусство непревзойденно в изображении обнаженной натуры, поскольку художники могли видеть ее практически ежедневно. Ниже он продолжает: «У греков было больше возможностей и больше свободы изображать, изучать и копировать красоту, представленную им их природой и их временем, чем у художников современных. Гимнасии, публичные игры, конкурсы красавиц на Лесбосе, Тенедосе, в храме Цереры в Аркадии, состязания обнаженных юношей и девушек в Спарте, на Крите и пр., знаменитый храм Афродиты в Коринфе, чьих молодых жриц даже Пиндар не постеснялся прославить в песне, фессалийские танцовщицы, которые обнаженными танцевали на пирах знати, – все эти возможности видеть самые совершенные формы неприкрытыми и в живом движении, прекрасные тела в самых разных позах наполняли воображение художников изумительными образами, и, сравнивая красивое с еще более красивым, они готовили свои души к изображению самой идеи прекрасного».

Можно подумать, а так зачастую и утверждают, что обнаженность не оскорбляла греков ни при каких обстоятельствах. Однако свидетельства говорят о том, что это мнение ошибочно. Платон так высказывается по этому поводу: «…Не так уж далеки от нас те времена, когда у эллинов, как и посейчас у большинства варваров, считалось постыдным и смешным для мужчин показываться голыми»[36]. Геродот придерживается того же мнения в своем рассказе о лидийцах и других варварах, говоря, что среди них нагота «считается великим позором». В подтверждение этого мнения можно привести пример Одиссея, когда он после кораблекрушения был выброшен голым на берег феаков и услышал голоса девушек неподалеку: «…Из чащи кустов Одиссей осторожно / Выполз; потом жиловатой рукою покрытых листами / свежих ветвей наломал, чтоб одеть обнаженное тело»[37]. На Олимпийских играх, как сообщает Фукидид в широко известном и много обсуждаемом отрывке (Фукидид, i, 6), начиная с 720 г. до н. э. было принято, чтобы бегуны состязались не совершенно обнаженными, но с повязкой вокруг бедер. Однако следует с осторожностью объяснять этот факт причинами нравственными, скорее здесь отголоски мнений, навеянных востоком, как видно из приведенных отрывков Платона и Геродота. Это следует из того факта, что греки отказались от восточных взглядов на наготу и начиная с 720 г. до н. э. позволяли бегунам и другим участникам состязаний появляться на стадионе обнаженными. Соответственно греки, самый здоровый и эстетически совершенный народ в мире, вскоре обнаружили, что прикрывание интимных частей тела, в то время как другие части тела оставались открытыми, – вещь неестественная, и пришли к выводу, что это прикрывание лишь тогда имеет смысл, когда их функциям приписывают безнравственный или низкий смысл. Поскольку греки не вкладывали в это такого смысла, они не только не стеснялись этих органов, но скорее относились к ним с почитанием и поклонялись им как инструменту продолжения рода, символу неисчерпаемого плодородия природы. Исходя из этого, мы должны считать термины, обозначающие интимные части тела, не постыдными, которых надо стесняться, но словами, которые вызывают чувство благоговения и почтительное преклонение перед непостижимой тайной продолжения рода, свойственной природе, которая постоянно себя воспроизводит и сохраняет человеческий род для дальнейшего существования. Таким образом, phallos (фаллос) становится религиозным символом; поклонение фаллосу в различных вариантах было наивным выражением восхищения неисчерпаемой силой природы и благодарности за естественное продолжение человеческого рода.

Культ поклонения фаллосу наблюдался повсеместно: здесь следует подчеркнуть, что, в отличие от толкования невежд и недоброжелателей, данный культ не есть признак глубокой аморальности, но нечто противоположное, поскольку это не что иное, как взгляд на божественную суть воспроизводства рода в его непосредственном воплощении и, следовательно, в высшей степени нравственное толкование отношений между полами. Вследствие такого толкования греки во всех случаях, когда можно было обойтись без одежды, пришли к полной наготе, не используя различные повязки или куски материи для прикрытия интимных частей тела.

В Древней Греции не наблюдалось такого явления, как отсутствие вкуса. Как показывает само слово «гимнасий» (от «гюмнос» – голый, обнаженный), греки оставались без одежды при выполнении упражнений. В этом нет ничего нового, и, следовательно, нет смысла приводить отрывки из произведений многочисленных авторов. Помимо того, огромное количество живописи, особенно вазовой, демонстрирует сцены из гимнасиев, изображая участников совершенно обнаженными, что никак не вызывает чувства негодования, подобного тому, что римляне в период архаики чувствовали при виде полной наготы. Здесь уместно упомянуть поэта Энния, фразу которого сохранил Цицерон: «Стыд имеет происхождение в публичной наготе».

Римляне пошли еще дальше, у них считалось неприличным мыться в бане отцу со взрослыми сыновьями или тестю с зятем. Это обстоятельство подтверждает и Плутарх, однако добавляет, что они очень скоро переняли восприятие наготы у греков, а затем греки со своей стороны восприняли обычай совместного мытья в бане мужчин и женщин.

3. Гимнастика

Если о наготе в гимнасиях широко известно большинству людей, то, вероятно, будет небесполезным сказать несколько слов о гимнасиях в целом, поскольку многие, следуя современному значению слова, могут иметь о них неверное представление. Устройство греческого гимнасия подробно описано у Витрувия, который жил во времена императора Августа, в его книге по архитектуре. Гимнасий состоял из обширного перистиля, то есть открытого пространства, окруженного колоннами площадью приблизительно в два стадия (1200 футов), колоннада окружала перистиль с трех сторон, а с юга располагалась двойная колоннада, внутри которой находился ephebeion, то есть зал для занятий юношей, или эфебов. Юношами считались молодые люди, достигшие совершеннолетия и ставшие полноправными гражданами, записанными в своих демах; совершеннолетними в Афинах считались молодые люди, достигшие возраста 18 лет. С разных сторон примыкали другие помещения: бани, залы и другие, это было место встреч философов, риторов, поэтов, многочисленных друзей прекрасного. За перистилем находился ксист, который использовался для физических упражнений мужчин. С гимнасием обычно соединялась палестра, главное помещение для физических упражнений и игр мальчиков. Вряд ли стоит упоминать о том, что все помещения были тщательно украшены произведениями искусства с алтарями и статуями Гермеса, Геракла, в особенности Эрота, и другими изображениями муз и божеств. Таким образом, к красоте тел мальчиков, юношей и мужчин, гармонично развитых физическими упражнениями, добавлялась красота великолепных произведений искусства, и легко понять, почему греки стали самыми ревностными на свете ценителями прекрасного. Легко также понять, почему ни один гимнасий или палестра не обходились без изображений Эрота. Ежедневное созерцание мужской красоты, несомненно, способствовало развитию гомосексуальной любви, свойственной целому народу.

Гёте в своем «Путешествии по Италии» однажды описал игру в мяч, которую он наблюдал на арене в Вероне: «Прекрасное зрелище, достойное воплощения в мраморе.

Прекрасно сложенные молодые люди в минимальном количестве белой одежды, команды которых отличаются разного цвета повязками. Особенно незабываема поза, когда забивающий мяч падает, пробиваясь вперед к чужой площадке, и поднимает руку, чтобы забросить мяч». А теперь пусть кто-нибудь представит себе афинскую или спартанскую палестру, заполненную веселыми голосами, звонким смехом устремленных вперед юношей, исполненных молодых сил и радости, и он сможет понять, что именно здесь земная красота праздновала свой высший триумф.

Таким образом, греческий гимнасий и палестра были тем местом, где молодые люди упражняли свои тела, добиваясь физического совершенства и гармонии, местом, где мальчики и юноши проводили по нескольку часов ежедневно и где они могли отдыхать в окружении прекрасного; огромные окруженные колоннадой залы были любимым местом прогулок философов и странствующих учителей, собиравших вокруг себя многочисленных слушателей и почитателей. Начиная со II в. до н. э. институт эфебов в Афинах был реорганизован, и физическое и интеллектуальное воспитание молодежи сосредоточилось в Диогениуме и Птоленее, которые, помимо многочисленных классных комнат, содержали обширные библиотеки; а в V в. н. э. мы встречаем упоминание о гимнасии – таким был гимнасий в Карфагене, – который называется языковой школой и местом получения образования.

По свидетельству всех авторов, греки не допускали в гимнасии женщин; то есть ни одна женщина не могла переступить порог гимнасия, предназначенного для мужского воспитания; на народных празднествах и национальных играх женщинам не разрешалось присутствовать даже в качестве зрителей. Павсаний упоминает Типейскую скалу в Олимпии, с которой сбрасывали женщин, тайком пробиравшихся на зрительские места Олимпийских игр, или даже тех, кто в запретные для них дни во время проведения состязаний пересекал реку Алфей, которая отделяла место проведения праздника от остальной территории. Лишь в одном случае пренебрегли этим правилом, когда мать Пейсирода тайно прокралась, чтобы присутствовать на играх, надеясь на победу своего сына, и эту надежду матери легко понять. Этот случай оказался довольно трагикомичным. Чтобы избежать разоблачения, она выдала себя за наставника, соответственно одевшись, однако, перебираясь через ограду, чтобы поздравить сына с победой, она невольно выдала себя, и все увидели, что это женщина. Возможно, в знак снисхождения к материнской любви, а может быть, в знак уважения к семье, доставившей городу несколько олимпийских побед, она не была наказана; однако, чтобы избежать в будущем подобных инцидентов, было дано распоряжение, чтобы наставники входили на трибуну обнаженными.

Разумеется, запрет, не позволявший женщинам присутствовать на общественных играх, не столь сурово действовал по всей Греции; во всяком случае, Бёк в комментариях на Пиндарову пифию предполагает, что, возможно, в африканской греческой колонии Кирене женщины допускались на игры в качестве зрителей, а Павсаний сообщает, что незамужним девушкам разрешалось смотреть на участников состязаний в Олимпии. Тот же автор пишет, что жрица Деметры получила право присутствовать на состязании в качестве зрителя, у нее даже было свое место на ступенях мраморного алтаря богини. Ученые классики ломали головы над тем, почему право смотреть на состязания обнаженных мужчин было предоставлено молодым девушкам и запрещалось замужним женщинам. Проблема легко разрешается, если вспомнить, что греки, как ни один другой народ, очень ценили красоту. Они хотели на национальных празднествах окружать себя только прекрасным, поэтому молодым девушкам следовало это прекрасное созерцать, пока замужние оставались дома.

Кроме того, то, о чем шла речь, имело место лишь в дорийских регионах, чью свободу мнений на этот счет мы подробно рассмотрели; однако педантичные жители Аттики, возможно, запрещали девушкам смотреть состязания молодых людей.

Дорийцы, в особенности спартанцы, были свободны от предубежденности в этом смысле. Когда Платон требует, чтобы юноши и девушки свободно допускались в гимнасии без дискриминации полов и, разумеется, обнаженными, как это было принято в те времена, в этом можно усмотреть спартанскую точку зрения; однако можно понять, почему педантичные и ограниченные люди, которые, несомненно, в то время существовали, хотя их мнение не было единственным, не принимали требований Платона. Тем не менее это его требование находило отклик не только среди дорийцев, во всяком случае, на острове Хиос, по свидетельству Афинея, никто не чувствовал себя оскорбленным, если ему случалось присутствовать на состязаниях бегунов или видеть состязавшихся обнаженных юношей и девушек в гимнасии.

Что касается Спарты, нам достоверно известно, что девушки выполняли упражнения в гимнасиях наравне с юношами; однако были они полностью обнаженными или легко одетыми – детально обсуждалось не только современными учеными, но еще в античности. Нельзя прийти к определенному мнению, поскольку слово гюмнос (как отмечалось выше) одновременно означает и «обнаженный», и «одетый только в хитон». В любом случае очевидно, что спартанские девушки, даже если и не совсем обнаженные, выполняли физические упражнения столь легко одетыми, что поборники нравственности нашего времени вряд ли восприняли бы их спокойно, точнее, без чувственного волнения; но, разумеется, эта традиция не оставалась постоянной с течением времени. Если исследовать достаточно большое количество отрывков древних авторов, писавших по этому поводу, можно прийти к выводу, что девушки состязались абсолютно голыми; во всяком случае, римские авторы упоминают nuda palaestra (то есть место состязания обнаженных спартанских девушек, как это сказано у Проперция, Овидия и Марциала) не без удовольствия и внутреннего одобрения. Этим можно объяснить, как выражение «одеваться на дорийский манер» стало синонимом «обнажиться», чему соответствовало и занятие физическими упражнениями в легкой каждодневной одежде (уже описанном хитоне). Также неразрешим вопрос, могли ли зрители-юноши присутствовать на состязаниях таким образом одетых (а точнее – раздетых) девушек, поскольку свидетельства авторов по этому вопросу крайне противоречивы. Например, Плутарх, противореча Платону, утверждает, что эти состязания раздетых девушек проходили на глазах молодых людей, и выразительно добавляет, что на это имелись особые причины, а именно побудить молодых людей, достигших возраста половой зрелости, жениться. Это идет вразрез с утверждением Платона, что в спартанских гимнасиях имел место принцип – «раздевайся и присоединяйся или уходи», который, соответственно, исключал наличие праздношатающихся зевак, оскорбительных для римлян. Мнение о том, что в гимнасиях должно царить приличие и скромность, ясно из отрывка Аристофана (Облака, 973): «А в гимнасии, сидя на солнце, в песке, чинно-важно вытягивать ноги / Полагалось ребятам, чтоб глазу зевак срамоты не открыть непристойно. / А вставали, и след свой тотчас же в песке заметали, чтоб взглядам влюбленных / Очертание прелестей юных своих на нечистый соблазн на оставить. / В дни минувшие маслом пониже пупа ни один себя мальчик не мазал, / И курчавилась шерстка меж бедер у них, словно первый пушок на гранате»[38].

4. Конкурсы красоты и еще раз о наготе

Было бы нелегко решить дилемму – достигли ли греки совершенства в изображении обнаженной натуры потому, что они так часто наблюдали совершенно обнаженных мужчин, или же они испытывали такое удовольствие от созерцания обнаженных мужчин благодаря тому, что их взор столь впечатляло чудо изображения обнаженного человеческого тела в произведениях искусства? Возможно, влияние было гармоничным и двойственным; при созерцании творений искусства возникало чувство удовольствия от наготы, и постоянная возможность наблюдать идеально прекрасное обнаженное тело оказывала благотворное влияние на искусство.

С этой точки зрения неудивительно, что почти повсеместно наслаждение греков, получаемое от созерцания телесной красоты, привело к организации популярных конкурсов красоты, о которых уже упоминалось ранее. Афиней, к сожалению, упоминает о большинстве из них лишь походя, однако детально описывает полученные девушками-победительницами призы, перечислением которых мы не станем утомлять читателя. В любом случае девушки-конкурсантки выходили на публику либо полностью обнаженными, либо едва одетыми.

Сами богини подавали пример подобных конкурсов. Гера, Афина Паллада и Афродита спорили о том, кто из них прекраснее; однако Зевс мудро уклонился от определения победительницы и отослал их к троянскому царевичу Парису. Этот своеобразный конкурс красоты был подробно отображен в многочисленных произведениях искусства античных и современных, наиболее красочно, пожалуй, у Лукиана в «Разговорах богов».

Вполне вероятно, что конкурсы красоты проводились и среди юношей, учитывая повышенный интерес греков к мужчинам, во всяком случае, Афиней сообщает о подобном конкурсе в Элиде: победители конкурса среди прочих наград получали и привилегию участвовать в праздничных подношениях богам. Также на Панафинеях (о которых мы будем еще говорить) молодые люди из разных фил в соответствии с их отличиями в конкурсе отбирались для факельных шествий.

Если удовольствие от созерцания обнаженного прекрасного тела было повсеместной отличительной чертой греков, как и вообще южных народов, оно также присутствовало и в повседневной жизни обычных людей. Это удовольствие было сильнее моральных условностей, которые существуют везде. Можно утверждать, что пример лидийского царя Кандавла не был исключительным; и скорее всего, эллины такими условностями пренебрегали, в отличие от лидийцев, которые имели сильное чувство предубежденности против наготы.

Кандавл очень сильно любил свою жену и очень гордился ее красотой. Он похвалялся этим перед другими и не успокоился до тех пор, пока его любимец Гиг не увидел его жену обнаженной. Гиг сопротивлялся изо всех сил, поскольку он полагал, что женщина, раздеваясь, лишает себя чувства стыда. Однако Кандавл не уступал и знал, как устроить так, чтобы Гиг, спрятавшись в супружеской опочивальне, мог подсмотреть за женщиной, раздевавшейся перед сном.

Как рассказывает Геродот, царица, узнав, что в спальне находится Гиг, вначале ничего не могла вымолвить от стыда. Затем она предложила ему условие: «Гиг, перед тобою теперь два пути; даю тебе выбор, каким ты пожелаешь идти. Или ты убьешь Кандавла и, взяв меня в жены, станешь царем лидийцев, или сейчас же умрешь, чтобы ты, как верный друг Кандавла, и впредь не увидел, что тебе не подобает. Так вот, один из вас должен умереть: или он, соблазнивший тебя на этот поступок, или ты, который совершил непристойность, увидев мою наготу». Пораженный ее словами, Гиг сначала не знал, что ответить… Тогда, видя, что выбор неизбежен, – или убить своего господина, или самому пасть от руки палачей, – он избрал себе жизнь и завладел и царством и царицей[39].

То, что флейтисты появлялись на частных застольях обнаженными или в косских одеждах, для обострения эротического напряжения, было подтверждено Гипполохом в описании свадебного торжества. Обнаженные девушки, а иногда и юноши приводились на частные пиршества, чтобы усилить действие алкоголя и оказать гостеприимство не только Бахусу, но и богу любви. Любимец Александра Македонского Анаксарх любил, когда вино ему наливала красивая обнаженная молодая девушка. Стоик Персэвс, доверенное лицо царя Антигона, передает, что однажды он присутствовал на застолье, устроенном царем, где разговор вначале имел серьезный и ученый характер. «Но по мере потребления вина среди других развлечений в зал вошли фессалийские танцовщицы, которые исполняли танец, не оставив на себе ничего, кроме пояса; это так развеселило присутствовавших, что они повскакали с мест и говорили, что царь – счастливейший человек, поскольку может позволить себе такой праздник для глаз в любое время». На свадьбе, о которой также рассказывает Гипполох, «нагие акробатки исполняли опасный танец с мечами и другие рискованные трюки, вроде выдувания пламени изо рта». Многочисленные образцы вазовой живописи, на которой представлены подобные исполнительницы, всегда изображают их либо голыми, либо в одних набедренных повязках, и это свидетельствует о том, что появление перед публикой в таком виде было явлением не редким, но, наоборот, особенно популярным в период эллинизма.

Учитывая свободу греков от предубежденности в отношении наготы, обнаженные люди также участвовали в действиях, связанных с поклонением богам, и это было вполне осознанно. Можно проиллюстрировать это утверждение одним примером. На изображенных художниками шествиях на Дионисийских празднествах обнаженные юноши и девушки открыто выставляли напоказ свою красоту. Было бы извращением рассматривать эти изображения только как акт свободного творения художников. Об одной из таких процессий, связанной с Вакхом, Лукиан эмоционально высказался следующим образом: «Они слышали странные рассказы от своих соглядатаев относительно его войска: будто его фаланга и воинские части состояли из бесноватых женщин, увенчанных плющом, одетых в оленьи шкуры и несших короткие копья, но не железные, а сделанные из плюща; у них были также небольшие щиты, которые издавали ужасающий шум, когда по ним ударяли, – их щиты напоминали бубны. Там также находились сельские юноши и девушки, которые плясали, потрясая хвостами и рогами».

5. Бани

Единственный случай, когда грек не мог видеть обнаженного тела, – это в общественной бане.

Еще с гомеровских времен существовал обычай купаться и мыться в море или в реке; и даже тогда роскошь горячей бани – ибо это считалось роскошью во всей Греции – была общедоступна. Горячая баня первым делом готовилась для гостя сразу по его прибытии. В бане его обслуживала одна или несколько девушек, которые поливали его теплой водой и «умащивали маслом»: это был весьма интенсивный массаж, поскольку они руками втирали масло, чтобы смягчить его кожу. Позже их место занял мальчик, который выполнял эти обязанности.

Знатные семьи имели индивидуальные бани, кроме того, почти повсюду были бани общественные, а в тех редких местах, где они отсутствовали, всегда в распоряжении публики были бани при гимнасии и палестре, как, например, в Антикире в Фотиде, сообщает Павсаний. Нельзя с определенностью сказать, были ли общественные бани в древности общими или раздельными, как это следует из отрывка Гесиода, поскольку выражение «женские бани» могло иметь смысл «бани для женщин» и «бани на женский манер», то есть с более горячей водой и более подходящие для женщин. Это согласуется с концепцией, что, по крайней мере, спартанцы, о чьих суровых нравах мы уже упоминали, запрещали пользоваться горячей водой, считая такую баню пригодной лишь для неженок, и продолжали мыться в реке Эвроте. В соответствии с фрагментом Гермиппа (Аф., i, 18), благовоспитанным юношам запрещалось мыться в горячей бане, что считалось пороком наравне с пьянством; когда говорят о банях, обычно имеют в виду горячие бани. Плутарх пишет, что Фокиона никогда не видели в общественных банях, а Демосфен говорит о том, что посещение бани моряками расценивалось как строгое нарушение дисциплины; с этим связано замечание Аристофана, предостерегавшего молодых людей против посещения бань, которые «изнеживают и расслабляют»; он отмечает также, что в старые времена бани не разрешали строить внутри городских стен. Платон в своем идеальном государстве одобряет бани лишь для стариков и нездоровых людей – суждение с нашей точки зрения бессмысленное, однако легко объяснимое особенностями теплого климата. Эта точка зрения менялась с течением времени, а после Пелопоннесской войны горячие бани стали повсеместным явлением, что явствует из многочисленных свидетельств античных авторов.

Помимо горячих бань, люди могли посещать парилки, упоминаемые Геродотом. Тем не менее подробное описание устройства античной бани с ее кабинами, помещениями, залами и т. п. не входит в задачи нашей работы. То обстоятельство, что люди мылись без всякой одежды, не требует специального уточнения. Если несколько авторов, кажется, упоминают о раздельных общественных банях – это следует объяснять не излишней скромностью и стыдливостью, но тем обстоятельством (неоднократно упоминавшимся), что греки исключили «прекрасный пол» из общественной жизни и что мальчики и молодые мужчины вполне удовлетворяли свои потребности в своей среде. Кроме того, женщины мылись совершенно голыми, как видно на изображениях вазовой живописи; лишь очень небольшое количество сцен в бане имеют изображение женщин, одетых в очень тонкие туники. Со временем, однако, появилась привычка совместного посещения бани; так, утверждение лексикографа Поллукса (который жил в правление императора Коммода) о том, что посетители бани пользовались банными накидками, нигде не находит подтверждения. В то же время он приводит цитату из комедии Феопомпа, который говорит о том же.

Если мы правильно поняли общий смысл высказывания, вырванного из контекста, в чем мы сомневались, то эта практика относится к очень позднему периоду. Кроме этого упоминания в комедии Ферекрата, я не могу привести ни одного свидетельства или литературного подтверждения в пользу использования особых банных полотенец, которыми прикрывали бы интимные места во время посещения бани в Греции.

Глава III

Праздники

1. Национальные праздники

Еще и в наши дни мы не перестаем восхищаться греческой цивилизацией и жить воспоминаниями о ней, поскольку наша цивилизация духовно неразрывно связана с античной. Насколько сильно греческая наука и искусство повлияли на современную жизнь и продолжают это делать, возможно, и не столь очевидно в данный момент, поскольку это стало общим местом с течением времени. Однако нет совершенства на земле; даже греки не были совершенны; в политике они допускали грубые ошибки, а их внутренняя раздробленность, большое количество соперничавших группировок, постоянный дух соревновательности, вероятно, были схожи с внутренней политической историей Германии. Словом, у греков отсутствовал политический или национальный центр. Даже знаменитое место их соревнований в Элиде на северо-западе Пелопоннеса, в сущности, центром не являлось, хотя такие центры с течением времени перемещались и обнаруживались в разных местах, объединяя на время всю нацию, так что даже хронологию свою они выстраивали по Олимпиадам, проводившимся раз в четыре года по всей Греции начиная с 776 г. до н. э. Эти и другие игры, разумеется, носили общенародный характер (точнее, были празднеством для всех демов); тем не менее греки были не в состоянии осознать полного единства нации, хотя во время проведения Олимпиад Экехейрие (божественное перемирие) сохранялось в течение пяти дней, и тогда, разумеется, приходило некое осознание принадлежности к единому народу.

Хотя победа на этих соревнованиях отдельных городов и областей и вызывала гордость за победителей, тем не менее разногласия, вызванные соперничеством, вспыхивали затем с новой силой. Но разумеется, дух, который царил на этих праздниках на берегах Алфея, был несравненно более ярким, свежим и волнующим.

Утомительное описание спортивных состязаний в Олимпии и других общенациональных игр не является задачей нашей книги, которая ставит своей целью рассказ о нравственности и жизни полов в Греции. Мы упомянем лишь самое важное, чтобы освежить в памяти читателя уже известные ему вещи. Поскольку культ Зевса в Олимпии был очень древним, то полагали, что эти игры основали Геракл и Пелопс; на время забытые, они вновь были возрождены около 800 г. до н. э. царем Элиды Ифитом. Праздник проходил через каждые четыре года на пятый во время полной луны после летнего солнцестояния, соответственно в начале июля. Во время праздника прекращались все войны, а область Элиды, где проходили игры, объявлялась территорией мира, находящейся под защитой бога.

Соревнования были гимнические (мы бы сказали гимнастические, хотя они были связаны не только с гимнастическими упражнениями), то есть такие, в которых участники показывали силу, ловкость и проворность обнаженного тела в беге, борьбе, метании диска и т. п., и гиппические, подразумевавшие соревнования с участием лошадей и мулов, повозок из двух или четырех лошадей, а также конные ристалища. Название праздника Олимпиада произошло от имени победителя, принявшего первым венок за победу в беге, когда состязания проводились только в этом виде атлетических соревнований.

Если в древности призом победителю служил любой ценный предмет, то позже, по совету дельфийского оракула, победитель награждался венком из оливковых ветвей, причем, что характерно для греков, венок должен был приготовить красивый мальчик, чьи родители еще живы, для которого греки придумали прекрасное слово – «цветущий с обеих сторон», он срезал золотым ножом ветви в венок победителю со священного дерева. Мужчины состязались просто за славу и почести, и олимпийский победитель, по словам Цицерона, «для греков приравнивался к полководцу – триумфатору в Риме». Венки выставлялись на столе, сделанном из золота и слоновой кости, в храме Зевса перед изображением бога; здесь же, у ног божества, который присуждал победу, находились и скамьи, на которых восседали члены Элланодике, своеобразной комиссии, распределявшей призы. Победители появлялись в сопровождении друзей и близких, а также толпы людей, которая могла разместиться в храме. Затем глашатай сообщал имя и место рождения каждого победителя, вокруг его головы повязывали шерстяную ленту (Тению), а на нее возлагали венок.

Священные гимны разлетаются меж людей, говорит Пиндар, «…спеша к тому, чьи кудри и лоб / Безупречный этолиец, судящий над эллинами / Во исполнение древних Геракловых заветов / Осенил бледной красою оливы»[40].

Затем награжденный шествовал в окружении друзей для принесения жертвы: в это же время раздавалась песнь, славящая победителя, которую мог сочинить знакомый поэт для такого торжественного случая, или звучала старинная Архилохова песнь, прославлявшая победителя Геракла и его товарища Иолая, который запевал: «Увенчанный победами, великий Геракл, слава, Иолай, слава двум борцам, тра-ля-ля, слава победителю». За этим следовало застолье, которое элийцы устраивали в честь победителей в праздничном зале Пританея, в самом сердце святилища. Весь праздник сопровождался веселыми выкриками изнутри и снаружи здания. Как говорит Пиндар, «алтари отца его уже освящены, / И луна, зеница сумерек, луна в золотой колеснице / Полным блеском сияет ему с небес».

Теперь приведем отрывок из книги с зарисовкой о раздаче венков победителям (Штоль Х.В. Картины жизни Древней Греции, 1875):

«Победитель Олимпийских игр у греков почитался не менее полководца, получившего триумф у римлян. Человек, сумевший добиться победы в Олимпийских играх, по словам Пиндара, достигал Геракловых столпов; он получал величайшее благо на земле, и мудрый поэт предостерегает его, чтобы он не дерзнул подняться выше и не стремился стать наравне с богами. Спартанец Хилон, один из Семи Мудрецов, умер от радости при известии о победе своего сына на Олимпиаде. Диагор Родосский, который принадлежал к семье потомков Геракла и прославился в кулачном бою, дважды стал победителем в Олимпии и несколько раз – вышел победителем в национальных играх. Когда два его сына стали победителями Олимпийских игр, какой-то спартанец крикнул ему: «Удача ради тебя останется на земле и не вернется на небо!» Он умер, когда два его сына обняли его и возложили свои венки на его голову. Друзья и родственники победителя имели право поставить ему памятник в Алтиде (святилище Зевса), а трижды победителям могли поставить статую в полный рост и с натуры.

Победителя обычно представляли как участника соревнования в том виде спорта, в котором он отличился после того, как завоевал победу. В Алтиде должно было храниться огромное количество таких бюстов, если Павсаний, перечисляя только особо отличившихся, насчитал их более двухсот. Состоятельные победители в ристалищах устанавливали скульптурные композиции с конями, колесницами и т. п. в бронзе.

Великие почести ожидали победителей в родном городе, куда уже долетела слава о нем. Восседая на колеснице, запряженной четверкой белых коней, в сопровождении друзей и родственников на конях и колесницах, он въезжал в город под рукоплескания собравшегося народа. Городские ворота стояли открытыми настежь, чтобы пропустить его квадригу, иногда разбиралась часть городской стены; город, который имел такого гражданина, утверждал Плутарх, не нуждался в стенах. Праздничная процессия двигалась к храму главного городского божества, и победитель слагал с себя венок, принося его в дар покровителю города. После этого начиналось пиршество в честь победителя. Хоровое пение сопровождало процессию и застолье. Большой честью считалось, если знаменитый поэт, вроде Пиндара, сочинит триумфальную песнь для победителя на подобном празднестве, поскольку тогда его слава надолго останется в памяти. Такое празднество вместе с песней повторится в удачный год на следующих играх. Победителя ожидали и другие награды: почетные статуи воздвигались ему в палестре и гимнасии или при входе в храм. В Афинах по закону Солона олимпийский победитель получал награду в 500 драхм вместе с правом сидеть на почетном месте на общественных представлениях; у него также была привилегия пользоваться услугами Пританея. В Спарте помимо схожих привилегий победитель получал почетное право сражаться в битве рядом с царем».

Многие полисы посылали на игры специальных представителей, которые зачастую обставляли свое присутствие с большой помпой, чтобы почтить праздник и показать блеск и роскошь своего полиса. Там же устраивали большую ярмарку, куда съезжались гости со всех концов света, а молодежь стекалась толпами, ища новых знакомств. Здесь были слышны все греческие диалекты; встречались друзья, не видевшиеся много лет; здесь приветствовали самых знаменитых людей, завязывали новые деловые и личные знакомства. Во второй половине V века до н. э. лекции риторов, софистов, историков и поэтов также стали доходить в Олимпию и с течением времени из Олимпик стали приходить все более сенсационные слухи. Так, в 165 г. н. э. полусумасшедший странствующий философ Перегрин Протей, желая прославить свое имя, объявил, что он сожжет себя принародно, чтобы принять смерть на Олимпийском празднестве. Он выполнил свое обещание, хотя, возможно, и очень пожалел о своем поспешном решении.

Интересно, в чем же выступали участники соревнований? По этому поводу мы обратимся к весьма интересному, но спорному отрывку из произведения Фукидида, в котором говорится, что в старые времена участники состязались обнаженными, имея лишь набедренную повязку. Это вполне возможно, однако следует быть осторожными, чтобы объяснять ношение этих набедренных повязок соображениями морали (в соответствии с нашим моральным кодексом), вероятнее рассматривать их как отголоски восточных представлений, под сильным влиянием которых в древние времена находились греки. Азиатские народы, как уже упоминалось, считали непристойным обнажать тело, и, если мы свяжем вид обнаженного тела с очень древним верованием в духов, мы будем не столь уж не правы. Так или иначе, остается фактом, что греческие атлеты в Олимпии, во всяком случае бегуны после пятнадцатой Олимпиады, то есть после 720 г. до н. э., перестали пользоваться набедренными повязками и соревновались совершенно обнаженными.

Пифийские игры, учрежденные в честь Аполлона Пифийского в Дельфах, проводились каждые девять лет и сопровождались музыкальными состязаниями с соревнованиями певцов в сопровождении кифары, которых называли кифаредами. После 585 г. до н. э. эти праздники стали проводиться каждые пять лет, каждый раз в третий год после Олимпиады, а музыкальные состязания расширились, теперь здесь соревновались авлеты (игроки на флейте) и авлоды (певцы под аккомпанемент флейты); здесь также проходили гимнические и гиппические (скачки) состязания, в которых короной победителям служил венок из священного дерева лавр, посвященного Аполлону.

Национальными играми были также Истмийские и Немейские, первые проводились на Коринфском перешейке близ святилища Посейдона, последние из упомянутых – в святилище Зевса в Немее, проводились они каждые три года. Помимо этих было также множество местных игр, которые несравнимы с четырьмя упомянутыми общенациональными, особенно с Олимпийскими, из них мы упомянем лишь две. В Коринфе помимо больших Истмийских справлялись Гелотии в честь Паллады; в этих играх красивые юноши участвовали в факельном шествии. В Мегаре в начале весны праздновались Диоклейские игры в честь национального героя Диокла. О Диокле ходило множество рассказов; о его смерти сообщают, что, сражаясь бок о бок со своим любимцем, он в минуту смертельной опасности заслонил его своим щитом и спас ему жизнь, но погиб сам. Эти игры были посвящены памяти об этом афинском чужестранце и о его подвиге, на них, в частности для молодых людей, проводился и конкурс поцелуев, как это описано у Феокрита (xii, 30): «Возле могилы его собираются ранней весною / Юноши шумной гурьбой и выходят на бой поцелуев. / Тот, кто устами умеет с устами всех слаще сливаться,/Тот, отягченный венками, идет к материнскому дому»[41]. Этот сюжет использован в «Антиное» – современном романе, написанном Эме Жироном и Альбертом Тоссой в духе античности, но там подобный конкурс проводится в египетских Фивах.

Гимнические состязания (то есть состязания, связанные с показом ловкости тела), народные игры, песни и танцы, а позже еще и театральные представления были связаны с Элевсинским праздником, о котором речь пойдет позже. Если в Элевсине, несмотря на религиозный дух этих игр, а может быть, и благодаря ему, присутствовал эротический элемент, то в еще большей степени он наблюдался на празднестве Фесмофорий, отмечаемом только с участием женщин в честь фесмофоров, то есть богинь-законодательниц Деметры и Персефоны. Хотя многие детали до сих пор остаются не вполне ясными, все же, в общем, можно сказать, что более глубокая идея этого праздника была посвящена памяти Деметры, которая познакомила людей с сельскохозяйственной деятельностью, тем самым позволив им осесть на одном месте. Особенное влияние Деметра оказала на женщин и их жизнь в браке. В греческом языке «бросать семя» и «зачинать детей» имеет одинаковый смысл; отсюда и праздник отмечался в посевной месяц, который на Крите и Сицилии называется фесмофорис, в Беотии – даматрий, в Аттике – пианепсион и который приблизительно соотносится с нашим октябрем. Если верить Геродоту, этот культ был уже широко распространен среди пеласгов, автохтонного населения Греции. Во всяком случае, он справлялся по всей Греции и сохранился в самых отдаленных колониях во Фракии, на Сицилии, в Малой Азии и на берегах Черного моря.

В Аттике Фесмофории, которые стали известны отчасти по веселой комедии Аристофана «Фесмофориазусы» (то есть женщины на празднике Фесмофорий), праздновались в период с девятого по тринадцатый день месяца пианепсиона. Все женщины, которые намеревались принять участие в этих празднествах, должны были воздерживаться от отношений с мужчинами за девять дней до праздника; с точки зрения жрецов, это было актом благочестия, истинной же причиной было то, что женщины после такого воздержания со свежими силами могли участвовать в эротических оргиях, сопровождавших праздник. Чтобы с большей легкостью отказаться от интимных отношений в это время, женщины клали в постель остужающие пыл травы и листья известных им растений, в особенности таких, как агнус кастус, предотвращавший беременность, и другие растения, такие, как кнеорон, конюдза. Как отмечает Фотий, в это время они усиленно употребляли в пищу чеснок, чтобы отпугнуть мужчин запахом изо рта.

2. Другие праздники

В сельской местности праздновали Дионисии: торжественная процессия несла гигантский фаллос или несколько его изображений. Праздник сопровождался всякого рода грубыми развлечениями – гротескными плясками, дразнящими, порой непристойными жестами и шутками. Второй день фестиваля, который назывался Асколия, знаменовался особыми развлечениями. В этот день обнаженные мальчики скакали на одной ноге на винных мехах или на кожаном набитом (изнутри) мешке, смазанном маслом; желание не соскользнуть и удержаться на скользкой поверхности, несомненно, вынуждало их принимать вызывавшие смех позы, хотя изящество молодых юношей было, видимо, очевидным. Если верить Вергилию, это развлечение в старые времена было весьма популярно и в Италии.

Вскоре после сельских Дионисий проходил праздник давления винограда Ленеи в самих Афинах; главной частью праздника было большое застолье, на которое полис поставлял мясо, а также пляски по всему городу, сопровождавшиеся обычными для Дионисий шутками. Многие участники праздника (который можно сравнить с современным карнавалом) появлялись в костюмах, причем предпочтение отдавалось костюмам нимф, вакханок и сатиров; очевидно, что столь легкие одежды располагали ко всякого рода эротическим шуткам. Разумеется здесь царили различные буйные и распутные пляски, столь замечательно описанные Лонгом в его романе о любви Дафниса и Хлои: «Все, наслаждаясь, лежали в молчанье. Тогда встал Дриас, сыграть попросил Дионисов напев и стал перед ними плясать виноградарей пляску. И он показал, как виноградные лозы срезают, как корзины несут, как сок из гроздей выжимают, как по бочкам его разливают, как, наконец, вино молодое пьют. И все так красиво и ясно пляскою

Дриас изобразил, что казалось, перед глазами все это было – виноградные лозы, точило и бочки и будто вправду пил сам Дриас»[42]. Многие участники праздника приезжали туда на повозках, на которых они изображали разные смешные трюки и шутки, так что даже выражение «шутки с повозки» стало поговоркой. В этом обычае можно усмотреть истоки современных римских развлечений с разбрасыванием конфетти и прочими проделками. Не стоит напоминать о том, что молодое вино лилось рекой на всех Дионисиях, однако следует особо отметить, что здесь же проходили состязания певцов, исполнявших торжественные дифирамбы, ставшие обычными на сельских Дионисиях, а также давались театральные представления, действие которых происходило в Линее, откуда получил название и сам праздник. Линей – это место, посвященное Дионису, на южной стороне Акрополя с двумя храмами и театром.

В следующем месяце справляли Амфестерии; в первый день открывали перебродившее вино. На второй день – в Праздник кувшинов – новое вино пили на общем застолье, а тайное жертвоприношение, которое жена верховного архонта, второго лица в государстве, посвящала Дионису, символизировало ее брак с этим богом. Третий день назывался Праздником горшков, когда горшки с вареными овощами выставлялись в качестве дара Гермесу Хтонийскому (подземному) и душам умерших.

И наконец, в месяце элафеболионе (март – апрель) справлялись большие, или городские, Дионисии, которые продолжались несколько дней и куда стекалось огромное множество народа из сельской местности и из других государств. На этом празднике внимание привлекала пышная процессия, в которой хоры распевали дифирамбы, славившие Диониса, и которая сопровождалась красивыми танцами в исполнении мальчиков в нарядных одеждах. Мы располагаем письменным подтверждением этого события (КАН, ii, 1, 203, № 420), в нем выражается признательность мальчикам и их учителю, который обучал их этим танцам и пению. На заходе солнца процессия возвращалась, и люди устраивали уличные застолья, где много пили, расположившись на импровизированных ложах, и один или несколько фаллосов были атрибутами этого развлечения. Кульминацией праздника были комические и трагические представления, привлекавшие огромные толпы зрителей.

Наконец, стоит упомянуть, что во многих регионах Греции, особенно на Кифероне и Парнасе, на островах и в Малой Азии каждые два года Дионисийские праздники проводились ночью, и в них участвовали только девушки и женщины. Женщины, в костюмах вакханок, в козьих шкурах и с распущенными волосами, в руках держали тирсы и тамбурины. Они совершали около своих жилищ разного рода жертвоприношения и исполняли пляски, которые – по той причине, что происходили нередко в состоянии полного опьянения, – вскоре выродились в дикие оргии, о чем мы имеем довольно четкое представление благодаря многочисленным изображениям художников и описаниям поэтов.

В нашу задачу не входит описание всех многочисленных праздников, которые справлялись в разных местах Греции; мы остановимся лишь на тех, в которых сексуальный посыл играл определенную роль.

В месяце гекатомбайоне (июль – август) справлялся праздник Гиацинтии в честь Гиацинта. Он был любимцем Аполлона; однако Зефир, бог ветров, также влюбился в этого юношу; из ревности Зефир переменил ветер во время игры Гиацинта с Аполлоном в диски, направив тяжелый диск в Гиацинта. От удара диска тот умер. Праздник длился три дня: в первый день печально и торжественно приносились жертвы в честь прекрасного юноши; в другие два дня устраивались веселые шествия и состязания в честь Аполлона Карнея. Афиней приводит подробное описание Гиацинтий: «Спартанцы праздновали священный праздник Гиацинтий три дня; в знак печали о смерти Гиацинта они не возлагали на головы венки, участвуя в застолье, не ставили на столы хлеб, пироги и сладости; они пели пэан богу, ничего не делая сверх того, что обычно совершают при жертвоприношениях; очень скромно приняв пищу, они удалялись. Во второй день имели место различные представления и собрания, на которые стоило посмотреть. Вперед выходили мальчики в высоко поднятых хитонах, играли на кифарах и пели в сопровождении флейты, ударяя сразу по всем струнам и пронзительными голосами восхваляя бога в ритме анапеста. Другие в полном вооружении скакали на лошадях на место встречи; затем вперед выходили молодые люди, распевая местные песни: вместе с ними появлялись плясуны, сопровождаемые аккомпанементом флейт и песен. В плетеных повозках или в специально украшенных колесницах прибывали девушки; другие девушки, как в хороводе, сводили процессии друг с другом, и весь город пребывал в радостном возбуждении в предвкушении представления. В этот день совершались многочисленные жертвоприношения и граждане веселились, вовлекая в празднования своих знакомых и даже собственных рабов. Все присутствовали на священном празднике, и казалось, весь город вымер, поскольку все сходились на представление».

После670 г. до н. э. в Спарте ежегодно проводились гимнопедии (пляски нагих мальчиков), которые позже стали проводить в память павших при Тирее (544 г. до н. э.), они также сопровождались танцами обнаженных мальчиков. Характерно, что этот праздник, который проводился для прославления красоты мальчиков и продолжался от шести до десяти дней, настолько высоко почитался спартанцами, что даже самые печальные события не могли служить оправданием отсутствия на этом празднике.

Есть много непонятного относительно гимнопедий, однако следующие вещи не подлежат сомнению. Беккер рассказывает, что на гимнопедиях в Спарте обнаженные мальчики плясали и пели пэаны в честь Аполлона Карнейского; и у Гезихия мы читаем: «Некоторые утверждают, что это спартанский праздник, на котором мальчики бегают вокруг алтаря Амиклеойона, ударяя друг друга по спине. Это неверно, ибо они празднуют его на рыночной площади; и они вовсе не ударяют друг друга, но участвуют в процессиях и хоровом пении обнаженных мальчиков». С этим согласуется сюжет недавно раскопанной бронзовой статуэтки, изображающей нагого лидера хора, украшенного гирляндой, найденной в святилище в Амикле.

В месяце бёдромионе (сентябрь – октябрь) справлялись широко известные и высоко чтимые Элевсинии. Отличительные черты этого праздника, который продолжался в течение девяти дней, выделить трудно, но этого и не требуется для нашей книги. Первоначальный сельский праздник позже превратился в другой, связанный с представлением об умирающем в земле и возрождающемся зерне. Эта идея имела мистическую связь с историей Персефоны, унесенной Гадесом в подземное царство при условии, что шесть месяцев в году она будет проводить там, а шесть месяцев – на земле при солнечном свете, была связана с более глубокой идеей бессмертия и носила глубоко религиозный, эзотерический характер. Это представление развилось в тайный культ, в который посвящались с помощью тайной церемонии и секреты которого никому не дозволялось знать. С этих самых пор хлеб, вино и кровь играли мистическую роль символов страдания, смерти и воскрешения божества.

В первые дни праздничных жертвоприношений совершалось очищение и омовение участников, которые целой процессией направлялись к морю при всеобщем шуме и гаме. На шестой день большая праздничная процессия вступала на Священную дорогу от Афин до Элевсина (около 9 миль), лидер процессии изображал Иакха, под именем которого Дионис был известен в Элевсинских мистериях. В этих шествиях принимали участие тысячи людей, головы которых были увенчаны плющом и миртом, в руках они несли факелы, сельскохозяйственные инструменты и снопы зерна. Иакх, как яркая путеводная звезда, возглавлял мистов (посвященных) во время священной церемонии в Элевсинскую гавань, где ночное горное эхо вторило веселым песням, а морские воды отражали бесчисленные огни факелов.

В месяце пианепсионе (ноябрь – декабрь) в Афинах, Спарте, Кизике и повсеместно устраивали Пианепсинские игры. Праздник получил название от пианос, блюда из очищенного ячменя, и проводился после сбора урожая в честь Аполлона и Артемиды. На этом празднике обычно из дома в дом мальчики несли ейресионе, срезанную оливковую ветвь, обмотанную шерстью и свитую в венок, одновременно исполняя популярные песни и прося подарков. В том же месяце в Афинах праздновали Осхофории. Он назывался так от осхой, виноградных лоз с ягодами, которые несли перед процессией два красивых мальчика, одетые в женские одежды, у которых были живы оба родителя, избранные от каждой трибы; другие лозы несли самые красивые и активные эфебы, которые бежали из храма

Диониса в храм Афины Скирас в Фалерской гавани. Победитель получал в качестве награды сосуд с напитком, содержавшим пять даров года – вино, мед, сыр, зерно и масло, – и исполнял популярный веселый танец в сопровождении хора других мальчиков.

Об одеянии других мальчиков, которые для нас неожиданны, рассказывает Плутарх, описывая праздник, посвященный Тезею: «Праздник Осхофорий был также учрежден Тезеем. Дело в том, что, отправляясь на Крит, он увез с собою не всех девушек, на которых пал жребий, двух из них подменив своими друзьями, женственными и юными с виду, но мужественными и неустрашимыми духом, совершенно преобразив их наружность теплыми банями, покойною, изнеженною жизнью, умащениями, придающими мягкость волосам, гладкость и свежесть коже, научив их говорить девичьим голосом, ходить девичьей поступью, не отличаться от девушек ни осанкой, ни повадками, так что подмены никто не заметил. Когда же он вернулся, то и он сам, и эти двое юношей прошествовали по городу в том же облачении, в каком ныне выступают осхофоры. Они несут виноградные ветви с гроздьями – в угоду Дионису и Ариадне, если следовать преданию, или же (и последнее вернее) потому, что Тезей вернулся порою сбора плодов»[43].

О том, что виноградные ветви с гроздьями несли самые красивые мальчики, ясно из письма Алкифрона, в котором девушка, пришедшая на праздник в Афины, так пишет своей матери: «Не могу скрывать, мама, но я не смогу обручиться с тем юношей из Метимны, сыном корабельщика, на которого указал мне еще раньше отец. Я увидела другого юношу в Афинах, который нес виноградную лозу в процессии в тот самый день, когда ты отправила меня в Афины поглазеть на праздник. Он прекрасен, мама, прекрасен и так мил. Его кудри так же блестящи, как ореховый цвет, его улыбка краше чарующего летнего моря. Когда он на тебя смотрит, глаза его издают темное сияние, как океан, сияющий под лучами солнца. А его лицо! Можно подумать, что на щеках его танцуют все Грации; а губы его – он украл розы из-за пазухи Афродиты и заставил их цвести на своем лице».

Настоящим праздником мальчиков были Тезейи, проходившие в Афинах на следующий день после Осхофорий. Главным событием дня был парад афинских юношей, сопровождавшийся гимнастическими состязаниями. Здесь собирались мальчики всех возрастов, их вчетверо больше, чем юношей и мужчин, потому что Тезей был идеалом мальчика, которого они почитали и которому хотели подражать. Любой, отличившийся в состязаниях в этот день, гордо называл себя Тезидом, поскольку послушный сын и примерный ученик Тезей был образцом для мальчиков всей Аттики. Даже на Эпитафиях, праздниках, посвященных умершим, бега и гимнастические соревнования среди мальчиков были делом обычным.

Вмунихионе (апрель – май) в разных частях античного мира справляли праздник Адоний. Как повествует восточный миф об Адонисе, юноша, чья красота вошла в поговорку, любимец Афродиты, был убит диким кабаном во время охоты; поскольку богиня отчаянно горевала, Зевс согласился на то, чтобы он возвращался к ней на короткое время раз в году. Эта история и изображалась на празднике, во время которого в первый день после исчезновения Адониса его оплакивали, а на второй день, когда он возвращался, царили веселье и радостное возбуждение. С особой пышностью этот праздник отмечался женщинами. Повсюду носили изображения Адониса и Афродиты; плачи о его смерти и радость при его возвращении воспевались в песнях, образчики которых сохранились в стихах Феокрита и Биона.

В месяц таргелион (май – июнь) каждые девять лет отмечали праздник Дафнефорий. Наименование месяца означает «праздник плодоносящего лавра». Пышная процессия сопровождала очень красивого мальчика при обоих живых родителях, который назывался дафнефором (несущим лавр) и нес так называемый копо – оливковую ветвь, украшенную лавром, цветами и обмотанную шерстью, – в храм Аполлона Исмения. Сверху этой оливковой ветви находился бронзовый шар, который покоился на бронзовом шаре меньшего размера, а снизу находился маленький бронзовый шар; они должны были олицетворять небесные сферы.

На Мунихейском празднике, устраиваемом в честь славной победы при Саламине, процессия афинских эфебов шествовала к Саламину, проводились регата, праздничная процессия, жертвоприношения и гимнастические состязания. Известны также упоминания о состязаниях в беге, в которых эфебы соревновались с юношами с Саламина, а также о факельных шествиях.

На Таргелиях, устраиваемых в честь Артемиды и Аполлона, принимали участие хоры мальчиков и мужчин, и хоры мальчиков пользовались наибольшей популярностью.

На Таргелиях, проходивших в Колофоне с целью очищения города после голода, эпидемии или другой катастрофы, по городу проводили так называемого фармакос, то есть человека, приносимого в жертву во искупление, козла отпущения, для этой цели искали самого ненавистного всеми жителя, он принимал на себя всю заразу, а затем его изгоняли из города. За воротами в руки ему давали хлеб, вино, сыр и фиги и, по свидетельству Гиппонакса, хлестали по гениталиям ветками дикого фигового дерева и морского лука, под звуки особой мелодии флейты.

Удивительно, сколь много описаний шуточных плясок встречаем мы у древних авторов. В Элиде, например, существовал танец в честь Артемиды Кордаки, который выражал непристойные черты ее характера.

Нильссон, перечисляя многочисленные танцы эротического содержания, замечает: «Эти непристойные пляски, а иногда и песни и пантомимы, которыми сопровождались культы девственниц-богинь, были распространены на большей части греческого мира – в Лаконии, Элиде, Сицилии, Италии. Сексуальные отношения вводились в культ ясно и определенно. Фаллический элемент, который мы обычно наблюдаем в культе Диониса и Деметры, играл роль и в культе Артемиды».

Свита Диониса, символизировавшая дух плодородия и цветения, исполняла танцы и многочисленные пантомимы.

Такие танцы сопутствовали культу Артемиды Корифалии; но ее праздник называется Титенидиа, что означает «праздник кормилиц». Вероятно, эти же танцы исполнялись и на другом празднике этой богини, но ничто не мешает полагать, что они были и частью Титенидий, ибо культ богини имеет гораздо более широкий смысл, чем предполагает это название. Можно утверждать, что Титенидии были также праздником плодородия и имели всеобщую значимость. Кормилицы несли мальчиков Артемиде Корифалии, и в городе устраивали «праздник шатров», как на Гиацинтиах. Такие шатры устанавливались и за пределами Греции на праздниках, посвященных сбору урожая; с ними можно сравнить похожие шатры на празднике Карнея. Почему только младенцев мужского пола несли к изображению богини и почему это делали кормилицы, а не матери – неизвестно. В любом случае верили, что богиня благословляла младенцев и они росли более крепкими, находясь под ее покровительством.

Оргиастические танцы были делом обычным и на многих других праздниках, но входить в более детальное их изображение значило бы лишь повторяться.

Нет нужды вновь обращаться к дикому разгулу менад, поскольку это хорошо известно; о том, что изображение фаллоса играло в этих праздниках большую роль, также уже упоминалось. На сцене, изображенной на краснофигурной вазе из Акрополя, изображена совершенно голая менада, вращающая фаллос в экстатическом танце. Фаллосы из камня и других материалов в большом количестве находят при раскопках. Если дионисийские оргии первоначально посвящались богу плодородия, то постепенно они стали символом более тесного союза с божеством, слияния с которым добивались в экстатическом состоянии, что отвечало мужской природе. Благодаря этому Дионис прошел победным маршем по всему греческому миру.

Из множества достоверных надписей мы знаем, что даже во время войны принимались меры к тому, чтобы процессия с изображением фаллоса могла пройти по городу без помех. Уже упоминалось о том, что колонии должны были поставлять средства на Дионисии в Афины; в нашем распоряжении имеется надпись, что стоимость огромного деревянного фаллоса, посланного в Афины, составила 43 драхмы; его изображение было вырезано неким Каиком и расписано Состратом.

Павсаний, рассказывая о мистериях в честь Диониса и Деметры, пишет: «Считается нечестивым участвовать в общенародных обрядах, ежегодно справляемых в честь Диониса». В другом отрывке он пишет, что на празднике Скиерии в Аркадии женщины подвергались наказанию – своего рода женскому варианту бичевания спартанских мальчиков и юношей.

На празднике Фесмофорий, также посвященном Деметре Мизии, недалеко от Пеллены в Пелопоннесе, мужчинам запрещалось присутствовать, даже собака мужского пола не могла там находиться. Праздник длился семь дней; главная часть праздника начиналась в ночь после третьего дня, а на следующий день мужчины и женщины участвовали в самых грубых и непристойных действах.

То, что мужчины не участвовали в праздниках, посвященных Деметре, во всяком случае какое-то время, находит частое подтверждение; здесь можно упомянуть, например, праздник Эгилы в Лаконии, мистерии Деметры на острове Кос и многие другие места, но особо останавливаться на этом не стоит, потому что ничего существенно нового добавить нельзя.

Афродита, великая покровительница любви, первоначально почиталась как богиня цветения и плодородия; во всей Греции она вряд ли удостаивалась таких почестей, как на острове Кипр.

Мы знаем о празднике, который ежегодно справлялся в Пафосе на Кипре, куда со всего острова стекались толпы мужчин и женщин, которые шествовали вместе к Палайфосу. Не столь далеко от этого места и происходили всякого рода эротические мистерии, упоминаемые в основном в произведениях отцов церкви, которые с христианской точки зрения осуждали их, однако не давали ясного представления об этих мистериях. Участникам вручали соль и фаллос, после чего они отдавали монету, как ответный дар богине. С этим связан обычай религиозной проституции, распространенный, как отмечает Геродот, не только в Пафосе, но и по всему Кипру. Сравнивая его со сходной практикой в Вавилоне, мы можем заключить, что девушка однажды в жизни направлялась к святилищу Афродиты (Мелиты) и отдавалась первому встречному.

3. Представление об андрогинном происхождении жизни

В следующих главах мы ознакомимся с гомосексуальностью греков более детально. Здесь же мы должны остановиться на том факте, что греки владели удивительными знаниями о двойной природе пола человеческого существа уже на стадии эмбриона и имели представление об андрогинной идее жизни. Поэтому в греческой истории можно встретить немало представлений, уходящих корнями в двойственную природу пола человеческого существа и отдельных богов.

В Аматусе на острове Кипр поклонялись двуполому божеству, его культ подразумевал, что молодой человек раз в году должен был лечь на ложе и имитировать женщину в процессе родов. Такой обычай присутствовал в культе Ариадны, которая высадилась с Тезеем на Кипре и, по поверью, умерла при родах, так и не разрешившись от бремени, как передает историк Пеон, упоминавший также о боге с природой гермафродита – Афродитосе. Как пишет Макробий, его статуя изображала бородатого мужчину с женскими формами и в одежде женщины, однако с мужскими половыми органами; при жертвоприношении мужчины надевали женскую одежду, а женщины – мужскую. Чтобы понять этот обычай, нам придется подробнее остановиться на образе гермафродита.

В четвертой книге «Метаморфоз» Овидий дает наиболее подробный рассказ об удивительно прекрасном мальчике, к которому в пятнадцать лет воспылала любовью Салмакида – нимфа источника того же названия в Карии; против его воли она затащила его в воду и принудила к соитию; не желая вовек быть разлученной с возлюбленным, она умолила богов обратить их сплетенные тела в одно тело. По воле Гермафродита Гермес и Афродита сделали так, что каждый, погружавшийся в этот источник, выходил из него двуполым, полумужчиной, полуженщиной, существом с женским характером. Весьма вероятно, что подсознательные представления об андрогинном происхождении людей, а также влияние восточного культа андрогина могут быть связаны между собой. Подобное распространение восточных представлений часто наблюдается в Греции; можно вспомнить об обмене одеждами на греческой свадьбе. В Спарте, например, невеста надевала мужской наряд, на острове Кос жених, так же как и жрецы Геракла и он сам, носили женское платье. В Аргосе каждый год проводился праздник, на котором мужчины и женщины менялись одеждами, этот праздник назывался Гибристика, и о нем мы будем говорить дальше.

Мифологические исследования подтверждают тот факт, что представление о двуполых богах возникло в глубокой древности и не было результатом так называемого упадка, хотя ни Гомер, ни Гесиод не пользуются названием гермафродит, а впервые оно встречается у Теофраста (Характеры, 16). Он упоминает, что одно или несколько изображений Гермафродита находились внутри дома и на пятый и седьмой день месяца украшались венками, из чего мы можем предположить, что четвертый день был посвящен Гермесу и Афродите и в соответствии с Проклом был особенно приятен для любовных утех. Таким образом, в Гермафродите можно видеть существо, порожденное андрогинной природой жизни, воплощенной в художественный образ, которому поклонялись как доброму духу дома и частной жизни более, чем предмету общественного культа. Поэтому мы ничего не знаем о святилищах и храмах Гермафродита; только в аттическом деме Алопеке было нечто подобное, возможно, просто часовня. Однако значение Гермафродита для пластического и художественного искусства громадно. После IV в. до н. э. помещения частных домов, гимнасий и бань были украшены статуями или картинами с изображениями Гермафродита обычно в образе цветущего юноши с роскошными женскими бедрами и мужскими гениталиями. Особенно красивы изображения спящего Гермафродита, которые сохранились до наших дней; изящно раскинувшись в полной красоте своего женско-мужского облика, Гермафродит лежит на ложе с пышным покрывалом, закинув руки за голову. Этот тип был особенно популярен, как показывают многочисленные репродукции: самые красивые находятся теперь в галерее Уффици во Флоренции и на вилле Боргезе в Риме, другие – в термах-музее в Риме, в парижском Лувре и в петербургском Эрмитаже. По этой причине его культовые образы редки; один был изваян Поликлетом Старшим в Риме, а копия хранится в Берлинском музее. Гораздо более распространены изображения Гермафродита в его наиболее чувственном виде. Можно упомянуть Гермафродитовы формы Эроса, Диониса, сатиров и часто Приапа. В Риме и Афинах можно было видеть рельефы с изображением танцующих гермафродитов. Гермафродиты часто изображались на статуях с поднятыми краями одежды, чтобы привлечь внимание к напряженному члену. Красивая стенная роспись в Помпеях показывает Гермафродита в праздничном одеянии, а Приап держит перед ним зеркало.

Еще более эротичны с точки зрения современных представлений крайне непристойные изображения сношения Гермафродита с Паном или сатирами. То тут, то там Эрос похотливо скидывает свои одежды, а сатир не менее похотливо трогает руками его прелести либо сливается с ним в объятии в процессе совершения полового акта.

Другим божеством с чертами Гермафродита был Левкипп, в чью честь праздновались Аподисии (праздник раздевания), которые происходили в Фесте на Крите. Левкипп вначале был девушкой, которую по просьбе ее матери богиня Лето превратила в юношу. Такую историю рассказывает Антонин Либерал, добавляя, что жертвоприношения совершались в Фесте богине Лето Фитии (создательнице), поскольку именно она добавила девушке мужские органы, и что перед брачной ночью молодожены укладывались на ложе, по сторонам которого были изображения Левкиппа в женской одежде, который имел женские формы, но мужские гениталии. Название праздника, возможно, произошло от раздевания деревянной статуи на этой церемонии; нетрудно представить себе, что именно должны были делать будущие жених с невестой, если вспомнить то, что мы знаем о проституции в храме.

Эти странные обряды можно встретить и в комедии. От комедии Менандра «Андрогин, или Критяне» осталось очень мало, но двойное название позволяет заключить, что в нее входили сцены с участием гермафродитов, тем более что в отрывке невеста в бане играет определенную роль. Цецилий Статий также написал «Андрогина». Когда спартанский царь Клеомен одержал победу над аргивянами, женщины под предводительством Телесиллы подняли руки вверх и спасли город. В память об этом событии праздновали Гибристики, на которых мужчины и женщины менялись одеждами. Чтобы увеличить население, были разрешены браки между зрелыми женщинами и периэками (низшее сословие свободных граждан, не имевших политических прав). Но поскольку последние, как считалось, не могли дать полноценного потомства, то женщины, как рассказывает Плутарх, перед тем как лечь с ними в постель, накладывали фальшивые бороды. Такой же обычай существовал на острове Кос, где молодые женатые мужчины получали своих жен, будучи одеты в женское платье; жрецы приносили жертвы Гераклу, также в женских одеяниях. В Спарте (Плутарх. Ликург, 15) невеста ждала жениха в мужском одеянии, то есть в гиматии и сандалиях и с коротко остриженными волосами.

Все существующие попытки объяснить эти и подобные обычаи кажутся мне неверными. Я убежден в том, что они предоставляют нам новое подтверждение концепции об андрогинном происхождении жизни, которая коренилась в подсознании греков.

4. Еще раз о народных праздниках

Афродисии, праздновавшиеся по всей Греции, конечно, не вызывали восторга официальных властей, но тем популярнее они были. Как следует из названия, они посвящались Афродите, которая допускала проституцию и гетер. И действительно, Плутарх ясно показывает, что, по крайней мере, в поздние времена название «афродисии» сопровождало ту невоздержанность, в которую впадали моряки после длительного плавания по морю без женского общества.

Истинным праздником гетер был Афродисийский праздник на острове Эгина, которым заканчивался праздник в честь Посейдона. Здесь Фрина разыгрывала знаменитую сцену, описанную Афинеем: «Но именно Фрина выделялась особенной красотой своих интимных мест. В других местах нелегко было увидеть ее обнаженной; она носила облегающий короткий хитон и не пользовалась общественными банями. Но во время Элевсинских мистерий и на Посейдониях на глазах всей Эллады она обычно сбрасывала свой гиматий, распускала волосы и заходила в море; Апеллес ваял с нее изображение Афродиты Анадиомены».

Афродисии, как можно понять, праздновались в наиболее чувственной и эротичной манере в шумной Коринфской гавани, при смешении языков, где, по упоминанию Алексида, проститутки даже справляли собственные праздники, посвященные Афродите. Разумеется, такой праздник длился всю ночь до утра, и гетеры, эти «дети Афродиты», заполняли улицы шумными толпами. Подобный ночной праздник назывался Паннихиды и стал любимым обозначением для гетер. Они же, «почти голые в тончайших праздничных одеждах», выражаясь словами Евбула, «продавали свое расположение за малую плату, которую каждый мог себе позволить без всякого колебания».

Праздник Афродиты Аносии отмечался в Фессалии и, возможно, содержал элементы гомосексуальности, поскольку туда не допускались мужчины, и, хотя подробности туманны, мы знаем наверное, что там происходили эротические бичевания.

Дружелюбный и доброжелательный Гермес, который находился постоянно в состоянии влюбленности, имел сравнительно мало посвященных ему праздников в Греции; с другой стороны, память о нем закреплена была в так называемых гермах, или колоннах. Эти каменные колонны имели изображения тщательно высеченной головы Гермеса, других божеств и фаллос.

После вышесказанного легко понять, что немногочисленные праздники в честь бога Гермеса имели эротическую подоплеку. Однако почитаемый греками Гермес представал в виде мальчика, расцветающего чистейшей мужской красотой. Вспомним строки из «Одиссеи», в которых Гомер рассказывает о том, как, прибыв на остров Кирки, Одиссей отправляется обследовать окрестности, чтобы узнать, обитаема ли эта земля. По пути он встречает Гермеса (но не узнает его) «в образе юноши, с девственным пухом на свежих ланитах, в прекрасном младости цвете»[44]. Не случайно поэтому на праздниках, устраиваемых в честь Гермеса, самый красивый и яркий эфеб должен был нести на плечах барана по всему городу. Об этом рассказывает Павсаний, добавляя, что этот обычай сохранился в память о событии, когда Гермес таким же образом спас город от эпидемии. Барана затем приносили в жертву или отпускали за городские стены, и он уносил с собой все грехи целого города, который таким образом очищался. Этот обычай известен повсеместно, но для нас важно, что барана должен был нести самый красивый мальчик города.

На острове Крит проводился праздник в честь бога Гермеса, который напоминал римские Сатурналии. Отношения между господином и слугой переворачивались с ног на голову; хозяин превращался в раба, который имел право даже побить хозяина, в этот день также снимались все эротические запреты.

Нам также известно о посвященных Гермесу праздниках, на которых проводились спортивные состязания мальчиков и юношей; больше неизвестно никаких подробностей, но они вряд ли отличались от обычных состязаний во время спортивных игр. О том, что Гермес, так же как и Геракл, Аполлон и музы, был покровителем гимнасиев, едва ли стоит напоминать; гимнасии украшались многочисленными статуями Эрота, но особую дань уважения отдавали Гермесу. На острове Самос проводились Элевтерии в его честь в память о политическом акте освобождения, которое началось как обязательство любви между двумя мужчинами и часто приводило к всплеску героизма и истинного патриотизма в Греции. Практически ничего неизвестно о празднике в честь Гиласа, который проводился жителями Киоса на Черном море; но есть сведения, что этот праздник также сопровождался гомоэротическими обрядами. Гилас был красивым мальчиком, которого Геракл любил больше всего на свете. Он сопровождал героя в походе аргонавтов; однажды, когда он пил из источника, его затащили под воду нимфы, которые пылали к нему неодолимой страстью.

То же самое можно сказать о праздниках на материковой Греции. Из массы материала мы выбрали лишь то, что представляет особенный интерес для нашей работы. Мы не ставим своей целью достичь полноты описания, так как эта тема неисчерпаема. Известны, например, и другие праздники, перечислять которые означало бы лишь повторять уже сказанное.

Глава IV

Театр

Огромное значение для знакомства с бытом людей наряду с праздниками и праздничными обрядами имеют театральные представления. Ясно, что при описании греческого театра мы должны выделять интересующую нас тему – тему взаимоотношений полов в Древней Греции; в любом случае сохранившиеся до наших дней драматические произведения являются очевидным свидетельством культуры общества. Наша задача, следовательно, будет существенно ограничена: мы остановимся лишь на том, какие представления с эротическим содержанием можно было показывать публике в Греции. В то же время мы подчеркнем, что то, что немногим кажется явлением единичным, знатокам представляется обычным делом, а именно, что на греческой сцене гомосексуальная составляющая любовных отношений ни в коей мере не замалчивалась и не подавлялась, но, наоборот, играла очень важную, если не сказать определяющую, роль; поэтому она здесь будет либо упомянута, либо описана в деталях.

А. Аттическая трагедия

До наших дней полностью сохранилось семь трагедий Эсхила, семь – Софокла и девятнадцать – Еврипида. Сначала мы обсудим не их, но те отрывки, которые сохранились во фрагментах. Полностью сохранившиеся произведения этих авторов настолько хорошо известны, что гораздо интереснее обсудить малоизвестные фрагменты.

1. Эсхил

Из произведений Эсхила, известных только по отдельным цитатам, здесь можно упомянуть трагедию «Лай», поскольку в основу сюжета положена любовь к мальчику. Она была первой частью тетралогии, которая принесла поэту победу и первый приз на 78-й Олимпиаде (467 г. до н. э.) в правление архонта Феагенида; другие три части назывались «Эдип», «Семеро против Фив» и сатирическая драма «Сфинкс».

К сожалению, от «Лайя» осталось лишь две значимые глоссы слов; и все же мы в состоянии кое-что уяснить относительно ее содержания. Любовь Лайя к мальчику Хрисиппу, прекрасному сыну Пелопса, стала причиной трагической судьбы несчастного царя. В соответствии с многочисленной традицией Лай считался в Греции родоначальником любви к мальчикам. Мы можем добавить, что Пелопс, отец украденного мальчика, проклял похитителя, и это проклятие, передаваемое из поколения в поколение, висело над сыном и внуками Лайя, пока, наконец, не пресеклось со смертью Эдипа, который после долгой жизни, наполненной несчастьями, был очищен от грехов высшими силами. Здесь следует остерегаться одной существенной ошибки, в которую впадают даже люди, близко знакомые с античностью. Отец наложил проклятие не потому, что Лай полюбил его сына и вступил с ним в интимные отношения, следовательно, не из-за противоестественности этих отношений с точки зрения современных понятий морали, под которыми понимают педерастию, но главным образом и только из-за того, что Лай украл мальчика и совратил его против желания отца: не извращенность сделала Лайя виновным, но насилие, которое он применил. Разумеется, насилие вообще является началом сексуальных отношений в примитивных обществах на ранних этапах его развития, и мы знаем, что совращение женщин и мальчиков в ходе религиозных церемоний продолжалось и в гораздо более высоко развитых обществах, но сексуальное насилие существует, и это очевидно, а вот применение жестокости осуждается и общественным мнением, и законами. В том, что причина виновности Лайя именно такова, можно убедиться, сравнив обычную процедуру похищения мальчика на Крите, о чем мы будем говорить позже.

Таким образом, мы видим, что особая тема трагедии Эсхила состоит в том, что царственный герой Лай был проклят, потому что нарушил общепринятую норму; он полагал, что ему дозволено совратить мальчика тайно, тогда как он мог открыто и свободно просить его у отца. Проклятие, наложенное на него, сыграло с ним злую шутку: судьба послала ему сына, появления на свет которого он так страстно желал, но именно от его руки он пал. Убийственная рука сына, ведомая слепой яростью судьбы, мстит за греховное надругательство, которое отец до этого позволил себе над свободной волей свободнорожденного мальчика. Однако смерти от руки собственного сына предшествует появление ужасного сфинкса; ведь Лай, чтобы освободить свой город от эпидемии, отправляется в Дельфы получить помощь или совет от бога света; на обратном пути он и встречает собственного сына, которого он не знал и кровавой жертвой которого стал. Внезапно проясняется тайный смысл хорошо известной загадки сфинкса: «Человек на заре жизни полон сил и радостных надежд, а на закате он – слабое и несчастное создание». Лай и был таким слабым несчастным созданием, а сын, который только что убил отца, был единственным человеком, который мог разгадать загадку. Всякий, кто не приемлет столь трагическое с современной точки зрения искусство и видит вину Лайя в его любви к сыну Пелопса, должен признать, что эта трагедия не для него.

В другом месте я говорил о широко распространенном мнении, будто в гомеровских поэмах нет и намека на педерастию и что только позже, в испорченный век, люди стали находить ее в произведениях Гомера. Эсхил в своей трагедии «Мирмидоняне» показывает, что тесная связь, существовавшая между Ахиллом и Патроклом, объяснялась не чем иным, как гомосексуальными отношениями, и эти отношения не возникли лишь в век испорченности, но существовали еще на заре греческой цивилизации. В пьесе содержался эпизод, когда Ахилл, смертельно оскорбленный Агамемноном, удаляется с поля битвы и утешается в своем шатре с Патроклом. Хор трагедии, представлявший мирмидонян, в это время убеждает его вернуться на поле битвы под началом Патрокла. Трагедия заканчивается смертью последнего и отчаянным горем Ахилла.

2. Софокл

В сохранившихся фрагментах пьес Софокла часто упоминается любовь юноши и мальчика.

Это неудивительно для всякого, знакомого с личностью поэта. Великий трагик, чья красота воплощается в статуе из Латерана, которая изображает прекрасного мужчину в расцвете сил, еще мальчиком привлекал к себе внимание удивительной грацией и миловидностью. В танцах, музыке и гимнастических состязаниях ему не было равных, и корона победителя не раз венчала его чернокудрую голову. И когда греки готовились праздновать победу при Саламине, юношеский облик Софокла показался им настолько совершенным, что именно его они избрали солировать в танце мальчиков обнаженным и с лирой в руке (см. Аф., 1, 20).

Ахилл, блестящий герой «Илиады», изображен красивым мальчиком в пьесе под названием «Любовники Ахилла», которая, однако, могла быть сатирической драмой. Вероятно, сцена из этой драмы, сохранившейся в крохотных фрагментах, изображала Ахилла в пещере Хирона, знаменитого кентавра и наставника героев. О красоте мальчика можно судить по следующей строке: «Он бросал взгляды, которые ранили, словно меч». Более обширный фрагмент из девяти строк содержит сцену игры в снежки, которые тают в руках мальчиков. Можно высказать предположение, что Хирон здесь ощущает неосознанную тягу к мальчику. В конце концов Фетида забирает своего сына подальше от наставника. Сатиры принимаются утешать Хирона, который страдает от потери любимца. Возможно также принять за его любовников сатиров, которых изображает хор; можно предположить, что они, наконец, вынуждены удалиться «обманутые и унылые».

Троил, известный из «Илиады», утонченный сын Приама, красоту которого уже воспел трагик Фриних, является любовником Ахилла в трагедии Софокла под тем же названием. Все, что известно о содержании этой пьесы, это то, что Ахилл, выполняя гимнастические упражнения, случайно убил своего возлюбленного. Он так же страдает, как и Аполлон, случайно убивший Гиацинта, горячо любимого им мальчика, во время метания диска. Ахилл оплакивает его смерть; в единственной строке, сохранившейся от этого плача, Троил назван мальчиком, чей ум равен уму взрослого мужчины (Соф., фрагм. 562).

3. Еврипид

В основу сюжета трагедии Еврипида легла история Хрисиппа, юного любимца Лайя. В основе этой трагедии, названной по имени главного героя, Хрисиппа, лежал личный опыт самого поэта. Среди самых красивых мальчиков, которые в те времена привлекали внимание и вызывали восхищение на улицах Афин, был и некий Агафон, сын Тизамена. Это тот Агафон, которому Аристофан дает хорошо известную остроумную характеристику в комедии «Фесмофориазусы» и который играет важную роль в платоновском «Пире», тот самый Агафон, которого высоко ценил Аристотель как поэта-трагика. Его современникам он казался богом, сошедшим с небес и живущим на земле в образе смертного. Многие стремились завоевать любовь этого эфеба; Платон даже описал, как враждовали на почве ревности между собой Сократ и Алкивиад. Говорят, что даже циник Еврипид подпадал под власть этого удивительного человека; именно по этой причине он написал и воплотил на сцене образ своего героя – Хрисиппа. Если это предположение верно, а у нас нет причин в этом сомневаться, мы можем утверждать, что прототипом героя пьесы, Хрисиппа, был Агафон, а в роли Лайя поэт представлял себя. Теперь у нас есть утверждение Цицерона, из которого выясняется, что в основе пьесы лежит эротическое желание, ясно и отчетливо выраженное Лайем, который длительное время ухаживал за любимым мальчиком. Мы должны отдавать себе отчет в том, что это представление разыгрывалось на публике, которая была в курсе отношений между Еврипидом и Агафоном. В конце V в. до н. э. в Афинах известный трагик оказывал внимание прекрасному мальчику, который выделялся не только своей красотой, но и высоким интеллектом.

Разумеется, по нескольким фрагментам трудно судить о содержании пьесы. Еврипид также разделял повсеместно распространенное мнение, будто Лай был первым человеком, который ввел педерастию в Греции. Лай, кажется, также боролся против своей страсти, особенно если иметь в виду представления тех греков, которые в то время рассматривали любовь как болезнь, поскольку она смущает спокойствие души и, следовательно, ее можно одолеть средствами убеждения. Как Медея борется со своим чувством к Ясону, так и Лай сетует, что каждый знает, что значит поступать правильно, но не знает, что значит поступать плохо. Возможно, что пьеса заканчивалась смертью Хрисиппа, поскольку это все-таки трагедия; больше добавить нечего из-за скудости дошедшего до нас материала.

В. Аттическая Комедия

Греческая комедия была результатом юмористического отношения к избыточному потреблению вина и к прославлению Диониса, великого мастера застолья и носителя радости, вечной молодости этого бога плодородия и вечно цветущей и возрождающейся природы. Поэтому комедия изобилует непристойными шутками, которые неотделимы от духа плодородия. Поскольку комедия является карикатурным зеркалом изображенной жизни, сексуальные отношения встречаются в комедии сплошь и рядом и играют главенствующую роль, а греческая комедия представляется кипящим ведьминым котлом с ужасающими оргиями, в котором сложная сексуальная практика и все эротические представления вращаются вокруг гигантского образа фаллоса с целью возмутить чувства зрителей. Любовные отношения с мальчиками здесь столь же важны, как и отношения между супругами, поэтому мы можем рассчитывать найти эту любовь практически во всех греческих комедиях. В сущности, греческая комедия, как и другие виды поэзии, просто немыслима без любовных отношений с мальчиками; и это конечно же не только обратная сторона гротескного изображения распутства Диониса, но и центр, вокруг которого вращается греческая, особенно аттическая комедия. Но, как уже отмечалось, мы здесь имеем дело с карикатурой. Поэтому нежный голос здесь умолкает, ибо скромный мальчик Эрос здесь становится охрипшим Приапом. Хариты прячут свои лица от стыда, но это знание не может не коснуться и их тоже.

1. Ферекрат

Из неизвестной трагедии Ферекрата (фрагм. 135) дошло остроумное высказывание относительно Алкивиада, который вначале угождал мужам, а потом стал опасным для мужей всех женщин.

2. Евполид

Евполид Афинский предоставляет нам массу материала. Он жил и работал во время Пелопоннесской войны и около 411 г. до н. э. встретил смерть в бою на Геллеспонте, защищая родину. Это был один из крупнейших представителей старой комедии, и долгое время после его кончины его веселая муза была всеми любима за остроумие и изящество. Не менее семи его комедий, а всего их насчитывалось от четырнадцати до восемнадцати, были удостоены первых призов. В четвертый год 89-й Олимпиады (421 г. до н. э.) Евполид поставил на сцене комедию «Автолик», о которой вспомнили десять лет спустя и сыграли во второй раз. Автолик был сыном Ликона и Родии, он был юношей такой красоты, что Ксенофонт восхищенно о нем отозвался: «Как свет светит в ночи и привлекает к себе взор, так и несравненная красота Автолика приковывала к нему взгляды. И ни один человек, его увидевший, не уходил без раны в сердце». Так вот, этот Автолик был любимцем Каллиатиса, известного своим богатством и фривольным образом жизни, который, после того как одержал победу на великих Панафинеях в 422 г. до н. э., закатил для Автолика пир, описанный Ксенофонтом в его знаменитом «Пире». Его конец был, однако, печален; после завоевания Афин Лисандром он был приговорен к смерти по приказу Совета Тридцати. О содержании же комедии можно лишь сказать, что любовь Каллиатиса и Автолика была выставлена в очень невыгодном свете и что даже родители юноши, присутствовавшие на пиру, были забросаны насмешками и грязными шутками, так же как высмеяно и само застолье. В 415 г. до н. э. Евполид поставил «Посвященные», пьесу, в которой резкой критике подверглась частная жизнь Алкивиада. Среди других посвященных, как мы понимаем, были товарищи Алкивиада, которые справляли ночные оргии в честь Котитто, богини распутства, где они имитировали женские пляски и непристойные омовения и очищение. Пьеса была совершенно непристойна, что видно из высказывания Лукиана: «Неужто ты не заливался краской стыда, читая эту пьесу?»

«Льстецы» (поставленные в 423 г. до н. э.) были, очевидно, целиком посвящены педерастии. Там выведен некий Демос, выставивший себя на продажу, и во фрагменте 265 мы читаем его сетования: «Клянусь Посейдоном, дверь не закрывалась» из-за количества желающих на него поглазеть. Демос, сын Пирилампа, состоятельного друга Перикла, у Аристофана выведен как прославленный любовник. Алкивиад выставляет здесь еще одно свое качество: в частности, он приучил мужчин пить довольно рано. Афиняне считали, что пить вино в раннее время дня определенно неприлично; в этом отношении интересен отрывок «Батона», в котором отец горько жалуется, что его сын перенял у своего любовника эту пагубную привычку раннего питья и никак не может от нее избавиться. Плиний также называет Алкивиада автором этого новшества.

3. Аристофан

Нельзя говорить о величии поэта Аристофана и его выдающейся роли в истории греческой комедии, не высказав кратких соображений об исторических предпосылках отдельных комедий и об их связях с реальной действительностью. Следующие места взяты из его комедий:

а) «Ахарняне» (поставлена в 425 г. до н. э.).

Мы встречаем здесь песнь, посвященную фаллосу:

«Фалет, веселый Вакха друг, / Кутила-бог, гуляка-бог, / Любимый и влюбленный! / Шесть лет прошло, и вот тебе / Молюсь я, возвратясь домой. / Сам для себя я мир добыл. / Довольно войн, довольно слез / И ламахов довольно»[45].

б) «Экклезиасузы» («Женщины в народном собрании»; поставлена в 389-м или 392 г. до н. э.).

Перед нами карикатурная сцена перебранки между молодой и старой проститутками, подобной сцены больше не встретить во всей мировой литературе.

«Старуха. Чего ж мужчины не идут? Пора пришла. / Красотка набелена, нарумянена, / Наряженная в юбочку шафранную, / Сижу напрасно, песенку мурлыкаю, / Воркую, чтобы изловить прохожего. / О музы, снизойдите на уста мои, / Внушите песню, сладко-ионийскую!

Молодая (показывается в окне другого домика). Гнилушка! Из окна нахально свесилась / И думаешь, пока я далеко, моим / Полакомиться виноградом? Песенкой / Завлечь дружка? Я песнь спою ответную. / Такая шутка хоть привычна зрителям, / Занятна все же и сродни комедиям.

Старуха. Со стариком якшайся! Забавляйся с ним! / А ты, флейтистка милая, свирель возьми / И песнь сыграй достойную обеих нас.

Флейтистка играет.

Старуха (поет под музыку флейты). Если хочешь узнать блаженство, / Спи, дружочек, в моих объятьях. / Толку нет в молодых девчонках. / Сладость – в нас, в подружках зрелых. / Из девчонок кто захочет / Верной быть и неизменной / Милу другу? / От одних к другим порхают.

Молодая (поет под музыку флейты). Не брани красоток юных! / Томной негой наслажденья / Стан прелестный дышит / Грудки – сладостный цветок. / Ты ж – старуха / Гроб в известке, труп в румянах, / Смерть по тебе скучает.

Старуха. Пусть на пазах ты лопнешь, / Вдребезги треснет койка. / Чуть обнимать захочешь!

Молодая. Ай-ай-ай! Истомилась я, / Милый не приходит. / Мать со двора ушла, / Куда – известно, только говорить нельзя. / Тебя заклинаю, няня! / Пошли Орфагора, если / Сама забавляться любишь.

Старуха. Ага, на ионийский лад / В бедняжке потроха горят, / Тоскуют, чую, губки на лесбийский лад.

Молодая. У меня забавки милой / Не отнимешь! Часок любви / Не загубишь ты мой и не расхитишь!

Старуха. Пой сколько хочешь! Изгибайся ласочкой! / Никто передо мною не придет к тебе.

Молодая. К тебе придет? На вынос! Гнилозубая!

Старуха. Вот ново!

Молодая. От старухи новостей не жди!

Старуха. Мои года – тебе печаль?

Молодая. А что ж еще? / Твои румяна, что ли? Притирания?

Старуха. Зачем дразниться?

Молодая. А в окно выглядывать?

Старуха. Пою про Эпигена, друга верного.

Молодая. Друг у тебя один – гнилое старчество!

Старуха. Сейчас дружка увидишь – он зайдет ко мне. / Да вот и он.

Молодая. Проказа! Не тебя совсем / Здесь ищет он.

Старуха. Меня, чахотка тощая!

Молодая. Пускай он сам докажет! От окна уйду.

Старуха. И я, смотри, какая благородная!

Юноша (в венке и с кубком в руке всходит на орхестру, поет). Если б мог я уснуть с девчонкой юной, / Если бы мне не лежать сперва с курносой, / Гнилой старухой! Отвращенье! / Невыносим закон для благородных душ.

Старуха. Хоть ты плачь, а ложись! Мне Зевс свидетель! / Ты не с дурой сошелся Хариксеной. / Справедливый велит закон / Власть у народа. Правосудье требует. (В сторону.) Постерегу, что делать он теперь начнет.

Юноша. Пошлите мне, о боги, ту красавицу, / К которой от попойки я ушел, томясь.

Молодая (в окне). Старуху обманула я проклятую. / Она исчезла, веря, что и я уйду. / Но вот и тот, о ком я вечно помнила. (Выглядывает, поет под музыку флейты.) О, приди! О, приди! / Со мною ночь без сна побудь / Для сладостных, счастливых игр. / Бесконечно влечет меня страсть / К смоляным твоим кудрям, / Безграничное желанье / Томным пламенем сжигает. / Снизойди, молю, Эрот, / Дай, чтоб он со мной в постели / Насладился ночкой.

Юноша (поет под музыку флейты). О, приди! О, приди! / Друг прелестный, поспеши / Отворить калитку. / А не откроешь, наземь здесь в пыли ложусь. / Жизнь моя! Грудь твою жажду я / Гладить рукой горячей / И жать бедро. / Зачем, Киприда, к ней обуян я безумием! / Снизойди, молю, Эрот, / Пусть она со мной в постели / Насладится ночкой. / Где песнь найти и где слова, чтоб передать свирепость / Моей тоски? Сердечный друг! Вот, умоляю, сжалься! / Открой и будь нежнее! / Разорвала мне сердце ты. / Золотокрылая моя заботка! Дочь Киприды! / Ты – пчелка песен! Ласка Харит! Радость! Улыбка счастья! / Открой и будь нежнее! / Разорвала мне сердце ты! (Яростно стучится в дверь.)

Старуха (показывается в дверях). Чего стучишься? Ищешь ты меня?

Юноша. Ничуть!

Старуха. Ты колотился в двери?

Юноша. Провалиться мне!

Старуха. Так для чего ж сюда примчался с факелом?

Юноша. Приятеля искал я, Елдака.

Старуха. Кого?

Юноша. Но вовсе не Ядрилу, с кем знакома ты.

Старуха. Клянусь Кипридой, хочешь ли, не хочешь ли…

Юноша. В шестидесятилетних нам пока еще / Нет нужды. Мы на завтра отложили их. / Кому и двадцати нет, те в ходу сейчас.

Старуха. При старой власти было так, голубчик мой! Теперь не то – за нами нынче первый ход.

Юноша. Как ходят в кости? В кости не игрок с тобой.

Старуха. Хоть не игрок, зато едок и пьяница!

Юноша. Не знаю, что болтаешь. Здесь я в дверь стучусь!

Старуха. Сперва в мою ты должен постучаться дверь.

Юноша. Гнилого решета не надо даром мне.

Старуха. Меня ты любишь. Знаю. Удивляешься, / Что здесь я, перед дверью. Протяни мне рот! (Обнимает юношу.)

Юноша (вырывается). Пусти! Страшусь я твоего любовника.

Старуха. Кого же?

Юноша. Живописца пресловутого.

Старуха. Кого?

Юноша. Сосуды красит погребальные / Для мертвых он. Уйди! Тебя заметят здесь.

Старуха. Чего ты жаждешь, знаю.

Юноша. Знаю, – ты чего. (Рвется из рук старухи.)

Старуха. Кипридою клянусь, меня избравшею, / Тебя не отпущу я!

Юноша. Бредишь, старая!

Старуха. Ты вздор несешь. В мою постель стащу тебя.

Юноша. Зачем крюки для ведер покупаем мы? / Не лучше ль вот такую вилу дряхлую / Спустить в колодец и на ней ведро тянуть?

Старуха. Не издевайся, милый, и ко мне иди! (Тащит юношу к дверям.)

Юноша. Не смеешь заставлять меня. Внеси сперва / В казну залог, именья часть пятьсотую!

Старуха. Заставлю! Афродитою клянусь! Люблю / С такими молодыми, обнявшись, лежать.

Юноша. А мне лежать со старыми охоты нет! / Я ни за что не соглашусь.

Старуха. Свидетель Зевс, / Тебя принудит это вот! (Выхватывает свиток.)

Юноша. Что это вот?

Старуха. Указ, тебе велит он ночевать со мной.

Юноша. А что в указе? Прочитай!

Старуха. Прочту! (Развертывает свиток. Читает.) «Постановили женщины, когда юнец / С молоденькой захочет переспать, сперва / Пускай прижмет старуху. А откажется / Прижать старуху и поспит с молоденькой, / В законном праве пожилые женщины, / Схватив за жгут, таскать юнца беспошлинно».

Юноша. Беда! Сегодня ж я Прокрустом сделаюсь.

Старуха. Законов наших мы заставим слушаться!

Юноша. А что, когда земляк или приятель мой / Себя заменщиком поставит?

Старуха. Сказано: / Владеть мужчине только меркой житного.

Юноша. Спастись присягой можно?

Старуха. Без влияния!

Юноша. Себя калекой объявлю?

Старуха. Наплачешься!

Юноша. Так что ж мне делать?

Старуха. Как велю, со мной идти.

Юноша. Ведь это же насилье?

Старуха. Диомедово!

Юноша. Тогда полынь насыпь на ложе брачное, / Четыре связки лоз поставь и траурной / Повязкой повяжись и погребальные / Кувшины вынь, водицу у дверей налей!

Старуха. Тогда уж и могильный мне венок купи!

Юноша. Конечно! Если только доживешь до свеч / И, как щепотка пыли, не рассыплешься.

Старуха тащит юношу в дом. Из дверей другого домика выходит молодая.

Молодая. Куда его ты тащишь?

Старуха. Мой! С собой веду.

Молодая. Бессмыслица! Тебе же не ровесник он. / Ну как с такою старой ночевать юнцу? Ты в матери годишься, не в любовницы. / Ведь если захотите выполнять закон, / Эдипами всю землю переполните.

Старуха. Завидуешь ты мне, распронегодная! / И потому болтаешь! Отомщу тебе!

Потасовка, молодая и старуха стараются вырвать юношу друг у друга. Молодой удается оттащить его.

Юноша. Спаситель, Зевс свидетель! Славен подвиг твой! / Цветочек! Ты у ведьмы отняла меня. / За эту милость нынешним же вечером / Могучим, жарким даром отплачу тебе».

4. Алексид

Алексид был уроженцем города Фурии на юге Италии, жил около 392–288 гг. до н. э. и, в соответствии со словарем Свиды, оставил 245 комедий.

Нас прежде всего будет интересовать его «Агонида» (имя гетеры). Разрозненные немногочисленные фрагменты не дают представления о пьесе в целом, но в ней определенно шла речь о Мисголе из аттического дема Коллит. Его страсть к красивым мальчикам, особенно к тем, кто умел играть на лютне, подтверждается несколькими отрывками, например у Эсхина: «Это тот самый Мисгол, сын Навкратиса из Коллита, в других отношениях человек прекрасный и душой и телом; но он всегда любил мальчиков и постоянно держал при себе игравших на лютне мальчиков и девочек». На него же намекают и Антифан в «Рыбаках», и Тимокл в «Сапфо». В «Агониде» Алексида девочка говорит матери: «Мамочка, не отдавай меня Мисголу, ведь я не играю на лютне». И приводятся такие слова: «Юноша не ест чеснока, чтобы не вызвать отвращения у своего любовника во время поцелуя».

5. Тимокл

В комедии Ореста «Автоклид» определенную роль играли любовные похождения Автоклида. Имелся в виду тот Автоклид из Гагнуса, которого упоминает в своей знаменитой речи против Тимарха оратор Эсхин. Ситуация в пьесе была схожа с ситуацией, когда Ореста преследовали фурии: любящий мальчиков (педераст) Автоклид преследуется толпой гетер; во всяком случае, фрагмент 25 указывает на это, в нем описана сцена, когда не менее одиннадцати гетер не спускают глаз с несчастного даже во время его сна.

6. Менандр

Менандр из Афин, сын Диопейта и Гегесистраты, жил в период с 342-го по 291 г. до н. э. и был племянником уже упоминавшегося Алексида, поэта средней комедии, который и познакомил Менандра с техникой комедийного жанра. Уже в возрасте 21 года он одержал победу, которую одерживал еще семь раз, на драматических состязаниях. Менандр принадлежит к поэтам, которыми не перестают восхищаться потомки и который оказал сильное влияние на своих современников. Мы уже говорили о его комедии «Андрогин, или Критяне». Там описывается поведение кинеда (сластолюбца) с некоторым намеком на Ктесиппа, сына Хабрия. О нем говорили, что он распродал даже камни с погребения своего отца, чтобы продолжать вести разгульный образ жизни: «Ну да, жена, я тоже некогда был юным, но я не мылся по пять раз в день. А теперь моюсь. У меня никогда не было роскошной одежды, а теперь есть. Я никогда в юности не умащался, а теперь я это делаю. И я буду красить волосы и выщипывать их в нужных местах, и в короткий срок превращусь в Ктесиппа».

Обзорные и дополнительные замечания о трагической и комической поэзии

Трагедия более раннего времени редко использовала эротические мотивы; за исключением «Агамемнона» Эсхила, предмет которой – убийство Агамемнона на почве жестокой ревности, мы вряд ли могли бы привести пример трагедии, где любовь играла главную роль, не говоря уже о гомосексуальных отношениях. Во всяком случае, любовные истории с трагическим концом не рассчитаны на то, чтобы заставить зрителя испытывать возвышенные чувства и ощущать трагичность судьбы на пире богов.

Софокл в своих сюжетах часто выводил любовную страсть, но только в качестве подчиненного мотива, например любовь Медеи к Ясону в «Женщинах Колихиды», Гипподемии к Пелопсу в «Эномае». В качестве основного и единственного сюжета любовная страсть присутствует лишь в одной трагедии – в «Федре», где непреодолимая любовь Федры к ее красивому пасынку Ипполиту приводит к преступлению, являясь осью, вокруг которой вращается все действие пьесы. Это самая старая по времени трагедия любви в прямом смысле этого слова. Надо отметить, что блестящее изображение безумной любви произвело неизгладимое впечатление на зрителей и стало мощным стимулом для дальнейшей интерпретации эротических сюжетов. Не только Еврипид использовал тот же мотив в двух своих трагедиях, одна из которых дошла до нашего времени, но в соответствии с Павсанием история Федры и Ипполита позже стала повсеместно известна «даже не грекам, если только они могли понимать по-гречески». Еврипид сделал приоритетным эротический материал и, следовательно, перевел героическую трагедию в тип буржуазной пьесы с несчастливым концом; ведь несмотря на то, что он использует имена и характеры героического времени, мужчины во все времена остаются мужчинами, а чувства и страсти, представленные поэтом, присущи всему человечеству и вовсе не связаны с определенным историческим периодом.

Отныне эротика завоевала греческую сцену, и Еврипид, как и другие греческие трагики, не уставал описывать в разнообразнейших вариациях всепобеждающую силу любви – высочайшее блаженство и безмерное страдание – и позволял зрителям переживать всю глубину и бездонность величайшей из всех тайн, которую люди называют любовью. Еврипид также стал первым трагиком, осмелившимся представить мотив инцеста на сцене в трагедии «Эол», в основе сюжета которой – любовь Канакиды к ее брату Макарею со всеми трагическими последствиями. Сходные мотивы стали часто использовать трагики более позднего периода; и в связи с этим мы должны помнить, что не только любовь Библиды к ее брату Кавну, но и Мирры к ее отцу Кинару, Арпалисы к ее отцу Климену также стала содержанием пьес, вынесенных на суд зрителей. Овидий не преувеличивает, когда после длинного списка перечислений эротических трагедий говорит, что для полного списка одних только названий у него не хватило бы места для целого тома.

Хотя Аристофан («Облака», «Лягушки»), главный представитель старой комедии, нападает на трагических поэтов, представлявших любовные страдания как основной элемент и движущую силу пьес, начало которым положил Еврипид, – его собственные пьесы, как мы видели, полны эротики, – это лишь признак наступления новой комедии. По мере того как женщины все более и более освобождались от ограничений, наложенных на них в старые времена, в новой комедии любовь мужчины к женщине начинает занимать все более значительное место. Постепенно любовная интрига и становится основным стержнем комедии о сентиментальной любви.

Поэтому Плутарх верно заметил, что «творчество Менандра держится на одном стержне – на любви, которая прорывается во всех его комедиях, на едином дыхании жизни». И теперь уже чувственная сторона любви становится главной темой, поскольку все молодые женщины новой комедии, по которым страдают мужчины, являются гетерами. Мужчины все еще были убеждены в том, что брак полон обязанностей, а любовные отношения следует оставить гетерам.

Хорошо известно, что античная сцена ограничивалась небольшим количеством актеров, а женские роли исполняли мужчины.

Наряду с масками, сумасшедшими выходками и шутками античная комедия также сохранила такой атрибут народных шествий, как фаллос, сделанный из кожи, как символ богов плодородия. После всего, что было сказано о культе фаллоса, эту традицию, по крайней мере, легко понять; комедия выросла из песен участников шествий с фаллосом.

Если роль предполагала обнаженную натуру, актер надевал облегающую одежду, под которую накладывались фальшивые груди и фальшивый живот, где отчетливо выделялись соски и пупок. С течением времени фаллос использовался все реже; во всяком случае, на вазовой живописи нам известно немало сцен, где он вовсе отсутствует. Он, безусловно, принадлежал старой комедии, которая использовала его в карикатурном виде в сценах с мифологическим содержанием, он подчеркивал комизм и гротеск ситуации. Участнику хора в сатирических пьесах надевали набедренные повязки из козлиных шкур, которые прикрывали фаллос, а сзади приделывали маленькие хвостики сатиров.

Современный читатель, возможно, заинтересуется, посещались ли комические представления, где так много эротики и непристойных шуток, женщинами и детьми. Конечно, на это не было запрета; возможно, что зрителями комедий чаще становились гетеры, чем добропорядочные матери семейств, однако присутствие мальчиков на представлениях подтверждается надежными свидетельствами. Всякий, кто находит это непристойным или даже оскорбительным, должен понимать, что древние воспринимали сексуальность достаточно наивно, что, в сущности, они не окружали сексуальные отношения завесой тайны, но отдавали им дань уважения в качестве необходимого условия собственного существования, и это, хотя и в гротескном виде, можно было наблюдать в отношении к комедии.

С. Сатирическая драма. Пантомима. Балет

Как известно, представления серьезных трагедий завершались так называемой сатирической драмой, которая, вызывая в памяти более ранние праздники Дионисий, удовлетворяла потребность публики в более грубой пище и жестом и шутками восстанавливала равновесие в настроении после потрясений, вызванных трагическими событиями. Такие сатирические драмы приобрели огромную популярность в александрийский период, хотя мало что можно сейчас сказать об их содержании (единственная из сохранившихся драм – «Киклоп» Еврипида). Старая аттическая комедия вновь возродилась через «дионисийских художников», которые с острова Теос распространяли эту «дионисийскую практику» повсюду: во дворцы правящих особ, в военные гарнизоны, в большие и малые города.

Наряду с ними все больше стал распространяться фарс, и, если верить Полибию, вместе с этими толпами актеров, певцов, танцовщиков и т. п. «ионийская распущенность и безнравственность» повсюду находила радушный прием. Во времена Римской империи все еще исполнялись трагедии и комедии с диалогами и монологами, но постепенно, к III в. н. э., они были вытеснены пантомимой, воздействие которой основывалось исключительно на эротическом восприятии. Благодаря постоянным тренировкам и четко организованному образу жизни пантомимы добивались полного владения своим телом, которое было в состоянии выразить малейшие движения с величайшим мастерством. Естественно, только наиболее способные и гибкие становились профессиональными пантомимами. «В интимных сценах, которыми сдабривались их представления, обольстительная грация в соединении с роскошью и бесстыдством не знала границ. Когда Батилл, красивый мим, танцевал на сцене, Леда, самая бесстыдная актриса мима, чувствовала себя неопытным сельским новичком при виде такого мастерства в искусстве передачи абсолютной чувственности».

Представления на темы мифологии были особенно популярны; подробное описание такого мифологического балета можно встретить в «Метаморфозах» Апулея: «На сцене высоким искусством художника сооружена была деревянная гора наподобие той знаменитой Идейской горы, которую воспел вещий Гомер; усажена она была живыми зелеными деревьями, источник, устроенный на самой вершине руками строителя, ручьями стекал по склонам, несколько козочек щипали травку, и юноша, одетый на фригийский манер в красивую верхнюю тунику и азиатский плащ, который складками ниспадал по его плечам, с золотой тиарой на голове, изображал пастуха, присматривающего за стадом. Вот показался прекрасный отрок, на котором, кроме хламиды эфебов на левом плече, другой одежды нет, золотистые волосы всем на загляденье, и сквозь кудри пробивается у него пара совершенно одинаковых золотых крылышек; кадуцей указывает на то, что это Меркурий. Он приближается, танцуя, протягивает тому, кто изображает Париса, позолоченное яблоко, которое держал в правой руке, знаками передает волю Юпитера и, изящно повернувшись, исчезает из глаз. Затем появляется девушка благородной внешности, подобная богине Юноне: и голову ее окружает светлая диадема, и скипетр она держит. Быстро входит и другая, которую можно принять за Минерву, на голове блестящий шлем, а сам шлем обвит оливковым венком; щит несет и копьем потрясает – совсем как та богиня в бою.

Вслед за ними выступает другая, блистая красотой, чудным и божественным обликом своим указуя, что она – Венера, такая Венера, какой была она еще девственной, являя совершенную прелесть тела обнаженного, непокрытого, если не считать шелковой материи, скрывавшей восхитительный признак женственности. Да и этот лоскуток нескромный ветер, любовно резвяся, то приподнимал, так что виден был раздвоенный цветок юности, то, дуя сильнее, плотно прижимал, отчетливо обрисовывая сладостные формы. Самые краски в облике богини были различны: тело белое – с неба спускается, покрывало лазурное – в море возвращается. За каждой девой, изображающей богиню, идет своя свита: за Юноной – Кастор и Поллукс, головы которых покрыты яйцевидными шлемами, сверху украшенными звездами (но близнецы эти были тоже молодыми актерами). Под звуки различных мелодий, исполнявшихся на флейте в ионийском ладу, девушка приблизилась степенно и тихо и благородными жестами дала понять пастуху, что, если он присудит ей награду за красоту, она отдаст ему владычество над всей Азией. С тою же, которую воинственный наряд превратил в Минерву, была стража – двое отроков, оруженосцев войнолюбивой богини, Страх и Ужас; они пританцовывали, держа в руках обнаженные мечи. За спиной у нее – флейтист, исполнявший дорийский боевой напев, и, перемежая гудение низких звуков со свистом высоких тонов, игрой своей подражал трубе, возбуждая желание к проворной пляске. Нетерпеливо встряхивая головою, она выразительными жестами, резкими и стремительными, показала Парису, что если он сделает ее победительницей в этом состязании красавиц, то станет героем и знаменитым завоевателем.

Но вот Венера, сопровождаемая восторженными криками толпы, окруженная роем резвящихся малюток, сладко улыбаясь, остановилась в прелестной позе на самой середине сцены; можно было подумать, что и в самом деле эти кругленькие и молочно-белые мальчуганы только что появились с неба или из моря: и крылышками, и стрелами, и вообще всем видом своим они точь-в-точь напоминали купидонов; в руках у них ярко горели факелы, словно они своей госпоже освещали дорогу на какой-нибудь свадебный пир. Стекаются туда вереницы прелестных невинных девушек, отсюда – грации грациознейшие, оттуда – оры красивейшие, бросают цветы и гирлянды, в угоду богине своей сплетают хоровод милый, госпожу услад чествуя весны кудрями. Уже флейты со многими отверстиями нежно звучат напевами лидийскими. Сладко растрогались от них сердца зрителей, а Венера, несравненно сладчайшая, тихо начинает двигаться, медленно шаг задерживает, медлительно спиной поводит и мало-помалу, покачивая головою, мягким звукам флейты вторить начинает изящными жестами и поводить глазами, то томно полузакрытыми, то страстно открытыми, так что временами одни только глаза и продолжали танец. Едва лишь очутилась она перед лицом судьи, движением рук, по-видимому, обещала, что если Парис отдаст ей преимущество перед остальными богинями, то получит в жены прекрасную женщину, похожую на нее самое. Тогда фригийский юноша от всего сердца золотое яблоко, что держал в руках, как бы голосуя за ее победу, передал девушке.

После того как окончился суд Париса, Юнона с Минервой, печальные и обе одинаково разгневанные, уходят со сцены, выражая жестами негодование за то, что их отвергли. Венера же, в радости и веселье, ликованье свое изображает пляской со всем хороводом. Тут через какую-то потаенную трубку с самой вершины горы в воздух ударяет струя вина, смешанного с шафраном, и, широко разлившись, орошает благовонным дождем пасущихся коз, покуда, окропив их, не превращает белую от природы шерсть в золотисто-желтую – гораздо более красивую. Когда весь театр наполнился сладким ароматом, деревянная гора провалилась сквозь землю»[46].

О пантомиме и сопровождавших ее танцах Лукиан написал сочинение, из которого ясно (О танцорах, 2 и 5), что из многочисленных сюжетов наибольшей популярностью пользовались те, в которых присутствовали эротические сцены. Естественно, и в те времена находились люди, которые реагировали на подобные зрелища как педанты, скрывавшиеся под маской философии, представитель которых, некий Кратон, высказывал примерно следующее: «Однако, любезнейший господин, как можно простить вас и что должен всякий подумать о вас, который имеет лишь поверхностные представления о философии, видя, как вы, пренебрегши высокими науками в окружении мудрых людей, сидите, услаждая слух звуками свирели, когда вы смотрите на разряженных мужчин, которые снуют вокруг в женском платье и самыми похотливыми движениями изображают самых знатных женщин древности – Федру, Партенопу, Родопу, и как еще можно назвать эту толпу негодников, дующую в трубы, поводящую бедрами и отбивающую такт ногами», и в другом месте: «Право, только вообрази, что я с моей длинной бородой и седыми волосами очутился бы в толпе глупых женщин и взбалмошных мужчин, аплодируя непристойным телодвижениям негодника-приятеля, и что я кричал бы при этом «Браво!», «Брависсимо!» с непристойно явным удовольствием».

Среди сюжетов, упомянутых здесь Лукианом, присутствуют сюжеты с инцестом, такие, как любовные отношения Демофона (которого Лукиан неверно называет Акамом) с его сестрой Филлидой; Федры с ее пасынком Ипполитом; Скиллы с ее отцом Миносом. Конечно, в Греции не было недостатка в гомосексуальных отношениях; из интриг с мальчиками, танцевавшими на сцене, Лукиан упоминает историю Аполлона и Гиацинта. Многочисленные сцены, представленные в пантомиме, описаны у Лукиана на нескольких страницах; здесь мы встретим почти все эротические сюжеты греческой мифологии (на удивление много), которые были использованы в пантомиме.

Под покровом мифологии были представлены даже любовные сцены с животными. Самой знаменитой пантомимой была «Пасифая». Пантомима рассказывала о том, как Посейдон, оскорбленный тем, что его отвергла жена критского царя по имени Пасифая, внушил ей непреодолимую страсть к очень красивому быку. Знаменитый строитель Дедал пришел ей на помощь, сделав из дерева корову, обтянутую настоящей шкурой. Пасифая забиралась внутрь этой коровы и таким образом сношалась с быком, от которого она родила знаменитого Минотавра, чудовищного полубыка-получеловека (Овидий. Наука любви, ii, 24).

О том, что такие сцены не были чем-то необычным для греческого театра во времена империи, говорит тот факт, что мифологический мотив и прикрытие звериными шкурами исчезли со сцены, а самый факт совокупления между людьми и животными стали показывать in puris naturalibus. Сюжетом приписываемого Лукиану сочинения «Лукий, или Осел», как хорошо известно, служила история о том, как Лукий под воздействием колдовских чар превратился в осла, который при этом сохранил человеческий разум и чувства. В конце приключений Лукия в образе осла рассказывается любовная история знаменитой госпожи из Фессалоник. Лукиан подробно описывает это приключение; здесь мы излагаем ее вкратце, а любознательный читатель может обратиться к оригинальному тексту.

Эта странная и очень богатая госпожа прослышала об удивительных качествах осла, в котором никто не мог заподозрить человека. Она приходит, видит его и влюбляется. Она его покупает и использует как своего любовника. Однако эту необычную пару замечают и решают показать столь редкие качества осла на публике. В конце концов их выставляют на всеобщее обозрение, а женщину приговаривают к смерти. «…Наконец, когда настал день, в который господин мой хотел проявить щедрость к народу, решили, как меня привести в театр. И я вошел таким образом: было приготовлено большое ложе, отделанное индийской черепахой с золотыми скреплениями; меня уложили на нем и рядом со мной поместили женщину. Потом в таком положении нас поставили на какое-то приспособление и внесли в театр, на самую середину, а зрители громко закричали и захлопали в ладоши, приветствуя меня. Перед нами поставили стол, уставленный всем, что подается у людей на роскошных пирах. И вокруг нас стояли красивые рабы-виночерпии и наливали нам вино из золотого сосуда. Мой наставник, стоя позади, велел мне обедать, но мне стыдно было лежать на театре, да и страшно, как бы не выпрыгнул откуда-нибудь медведь или лев.

Между тем проходят мимо люди с цветами, и среди прочих цветов я вижу цветки свежих роз, и я, ничуть не медля, вскакиваю и спрыгиваю с ложа. Все думали, что я встал, чтобы танцевать, но я перебегаю от одного к другому и обрываю цветы и поедаю розы. Все еще удивляются мне, а уж с меня спадает образ скотины и пропадает; и вот исчез прежний осел, а вместо него стоит голый сам Лукий. Пораженные таким невероятным и совершенно неожиданным зрелищем, все подняли страшный шум, мнения разделились: одни считали, что меня нужно тут же умертвить огнем, как колдуна, знающего ужасные чары, и многоликое чудовище, другие же говорили, что нужно обождать моих объяснений и сначала все расследовать, а потом уже судить об этом. А я подбежал к правителю области – он присутствовал, оказалось, на этом представлении – и рассказал ему по порядку, как фессалийская рабыня фессалийской женщины превратила меня в осла, смазав колдовской мазью, и умолял его взять меня и держать под стражей, пока он не убедится, что я не лгу.

«Скажи нам, – говорит архонт, – имена, твое и родителей и родственников твоих, если, как ты говоришь, у тебя есть близкие родичи, а также название твоего города». – «Отец мой – Декриан, софист, а мне имя Лукий, – сказал я, – брату же моему – Гай. Остальные два имени у нас обоих общие. Я сочинитель повестей и других произведений, а он элегический поэт и хороший прорицатель; родина же наша – Патры в Ахее». Когда судья услышал это, он сказал: «Ты сын дорогих мне людей, связанных со мной дружбой, которые меня принимали в своем доме и почтили меня дарами, и я уверен, что ты ни в чем не лжешь, раз ты их сын». И, соскочив со своей колесницы, он обнимает меня, и целует много раз, и ведет меня к себе в дом. Между тем прибыл и мой брат и привез мне денег и много всяких вещей, и тут правитель объявляет меня свободным во всеуслышание, при всех. И, пойдя к морю, мы нашли подходящий корабль и погрузили свои вещи.

Но я решил, что самое лучшее пойти к женщине, которая была влюблена в меня, когда я был ослом, и говорил себе, что теперь, став человеком, я ей покажусь еще красивее. Она приняла меня с радостью, очарованная, думаю, необычайностью приключения, и просила поужинать и провести ночь с ней; и я согласился, считая достойным порицания после того, как был любим в виде осла, отвергать ее и пренебречь любовницей теперь, когда я стал человеком.

И вот я ужинаю с ней, и обильно умащаю себя благовониями, и венчаю себя милыми розами, восстановившими меня в человеческом образе. Когда же настала глубокая ночь и нужно было ложиться в постель, я поднимаюсь из-за стола и раздеваюсь, как будто совершаю нечто значительное, и стою нагой, надеясь, конечно, что еще более понравлюсь по сравнению с ослом. Но как только она увидела, что у меня все – человеческое, она с презрением плюнула на меня и сказала: «Прочь от меня и из дома моего! И уходи спать подальше!» А на мой вопрос: «В чем же я так провинился перед тобой?» сказала: «Клянусь Зевсом, я любила не тебя, а осла в тебе, и с ним, а не с тобой проводила ночи; я думала, что и теперь ты сумел спасти и сохранить хотя бы тот главный признак осла; а ты пришел ко мне, превратясь из этого прекрасного и полезного существа в обезьяну!» И тотчас она зовет рабов и велит им вынести меня прочь из дома – на своих спинах; и вот, выброшенный вон, обнаженный, с венком на голове и надушенный, я обнял голую землю и провел ночь с нею. С рассветом я, голый, прибежал на корабль и рассказал брату мое смехотворное приключение. Потом, так как с суши подул попутный ветер, мы отплыли, и через несколько дней я прибыл в родной город. Здесь я принес жертву богам-спасителям и посвятил в храм приношение в память того, что спасся не «из-под собачьего хвоста», как говорится, а из шкуры осла, попав в нее из-за чрезмерного любопытства, и что вернулся наконец домой спустя долгое время и с таким трудом»[47].

Глава V

Танцы, игры, пища и т. п

Танец и игра в мяч. Еда и застолье. Законы гостеприимства. Гостиницы

Танцы, которые в античности всегда считались выставлением себя напоказ, можно рассматривать как театрализованные представления в широком смысле. Античность не знала танцев в современном виде, а именно как движение танцующей пары под музыку для собственного удовольствия. Танец эллинов – это искусство ритма и мимики; то есть это телесное выражение внутренней идеи посредством движения, как поэзия – выражение идеи посредством слова. Поэтому греческий танец был настоящим искусством, не бесцельным кружением, но всегда ритмическим выражением внутренних процессов при участии и движении всех частей тела, а не только рук и ног. По этой причине греки, приверженные красоте, находили несравненное удовольствие в танцевальных представлениях, которым мужчины обучали юношей и которые сопровождали праздники, а также застолья, пирушки и другие частные мероприятия. Так было даже и в далекой древности; находки на Крите рассказывают о прекрасных танцах женщин в доисторический эгейский период и об их очень легких нарядах; и Гомер несколько раз упоминает о ритмических танцах, призванных доставить удовольствие зрителям. В течение всего периода античной цивилизации мы встречаем описание танцев как выражение телесной красоты и изящества движений в литературе, живописи и пластических искусствах; кроме разрозненных упоминаний в произведениях античных авторов, в нашем распоряжении есть несколько монографий по искусству танца. Сохранившиеся до наших дней стенные росписи из Помпей и вазовая живопись очаровывают нас невероятной красотой и неповторимой грацией изображенных движений, не говоря уже о благородной наготе, частичной или полной, молодых танцоров, мужчин и женщин.

История греческого искусства танца, даже и не полная, может составить отдельный том. В соответствии с задачами нашего исследования мы вынуждены будем ограничиться рассмотрением лишь тех греческих танцев, в которых в той или иной степени выражен сексуальный посыл.

Мы упомянули о том, что греки не были знакомы с танцами в нашем понимании; это положение следует дополнить близким по смыслу высказыванием Платона о том, что было бы желательно, чтобы на праздниках молодые юноши и девушки вместе исполняли танцы с целью поближе познакомиться друг с другом перед вступлением в брак. Это тот самый отрывок, где он требует, чтобы молодые люди противоположного пола имели возможность увидеть перед свадьбой друг друга обнаженными, «насколько позволяет скромность»; хотя неясно, требует ли он, чтобы они танцевали вместе или чтобы юноши танцевали перед девушками и наоборот. Но даже если он высказывается в современном духе, понимая танец как танец пары, это означает, что такая практика не была принята, во всяком случае в Аттике; и у нас нет подтверждений, что она стала традиционной и в более поздний период. Хорошо известное описание плясок на щите Ахилла в «Илиаде» мало соответствует представлению о современном танце; это скорее совместный танец в хороводе молодых юношей и девушек, а не по отдельности: «Юноши тут и цветущие девы, желанные многим, / Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками. / Девы в одежды льняные и легкие, отроки в ризы / Светло одеты, и их чистотой, как елеем, сияют; / Тех – венки из цветов прелестные всех украшают; / Сих – золотые ножи, на ремнях чрез плечо серебристых. / Пляшут они, и ногами искусными то закружатся, / Столь же легко, как в стану колесо под рукою испытной, / Если скудельник его испытует, легко ли кружится; / То разовьются и пляшут рядами, одни за другими. / Купа селян окружает пленительный хор и сердечно / Им восхищается; два среди круга их головоходы, / Пение в лад начиная, чудесно вертятся в средине»[48].

Лукиан так описывает танец эфебов в Спарте: «Даже и теперь можно видеть их молодежь, так же усердно обучающуюся танцу, как они обучаются ношению оружия. Состязания в борьбе они заканчивают танцем. Флейтист садится в середину круга, играя на своем инструменте, и отбивает ритм ногами. Другие следуют заведенному порядку, наблюдая за ритмом, и исполняют танец – то боевой, то плавный, – который был бы угоден Дионису и Афродите. Затем они затягивают песнь, в которой призывают Афродиту и муз присоединиться к ним и танцевать вместе. Одна из этих песен рассказывает, как танцевать с ними: «Вперед, юноша, двигайся и веселись как только можешь», то есть пляши изо всех сил. То же самое они делают, исполняя танец под названием хорм.

Хорм танцуют вместе юноши и девушки, танцуя один перед другим, одновременно образуя фигуру в виде ожерелья. Хоровод ведет с одной стороны юноша, который самозабвенно танцует, имитируя движения воина в будущем сражении; молодая девушка вслед за ним учит свою сторону грациозным движениям, так что все зрелище являет собой единство силы и скромности. Среди спартанцев так танцуют танец гимнопедии».

То, что в Греции танцы были очень популярны, подтверждают свидетельства многих античных авторов. Очень выразительно это описал Лукиан: «На Делосе ни одно жертвоприношение не обходится без танцев, все они сопровождаются музыкой и танцами. Хороводы мальчиков кружатся под звуки флейты и кифары; некоторые танцуют вместе, а другие – наиболее искусные – отделяются от толпы, исполняя свой собственный танец. Поэтому песни, сочиненные для таких хороводов, называются гипорхемата, то есть танцы с песнями, коими полны произведения лирических поэтов».

Затем он перечисляет большое количество танцев, не описывая их, к сожалению, подробно, их перечислением мы не станем утомлять читателей. Все эти танцы содержали элементы эротики, и все же самый древний из известных мне танцев приводит Геродот: «У тирана Сикионского Клисфена, сына Аристонима, внука Мирона, правнука Андрея, была дочь по имени Агариста. Дочь эту он пожелал отдать в жены тому из эллинов, кого она признает самым доблестным… Тогда все эллины, которые гордились своим происхождением, отправились свататься в Сикион… Между тем наступал день свадебного пиршества, и Клисфен должен был объявить, кого из женихов он выбрал… После угощения женихи начали состязаться в песнях и откровенно-шутливых рассказах. В разгаре пиршества Гиппоклид, который всецело завоевал внимание остальных гостей, велел флейтисту сыграть плясовой мотив. Когда тот заиграл, Гиппоклид пустился в пляс и плясал в свое удовольствие. Клисфен же смотрел на эту сцену мрачно и с неприязнью. Затем, немного отдохнув, Гиппоклид велел внести стол. Когда стол внесли, Гиппоклид сначала начал исполнять на нем лаконские плясовые коленца, а затем другие – аттические. Наконец, упершись головой о стол (и подняв ноги вверх), он стал выделывать коленца ногами. Уже при первом и втором танце Клисфен думал, хотя и с ужасом, что этот бесстыдный плясун может стать его зятем, но все же еще сдерживался, не желая высказывать свое неудовольствие. Когда же он увидел, как тот исполняет ногами пантомиму, то не мог уже молчать и вскричал: «О, сын Тисандра, ты, право, проплясал свою свадьбу!» А Гиппоклид ответил ему: «Что за дело до этого Гиппоклиду!» и со смехом покинул залу. Отсюда пошла известная поговорка о Гиппоклиде»[49].

Несмотря на то что описанное здесь безрассудство имело место в приватной компании, все же этот танец был широко известен и, конечно, благодаря его идее мог быть назван непристойным, а он к тому же исполнялся на публике. Того же свойства были и старинные танцы, исполнявшиеся на празднествах Артемиды, и танец каллабидов, а также знаменитый сиккин. Сами древние не были уверены в происхождении этого названия, однако нам известно, что в сатирических драмах этот танец исполняли сатиры, и в ходе гротесковых кривляний они постепенно срывали с себя одежды, что, с нашей точки зрения, определенно считается неприличным. Мягкие звуки флейты, несомненно, добавляли настроения в исполнение этого танца.

Тоже непристойным, или скорее эротическим, был и кордакс, который состоял из движений вперед и назад, как бы имитирующих шаги пьяного; к этому добавлялась серия гротескных движений, которые намеренно и явно повторяли движения тела, и заканчивался танец тем, что танцоры обнажались, так что кордакс стал типичным названием непристойного танца.

Подытоживая, можно сказать, что кордакс был аналогом того, что в наши дни называется «эксгибиционизмом», но с той основной разницей, что греки получали удовольствие от такого эксгибиционизма, который им предлагался, и разумно избегали общественного скандала, время от времени позволяя себе исполнять такие танцы.

Игры в мяч тесно связаны с танцем, если рассматривать их с точки зрения художественного представления. Гармоничные движения играющих, которые выставляли напоказ красоту телесных форм, можно было назвать почти танцевальными в античном смысле слова. Гомер изобразил феакийцев, которые хотели оказать гостеприимство своему гостю Одиссею следующим образом: «Но Алкиной повелел Галионту вдвоем с Лаодамом / Пляску начать: в ней не мог превосходством никто победить их. / Мяч разноцветный, для них рукодельным Полибием сшитый, / Взяв, Лаодам с молодым Галионтом на ровную площадь / Вышли; закинувши голову, мяч к облакам темно-светлым / Бросил один; а другой разбежался и, прянув высоко, / Мяч на лету подхватил, до земли не коснувшись ногами. / Легким бросаньем мяча в высоту отличась пред народом, / Начали оба по гладкому лону земли плодоносной / Быстро плясать; и затопали юноши в меру ногами, / Стоя кругом, и от топота ног их вся площадь гремела»[50].

Афиней описывает разные виды игры в мяч и дает ученые объяснения названия и происхождения игры, цитируя строки из комедии Дамоксена: «Мальчик, около семнадцати лет от роду, играл в мяч. Он был выходцем с Коса, острова, который порождает богов. Когда он обращался к зрителям, кидал им мяч и ловил его обратно, мы громко аплодировали и кричали: «Какой красивый мальчик! Какое изящество и гармония во всех его движениях!», а когда он заговорил, каждый вскричал: «Чудо красоты! Никогда не видел подобной чарующей грации! Если я еще задержусь здесь, со мной что-то произойдет; и – ах! – вот уже мое сердце томится от любви».

Особую возможность получать удовольствие от наблюдения за танцем, сопровождавшимся вкрадчивыми звуками музыки, особенно сладостной флейты, предоставляли, помимо общественных праздников, пиры и застолья. Греческие застолья, или, как греки их называли, симпосиуме, столь часто описаны и хорошо представлены в литературе, что подробный рассказ о них был бы излишним. Наконец, мы можем обратиться к двум произведениям античности, которые следует прочитать всякому, кто хочет больше узнать о самом духе античной культуры. Это произведения Платона и Ксенофонта, которые дошли до нас под одним названием «Пир». Если утонченное повествование Ксенофонта с его живой правдой и свежестью вводит нас в бытовые условия общества его времени, то интеллектуальная и в то же время легкодоступная философия Платона, с беседами, полными аромата поэзии, о природе любви, всегда будет занимать читателя, если только он не погружен полностью в тривиальности ежедневного быта, и наполнит его сладостным томлением по цветущему веку гуманности, и он всегда будет, по словам Гёте, «всей душой устремляться к земле греков».

Здесь следует упомянуть, что вино в Древней Греции было настолько дешево, что его вполне могли позволить себе даже рабы; что зачастую вина употребляли слишком много; что женщины настолько отдавали должное вину, что во многих местах, например в Массилии и Милете, женщинам запрещалось пить вино и они вынуждены были довольствоваться чистой водой.

На симпосиуме, если он проходил в соответствии с обычаем, употребление вина начиналось лишь по завершении общей трапезы. Обычно выбирался распорядитель, так называемый симпосиарх, или басилевс, чьим распоряжениям должны были следовать собравшиеся. Он решал, в какой пропорции следовало смешивать вино и воду. Естественно, пропорции зависели от интеллектуального уровня гостей.

Среди людей образованных застолье обычно сопровождалось умными беседами, о которых так ярко рассказывают Платон, Ксенофонт и Плутарх. Однако здесь царила полная свобода жестов и шуток, и естественно, когда дар Бахуса оказывал свое воздействие, снимались все ограничения.

Не следует рассматривать эти шутки сквозь призму критики. Плутарх приводит множество такого, что можно считать глупостью, но что доставляло удовольствие гостям в веселом и возбужденном состоянии под воздействием выпитого вина. Нельзя было вносить в так называемые задания чего-либо задевающего участников симпосиума, предлагая, например, спеть косноязычным, или причесываться лысым, или плясать хромым. Так, на одном из симпосиумов, чтобы уколоть академика Агаместора, у которого одна нога была сухая и увечная, предложили, назначив штраф за невыполнение, всем выпить кубок, стоя на правой ноге; когда же очередь давать задание дошла до Агаместора, он предложил всем выпить так, как он покажет; затем, взяв небольшой глиняный сосуд, он всунул в него свою увечную ногу и в этом положении осушил кубок. Все остальные, признав себя неспособными повторить это, должны были уплатить штраф.

Как рассказывает Лукиан, любимым «наказанием» было станцевать голым или трижды пронести на руках флейтиста вокруг зала.

Гостей симпосиума обслуживали главным образом молодые рабы, чье особое умение выражалось в способности преподнести наполненный до краев кубок. В очаровательном «Четвертом разговоре богов» Лукиан описывает похищение троянского царевича Ганимеда и введение в должность виночерпия любимца Зевса, который покорил Зевса тем, как он искусно наполнял и вручал кубок. Если верить Ксенофонту, лучшими в этом умении были персидские виночерпии, которые с неимоверным изяществом подавали кубок, держа его тремя пальцами. Во всяком случае, как замечает Поллукс, этикет требовал, чтобы мальчики, обслуживавшие гостей на пирах, умели подавать кубки, держа их на кончиках пальцев. Прислуживавший мальчик по очереди обходил гостей, наполняя вином их кубки или предлагая им свеженаполненные кувшины с вином и водой. Все, кто знаком с греческими обычаями, может себе представить, что во время таких обходов мальчика нежно гладили и трогали, даже если это явно не подтверждается литературными авторитетными источниками, а также изображениями пластического и живописного искусства. Лукиан, например, говорит (Пир, или Лапифы, 15, 26, 29): «Между тем я заметил, что приставленный к Клеодему мальчик, красавец виночерпий, улыбается украдкой, – я считаю нужным упомянуть и о менее существенных подробностях пиршества, в особенности о вещах изысканных; и вот я стал внимательно приглядываться, чему же мальчик улыбается. Немного погодя мальчик подошел взять у Клеодема чашу, тот же при этом пожал ему пальчик и вместе с чашей вручил, по-моему, две драхмы. Мальчик на пожатие пальца снова ответил улыбкой, но не заметил, по-видимому, денег, так что не подхваченная им монета со звоном покатилась по полу, – и оба они заметно покраснели. Соседи недоумевали, что это за деньги, так как мальчик говорил, что он не ронял их, а Клеодем, возле которого возник этот шум, не показывал вида, что это он их обронил. Итак, перестали беспокоиться и не обратили на это внимания, тем более что никто ничего и не заметил, за исключением, по-моему, одного только Аристенета, который спустя некоторое время переменил прислужника, незаметно отослав первого и дав знак другому, более взрослому, здоровенному погонщику мулов или конюху, стать возле Клеодема. Это происшествие таким образом – худо ли, хорошо ли – миновало, хотя могло повести к великому позору для Клеодема, если бы оно стало известно гостям и не было немедленно замято Аристенетом, который приписал все дело опьянению»; «Это я привел немногое из многих аргументов, чтобы ты уразумел, каким пренебрег ты мужем, предпочтя угощать Дифила и даже собственного сына ему поручив. Неудивительно: учитель приятен юноше и сам от общения с ним получает удовольствие. Если бы мне не было стыдно говорить о подобных вещах, я бы еще кое-что мог присовокупить, в справедливости чего, если пожелаешь, ты сможешь убедиться, расспросив дядьку Зопира. Но не подобает смущать свадебного веселья и говорить худое о других людях, в особенности обвиняя их в столь постыдных деяниях. И хотя Дифил заслужил того, сманив у меня уже двух учеников, но я… я во имя самой философии буду молчать»; «Итак, когда раб, наконец, окончил чтение, взоры всего стола обратились на Зенона и Дифила. Испуганные, побледневшие, они смущенным видом своим подтверждали справедливость Гетемоклова обвинения. Сам Аристенет был встревожен и полон смятения, но, тем не менее, пригласил нас пить и пытаться сделать вид, будто ничего не произошло: он улыбался и отослал раба, сказав, что примет все написанное во внимание. Немного погодя и Зенон незаметно встал из-за стола, так как дядька – очевидно, по приказанию отца – кивнул ему, чтобы он вышел»[51].

Павсаний писал, что «Сатир» Праксителя был изваян в виде юноши виночерпия.

Утверждение ученого архиепископа XII в. Евстафия Солунского о том, что в качестве виночерпиев иногда нанимались девушки, должно быть признано ошибочным, что понятно для каждого, кто проникся психологией греков хотя бы в малой степени, тем более что я не могу привести ни одного греческого автора в подтверждение этого мнения. Несомненно, что веселое настроение, вызванное вином, иногда могло способствовать приглашению гетер, нагота которых помогала веселому застолью и которые могли подливать вино и исполнять другие подобного рода обязанности; однако, в соответствии с эстетическими воззрениями эллинов, это была привилегия юных рабов. Хотя у Микаэли есть описание рельефа, где девушка наполняет из кувшина кубки гостей, облокотясь на два застольных ложа, а три другие девушки играют на музыкальных инструментах, однако это, безусловно, исключение из правил.

Насколько высоко ценилось умение виночерпия, свидетельствует тот факт, что на общественных праздниках виночерпии избирались из юношей самых знатных фамилий. Так, Афиней пишет: «В старину вино разливал один из самых знатных юношей, как у Гомера, сын Менелая; Еврипид в юности также был виночерпием. Во всяком случае, Теофраст в своем трактате о пьянстве говорит: «Я слышал, что Еврипид в Афинах также был виночерпием у так называемых плясунов». Этот танец исполнялся в храме Аполлона Дельфийского самыми знатными афинянами, которые были одеты в наряд, сделанный в Фере. И Сапфо восхваляет своего брата Лариха, который был виночерпием в Пританее (городском дворце) в Митилене. Среди римлян знатнейшие юноши должны были выступать в роли виночерпиев на общественных праздниках, а также во время общественных жертвоприношений, подражая со всей почтительностью эолийцам».

То, что радости застолья сопровождались в соответствии со вкусом и капризом всякого рода представлениями плясунов, акробатов и певцов обоего пола, едва заслуживает особого напоминания: мы уже говорили о женщинах-танцовщицах, которые танцевали на пирах фессалийской знати. Песни и пляски неотделимы от пиршественного застолья и у Гомера; есть также несколько произведений живописи, где изображены флейтистки и кифаристки. Если серьезные люди во время застолий имели обыкновение рассуждать о серьезных вещах, они обычно отсылали флейтисток, как Эриксимах у Платона, который замечает, что флейтистка может играть для своего удовольствия, если ей нравится, или на женской половине; в «Протагоре» Платон высказывается более сурово: «…мне кажется, разговоры о поэзии всего более похожи на пирушки невзыскательных людей с улицы. Они ведь не способны, по своей необразованности, общаться за вином друг с другом своими силами, с помощью собственного голоса и своих собственных слов, и потому ценят флейтисток, дорого оплачивая наемный голос флейт, и общаются друг с другом с помощью их голосов. Но где за вином сойдутся люди достойные и образованные, там не увидишь ни флейтисток, ни танцовщиц, ни арфисток, – там общаются, довольствуясь самими собой, без этих пустяков и ребячеств, беседуя собственным голосом, по очереди говоря и слушая, – и все это благопристойно, даже если и очень много пили они вина»[52].

Однако такое мнение могло иметь и исключения; общественный вкус мог и отказываться от услуг танцовщиц, однако позже их могли использовать для других целей; в самом деле, в соответствии с Афинеем, их часто продавали с аукциона, а вазовая живопись не оставляет сомнений в том, что их часто использовали просто как женщин для удовлетворения сексуальных потребностей. В пьесе Хэремона рассказывается о таких девушках, которые всегда были к услугам друзей: «Одна возлегла там и при лунном свете показывала обнаженную грудь, после чего сбросила одежды; другая обнажила в танце бедро, и голая представляла собой живую картину; третья оголила круглые руки, нежно обнимая подругу. Одна из них выставила на обозрение бедра, когда раскрыла складки одежды, так что очарование ее великолепного тела обнаружило себя свыше всяких ожиданий».

На роскошной свадьбе македонца Карана, подробно описанной Афинеем, среди других развлечений рядом с флейтистками появляются самбикистрии, то есть девушки, играющие на самбике – треугольном струнном инструменте. В этот раз они прибыли с Родоса и были одеты в легкие, как эфир, одежды, так что многие гости приняли их за обнаженных. Позже на празднике появились танцовщицы итифаллы, которые также исполняли фаллические песни; вдобавок прыгуны, мужчины и женщины, плясали голыми над торчащими из земли мечами и зажженным огнем. Затем появился хор из 100 исполнителей, который запевал свадебные песни, потом опять танцовщицы, одетые нереидами и нимфами. После того как кувшин с вином несколько раз обошел гостей, спустились сумерки, и была открыта комната, устланная белыми полотнищами, где молодежь резвилась в костюмах наяд, Эрота, Артемиды, Пана, Гермеса и других мифологических персонажей, раздавая серебряные светильники, стараясь делать это самым изящным образом. Исполнительницы на самбике, благодаря готовности услужить каждому, пользовались особой популярностью. Плутарх упоминает их наряду с кинедами.

Из других греческих авторов понятно, что на пиршествах очень любимы были акробаты, и Беккер так это описывает в своей реконструкции: «Профессиональный плясун, который выставлял свое искусство за деньги, ввел прекрасную девушку и красивого юношу, а также флейтистку. Юноша играл на кифаре и перебирал струны в унисон флейте. Затем звуки кифары смолкли; у девушки было несколько обручей, которые она, танцуя под звуки флейты, подбрасывала в воздух и ловила один за другим. Ей вручали все больше и больше обручей, наконец, около дюжины она стала подбрасывать к потолку и ловить, а зрители горячо аплодировали ее грациозным движениям и сноровке.

Затем большой обруч, окаймленный острыми ножами, был положен на пол и закреплен. Девушка вновь начала танец, сделала несколько кувырков в середине круга, все убыстряя движения, так что зрители стали опасаться, как бы она себя не поранила. Затем к ней присоединился юноша, который стал делать симметричные движения в очень быстром темпе, и зрители уже не могли различить, где мелькали его руки, а где – ноги, и это произвело на зрителей очень сильное впечатление. Ему также громко аплодировали, а некоторые считали, что юноша выиграл этот танцевальный конкурс».

Если пирушки и попойки часто устраивались в частных домах, то рестораны и отели в нашем понимании в античности были неизвестны. Разумеется, во всяком случае в поздний период в Афинах, были места, где мужчины могли поиграть в кости, выпить и поговорить, как это сказано у Эсхина: «Он проводил дни в игорном доме, где устраивали петушиные бои и играли в кости»; все же такие места нельзя было назвать ресторанами в современном смысле.

В античности не могло быть отелей еще и потому, что еще с древнейших времен, со времен, описанных у Гомера, был очень развит обычай гостеприимства, так что чужеземцы могли быть уверены в радушном приеме. Этот же обычай сохранился и позже. Хорошо известен рассказ Геродота о том, как Мильтиад, сидя перед домом и видя проходящих мимо друзей, вставал и приглашал их в свой дом. В самом деле, известен закон, который в память Зевса Ксения, защитника права гостеприимства, регулировал и вменял в обязанность дружелюбное обхождение и теплый прием чужестранцев. Даже среди варваров мы находим высокое почитание прав гостеприимства: такой закон был у лукан, народа, населявшего южную часть Италии, который запрещал отказывать чужестранцу, который просился на ночлег после захода солнца, и налагал суровое наказание за неисполнение этого закона.

Естественно, что с развитием общественных отношений в частных домах уже не хватало места; поэтому постепенно стали появляться места, соответствующие нашим гостиницам. Хотя намек на подобные места можно встретить уже у Гомера и Гесиода, это так называемые лесхе; они обычно представляли собой общий зал, который служил ночлегом для бездомных и нуждающихся людей. В плохую погоду люди находили здесь приют или встречались, ведя праздные разговоры; в то время подобными местами были и кузни. Интересно, что Гесиод выступал против подобных мест, полагая, что они для праздношатающихся и ленивых: «Чтобы пережить холодную зиму, некоторые мужчины окружают там себя теплом и удобством, понапрасну теряя время, тогда как дома его дожидается много непеределанных дел». В более поздний период оставаться в таких местах, которых было немало, во всяком случае в Афинах и Беотии, считалось уже неприличным, и люди из хороших семей считали это ниже своего достоинства. Это не относится к знаменитому лесхе в Дельфах, который был построен за счет населения Книда и служил укрытием и приютом для бесчисленных толп людей, прибывавших в Дельфы. По описанию Павсания, две длинные стены этого здания были украшены живописью с многочисленными фигурами художника Полигнота, одна из сцен изображала покорение Трои и отплытие на родину греков, другая – посещение Одиссеем подземного мира.

С течением времени в каждом крупном населенном пункте появились пандокейон (гостиницы); и в наиболее часто посещаемых местах, таких, как Олимпия или Книд, куда каждый год стекались толпы людей увидеть знаменитый храм и статую Афродиты работы Праксителя, привлеченные не в последнюю очередь удовольствиями и любовными увлечениями, которыми полны были такие места, эти гостиницы содержались на общественный счет. Фукидид рассказывает о подобном здании, возведенном спартанцами в Платеях около храма Геры, которое имело 200 футов в длину со множеством комнат для странников, и, тем не менее, такие здания были крайне примитивны. Так, например, каждый постоялец должен был привозить с собой постельные принадлежности, поэтому каждый путешествовал, имея при себе рабов, которые несли этот багаж.

Конечно, такие гостиницы разнились по степени комфортности в зависимости от принадлежности их постояльцев к тем или иным слоям общества; некоторые из них, как и во все времена, служили убогими прибежищами для деклассированных элементов, где чужестранец не мог быть спокоен за свою жизнь. Так, Цицерон пишет: «Два друга, некие аркадяне, были вместе в дороге. Прибыв в Мегару, один из них остановился в трактире, другой – у своего знакомого. После ужина оба легли спать. И глубокой ночью тот аркадянин, что остановился у знакомого, увидел во сне своего друга, умолявшего его прийти к нему поскорее на помощь, так как трактирщик собирается его убить. Напуганный этим сном, он было поднялся с кровати, но затем, поразмыслив, посчитал, что не стоит придавать значение увиденному во сне, и снова лег спать. И ему опять приснился товарищ, который теперь уже просил его, чтобы он, если не пришел ему на помощь живому, по крайней мере, отомстил за его смерть. Трактирщик, убивший его, положил его труп на повозку и сверху забросал навозом. И мертвый во сне просил живого пораньше прийти к городским воротам, чтобы перехватить там повозку, прежде чем она выйдет за город. На этот раз аркадянин был настолько встревожен сновидением, что совсем рано он уже стоял у городских ворот, и, когда появилась повозка, спросил у человека, погонявшего волов, что у него в повозке. И тот в страхе тут же пустился бежать. Покойника обнаружили в повозке. Трактирщик, после того как это дело раскрылось, был казнен»[53].

В греческой гостинице также могла случиться и сцена второй истории Цицерона, в которой хозяин из жадности убил постояльца, а окровавленный нож подбросил другому постояльцу, чтобы отвлечь от себя подозрения.

О том, что гостиницы зачастую кишели насекомыми, можно прочесть у Аристофана. У того же автора мы узнаем, что хозяйками постоялых дворов часто бывали женщины. Поэтому, кроме того, что они могли поставлять девушек для интимных услуг, легко объяснить, почему Теофраст называет постоялый двор и бордель в одном ряду, а также почему женщины – хозяйки гостиниц пользовались дурной репутацией.

Страбон откровенно описал сцену на постоялом дворе во фригийской деревне, когда во время землетрясения погибло много девушек вместе с их хозяином, замечание интересное еще и тем, что, оказывается, не только хозяйка могла поставлять девушек для удовольствия посетителей, но и человек, который занимался этим постоянно на деловой основе и который следил за тем, сколько времени тот или иной посетитель пользуется их услугами и за какую цену. Напротив, знатные и особо состоятельные люди обычно возили своих женщин с собой; женщины из гарема прибывали в гостиницу после того, как туда въехал их господин. Так, в соответствии с описанием Плутарха, поступал Деметрий, долгое время бывший правителем Афин, поселяясь в Парфеноне на Акрополе; этой теме посвящена сатирическая песенка, весьма популярная в то время: «Он превратил Акрополь в постоялый двор и привел девушек (гетер) в храм девушек (кариатид)».

Шло время, число путешественников увеличивалось, а с ними росло и число гостей всех рангов, так что Плутарх говорит о простом выборе; в более позднее время мы слышим уже об очень комфортабельных гостиницах, в которых, как отмечает Эпиктет, можно было оставаться дольше, чем необходимо. Это особенно характерно для североафриканского города Каноп в дельте Нила, чьи жители были людьми очень состоятельными, их богатство, в частности, способствовало проведению многочисленных шумных праздников. Страбон пишет: «…Но наиболее удивительное зрелище представляет собой толпа людей, спускающаяся вниз по каналу из Александрии на всенародные празднества. Ибо каждый день и каждую ночь народ собирается толпами на лодках, играет на флейтах и предается необузданным пляскам с крайней распущенностью, как мужчины, так и женщины; в веселье участвуют и жители самого Канопа, которые содержат расположенные на канале гостиницы, приспособленные для отдыха и увеселений подобного рода»[54].

Глава VI

Религия и эротика

Всякий, кто является ярым приверженцем иудейско-христианского учения о том, что нравственность человека состоит в «умерщвлении плоти», в приобщении путем причастия к вечному блаженству с бесполыми ангелами, кто рассматривает благочестие как высшую награду в последующей жизни души после земной кончины, с большим трудом воспримет мысль о том, что существует связь между религией и эротикой. И все же такая связь существует, и очень интимная. Протестантская церковь в ее скучном суровом ограничении содержит в своих внешних формах знание того, как отделить эротику от религии. То, что большинство исповедующих протестантизм ни в какой форме не осознают эротической основы их религиозности, вовсе не означает, что в подсознании их полностью отсутствуют эротические вибрации и что эти вибрации, хотя и трудноуловимые, весьма действенны. Но те, кто знаком с католической практикой в католических странах, могут видеть, что многое из словоупотребления, если не большинство, восходит к природным и, следовательно, понятным людям представлениям, которые в большой степени коренятся в эротике, что конечно же не отмечается на сознательном уровне адептами католической религии, но бросается в глаза внимательному наблюдателю гораздо больше, чем в случае с протестантизмом. Католическая церковь сталкивается с этим фактом, и этим по большей части объясняется ее невиданный успех. Вспомните о тайне исповеди!

С эротическими представлениями мы встречаемся уже в рассказах о происхождении мира. В соответствии с картиной мира Гесиода, не один бог создал Вселенную, но после того, как разверзся неопределенный и беспорядочный Хаос, возникли широкогрудая Земля и Эрос, «наиболее прекрасные из всех бессмертных, которые правят умами и деяниями всех людей и богов». И уже Любовь, этот естественный закон Существования, отделила мужское начало от женского, восстала, чтобы соединить их вновь и образовать пару, а вследствие этого воссоединения и зарождения стали появляться одно поколение за другим.

Греки называли небо Ураном, понимая под ним творящую силу, которая пронизывает землю, орошая ее теплом и влагой, вследствие чего земля рождает всякое живое существо. В «Данаидах» Эсхила мы читаем: «…Чистое небо жаждет пронизать землю, и любовь покрывает землю и стремится к воссоединению; дождь, падающий с неба, оплодотворяет землю, которая родит смертных и пищу для скота и дары Деметре».

Плодом соединения Урана и Геи стали титаны, количество которых разнится и которые представляют собой стихийные силы земли, неба и моря. Затем они породили киклопов (не путать с гомеровскими киклопами), представителей мощных сил природы, а также гекатонхейров, сторуких гигантов. Киклопы и гекатонхейры постепенно стали слишком могучими и опасными для своего отца, и тогда греки придумали поистине грандиозный миф. Отец сбросил этих монстров в глубь земли. Но земля призывает своих сыновей титанов отомстить за поруганную материнскую честь; так страстная любовь превращается в жестокую ненависть, готовую мстить. Но у сыновей не хватает духа поднять руку на отца, и лишь один хитрый сын Кронос соглашается выступить против отца. Мать дает ему огромный острый серп. Кронос высвобождается, и, когда Уран пристраивается на ночлег к Гее, Кронос прыгает на него из потайного места, отрубает его мощный детородный орган и выбрасывает его прочь. От струящейся крови земля родит эриний, гигантов и мелийских нимф, духов мести, вражды и кровавых дел. Отрезанный орган падает в море, и из белой его пены родится самая прекрасная богиня Афродита.

Несмотря на то что религиозные реформаторы, вроде Ксенофана и Пифагора, вновь и вновь указывали на то, что для смертного слишком невероятно следовать греческой концепции мира богов, они все же не имели большого успеха. Люди уже твердо приняли эту эротическую концепцию о своих богах, полагая, что поэты лишь художественно обработали и представили им это учение.

Учение о греческих богах, может быть, не выдерживает критики с точки зрения морали, но эти эстетические представления, доведенные до крайности, и их представления о счастье есть не что иное, как возможность, несмотря на болезни, старость и смерть, ощущать полноту жизни и радоваться красоте и изяществу истинного эротизма. Слова Шиллера о том, что «в те времена ничто не было так свято, как Красота», – фактически ключ к пониманию греческой мифологии и греческого образа жизни.

Следует твердо держаться этого понимания происхождения богов, если мы хотим воспринимать бесконечные эротические приключения этих богов беспристрастно; далее, не следует забывать, что Греция была разделена на множество мелких полисов, каждый из которых имел собственную историю. В нашу задачу не входит описывать все эти истории; мы приводим наиболее значимые эротические мотивы греческой мифологии, даже не пытаясь охватить их в полном объеме.

Начнем с Зевса, верховного бога света и отца всех богов и людей. В основе его многочисленных браков и любовных приключений лежит представление об оплодотворяющей влаге неба, представление, которое, естественно, со временем забылось; кроме того, многие выдающиеся фамилии с понятным тщеславием возводили к Зевсу свою родословную. Наконец, из всего этого осталась лишь эротическая сердцевина, и таким образом Зевс оказался устроителем и благодетелем бесчисленных смертных и бессмертных женщин и девушек, к чему постоянно обращались поэты и художники в чувственных образах. Здесь же кроется причина постоянно вспыхивающей ревности его жены и сестры Геры; кроме того, именно Зевс, украв красивого троянского царевича Ганимеда, освятил любовь к мальчикам верховной властью Олимпа. Мы уже говорили о ревности Геры и, если бы рассматривали бесчисленные амурные похождения Зевса с точки зрения человеческой морали, вряд ли стали бы винить Геру за это. Поэзия не уставала прославлять союз Зевса и Геры. В религиозном культе их брак праздновался весной как «священный брак», благословенный брак двух высших сил, в котором землю следует благодарить за неисчерпаемое плодородие.

В память об этом святом супружестве во многих местах Греции весной проводились праздники с цветами и гирляндами; несли изображение Геры в свадебном наряде, для нее готовили брачное ложе, увитое цветами, короче, все готовилось как для обычной свадьбы, поскольку та небесная свадьба служила образцом свадьбы для смертных.

Однако даже эта божественная свадьба не проходила без бури и непогоды, что с космологической точки зрения было логическим следствием значимости этих божеств как стихийных сил. Ведь в Греции атмосферные явления, такие, как дождь, буря и непогода, проходили с особой силой и внезапностью, так что идея раздора между двумя небесными силами была весьма понятной. Греческие поэты наивно и живо очеловечивали эти силы. Так, уже Гомер сцену ссоры между супругами в конце первой книги завершает такими словами Зевса: «Ты же безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся! / Или тебе не помогут ни все божества на Олимпе, / Если, восстав, наложу на тебя необорные руки»[55].

В другой сцене супружеских разборок Зевс изгоняет Геру, чтобы она свободно вращалась в космическом пространстве с оковами на каждой ноге. Проб уже объяснил эту сцену с космической точки зрения, в этих оковах он увидел землю и море в целостном представлении верховного бога, который поддерживает воздух и все сущее в подвешенном состоянии.

Поскольку она сама была верна своему мужу, то же самое ожидалось и от замужних женщин, ведь Гера была богиней – покровительницей брака.

Если огонь пришел к людям с неба, то и Гефест, бог огня, считался сыном Зевса и Геры. В его хромоте люди усматривали «пляшущее неверное пламя», и его история следующим образом объясняется Гомером: когда однажды Гефест в ссоре родителей принял сторону матери, Зевс схватил его за ногу и сбросил с Олимпа. Вот поэтому он остался хромоногим; чтобы как-то передвигаться, он сделал из золота двух девушек: «…Живым подобные девам прекрасным, кои исполнены разумом, силу имеют и голос»[56]. Сам же бог имеет «руки могучие, выю дебелую, жилистый тыл и косматые перси».

В «Лемнийской истории» его женой была Афродита, но в соответствии с другой традицией она была женой Ареса, эту историю повествует певец Демодок, «лирой гремя сладкозвучною», на пиру у феаков; этот мотив стал излюбленным сюжетом литературы и живописи в античные и новые времена. Гелиос, всевидящий бог солнца, шепнул Гефесту, что Афродита в отсутствие своего мужа предается любовным утехам с красивым Аресом. Полный негодования, Гефест устремляется в свою кузницу и плетет сеть столь тонкую, что она невидима для глаз бессмертных и смертных. Затем он так искусно опутал ложе неверной супруги, что влюбленные и не заметили, как оказались в западне. В самом пикантном положении их и застиг Гефест, который сразу призвал в свидетели всех небесных богов и просил отца вернуть свадебные подарки его «бесстыдной дочери».

Этот рассказ, не без юмора и пикантности, часто становился сюжетом многих произведений античности, а в наше время – сюжетом многих произведений изящной живописи. Овидий справедливо заметил, что эта история самая известная из всех, что рассказывают об олимпийских небожителях. Сам Овидий в своей «Науке любви» живо и не без удовольствия изобразил этот эпизод; при этом добавил несколько комических черт: например, Афродита и ее любовник потешаются над уродством ее мужа-кузнеца, изображая его хромоту.

Уже упоминалось о том, что культ девы Афины Паллады также заключал в себе эротические черты. Есть уже нечто комичное в том, что в основном мифе о происхождении Афины говорится, как она родилась из головы Зевса, которую с началом родовых схваток Гефест расколол пополам. Эта история, рассказанная такими древними авторами, как Гесиод и Пиндар, с такой серьезностью и изображенная многими сюжетами вазовой живописи, позже стала предметом веселых насмешек. Лукиан в «Разговорах богов» так рассказывает об этом:

«Гефест. Что прикажешь мне делать, Зевс? Я пришел по твоему приказанию, захватив с собой топор, хорошо наточенный, – если понадобится, он камень разрубит одним ударом.

Зевс. Прекрасно, Гефест: ударь меня по голове и разруби ее пополам.

Гефест. Ты, кажется, хочешь убедиться, в своем ли я уме? Прикажи мне сделать что-нибудь другое, если тебе нужно.

Зевс. Мне нужно именно это – чтобы ты разрубил мне череп. Если ты не послушаешься, тебе придется, уже не в первый раз, почувствовать мой гнев. Нужно бить изо всех сил, немедля! У меня невыносимые родовые боли в мозгу.

Гефест. Смотри, Зевс, не вышло бы несчастья: мой топор остер, – без крови дело не обойдется, – и он не будет такой хорошей повивальной бабкой, как Илифия.

Зевс. Ударяй смело, Гефест; я знаю, что мне нужно.

Гефест. Что же, ударю, не моя воля; что мне делать, когда ты приказываешь? Что это такое? Дева в полном вооружении! Тяжелая штука сидела у тебя в голове, Зевс; неудивительно, что ты был в дурном расположении духа: носить под черепом такую большую дочь, да еще в полном вооружении, это не шутка! Что же у тебя – военный лагерь вместо головы? А она уже скачет и пляшет военный танец, потрясает щитом, поднимает копье и вся сияет божественным вдохновением. Но главное, она настоящая красавица и в несколько мгновений сделалась уже взрослой. Только глаза у нее какие-то серовато-голубые, но это хорошо идет к шлему. Зевс, в награду за мою помощь при родах позволь мне на ней жениться.

Зевс. Это невозможно, Гефест: она пожелает вечно оставаться девой. А что касается меня, то я ничего против этого не имею.

Гефест. Только это мне и нужно; я сам позабочусь об остальном и постараюсь с ней справиться.

Зевс. Если это тебе кажется легким, делай как знаешь, только уверяю тебя, что ты желаешь неисполнимого»[57].

Зевс в конце концов оказался прав; мы читаем у Аполлодора: «Афина пришла к Гефесту, желая изготовить себе оружие. Гефест, отвергнутый Афродитой, проникся страстью к Афине и стал ее преследовать, та же стала убегать от него. Когда Гефест с большим трудом (ведь он был хромым) догнал ее, то попытался с ней сойтись. Афина, будучи целомудренной девой, не допустила его до себя, и тот пролил семя на ногу богини. С отвращением Афина шерстью вытерла это семя и бросила на землю. После того как она убежала, из этого брошенного на землю семени родился Эрихтоний. Афина тайно от всех богов воспитала его, желая сделать бессмертным»[58].

С рождением Феба Аполлона, бога солнечного света, связана история лютой ревности Геры, которая гнала Лето (Латону), беременную ребенком от Зевса, через половину обитаемой земли, пока та не нашла приют на Делосе, небольшом скалистом острове, окруженном бурным морем. Бог света, спаситель мира, был рожден своей матерью, преследуемой ненавистью, в этом скудном окружении. Напрашивается параллель с историей рождения Христа. Однако очевидна огромная разница в восприятии античном и иудейско-христианском. В Евангелии от Луки сказано: «И она родила своего первенца, и завернула его в одежды, и положила в ясли, потому что не было места в гостинице» – картина, безусловно, трогательная и простая, она стала сюжетом многочисленных произведений искусства. Однако греческий поэтический подход отмечен истинным гимном красоте в описании рождения бога солнечного света.

Греческий спаситель пришел в мир, чтобы начать борьбу с силами тьмы, которые олицетворял ужасный дракон, а затем, исполнив эту свою миссию, он облагодетельствовал людей светом, солнцем и радостью жизни. Когда его мать Лето была схвачена похотливым и грубым гигантом Титием, он уложил гиганта своей стрелой и отправил его в подземное царство, где тот и пребывал вечно как символ непотребного сексуального желания.

Будучи богом света и радости, он выбирает себе в любимцы Гиацинта. Однако все продолжается недолго; несчастный случай, или по другой версии ревность бога-ветра Зефира, влюбленного в прекрасного юношу, направляет диск, которым, играя, перебрасывались Аполлон с Гиацинтом, прямо в голову последнего, и он погибает в зените своей юной красоты; на месте капель его крови земля производит цветок, названный его именем, который становится символом – и это скоро отразится в словах народной песни – краткосрочности периода цветущего юношества, поскольку жизнь этого цветка поистине мимолетна и он быстро увядает под жаркими лучами летнего знойного солнца. В память прекрасного любимца Аполлона, который так рано скончался, в июле проводились празднества Гиацинтии.

Среди самых очаровательных мифологических историй об Аполлоне те, что повествуют о годах его пастушества. Гомер рассказывает, как он гонит лаомедонских быков по ущельям гористой Иды, а также помогает перегонять быков своему приятелю Адмету в Фессалию. Гоня перед собой стадо, Аполлон поет и играет на свирели столь чудесно, что дикие животные покидают свои логова, чтобы его услышать; пятнистый олень, любимое животное Аполлона, грациозно танцует под его музыку, как это поется в прекрасном хоре Еврипида. Однако он не перестает быть богом сияющей красоты и неотразимой привлекательности, иногда одиноко играющим на свирели, иногда – преследуя нимф или нежно забавляясь с красивыми мальчиками. Среди любимых Аполлоном девушек более всего известна Дафна, красивая, но гордая; она отказывается расстаться с девственностью и, чтобы убежать от преследований Аполлона, просит богов обратить ее в лавровое дерево, которое отныне будет посвящено Аполлону. Местные легенды добавляют свои имена в списки бесчисленных возлюбленных Аполлона, которых отцы церкви в своем неприятии включают в список нравственно падших. Допустив громадное количество ошибок, они собрали эти истории по всей Греции в единый рассказ и огромное количество любовных приключений приписали этому богу. Подобный список многочисленных возлюбленных следует приписать всем богам, вместе взятым.

Менее известна, зато прославлена Пиндаром в золотом блеске поэзии любовь Аполлона к Эвадне, приемной дочери аркадского царя Эпита. Не в силах далее скрывать свою беременность, она рассказывает обо всем отчиму, и тот отправляется в Дельфы спросить совета оракула. Тем временем у его дочери начинаются роды, когда она идет к источнику за водой, как это было принято у древних; она тайно родит в лесу ребенка – мальчика, которого вынуждена там оставить; отчим возвращается из Дельф с ответом, что новорожденный мальчик – сын Аполлона и ему предназначено судьбой стать прародителем бессмертной семьи предсказателей. Теперь его разыскивают повсюду, ибо никто ничего не знает о мальчике; мать приносит его из леса, где он лежал, укрытый фиалками, поэтому она дает ему имя Иам, то есть «сын фиалки».

Еще одна история рассказывает, как Аполлон добивался любви Кирены, дочери фессалийского царя Гипсея. Этот рассказ замечательно обработал Пиндар. Не соответствовало высокому образу солнечного бога, чтобы он добился любви девушки силой, поэтому поэт описывает, как в душе Аполлона страсть борется с благородством, и переводит этот конфликт в диалог между Аполлоном и Хироном, мудрым кентавром и воспитателем героев. Как выразился Хайнеманн, Аполлон и Хирон – это выражение юношеского нетерпения и мудрости – двойственная природа души этого бога. Отсюда юмор Хирона, откровенное добродушное поддразнивание: давая совет, он знает, что Аполлон поступит по-своему (Пиндар. Пифийские песни, 9, 19–56):

Это он вскормил Кирену, чьи локти сильны,

И не любила она ни возвратный бег челнока по станку,

Ни радость пиров средь верных друзей, —

Нет: меч и дрот

Медный обрушивала она на лесных зверей,

Мирный покой добывая для мирных стад,

И мало взыскивал с ее век перед зарей

Сладкий наложник – сон.

В безоружном единоборстве с тяжелым львом

Застиг ее

Дальний стрелец с широким колчаном,

Аполлон;

И так он выкликнул Хирона из покоев его:

«Выйдя из святых пещер, сын Филиры,

Подивись на женскую мощь и дух,

Как юная бьется, не дрогнув лбом,

Сердцем осиливая усталь,

В душе не обуреваемая страхом!

Кто родил ее? Отсевком какого сена

Она держит убежища тенистых гор?

Силу она вкушает безмерную!

Праведно ли поднять на нее громкую мою руку,

Праведно ли с ее ложа сорвать медовый цветок?»

И ярый кентавр,

Усмехнувшись из-под добрых бровей,

Отозвался таким ему советом:

«Умному Зову

Тайные вверены ключи

Святых ласк.

И богам и людям

Стыдно у всех на виду

Мять перины сладкого ложа, —

Оттого-то тебя, кто не властен лгать,

Медвяный пыл

Понуждает к притворному слову.

Откуда ее род,

Спрашиваешь ты, владыка?

Спрашиваешь ты, кто знает

Предел всех путей и цель всех вещей,

И сколько вешних листков брызжет на земли,

И сколько песчинок клубят моря и реки меж вихрей

и воли,

И все, чему быть, и откуда быть?

Но уже если тягаться мне с мудрым,

То слово мое – вот:

Ты пришел сюда быть ей мужем,

Ты умчишь ее за море в избранный Зевсом сад,

Ты поставишь ее владычицею города,

Где надравнинный холм принял люд с островов,

И державная Ливия, край широких лугов,

По-доброму примет в золотом дому твою славную

нимфу[59].

Еще чаще в греческой мифологии встречаются любовные связи Аполлона с мальчиками. Рудольф Байер в своем эссе о гомосексуальных связях в греческих мифах перечисляет не менее девятнадцати любимцев Аполлона, и в этом списке он еще упустил Илея, однажды упомянутого Гесиодом. О Гиацинте уже шла речь; здесь следует добавить, что вазовая живопись часто использовала сюжеты любви Аполлона и Гиацинта, иногда, но реже – сюжеты о любви Зефира к Гиацинту, несколько таких рисунков дошли до наших дней. Среди поэтов, особенно александрийского периода, любовь Аполлона к Гиацинту также пользовалась особой популярностью.

То, что Аполлону, в качестве любовника зрелых юношей, поклонялись как идеалу и богу-покровителю, легко понять всякому, кто хотя бы в малой степени проникся природой греческой гомосексуальности. Поэтому его изображение всегда помещали в греческом гимнасии наряду с изображениями Гермеса и Геракла.

Пластическое искусство изображало Аполлона в яркой, блестящей форме и повторяло его образ в бесчисленных вариантах, столь многие из этих скульптур дошли до нас, что нет надобности подробно на этом останавливаться. Но мне хотелось бы остановиться на одном изображении, самом очаровательном и, как мне кажется, не нашедшем еще верной интерпретации.

Мы читаем у Плиния (Естественная история, xxxiv, 70) в списке бронзовых скульптур Праксителя: «Он создал и юного Аполлона, подстерегающего вблизи со стрелой подползающую ящерицу, за что его называют Сауроктонос, то есть убивающий ящерицу»[60]. До нас дошло несколько статуй обнаженного, изящного, несколько женственного юноши, левой рукой опирающегося на ствол дерева, по которому бежит ящерица, правую руку он поднял; лучшие копии этой статуи находятся в Ватикане и Лувре. Также известно, что ящерица, животное, любимое солнцем, симпатична Аполлону, известно, кроме того, что особый род предсказаний связан с этим изящным созданием природы. Так отчего же бог солнца хочет ее убить? Непредвзятый подход поможет объяснить этот мотив: Аполлон, бог света и солнца с его теплыми лучами, которые символизирует копье, выманивает ящерицу из укрытия, чтобы порадоваться ее проворным и грациозным движениям.

Однако, на мой взгляд, этот мотив имеет еще и эротическую основу. По-гречески ящерица – мужского рода, и это же слово обозначает мальчика или юношу. В эпиграмме Марциала читаем: «Пощади ящерицу, подбирающуюся к тебе; она жаждет замереть в твоих пальцах». Отсюда недалеко до предположения, что образы убивающего ящериц Аполлона – это символ бога, который, имея отношения с мальчиками, не хочет убивать слабое создание, но скорее выманивает его из укрытия, чтобы поиграть с ним, пока оно не замрет от любви и желания под его уговаривающими пальцами.

Мы уже говорили о том, что культ Артемиды был не лишен эротического элемента. В представлении греков эта богиня-девственница обладала суровой красотой, высокой и статной фигурой. Она была самой красивой и высокой из всех нимф. Она всегда изображалась охотницей или бегуньей, в легкой одежде, подоткнутой за пояс, иногда на олене или в повозке, запряженной оленем. Во многих городах Греции девушки перед свадьбой посвящали ей свой хитон или пояс, отсюда ее название – «отбирающая пояс»; и именно ей после родов замужние женщины приносили свои пояса и одежду. Поскольку Артемида была богиней строгой скромности, все преследуемые мужчины и девушки были ее особыми любимцами, что особенно ярко предстает в рассказе о прекрасном Ипполите, о котором шла речь раньше; мы уже говорили об Артемиде Орфии и о бичевании мальчиков перед ее алтарем.

История о прекрасном охотнике Актеоне, который нечаянно подсмотрел за Артемидой во время ее купания и за это был превращен в оленя, которого разорвали его собственные псы, широко известна. Менее известен факт, что за тот же проступок она превратила Сипрота в женщину.

Культ знаменитой Артемиды Эфесской тесно переплетен с восточными представлениями. Здесь она выступает не девственницей, но кормилицей и матерью, что выражают множество грудей на ее культовом изображении; среди ее многочисленных жрецов были и так называемые гиеродулы (храмовые рабы) и евнухи. В соответствии с азиатской традицией культ Артемиды был основан амазонками, которых греки представляли в образе воинственных женщин-чужестранок, сражавшихся со многими древними героями; так, например, Пентесилея, царица амазонок из Термодонта (северное побережье Малой Азии), пришла на помощь троянцам и после храброй битвы с Ахиллом пала в сражении. Победный марш в Амазонию предпринимал и Геракл.

Гомер также называл амазонок женщинами «под стать мужчинам», но лишь позднее миф сделал из их государства совершенную гюнайкократию (правление и власть женщин). Их превосходство над мужчинами было основано на полном истреблении последних в походах, что вызвано какими-то климатическими либо – в соответствии с другими источниками – астрономическими условиями. Мальчиков после рождения либо лишали зрения, либо калечили и лишь девочек готовили к участию в сражениях и преследованию врагов с помощью гимнастических упражнений. Каллимах описывает военные танцы амазонок. Из самого их названия – «без груди» выводили мнение о том, что у девушек была лишь одна грудь, а другую либо удаляли, либо выжигали в детстве, чтобы она не мешала им правильно держать лук и метко целиться. Эта этимология, конечно, никуда не годится, однако истинное происхождение их названия неизвестно. Одеты они были, как мужчины, в короткие хитоны, оставляя правую грудь открытой. Такими по преимуществу они представлялись в пластических искусствах, с ровной поверхностью на месте отсутствовавшей груди – из эстетических соображений. Они владели тяжелым оружием, которым сражались и герои, однако предпочитали лук и стрелы, а также дротики, заточенные с одного или двух концов; они были великолепными наездницами и иногда вели бой с боевых повозок. Если амазонки представлялись теми, кого римляне определяли как virago (мужеподобные, мужчина-женщина), то ни один античный автор не пытался определить их как женоподобных мужчин. Надо заметить, что их считали не склонными к любовным отношениям, а поздние поэты по преимуществу говорили об их целомудрии. В пластическом искусстве древних амазонки были излюбленным мотивом, однако без полового определения. Наконец, как богине женского плодородия Артемиде поклонялись в Персии и в других частях Азии, где ее называли Анакитидой и где ее культ сопровождался многочисленными примерами храмовой проституции при участии гиеродулов.

Вид грозного бога войны Ареса, который известен всем читателям «Илиады», оставлял мало места для нежностей и чувственности любовных отношений; однако даже с ним связывают историю о его незаконной связи с Афродитой. Не чужд этот мотив был и пластическому искусству: так называемый Арес Лудовизи в Риме изображает бога, возлежащего с раскинутыми в стороны руками, в то время как Эрос играет его оружием. Однако особенно популярными были его изображения с Афродитой, которые дошли до нас в мраморе, в сюжетах на геммах, многие из них из Помпеи; настенная живопись изображает его в весьма чувственном варианте: Арес жадно хватает возлюбленную за грудь, одновременно срывая с нее одежды, обнажающие ее прелести.

Если в этих сюжетах Афродита – просто женщина, нуждающаяся в любви, то это лишь конечный финал ее первоначальных и более сложных функций. Прежде всего Афродита олицетворяет любовь неба к матери-земле и радость созерцания растущего Космоса; затем созидательный инстинкт жизни в целом. Культ Афродиты, особенно в его восточном понимании, объединяет в одно целое Красоту и Уродливость, Возвышенное и Низкое, Нравственное (с нашей точки зрения) и Безнравственное.

Поклонение Афродите предположительно пришло в Грецию из Финикии, великой семьи семитских народов, широко распространенных на территории от Малой Азии до Вавилона и Аравии; поэтому два торговых финикийских центра – острова Кифера и Кипр – считались древнейшими местами ее культа и в том числе и местами ее рождения.

Мы уже говорили о том, что богиня родилась от бога Урана, из его отсеченного детородного органа, упавшего в море. В гомеровском гимне Афродите и у Гесиода мы читаем: «К племени вечных блаженных отправилась тотчас богиня. / Эрос сопутствовал деве, и следовал Гимер прекрасный. / С самого было начала дано ей в удел и владенье / Между земными людьми и богами бессмертными вот что: / Девичий шепот любовный, улыбки, и смех, и обманы, / Сладкая нега любви и пьянящая радость объятий»[61].

Греческая поэзия и пластическое искусство беспрестанно воспроизводили миф о рождении Афродиты и ее вхождении в сонм богов, изображая эти события красочно и с чувственным удовольствием. И в самом деле, вся греческая поэзия и пластика – нескончаемый гимн всепобеждающей силе любви Афродиты и Эрота, и, если собрать произведения, посвященные этой теме, наберется полный объемистый том.

Начиная с Платона и далее философская мысль разделяла Афродиту Уранию, богиню чистоты и брачной любви, и Афродиту Пандемос, богиню свободной любви и продажных удовольствий. Их неуловимое различие едва ли доступно современному сознанию; по крайней мере, из Лукиана явствует, что гетеры приносили подношения и Урании и Пандемос.

Власть Афродиты распространялась на все живое. Она была Афродитой Небесной в самом узком смысле слова, то есть она была богиней атмосферных и всех небесных явлений. Но она также властвовала на море, волны которого она усмиряла во время шторма, и она же следила за благополучным возвращением домой из морских путешествий.

Учитывая эти две стороны природы богини, нет нужды подробнее здесь о ней говорить, можно отослать читателя к мифологическим словарям. Однако наша прямая обязанность рассказать о той Афродите, которая отвечала перед богами и смертными за радости любви. Любовь и красота для грека были понятиями неотделимыми: поэтому Афродита – богиня весны, цветов, в особенности мирта и роз, которые цветут благодаря ей и которыми она себя украшает. Благодаря ей весной пробуждается любовь; украшенная цветами, она идет по лесу к возлюбленному, и там, где появляется, дикие звери идут за ней по пятам и танцуют вкруг нее, получая любовный импульс, как сказано в гомеровском гимне. Весной проводится больше всего праздников в честь Афродиты, которые отмечаются ночью среди цветущих садов с танцами и музыкой и любовными свиданиями, «сладкими дарами золотоукрашенной Афродиты».

Особенно пышными были праздники любви, проходившие на острове Кипр, несравненном и очаровательном острове, наполненном ароматом цветов – пышных миртов, роз, анемонов, гранатовых деревьев и т. п., обязанных своим цветением Афродите.

Праздник ее рождения из морской пены отмечался и на берегу Пафоса, где она впервые ступила на благословенный остров, люди собирались толпами, чтобы принять богиню и препроводить ее в священные сады в праздничном ликовании. Женщины и девушки омывали изображение богини в священном море, а затем, украсив его и омывшись сами в речных водах под миртовыми кустами, приготовлялись к любовным оргиям.

Подобные празднества, посвященные Афродите, проводились в Греции повсюду, особенно пышными они были на Книде, неподалеку от малоазийского побережья, где находилось святилище Афродиты, как об этом свидетельствует Лукиан (Две любви, 12): «Тотчас от самого святилища нам навстречу повеяли дуновения Афродиты: ведь внутренний двор не был устлан гладкими каменными плитами, уложенными на бесплодную почву, но, как и должно быть в храме Афродиты, был весьма возделан и плодоносил. Все вокруг осеняли плодовые деревья, образовавшие свод простертыми высоко в воздухе густыми кронами. Сверх всего, пышно разросся там, у своей повелительницы, обильно усыпанный плодами мирт, принесший щедрый урожай; и все остальные деревья цвели здесь во всей красоте, какая дана каждому в удел. Дряхлость старческого возраста не иссушала их, и даже в самую пору зрелости они расцветали молодыми побегами. Вперемежку с ними стояли те деревья, которые плодов не приносят, но которым красота заменяет плод: кипарисы и платаны, до неба высотою, и с ними лавр-Дафна, перебежчица в стан Афродиты, прежде убегавшая от радостей этой богини. Жадный любовник-плющ подкрадывался к каждому дереву и обнимал его. Густые виноградные лозы были увешаны частыми гроздьями: ведь приятнее Афродита, соединенная с Дионисом, и сладостны оба в смеси; а если они разлучены, то меньше доставляют наслаждения. Под самыми тенистыми купами деревьев стояли веселые ложа для тех, кто желал там устроить пир. Люди образованные редко приходили туда; но простой народ из города, собираясь там, справлял праздники и подлинно занимался делом Афродиты»[62].

Но горькой правдой было и то, что в «Песни о Нибелунгах» выражено следующей строкой «lonen kann» – «бесполезно спорить с Афродитой». Буйное цветение весны быстро сменялось палящей летней жарой, когда увядала вся растительность и блекла красота покрытых зеленью лугов. Эти природные изменения осмысливались греками в многочисленных вариантах мифов, которые, разнясь в деталях – в зависимости от места происхождения мифа, – наделялись, однако, одним и тем же смыслом. Прекрасная юность в сопровождении всей своей красы любима Афродитой, однако, к ее невыразимой печали, обречена на то, чтобы пасть жертвой быстротечного времени. Такова, например, бесконечно трогательная история красоты Адониса.

Афродита более всего известна в греческой мифологии как богиня любви и красоты. Поэзия и искусство скульптуры придали образу богини бесконечное очарование. Она постоянно именуется «многозлатая» и «сладкоумильная»; увенчанная драгоценной диадемой, она носит приворотный пояс, в котором заключены все прелести любви, слова обольщения, желание и непреодолимая страсть. Уже Гомер рассказал о знаменитом поясе, в котором, по его словам, «заключается все». Особенно воспеты ее большие, влажно блистающие глаза, ее изящная шея, мягко очерченный рот, который древнегреческие поэты сравнивают с розовым кустом: короче, все прелести сосредоточены в этой богине любви греков. Это очарование подчеркивается ее одеянием и блестящими украшениями, и поэты взахлеб описывают все ее прелести. В этой богине даже та часть спины, которой в современном обществе нет приличного названия, изображается с неописуемым изяществом; факт, который благодаря отсутствию ложной застенчивости у древних греков не выглядит столь уж удивительным. Только в Греции могла возникнуть идея возвести храмы и установить статуи этой неназываемой части, однако именно там во всех концах страны греки поклонялись Афродите Каллипиге – богине «с прекрасными ягодицами».

Каждый посетитель знаменитого Национального музея в Неаполе, который входит в небольшое помещение в восточном крыле первого этажа, видит в центре возвышающийся пьедестал, на котором выставлено скульптурное изображение совершенно обнаженной Венеры. Кокетливо приподнимая с земли одежду, она осматривает через плечо собственное нагое тело с привычным чувством удовлетворения и гордости. Эта поза выражает высшую степень чистой эротики, однако без особого нажима или налета непристойности. Этот эффект вызван чудесным мастерством скульптора и тем искусством, с которым изваяны эти формы.

Соединение чувственности и совершенной красоты не вызывает болезненного впечатления, поскольку выражает в пластической форме непревзойденную наивную радость обладания такой красотой.

Ни в одном другом народе эстетическое удовольствие от прелести каллипигиа не оставило такого ошеломляющего впечатления и не нашло своего выражения в литературе или искусстве. У Афинея мы находим отрывок, повествующий о двух прекрасных дочерях крестьянина, которые были выбраны в жены двумя братьями за прелестные ягодицы и были названы Каллипигами («с красивыми ягодицами»). Керкид Мегалополид также упоминает в своих ямбах о двух каллипигах в Сиракузах; и они, получив значительные деньги в результате брака, учредили храм Афродите и назвали богиню Каллипига; то же рассказывает и Архелай в своих ямбах.

Богиня красоты одновременно является богиней любви. Она владычица душ, ей подчиняется каждый живой элемент, она может соединить несоединимое. Она не только заставляет молить о любви и устанавливает ее между богами и смертными: она сама одаривает своей любовью. Она одаривает своих любимцев невообразимым счастьем, сообщает им красоту и молодость, богатство и власть, радость и очарование. Таков Кинир, известный по «Илиаде» Гомера, поначалу царь на Кипре, которого, согласно Пиндару, мальчиком любил Аполлон. Он стал первым жрецом Афродиты на Кипре и научил людей водить корабли и использовать шерсть животных, добывать металл из земных недр и преобразовывать его в произведения искусства. Его необычайная красота соединяла в себе мужественность строгого правителя и благодетеля людей с женственностью восточного жреца любви.

Восточное влияние заметно в образе другого любимца Афродиты – Париса, известного из гомеровского рассказа о суде Париса времен Троянской войны. Он также обладает неотразимо прекрасной красотой юности, наделен изяществом, блестяще владеет музыкальными инструментами и танцует. Он не воинственен и даже несколько женственен, это чисто восточный тип, по выражению Вергилия (Энеида, iv, 215) «полумуж», и его свиту составляют кастраты.

Афродита предоставила ему практически полную власть над женщинами, поэтому ему нетрудно было в отсутствие спартанского царя Менелая соблазнить и увезти его жену Елену, которая последовала за прекрасным чужестранцем и тем вызвала страдания и несчастья Троянской войны. Афродита знала, как заполучить победу на его суде, обещав Парису в жены самую прекрасную женщину на свете; в то же время стоит отметить и то неприятное обстоятельство, что для нее особенно ничего не значили бедствия и страдания войны, вызванной лишь пустым ее тщеславием. То, как с помощью Афродиты Парис пленил сердце Елены, было постоянным сюжетом античных поэтов и художников. Из древних поэтов никто, пожалуй, с такой силой не выразил легкомысленный образ Париса, как великий учитель любви Овидий (Героики, 15 и 16), самый изысканный из римских поэтов.

Любовь Афродиты к Анхису описана в гомеровском гимне Афродите с огромной поэтической силой и с чувственной страстью и также принадлежит к троянскому циклу сказаний. Плодом этой любви стал Эней, испытавший в своей судьбе и счастье и страдания, который ощущал поддержку Афродиты до той поры, пока не пал его родной город, и который после длительных скитаний и приключений наконец стал прародителем рода Юлиев в италийской земле.

Когда Афродита овладевает сердцами людей и воспламеняет их любовью, никто не может ей сопротивляться, у них просто не остается выбора, и тогда богиня становится дьяволицей, которая кружит голову женщинам, так что, даже осознавая, что они поступают неверно, они не могут противиться влекущей страсти. В «Илиаде» Елена уже отравлена этой страстью, так же как и Медея, которая в своей неистовой любви к Ясону забывает дочерний долг, сестер и братьев, родной дом и отцовский очаг и следует за прекрасным чужестранцем в Грецию; и в конце концов, отвергнутая им, она превращается в ужасного демона ненависти и мести, принося в жертву двух своих детей. Испытать дьявольскую власть Афродиты выпало на долю трем женщинам с Крита – Ариадне, Пасифае и Федре, чьи судьбы показывают, как далеко может зайти неистовая любовь и к какому отчаянию может такая любовь привести. Ариадна – тип оставленной возлюбленной, Пасифая – жертва противоестественного сладострастия, Федра – типичный пример отвергнутой любви, перешедшей в лютую ненависть. Эти и многие другие женщины были обречены судьбой узнать от Афродиты значение любви, которую впоследствии Еврипид описал в длинном пассаже своей неизвестной пьесы. В ней среди других вещей он говорит, что это смертельная и непреодолимая власть, неистовое сумасшествие и страстное желание, горечь и пытка, величайшая сила природы, но и матерь всего прекрасного. Даже после смерти люди, захваченные такой страстью, не могут найти покоя, поскольку в соответствии с Вергилием (Энеида, vi, 444сл.) несчастные в любви неустанно блуждают по уединенной тропе миртового грота в отведенной им части подземного мира.

Не только такой властью обладает Афродита, она еще владеет всем очарованием любовных отношений, родоначальницей которых, как считали греки, она была. Как писал Пиндар (Пифийские песни, 214 сл.), Афродита прислала с Олимпа Ясону птицу безумия вертишейку: «Чтобы мудрый Эсонов сын / Научился молитвенным заклятиям, / Чтобы отнялась у Медеи дочерняя любовь, / Чтобы под бичом Эова / По желанной Элладе охватил ее жар. / И невдолге / Отцовых испытаний указала она ему исход, / Заварила елей, отводящий плотную боль, / Дала ему в умащенье, / И принесли они обет / Слиться в сладком единении брака»[63].

У Феокрита брошенная возлюбленная также использует заклинание, чтобы вернуть себе неверного любовника. Вертишейка и бесконечные переливы цветов на ее блестящей вертящейся шее символизировали беспокойство и разнообразие любовных эмоций. Чтобы это средство было эффективным, вертишейку растягивали на украшенном колесе с четырьмя спицами, то есть крепили к нему ее ножки и крылья, после чего колесо быстро вращали.

Естественно, Афродита не только пробуждала чувство любви, но и отвечала за все ее перипетии. Греки не стеснялись «сладостных даров Афродиты», как их определяли поэты; и совершенно естественно, чувственные радости любви находят свое выражение в их суждениях о природе богини и в ее культе. Поскольку мы уяснили, что сексуальная индульгенция спущена свыше, то институт религиозной проституции – обычай, трудный для нашего понимания, – становится понятным. Здесь мы только о нем упомянем, поскольку он подробно обсуждался в главе о природе продажной любви в Древней Греции. Афродита была покровительницей гетер, так же как и брака. Логично, что Афродита Гетера (покровительница гетер) постепенно превратилась в Афродиту Порне (буквально Афродиту проституции, Афродиту-девку), это означает, что все разнообразие сексуальных удовольствий, или, как мы бы это определили, все вообразимые формы безнравственности находились под ее покровительством. Это безошибочно можно было определить в Спарте, где Афродите давались различные прозвища, которые с нашей точки зрения были в высшей степени бесстыдны. Так, мы знаем об Афродите Перибасо, то есть уличной бродяжке, о Трималитиде, то есть об Афродите с дыркой.

С течением времени культ так называемой Сирийской Афродиты пришел в Грецию, так что уже в эллинистический период ей поклонялись в нескольких местах. Это та самая богиня, которой поклонялись в Смирне под именем Афродиты Стратоникиды, в память о жене сирийского царя Антиоха Сотера (280–261 гг. до н. э.) Стратоники. Лукиан написал произведение чрезвычайно интересное, относящееся к истории цивилизации, в которой культ фаллоса и евнухи играли существенную роль, но которое, однако, слишком объемно, чтобы полностью быть процитированным здесь.

Как в поклонении Афродите Сирийской фаллос играл очень важную роль, так и в культе Афродиты имело значение все, связанное с сексуальными отношениями, он наводил на мысль о чувственности и необычной плодовитости. Прежде всего на службе Афродиты во множестве вариантов использовались сами половые органы или их имитация; в древности многие пытались связать гомеровский эпитет philommeides (любящий смеяться, смешливый) с любовью Афродиты к medea (гениталиям). В Пафосе, в соответствии с Климентом Александрийским, впервые посвященным в культ Афродиты вручали соль и изображение фаллоса. Прозвище Венеры Физики, которой особенно поклонялись в Помпеях, объяснялось греческим словом «фюсис» (естество в значении «гениталии»).

Миртовое дерево и яблоня были священными деревьями Афродиты; влюбленные приносили яблоки в подарок или бросали их прежним возлюбленным, чтобы выказать свое расположение, как об этом сказано в эпиграмме Платона. Катулл рисует очаровательную сцену, в которой влюбленный шлет девушке яблоко, та прячет его за пазухой, но при появлении матери забывает о нем, и оно падает, а девица со стыдливым румянцем убегает, зная, что яблоко выдало ее секрет. Таким образом, яблоко имело символический эротический смысл не только в библейском сказании о Еве. У греков этот символ восходит к истории Аконтия, который любил без взаимности Кидиппу. Чтобы ее завоевать, он вырезает на яблоке слова: «Клянусь Артемидой, я выйду за Аконтия». Прочитав вслух надпись (по некоторым версиям – в храме Артемиды), Кидиппа оказывается связанной словом. Вскоре она заболевает и узнает от оракула, что причиной ее недуга стало оскорбление богини, перед ликом которой она давала обещание; потому ей и пришлось прислушаться к желаниям Аконтия. Можно также вспомнить красивую, но щепетильную Аталанту, которая всем сватавшимся к ней устраивала испытание, предлагая состязаться в беге. Влюбленный в нее Миланион сумел победить Аталанту хитростью: он выбрасывал на бегу золотые яблоки, поднимая которые Аталанта проиграла состязание. Эти золотые яблоки Миланион получил в дар от Афродиты.

Из представителей мира животных Афродите посвящены коза, олень, заяц, голубь и воробей за их любвеобильную натуру. Поэтому олень часто появляется на кипрской монете; Афродита Эпитрагия верхом на козе известна не только в Афинах, в Элиде скульптура Афродиты на козе была изваяна рукой знаменитого Скопаса. Стаи голубей жили во многих храмах богини, особенно на Кипре и Сицилии. Отголоском этого восточного обычая является множество голубей, которых до сих пор можно наблюдать на площади Святого Марка в Венеции, куда культ этой птицы пришел из Константинополя. Кормление голубей новобрачными, наверное, последний, уже исчезающий след культа богини Иштар, который некогда так процветал, что оставил свой отпечаток в языке, ибо иностранное слово peristera буквально означает «птица Иштар». В «Метаморфозах» Апулея Венера появляется на повозке, влекомой четырьмя белыми голубями в окружении воробьев и других пернатых. У Сапфо богиня управляет повозкой, которую везут воробьи, ибо воробьи, благодаря своей любвеобильности, принадлежат окружению Афродиты.

Любвеобильный характер бога Гермеса также навеян эротическими идеями. У нас уже была возможность поговорить об итифаллическом Гермесе; его изображение часто выставляли рядом с изображением Афродиты, чему Павсаний дает несколько примеров. Нечто первозданно наивное приписывают богу стад и пастухов, который зачастую переходит границы дозволенного в своих бесконечных сношениях с нимфами лесов и гор. Будучи еще младенцем, он уже вел себя непристойно в известной ссоре со своим братом Аполлоном, так чудесно описанной в гомеровском гимне Гермесу: «В руки попав Дальновержца, в уме своем принял решенье / Аргоубийца могучий и выпустил знаменье в воздух, / Наглого вестника брюха, глашатая с запахом гнусным; / Вслед же за этим поспешно чихнул он. Услышавши это, / Наземь из рук Аполлон многославного бросил Гермеса»[64].

Мы уже говорили о смысле герм, так же как и о Гермесе как устроителе и защитнике гимнасиев и палестр, а также юношей, которые там находились. В этом качестве он также стал предметом многочисленных изображений художников; они изображали его в виде зрелого сильного юноши в хламиде, как правило, нараспашку, так что видна вся крепость его молодых сильных форм. Его также любили изображать в любовных сценах с нимфами; наверное, самая характерная и знаменитая – скульптурная группа на вилле Фарнезе в Риме, которая изображает Гермеса, нежно склонившегося над почти обнаженной нимфой, одна его рука покоится на нижней части ее спины, другой он срывает с нее одежды.

Вечно влюбленной богиней была Эос (Аврора, богиня утренней зари), которую Гомер называет «розовоперстой». В южных странах можно часто наблюдать, как солнце перед восходом посылает в небо розово окрашенные лучи, похожие на растопыренные пальцы.

Как объясняет Аполлодор, своей вечно постоянно влюбчивой природой она обязана Афродите, которая вселила в нее постоянное желание, отомстив ей за то, что она некогда разделила ложе с Аресом. Она любит все прекрасное, особенно молодых людей, и хватает тотчас же любого, ей приглянувшегося, кто распалил ее страсть, символизируя неотложность осуществления желания краткого, еще орошенного росой утра. Подобным образом она хватает Клейта, Кефала, Ориона, Тифона. Последний отличался такой красотой, что она вошла в поговорку, и, кажется, настолько богине понравился, что она вымолила для него у Зевса бессмертие и вечную жизнь. К несчастью, она забыла попросить его о вечной молодости для возлюбленного, поэтому, когда в ее дворце на краю Океана к Тифону пришли старость и немощь, Эос он наскучил и она от него отказалась. Легенда, современная по тональности, символизирует вечно возрождающийся молодой день и утро, сначала свежее и прекрасное, но угасающее и старящееся под палящим солнцем. Символ этот повторяется в случае с солнцем; Мемнон, по Гомеру самый прекрасный из всех сражающихся у стен Трои, падает сраженный от руки Ахилла, любимого друга которого он убил. Еще и сегодня колонны Мемнона, возведенные близ египетских Фив в его память, издают меланхоличный звук, когда нежная мать Мемнона Аврора восходит на небе и первыми лучами ласкает образ своего сына.

О том, что Селена (Луна), богиня луны, «блистающее око ночи», также имеет отношение к любви, едва ли стоит специально напоминать. Некогда она покоилась в объятиях Зевса, которому она родила прекрасную Пандию. В Аркадии ее возлюбленным считался Пан, который у Вергилия завоевал ее любовь, подарив ей стадо белых ягнят. Однако самой известной является ее любовь к Эндимиону, красивому юноше, на которого она набрела, когда он спал в холмистых лесах Латма, и после этого каждую ночь одаряла его своей любовью. Некоторые считают этот миф символом смертного сна, в тьму которого проникает мягкий свет любви. Ликимн Хиосский писал, что Гипноз, бог сна, безумно влюбился в Эндимиона: «Он настолько любил глаза Эндимиона, что даже во сне не разрешал ему их закрывать, чтобы любоваться их созерцанием».

О происхождении Ориона, блестящего небесного созвездия, древние сложили миф, будто он либо гигант, который, размахивая булавой в блистающем вооружении, скользит по небу, либо – могучий охотник, и рассказывают следующее. Однажды Зевс, Посейдон и Гермес, бродя по земле, пришли к престарелому Гириею в Фивы, который, несмотря на свою нищету, оказал им радушный прием. В благодарность боги обещали исполнить любое его желание; тот ответил, что уже давно вдовец, вторично жениться не хочет, но хочет сына. Боги решили удовлетворить его просьбу. Принесли шкуру недавно зарезанного быка, и все три бога оставили там свое семя. Затем шкура с содержимым была закопана в землю, и по прошествии девяти месяцев оттуда вышел мальчик, который впоследствии вырос в могучего Ориона. Этот миф произошел от наивного убеждения, что такой могучий гигант, как Орион, не мог иметь одного отца, но сразу троих и что он, как почти все гиганты, вышел из земли.

Став взрослым, Орион показал свою чувственную природу во всей красе: напившись пьяным, он совершил насилие над дочерью (или женой) своего гостя и друга Энопия, царя Хиоса. За это он был ослеплен своим отцом, но, бредя по направлению к солнцу, он под воздействием его лучей прозрел. Позже у него появляется желание овладеть Артемидой, и он стремится совершить насилие над ней; тогда богиня насылает на него скорпиона, который своим отравленным жалом убивает гиганта. В соответствии с другой традицией, в передаче Пиндара, Плеиона с дочерью также испытали на себе его похотливые стремления, пять лет он их преследовал, после чего Зевс отправил их всех на небо – преследуемые женщины стали Плеядами, гигант Орион – созвездием, а его собака – звездой Сириусом.

Если красота ценилась греками превыше всего и они постоянно отдавали ей дань уважения, разумно допустить, что среди сонма их богов были такие, которые являлись носителями и распространителями красоты. Входить в подробности очаровательных историй, которые представила греческая эротика в отношении этих божеств, совершенно невозможно по причине нехватки места в этой работе. Наша краткая подборка, сделанная с определенной целью, позволяет лишь слегка коснуться того, без чего нельзя обойтись. Поэтому мы лишь упомянем о горах, которые олицетворяли времена года, поскольку именно их стараниями на земле все расцветало, зрело и плодоносило в положенный срок. Поэты и художники изображали их в виде прекрасных девушек, с золотыми украшениями, цветами и фруктами, всегда одетыми в очень прозрачные наряды. Особенно изящной среди гор у греков мыслилась богиня весны, в Греции называвшаяся Флоридой, а у римлян – Флорой. Могущественный бог северного ветра Борей и бог легкого приятного западного ветра Зефир оба были в нее влюблены, однако она предпочла Зефира, которому она была верна в своей трогательной любви. Прекрасная настенная роспись в Помпеях, к сожалению сохранившаяся не полностью, изображала Зефира, увенчанного миртовым венком, в левой руке у него цветущая миртовая ветвь. Он изображен в сопровождении двух Эротов около своей спящей возлюбленной, с верхней части тела которой третий Эрот снимает одежду. Со временем горы идентифицировались скорее со временем суток, а времена года приняли мужской облик.

Пожалуй, еще более очаровательными, чем горы, были хариты, или, как их называли римляне, грации. Их также было три, и они символизировали все, что есть в жизни чарующего, веселого и чувственного. Знаменательно, что в греческой цивилизации такое прославление чувственной прелести относилось не к позднему периоду упадка, но к самым ранним временам, уходящим в доисторическое прошлое, – например, эротизм и прелести харит воспевал мифический исполнитель гимнов Памфос. Эти богини появляются везде, где есть представление о радостях жизни: в танцах, в играх, в веселом застолье, когда натягивались струны и звучали мелодии. Феогнид отмечал, что в компании с музами они пели песни на свадьбе Кадма и Гармонии со словами: «Зевсовы дщери, хариты и музы! На Кадмовой свадьбе / Слово прекрасное вы некогда спели ему: / «Все, что прекрасно, то мило, а что не прекрасно, не мило»[65]. Эти слова как нельзя лучше отражают природу харит и являются квинтэссенцией греческой мудрости. Сами они прекрасны, постоянно смеются и танцуют, поют и скачут. Они омываются в ключах и реках, весной увенчивают себя цветами, особенно любимыми ими розами. Если древние художники изображали их в полном одеянии, со временем их одежда все более напоминала драпировку, пока, наконец, они не представали в глазах художников совершенно нагими, в обнимку друг с другом, так что выражение «гол, как грации» вошло в поговорку.

Вместе с грациями часто изображались музы, богини искусства в самом широком смысле слова; обычно их было девять, и среди них – Эрато, муза эротической поэзии, о которой следует упомянуть особо.

Среди поэтов и художников любовью пользовалась Геба – персонификация вечно цветущей юности, которая вместе с горами, харитами и нимфами входила в окружение Афродиты. Из произведений Гомера известно, что она присутствовала при купании Ареса: в то время как Аполлон играл на музыкальных инструментах, она танцевала вместе с музами, увеселяя богов и поднося им кубки во время застолий. Когда Геракл после земной жизни, полной тревог, оказался в компании небожителей, ему предназначили в жены Гебу. Ее обязанность виночерпия стала излишней, поскольку Эрот поразил сердце Зевса, заставив его умыкнуть прелестного троянского царевича мальчика Ганимеда, чтобы теперь уже он исполнял обязанности виночерпия, предлагая Зевсу кубок и, что более важно, деля с ним ложе. У нас еще будет возможность подробнее поговорить об Эроте и Ганимеде, когда мы перейдем к обсуждению вопроса любви к мальчикам.

Наконец, за Афродитой повсюду следовал Гермафродит, о котором мы уже упоминали. По свидетельству Плиния Старшего, пластическое искусство также изображало и Гермэрота.

Сексуальная жизнь женщины, по поверьям древних, напрямую была связана с луной; поэтому все богини, каким-то образом связанные с луной, такие, как Гера, Артемида, Афродита и Афина, были покровительницами женщин в период их замужней жизни, но главным образом во время рождения детей. Известна и особая богиня рождения – Илифия, которая была дочерью Геры и чье имя выражает боль во время родов; отсюда Гомер представляет несколько Илифий. Ее святилища находились во многих местах Греции, самое известное – святилище Илифии в Тегее. Полагали, что роды проходят менее болезненно, когда роженица производит на свет ребенка в положении на коленях.

Великой матерью богов, которая произвела на свет Зевса, Посейдона и Гадеса и соответственно весь сонм богов, была богиня Рея, которой обычно принадлежал эпитет Кибела, указывавший на пещеры и святилища в ущельях горных отрогов Фригии, где ей по преимуществу и поклонялись, так же как и на Крите. Она считалась владычицей гор, лесов и зверей; ее появление всегда сопровождали дикие львы и пантеры, однако по ряду функций она сродни Киприде и Сирийской Афродите, с которой ее нередко идентифицировали, в основном в Лидии. Служителями культа Великой матери богов Реи-Кибелы были бродившие по лесам безумствующие приверженцы, издававшие под трубные звуки дикие крики и при мерцающем свете факелов барабанящие в тимпаны; бывало, в своем оргиастическом безумии они заходили настолько далеко, что наносили раны себе или спутникам, а иногда даже оскопляли себя. Религиозные шабаши, которые во времена Средневековья стали частью оргии бичевания, зародились во фригийском городе Персин на реке Сангарий. Там, на высоком Диндимоне, от названия которого Великая богиня получила имя Диндимена, находилась священная скала Агдоси и пещера, которая считалась древнейшим святилищем Реи-Кибелы Агдистиды. Там даже показывали могилу ее возлюбленного Аттиса. Аттис, как и Адонис, почитался символом красоты, а также символом быстротечности жизни, с постоянной чередой рождений и смертей, весны и зимы, радости и печали. Павсаний передает эту историю следующим образом: «Они говорят, что Зевс, заснув, уронил семя на землю и что с течением времени от этого родилось божество, имеющее двойные половые органы, мужские и женские. Имя этому божеству дали Агдистида. Испугавшись этой Агдистиды, боги отрезали у нее мужские половые органы; из них выросло миндальное дерево, и когда на нем созрели плоды, то, говорят, дочь реки Сангария сорвала этот плод и положила себе в платье на грудь, плод этот тотчас же исчез, а девушка стала беременной. Когда она родила и родившийся мальчик был выкинут, то коза стала о нем заботиться. Когда мальчик начал подрастать, он стал существом сверхчеловеческой красоты, и Агдистида влюбилась в него»[66].

Его душа перешла в фиговое дерево, а из капель его крови выросли фиалки и обвили фиговое дерево нежным объятием; замечательная мысль о том, что душа после смерти тела оживает вновь в цветах и деревьях. Печаль Агдистиды была невыразимой; она не могла существовать без своих любимых и уговорила Зевса возродить их. Но все, что он мог для нее сделать, это обещать, что тело прекрасного юноши не подвергнется тлену, его волосы не выпадут, но жив будет только один маленький палец. Но это не удовлетворило богиню, которая хотела любви, она выкопала драгоценное фиговое дерево и перенесла его в свою пещеру, чтобы утолять свою тоску вечным оплакиванием.

Относительно бога Диониса, прославленного в поэзии, бога неисчерпаемого плодородия земли, и праздников в его честь мало можно добавить из того, что уже сказано раньше. Преллер выразился столь же красиво, сколь справедливо: «Нет другого такого культа, в котором пантеизм и гилозоизм, который составляет природу религии, явлен в столь многосторонней манере и в столь живой интерпретации. Но с другой стороны, его культу, как ни одному другому богу, посвящено огромное количество сюжетов. Если собрать все богатство поэтического вымысла и художественных произведений, которые своим происхождением обязаны ему, тогда, полные восхищения, мы откажемся от самой идеи вместить их в коротком очерке. В поэзии дифирамб, комедия и трагедия, а также сатирическая драма целиком или по большей части вышли из культа Диониса. Замечательная музыка и представление идеальных историй в аллегорических танцах и хорах зародились в его окружении. Пусть кто-нибудь, кто хочет получить представление о бесконечном разнообразии сюжетов, которые пластическое искусство получило на основе его культа, пройдет по залам любого музея античных копий и скульптур, вазовой живописи и произведений пластического искусства. Повсюду всегда в новых и неожиданных формах, в многообразии полноты и множественности тонов и групп он будет встречать Диониса и его вдохновенных спутников».

В Фивах одна из знаменитых дочерей Кадма, состоя в любовных отношениях с Зевсом, по коварному наущению ревнивой Геры попросила его предстать перед ней во всей его могущественной силе бога-громовержца. Человеческое существо, разумеется, не могло выдержать такого испытания, и она, опаленная молнией, сгорела, но, поскольку она зачала от Зевса, Зевс, заботясь о своем потомстве, зашил плод в своем бедре, готовясь выпустить его на свет, когда настанет срок. Эта история, чей глубокий смысл – бесконечный труд и забота, которые нужно потратить, чтобы получить, например, выдержанное вино, легко узнаваема, она дала Лукиану повод для шутки, и он сделал Гермеса повивальной бабкой, обеспечивавшей Зевса водой и всем, что требуется женщинам при родах.

Превратившись в эфеба такой потрясающей красоты, что его можно было сравнить с солнечным лучом, Дионис сажает виноград и заставляет все свое окружение, включая нянек и всех божеств и духов лесов и полей, выпить этот вновь изобретенный приятный напиток; он отправляется с ним по стране в сопровождении шумной компании, несколько женственный на вид, но с непреодолимым стремлением к разудалому пьянству.

Любовь Диониса к прекрасной Ариадне и ее восхождение к звездам столько раз были описаны поэтами, что можно утверждать, что они всем известны. Как пишет Сенека, на свадьбе Диониса и Ариадны самое сладкое вино било ключом из скалы. Не так известно, что мистическая сторона дионисийского культа особенно была развита в Аргосе и что в Лерне проводились мистерии в его честь, подобные Элевсинским, с существенным отличием: они носили непристойный характер. По Геродоту, Меламп ввел фаллическую процессию, которая с тех пор прижилась на этом празднике, а Гераклит сообщает, что там распевались непристойные песни. По нашему мнению, Дионисийские мистерии, проводившиеся во Фракии в честь богини Котитто, о которых мы уже упоминали в связи с «Посвященными» Евполида, носили весьма нескромный характер.

Огромное количество местных рассказов, которые с течением времени стали относить к Дионису, представлено Нонном (который жил в IV в.) в его огромном труде «Дионисиака», ярко проиллюстрированном многочисленными эротическими эпизодами. Естественно, что фаллос, как уже говорилось, играл огромную роль в культе Диониса и повсюду в его честь проходили фаллические процессии. В Метимне на Лесбосе поклонялись Дионису Фаллу, а Павсаний и Афиней упоминают о распутных фаллофориях (процессии, несущие изображения фаллоса) на Родосе.

Животными, сопровождавшими вакхические процессии, были бык, пантера, осел и козел – последние два, несомненно, благодаря их похотливой природе.

Духи природы ключей и источников, цветов и деревьев, гор и лесов назывались нимфами. Они олицетворяли природные явления, а их веселым времяпрепровождением были танцы, игры, охота и скитания, они любили и были любимы. Особенно близкими их друзьями были Аполлон и Гермес, в чьих объятиях они любили пользоваться дарами Афродиты; это, однако, не мешало им проводить время со множеством грубых сатиров, от которых, благодаря безграничной похоти последних, нимфы зачастую вынуждены были спасаться бегством или улетать по воздуху. Иногда они дарили свою любовь людям, особенно красивым мальчикам и юношам, среди которых был Гил, его нимфа источника затащила под воду.

Более грубыми созданиями были сатиры, также духи гор и лесов, которым, как полагали, были свойственные многие животные черты, например заостренные торчащие вверх уши и маленький короткий хвост. Это были коварные и хитрые создания, иногда глуповатые, любители выпить и, кроме всего прочего, очень охочие до женщин. Древние авторы часто упоминают траву под названием сатирион, которой приписывали стимулирующий эротический эффект. Их наиболее характерной чертой была обостренная чувственность, и, как это изображено Сиккинидом, особенностью их были пляски, похожие на прыжки козлов. О том, как стремительно у греков развивалось чувство прекрасного, можно представить на примерах изображения сатиров в произведениях пластического искусства. Если древние авторы изображали их еще бородатыми, старыми и уродливыми, а зачастую и отталкивающими, то постепенно сформировался образ более юного, приятного и даже красивого сатира, так что сатиры классического периода по стройности фигур могли соперничать с молодыми мужчинами и в компании с нимфами и вакханками составляли замечательные скульптурные композиции.

Силен считался самым древним из сатиров, а в древности сатиров во множественном числе называли силенами. Тем не менее силены и сатиры отличались друг от друга, хотя и тем и другим были присущи пристрастие к вину и еще в большей степени – голая чувственность. Древний Силен – очень занимательная фигура; вначале бывший воспитателем Диониса, он затем становится его ревностным последователем: то есть он постоянно пьян, так что с трудом держится на ногах и поэтому постоянно ездит верхом на осле, несмотря на постоянную угрозу с него свалиться; или он ездит в повозке, запряженной козлами, и сатирам с трудом удается заставить его принять вертикальное положение. Характер силенов, которые поначалу мыслились духами текущей оплодотворяющей воды, становится постепенно все более и более чувственным, так что даже их любимое животное – осел, – благодаря похотливой природе и неутомимой половой активности, стал восприниматься как символ силенов. Об этом животном древние авторы рассказывают множество забавных историй. Овидий рассказывает, что каждые два года готовились к празднованию Дионисий во время зимнего солнцестояния и в них принимали участие все духи, которые входили в свиту этого бога – сатиры, нимфы, Пан, Приап, Силен и другие. Праздник проходит весело. «В честь плющеносного Вакха давала ты, Греция, праздник, / Что каждой третьей зимой правят в указанный день. / Даже и боги тогда собирались, почитая Лиэя, / Как и все те, кто не чужд шуток любовной игры, / Паны и вся молодежь охочих до сласти сатиров, / Да и богини из рек и деревенских пустынь. / Прибыл и старый Силен на осленке с прогнутой спиною; / Красным явился всех птиц пахом пугающий бог. / В роще все вместе сошлись, для веселого пира удобной, / Ложа найдя себе там прямо на мягкой траве. / Либер вино наливал, венками венчал себя каждый, / Воду, вино разбавлять, щедро ручей подавал. / Вот и наяды пришли: у одних – распущены косы, / А у других завиты волосы ловкой рукой; / Эта служила, тунику себе подобрав до коленей, / Та в широкий разрез кажет открытую грудь; / Эта открыла плечо, та подолом траву задевает, / Тесная обувь ничьей нежной не жала ноги. / Ласковым пламенем те распаляют влюбленных сатиров, / Эти – тебя, что сосной переплетаешь виски; / Да и Силен загорается сам неугасшею страстью, / Хоть и бесстыдно себя все не считать стариком! / Красный, однако, Приап, садов и краса и охрана, / Только Лотидой одной был без ума увлечен: / Любит, желает ее, ей одною он только и дышит, / Знаки он ей подает и донимает ее. / Спесь у красавиц в душе, красотке сопутствует гордость: / Только смеется над ним и презирает его. / Ночь наступила, вино одурманило души, лежали / Все, разбредясь, и смежил накрепко очи всем сон, / Вот и Лотида, устав от игр, удалилась под ветви / Клена, чтоб там отдохнуть на травянистой земле. / Тут любовник встает, / Затаивши дыхание, крадется / Молча, на цыпочки встав, и подбирается к ней. / Тайную тронув постель белоснежной нимфы, он в страхе, / Как бы дыхание его не услыхала она. / Он уже лег на траву и рядом с ней приютился, / Но не проснулась она, полная крепкого сна. / Радостен он и, подняв осторожно от ног ее платье, / Вот уже начал искать путь к исполнению надежд. / Вдруг тут осленок, верхом на котором Силен появился, / Вовсе некстати своим голосом грубым взревел. / В ужасе нимфа, вскочив, оттолкнула руками Приапа / И всполошила кругом рощу, пустившись бежать. / Бог же, державший уже наготове оружие страсти, / Общим посмешищем стал в ярком сиянье луны. / Смертью своей заплатил крикун за свой голос, и этой / Жертвой обрадован был бог с Геллеспонтских пучин»[67]. Приап, который играет здесь столь плачевную роль, это персонификация сексуального действия в его наиболее откровенном виде.

Приап обычно считался сыном Диониса и нимфы (или Афродиты) и был духом-покровителем лугов, садов и виноградников, плодовитости коз, овец и пчел. Можно сказать, что он был оборотной – хотя и грубой – изначальной стороной личины Эрота; и действительно, во времена глубокой древности Эроту в Феспах (Беотия) поклонялись схожим с Приапом образом. Жертвоприношение ослика не объясняется в истории, рассказанной Овидием, истинная причина в том, что осел считался носителем особой продуктивной силы, по той же причине ему приносили в жертву гуся. Приапу поклонялись почти во всех мистериях, не только Дионисийских, как отмечает Диодор, «с грубыми шутками и насмешками». Неизвестный самым древним античным поэтам, Приап появляется в комедии Ксенарха под именем Приап, и о нем больше ничего неизвестно. То, что он появляется на сцене в других случаях, вызывало негодование у Макробия и Августина. В последующие времена в александрийской поэзии Приап играл важную роль, особенно в «Палатинской антологии» и у поэтов-буколи-ков; сборник латинских стихов отчасти чувственно эротического и зачастую непристойного характера сохранился под названием «Кармина Приапеа».

Изображения Приапа в пластическом искусстве довольно многочисленны; даже на монетах, особенно на монетах из Лампсака на Геллеспонте, на многих из них – и это очень важно для восприятия сексуальных отношений – он изображен с напряженным членом. В Риме культ Приапа был введен довольно поздно. Ему поклонялись в городах в специальных святилищах и в сельской местности, где разводили коз, овец и пчел; ему также поклонялись моряки и рыбаки. Приапу приписывали не только способность умножать плодородие полей и садов, он также считался стражем против воров и птиц. В полях и садах можно было часто видеть грубо сделанную деревянную фигуру Приапа, окрашенную красным и с большим напряженным членом, по большей части с серпом в руке, иногда со снопом на голове, который, развеваясь на ветру, должен был отпугивать птиц. Поскольку фаллос также использовали для защиты захоронений, изображение Приапа служило украшением могильных памятников.

Не стоит слишком подробно останавливаться здесь на том, были ли идентичны Приап и Дионис; в поэтических произведениях Приапа изображали спутником Диониса, так что Мосх говорит даже о нескольких Приапах. Он был близким родственником Гермафродита, с которым у него действительно было много сходного: например, в скульптуре он часто изображался поднимающим одежду, выставляя напоказ свой неимоверно развитый орган; зачастую его грудь напоминала женскую, так что на многих скульптурах трудно было сразу определить, изображен ли здесь Приап или Гермафродит; они также изображались вместе.

Поскольку считалось, что Приап олицетворяет принцип воспроизводства и природных начал, его также отождествляли с теми богами, которых древние относили к богам жизни вообще. Полагали, что сексуальный посыл и основа жизни – одно и то же. Таким образом, Приапа отождествляли с богом солнца Гелиосом или с Космосом; на дакийской посвятительной табличке Приап выступал универсальным божеством Пантеем, а скульптурное изображение мужского органа в момент высшего напряжения сил имело подпись – «спаситель мира». Грекам также были известны итифаллические божества; так, например, Фанес (с эпитетом Протогон, перворожденный) было одним из многочисленных имен первоначальной идеи творения в мистицизме поздних орфиков. Говорили о том, что Фанес вышел из серебряного яйца, созданного Кроносом в эфире, и был двуполым; возможно, мы удивимся, обнаружив, что результаты развития современного естествознания за тысячу лет до него предвосхитила греческая мифология. Другие рассказы о Фанесе – некоторые из них весьма запутанные и сложные – мы здесь опустили, однако стоит отметить, что Фанеса также идентифицировали с Приапом, а иногда с Адонисом, прекрасным возлюбленным Афродиты, которого иногда также считали двуполым.

Фанесами также назывались двенадцать кентавров Геликона, поименованных Нонном, некоторых из них – а именно Спаргея (похотливый), Кепея (садовник, как Приап) и Орфаона (стоящий) – эти наименования позволяют отнести к итифаллическим персонажам. С этим согласуется замечание Павсания о том, что культ Приапа зародился на горе Геликон.

«Трифалет» (мужчина с тремя детородными органами) – так называлась утраченная комедия Аристофана, в которой, очевидно, подвергалась насмешкам сексуальная жизнь Алкивиада. Варрон также называет одного из своих сатиров Трифаллом; он отвечал за мужественность. Так же, в соответствии с Гелием, называлась одна из комедий Нэвия. Тихоном звался итифаллический дух, который входил в окружение Афродиты и которому, в соответствии со Страбоном, особенно поклонялись в Афинах, а по сообщению Диодора Сицилийского, также и в Египте, как Приапу.

Добрыми чертами характера обладал Пан, горный дух, защитник стад и символ мирной природы, которого Киллена родила Гермесу в лесистых горах Аркадии. Обладая необычной внешностью, с козлиными копытами, двумя рогами и длинной бородой, он прежде всего считался покровителем коз, которых можно было видеть на горных склонах по всей Греции. В его компании нимфы пляшут, поют, скачут, когда они не вступают с ним в любовные отношения, потому что Пан постоянно влюблен. Звуки и голоса, которые можно слышать в горах, эхо скалистых гор Аркадии способствовали рождению прелестной истории о любви Пана к нимфе Эхо, которая предпочла прекрасного Нарцисса и совсем иссохла от любовного томления, пока не растворилась в воздухе, оставив после себя только свой голос (эхо). Нарцисс, однажды увидев свое отражение в ручье, тотчас безумно влюбился в собственную неотразимую красоту и, наконец, совсем истомившись, засох вовсе – трогательный символ весеннего цветка, который, отразившись в ручье, умирает после короткого цветения. Сходные бесхитростные истории рассказывают греческие поэты о нимфе Сиринкс, о персонификации пастушьей свирели, о Питиде, превратившейся в сосну, ветками которой Пан любит украшать голову.

Наиболее важной чертой характера Пана является его постоянное сладострастие. Как пишет Лонг, ни одной нимфе не удалось его избежать, однако и ему не всегда сопутствует удача в любовных похождениях. Овидий рассказывает о нем историю, которую он описывает с большим юмором: «А почему этот Фавн особливо не любит одежды, / Это тебе объяснит древний забавный рассказ. / В юности как-то герой тиринфский шел с госпожою; / Фавн их увидел вдвоем, глядя с высокой горы, / И, разгоревшись, сказал: «Убирайтесь вы, горные нимфы, / Мне не до вас, а ее пламенно я полюблю». / Шла меонийка, власы благовонные с плеч распустивши, / И украшал ее грудь яркий убор золотой; / Зонтик ее золотой защищал от палящего солнца, / Зонтик, который держал мощный Амфитрионит. / К Вакховой роще она подошла, к виноградникам Тмола, /

А уж на темном коне Геспер росистый скакал. / Входит царица в пещеру со сводом из туфа и пемзы, / Где у порога журчал весело свежий родник, / И, пока слуги еду и вино готовили к пиру, / В платье свое наряжать стала Алкида она. / Туникой тонкою он, в гетульский окрашенной пурпур, / Был облачен и надел пояс царицы своей. / Не по его животу был пояс, а туника жала; / Все разымал он узлы толстыми мышцами рук. / Он и браслеты сломал, они были ему слишком узки, / И под ступнями его тонкая обувь рвалась. / Ей же дубина его достается и львиная шкура, / Ей достается колчан, легкими стрелами полн. / Так и пируют они, а после того засыпают / Порознь, но ложа свои рядышком стелют себе, / Чтобы достойно почтить создателя лоз виноградных / В праздник и чистыми быть при наступлении дня. / Полночь настала. На что не пойдет неуемная похоть? / В сумраке крадучись, Фавн к влажной пещере пришел / И, лишь увидел, что спит опьяненная спутников свита, / Он понадеялся тут, что господа тоже спят. / Входит, туда и сюда пробираясь, дерзкий любовник, / И осторожной рукой щупает, что впереди. / Вот подошел наконец он к желанным покровам постели / И обнадежил его первый сначала успех. / Но лишь дотронулся он до желтой щетинистой львиной / Шкуры, как, обомлев, руку отдернул назад. / Страхом объятый, шарахнулся прочь, как путник, увидев, / Что наступил на змею, ногу отдернуть спешит. / После же щупает он покрывало соседнего ложа / Мягкие, это его и завлекает в обман. / Сходит на эту постель, расправляет на ней свое тело / И напрягает, как рог, страстную жилу свою. / Вот задирает и тунику он с лежащего тела, / Но оказались под ней ноги в густых волосах. / Дальше полез он, но тут герой тиринфский ударом / Сбросил его, он упал с ложа высокого вниз, / Грохот раздался, рабы всполошились, царица-лидянка / Требует света и все факелом освещено. / Фавн вопит, тяжело свалившись с высокого ложа, / Еле он тело свое поднял с холодной земли. / Расхохотался Алкид, увидя, как он растянулся, / Расхохоталась и та, ради которой он шел. / Платьем обманутый бог невзлюбил обманного платья, / Вот и зовет он теперь к празднеству голый народ»[68].

Этим кратким обзором эротики в древнегреческих мифах о богах ни в коем случае на исчерпывается поднятая нами тема. Из соображений экономии места мы не можем бесконечно увеличивать эту главу, поэтому вынуждены опускать одни мифы и кратко останавливаться на других. Мы отобрали лишь мифы, касающиеся богов, опуская мифы о героях, а без них наш рассказ многое теряет. Можно утешиться тем, однако, что в каждом греческом мифе эротика составляет или центр, или фон содержания. Поэтому мы отобрали лишь главнейшие из них, иначе наше исследование превратилось бы в учебник по мифологии. Мы также полагаем, что о большинстве мифов читатель имеет представление, поэтому мы выделяем наименее известные или очень характерные. И наконец, все мифы, связанные с педерастией, будут рассмотрены в отдельной главе.

Среди лапифов Фессалии выросла девушка прекрасная, как картина. Она похвалялась тем, что удостоилась любви Посейдона, и в награду за свою любовь она просила бога, чтобы тот превратил ее в мужчину, что тот ей и обещал. В этом рассказе, видимо, отразилось представление о женщине с мужским характером, то, что римляне называли вираго, дремлющее в подсознании.

Иксион, также из лапифов, в своей наглости испытывал сладострастные чувства к Гере, верховной владычице небес, которая, согласившись на его просьбы, подложила ему облако, по форме ее напоминавшее; и плодом этого союза стал кентавр. Иксион, напившись пьян, стал похваляться своей связью с предполагаемой Герой и за это был осужден вечно вращать колесо в подземном мире. Еще один известный герой из лапифов Пейритус, сын Зевса, должен был дорого заплатить за свою преступную любовь, поскольку он пытался увести у Гадеса его жену Персефону, за что вынужден вечно носить кандалы в подземном мире. В соответствии со своей природой кентавры обладали безумной чувственностью, всегда желая соединения с женщиной и постоянно попадая в щекотливые ситуации, находясь в состоянии непреходящего возбуждения. Особенной чувственностью отличались изображения у поэтов и скульпторов сцены свадьбы Пейритуса и Гипподамии. Дикий кентавр Еврит, схватив за грудь Гипподамию, пытался похотливо ее обнять, но, как излагает «Одиссея», его нос и уши были отрублены, а сам он получил отпор, а по другой версии, завязалась жестокая схватка между лапифами и кентаврами, в которой победу одержали лапифы.

Мы уже вели речь о Федре, поведение которой напоминает поведение жены Потифара из Ветхого Завета. История Сфенебеи, жены правителя тиринцев Проэта, также напоминает эти рассказы. Она безумно влюбилась в молодого красивого Беллерофонта, но, не сумев добиться его ответной любви, была обуяна жестокой жаждой мести. «Либо умри, – сказала она мужу, – либо убей Беллерофонта, который сорвал цветок моего тела». Проэт поверил уговорам своей бесстыдной жены и послал ничего не подозревающего юношу к своему сводному брату в Ликию с письмом, уведомляющим, что податель сего письма должен быть убит. Однако коварному замыслу не суждено было сбыться; самое путешествие Беллерофонта стало началом его героических подвигов. Интересно, что на многих изображениях вазовой живописи письмо передается герою в присутствии Сфенебеи, которая все еще стремится соблазнить его, бросая на юношу страстные взгляды. Двумя идеальными примерами мужественной юности являются братья Кастор и Поллукс (Полидевк). Их матерью, по легенде, была Леда, с которой Зевс сошелся, приняв образ лебедя. Поэты и скульпторы античности и Нового времени не устают изображать этот мотив в бесчисленных вариантах. Мифология предлагает дальнейшее развитие событий: в наиболее частой версии Леда снесла яйцо, из которого вышли Диоскуры (сыновья Зевса); они выросли и превратились в юношей такой красоты, что вместили в себя все идеальные представления греков о прекрасной поре юности. Среди любовных приключений двух братьев особенной популярностью у поэтов и скульпторов пользовалась история о том, как Кастор и Поллукс обесчестили дочь Левкиппа. Такая же история рассказывается о соблазнении Зевсом Европы, дочери финикийского царя. Около Сидона он увидел ее собирающей на лугу цветы и, воспылав любовью, превратился в быка, посадил ее на спину и отвез через море на Крит.

Менее известный, хотя и не менее частый мотив изобразительного искусства – история сестер Прокны и Филомелы, хотя подробности этой истории рассказывают по-разному. В чарующем голосе соловья греки слышали печальную жалобу; для них соловей прежде был прекрасной девушкой Филомелой, которая жестоко страдала и была превращена богами в эту птицу. Она была женой человека, страстно влюбленного в ее сестру Прокну, которую тот под предлогом, что его жена умерла, взял силой. Однако Филомела узнала правду и замыслила месть. Она отрезала себе язык и до времени оставалась в тени. С помощью движений тела и жестов она поведала свою историю сестре, после чего в отместку они разрезали малолетнего сына Итила на куски и дали отведать блюдо его отцу. Когда тот обнаружил ужасную правду, он зарубил сестер топором, и все они были обращены в птиц: Терей, отец, – в удода, Прокна – в ласточку, а Филомела – в соловья (об истории Прокны и Филомелы в версии трагедии Софокла «Терей»).

Менее жестока история Иона, которого дочь царя Аттики Креза родила в результате тайных отношений с Аполлоном. Она оставила младенца в том же гроте, где произвела его на свет, но Аполлон сжалился над беспомощным младенцем и перенес его в Дельфы, где его воспитали жрецы и он вырос в прекрасного юношу. Из храмового прислужника Ион со временем стал хранителем бесценных сокровищ. В образе Иона воплощается представление о прекрасной юности, прекрасной духовно и телесно, которую воспевают греческая литература и искусство.

Тем временем Креуса вышла замуж за Ксуфа, однако брак оказался бездетным; когда отчаявшаяся пара обратилась за советом к оракулу, то получила ответ: первый человек, который встретится им при выходе из храма, будет их сыном. После многих сложностей и чудесных объяснений Ксуф признал в Ионе своего сына. Эта история рассказана Софоклом в утерянной пьесе «Креуса», а затем Еврипидом в дошедшей до нас драме «Ион». Греческая мифология о героях также представляет множество примеров эротики, но и в этом случае мы вынуждены ограничивать себя из соображений нехватки места.

Величайшим из греческих героев был Геракл. Когда Алкмена готова была родить любимого сына Зевса, Гера, мучимая жестокой ревностью, взяла с него клятву, что сын, родившийся в определенный день, будет могущественнейшим из правителей. Затем она поспешила в Аргос, где одна из ее подруг носила под сердцем семимесячного ребенка, и, поскольку она была покровительницей рожениц, она ускорила ее роды и задержала роды Алкмены, поэтому прежде Геракла родился Еврисфей. Поскольку Зевс, несмотря на свой гнев, вынужден был сдержать клятву, жалкий трусливый Еврисфей стал правителем Аргоса, а Геракл оказался у него в услужении. Всю его жизнь Гера преследовала Геракла с такой ненавистью, на какую только способна самая простая ревнивая женщина, и без вины виноватый Геракл, обреченный на неимоверные труды и страдания, этим искупал вину Зевса, который ради любовных утех, чтобы продлить ночь, задержал восход солнца на целый день. Однако Зевс отомстил Гере; он обманом заставил ее приложить новорожденного к своей груди, и младенец стал сосать грудь с такой силой, что она в гневе его отбросила, а божественное молоко, расплескавшись по небу, образовало Млечный Путь. Когда Гераклу исполнилось 18 лет, то, как рассказывает местное предание из Фесп, он поразил могучего льва. Чтобы дождаться прихода льва, он переночевал в доме царя Фестия, у которого было пятьдесят дочерей, одна из которых была красивее и благосклоннее других. Однако Геракл не был бы Гераклом, если бы он не оказал внимание всем пятидесяти за одну ночь. Хотя пятьдесят дочерей Фестия были местными нимфами и параллель с природным мифом прослеживается здесь весьма ясно, все же древние мифографы настолько склонны были видеть в этой ночи любви доказательства необычайной мощи Геракла, что записали эту ночь как его тринадцатый подвиг (Диод. Сиц., iv, 29; Павсаний, ix, 276).

Двенадцать подвигов Геракла, которые он совершил по поручению слабого и трусливого правителя Еврисфея, благодаря проискам коварной мачехи Геры, настолько широко известны, что рассказ о них здесь можно опустить, тем более что в них практически нет эротического содержания; однако один малоизвестный эпизод все же стоит упомянуть.

Когда Геракл спускается в подземный мир, чтобы украсть ужасного пса Цербера, он встречает там двух знаменитых друзей – Тезея и Перифоя, которые за глупую попытку выкрасть жену Гадеса Персефону были прикованы к скале. Могучий герой сумел вытолкнуть на поверхность Тезея, однако, когда он попытался проделать то же самое с Перифоем, мощное землетрясение было предупреждением о том, что нельзя нарушать законы подземного мира. Комические поэты с удовольствием потешались над тем, что, когда Тезея Геракл толкал вперед, его спина оставалась приросшей к скале, так что он вынужден был бегать «гюполиспос» (плоскозадым), то есть с истертым о скалу задом. Легко можно себе вообразить, как весело аплодировали афиняне этой сцене в театре, зная из пьес Аристофана, что их самих называли так же, поскольку сами они были мореходами, которые постоянно стирали свои зады о грубые скамьи, а Аристофан мог назвать их «саламино-задыми», то есть теми, чья задница пострадала в сражении при Саламине. Всякий, кто хоть сколько-нибудь разбирается в языке аттической комедии, может понять, какой обидный смысл видели в этом выражении всегда готовые к насмешкам зрители в афинском театре.

Благодаря своим двенадцати подвигам, к которым местная традиция добавила еще несколько, Геракл прославился как отважный национальный герой, которого благоговейно почитали, особенно молодые люди. Тем более постыдными были обстоятельства, при которых он не только был вынужден стать слугой безвольного царя Еврисфея, но и, что еще более позорно для грека, попал в зависимость к женщине, стал рабом лидийской царицы Омфалы и – о, позор! – сам стал изнеженным, купаясь в роскоши и неге.

Если Геракл был героем для всей Греции, то Тезей был национальным героем ионийцев. На пути из Трезена, где он провел свои детские годы, в Афины он совершил шесть героических подвигов, о которых каждый читатель знает с детства. Когда он шел по городу в развевающихся ионийских одеждах и с завитыми волосами, чтобы навестить своего отца, строители, возводившие храм, приняли нежного юношу за девушку и стали над ним насмехаться, подумав, что та бродит по улицами без провожатых; тогда герой поднял повозку со строительными материалами так высоко, что удивленным строителям стало не до смеха.

Когда Тезей спас семерых афинских юношей и девушек от ежегодного жертвоприношения Минотавру, проживавшему в лабиринте на Крите, убив чудовище, все ликовали. Под звуки песен и лютен украшенный гирляндами Тезей танцует с Ариадной. Имитируя спасение мальчиков и девочек в лабиринте, он исполняет сложный «танец журавля», движения которого сохранялись до нашего времени на острове Делос, куда Тезей высадился, после того как покинул спящую Ариадну на острове Наксос. О влюбчивости Тезея хорошо известно, поэтому нет нужды приводить имена его многочисленных возлюбленных. Историк Истр, ученик Каллимаха, в своих «Аттических рассказах», говоря о похождениях Тезея, делит его возлюбленных на три группы: некоторых он любил, других получал в качестве награды, а с третьими вступал в «законный брак».

История об аргонавтах и другие мифы о героях будут лишь вкратце упомянуты, поскольку содержат эротические мотивы. Прежде всего интересно, что в греческой истории тема омоложения уже появлялась ранее. После возвращения Медеи в Грецию вместе со своим мужем Ясоном она омолодила порядком постаревшего предводителя аргонавтов, довольно сурово искупав его в кипящем котле. Она предложила колдовской напиток и своему старому отцу Эсону, сварив магические травы в золотом котле и дав ему выпить этот отвар; хотя в этом случае напиток был столь концентрированным, что бедный старик – во всяком случае, как отмечают некоторые авторы, – выпив его, не выдержал и умер. Сходным образом она омолодила нисейских нимф, нянек Диониса, соединив их с их мужьями, и этот случай еще раз подтвердил, что умная Медея обладает способностями и средствами совершать подобные перевоплощения.

О том, как Медея, верша страшную месть, чтобы досадить своему неверному мужу, в безумной ненависти приносит в жертву своих двух любимых детей и преуспевает в этом, чтобы с помощью магического зелья убить свою соперницу, известно из литературы и произведений пластического искусства.

То же самое мы находим в фиванском и троянском циклах мифов. Когда Фетиду просватали за смертного, она долго сопротивлялась, не желая принадлежать ни одному из людей. Тогда Пелей вступил с ней в борьбу и, по Пиндару, вынужден был применить силу. Овидий с удовольствием рисует сцены, как Фетида, стремясь избежать этого сближения и наслаждаться в одиночестве послеполуденным отдыхом, принимала самые разные формы, обращаясь то в птицу, то в дерево, то в пятнистого леопарда, пока, наконец, она не сдалась. А Пелей «взял, что желал, и могучий Ахилл был Фетидою зачат» – очень эротическая сцена, которая дает волю воображению. Затем последовала свадьба Фетиды со смертным, которую так любили описывать греческие поэты и на которой присутствовали все боги. Естественно, на свадьбе появилась и Эрида, которая бросила гостям знаменитое яблоко раздора, следствием чего разыгралась трагедия Троянской войны. Глубокий символ имеет истина, что земное счастье всегда горчит.

История хитроумного Одиссея, человека, много испытавшего в жизни и преодолевшего страдания, известна каждому. Однако менее известна история о том, как в регионе Пелланы, где Тиндарей и Икарий когда-то жили со своими детьми, видели изображение Аида, посвященное богу Икарием (отцом Пенелопы) после отъезда своей дочери. Напрасно пытался он заставить Одиссея переселиться со скалистой Итаки в прекрасные долины Лакедемона и напрасно пытался убедить дочь остаться там. В скорбном молчании она закрыла лицо вуалью и последовала за любимым.

Когда по всей Греции призвали знаменитых героев для похода на Трою, царевич которой Парис оскорбил греков, увезя прекрасную Елену и награбив сокровищ, Фетида, объятая материнской заботой и нежностью, отвезла Ахилла, вошедшего в прекрасную пору цветущей юности, на остров Скирос, где он жил среди дочерей Ликомеда, чтобы избавить его от тягот военной экспедиции. (Это, насколько мне известно, древнейший и, вероятно, единственный пример совместного воспитания юноши и девушек во всей античности – греки были слишком благоразумны, чтобы позволить такое сочетание; они назвали бы это «впрячь в повозку лошадь и быка»[69].) Естественным следствием такого образовательного эксперимента было то, что Ахилл, хотя и в женском платье, не чувствовал себя там девушкой, и царская дочь Диадамея в один прекрасный день вынуждена была стыдливо признаться своей матери, что носит в чреве ребенка от очаровательного ученика в женском платье. Этот ребенок впоследствии стал знаменитым героем Неоптолемом. На знаменитой картине Полигнота, описанной Павсанием, Ахилл представлен одетым в женское платье; особенно характерна полная эротики картина Джолфино, которая висит в Музео Чивико в Вероне.

При падении Трои Кассандра вынуждена была признать у статуи девы Паллады, что цвет ее юности мог быть принесен в жертву силе локрийского Аякса.

Так называемые Nostoi, то есть поэмы о возвращении героев с Троянской войны, предоставляют множество описаний эротических приключений. Например, самая знаменитая и замечательная из них – «Одиссея» – полна эротических ситуаций. Стоит только напомнить имена Калипсо, Кирки, Навзикаи, сирен, феаков и др., чтобы вызвать в памяти читателя яркие эротические описания подобных сцен.

Мы подошли к концу описания религиозных и мифологических воззрений греков. Хотя эта глава оказалась длиннее, чем ожидалось первоначально, я полностью сознаю неадекватность представленного материала, ибо он настолько обширен, что его нельзя было уместить в коротком эссе. Но если и так, то читатели, во всяком случае, узнали, до какой степени греческая религия и мифология были пропитаны эротическим восприятием. Еще раз хочу напомнить, что все описанное в этой главе представляет собой лишь фрагментарный отбор; всякий, кто хочет фундаментально ознакомиться с эротическими представлениями, которые лежали в основании мифологической концепции греков, должен обратиться к подробным работам по этой теме.

Глава VII

Эротика в греческой литературе

В истории морали обобщающий очерк о литературе и пластическом искусстве необходим, поскольку произведения искусства, воплощенные в литературе или в скульптуре, дают истинное представление о том или ином времени. Соответственно, мы будем включать в наше произведение ссылки на такие работы, которые имеют отчетливо выраженный эротический характер или в которых эротика занимает значительное место. Хотя здесь мы опустим обширную гомосексуальную литературу, о ней мы будем говорить подробно в последней главе. Мы также не будем здесь касаться трагедии и комедии, поскольку мы уже имели возможность проанализировать эротический характер их содержания в четвертой главе. Даже с такими ограничениями количество материала, который нам предстоит рассмотреть, огромно.

Задача эта представляется тем более трудной, что до сих пор не хватает доступных общих работ, ибо история эротической литературы и искусства греков, в которых есть такая нужда, до сих пор не написана, и лишь изредка появляются робкие откровения относительно этого предмета. Таким образом, автору пришлось рассмотреть всю греческую литературу без вспомогательных трудов, достойных внимания. Всякий, кто имеет хотя бы приблизительное представление о количестве дошедших до нас античных произведений или произведений, дошедших не полностью, но могущих быть восстановленными точными методами филологической науки, не будет требовать от одного автора невозможного. Классическая археология утверждает, что наши знания никогда не могут считаться окончательными, и это верно по отношению к материалу античности.

А. Классический период

1. Эпическая поэзия

Мы начнем наш обзор с мифических доисторических времен и оттолкнемся от хорошо известного мнения Цицерона, что уже до Гомера были поэты. Это, безусловно, верно, и доказательства тому можно найти в самих поэмах Гомера. Но от самих этих произведений ничего не осталось, они были первыми, которые проложили путь Гомеру, совершенствуя язык и создавая эпический размер, длинную строку гекзаметра; эти произведения ушли в тень забвения, когда гомеровский эпос взошел на литературном небосклоне. Тем не менее от тех времен до нас дошло большое количество информации, и история греческой литературы дает представление о достаточном количестве поэтов, живших до времени Гомера, хотя, разумеется, многих из них мы знаем лишь по имени.

Одним из первых поэтов был Памф, о котором Павсаний рассказывает, что он писал гимны в честь Эрота, чтобы их пели во время священных таинств. Это замечание весьма для нас ценно, поскольку оно показывает, что уже с самых древних времен литературной истории она учитывала культ Эрота, и, следовательно, мы с полным правом можем утверждать, что Эрот стоял у начал эллинской цивилизации, хотя в гомеровских поэмах бог Эрот ни разу не назван по имени. Однако в «Теогонии» Гесиода Эрос постоянно упоминается среди древнейших богов.

Значительно лучше, чем мифический Памф, известен полулегендарный Орфей, которого можно рассматривать как символ единства дионисийского и аполлоновского религиозных начал. Хотя Аристотель (в соответствии с Цицероном «О природе богов») сомневался в его существовании, поэтические произведения того времени настолько прочно за ним закрепились, что и по сей день историки литературы называют эту школу школой «орфиков». Каждому известен рассказ о том, как Орфей сошел в подземное царство, чтобы увести от его владыки Гадеса свою жену Эвридику, умершую от укуса змеи. Гадес, тронутый чудесным пением Орфея, позволил ему вернуть жену к жизни с условием, что он ни разу не оглянется по пути из подземного царства, пока не достигнет света дня. Это условие оказалось невыполнимо для смертного: подгоняемый своим желанием, Орфей оглянулся на свою жену, и она исчезла в инфернальном пространстве, чтобы больше никогда не появиться вновь. Таким образом, миф об Орфее у истоков греческой литературы стал блестящим примером трогательной супружеской любви; ниже мы вновь с ним встретимся, хотя уже при других обстоятельствах.

Так как два великих народных эпоса, гомеровские «Илиада» и «Одиссея», пропитанные эротикой и содержащие множество сцен высокой чувственности, блистательные и снабженные всеми присущими литературе приемами, уже многократно нами обсуждались, их разбор здесь был бы делом излишним. То же самое относится и к так называемым гомеровским гимнам, в пятом из которых любовь Афродиты к Анхизу описывается с чарующим чувственным пафосом и не без пикантных подробностей. Я уже имел случай обратиться к эротическому содержанию гомеровских гимнов. Нет необходимости более подробно останавливаться на поэмах так называемого эпического цикла, поскольку эротика, содержащаяся в них, основана по большей части на прославлении красоты юности, а их мужские и женские компоненты уже нами рассмотрены ранее. Нет нужды здесь обсуждать и поэмы Гесиода, хотя эротический элемент там представлен нелицеприятной характеристикой женской натуры в образе Пандоры, которая уже в те времена всегда готова была наброситься на свою жертву.

В нашем распоряжении имеется поэма Гесиода, озаглавленная «Щит Геракла». Она описывает борьбу Геракла с чудовищным Кикном, большую часть поэмы занимает описание щита Геракла, на котором изображена эта борьба. В начале поэт рассказывает о том, как Зевс, задумав даровать миру спасителя и врачевателя, воспылал любовью к прекрасной Алкмене, жене фиванского царя Амфитриона. «Род нежноласковых жен она затмевала блистаньем / Лика и стана, нравом же с ней ни одна не равнялась / Дева, рожденная чадом от смертной, возлегшей со смертным. / Веянье шло у нее от чела, от очей сине-черных / Сильное столь, сколь идет от обильнозлатой Афродиты»[70].

Пока Амфитрион, который должен был отмстить за убийство братьев супруги, отсутствовал, не притронувшись к своей жене, Зевс воспользовался его отсутствием. После того как он разделил с ней ложе и ласки, домой возвратился супруг, с сердцем, переполненным страстью. Как человек, избежавший тяжкого недуга или тяжкого плена, так же радостно и страстно устремился он к супруге, вернувшись с войны в свой дом. Всю ночь провели они в объятиях друг друга, наслаждаясь дарами обильнозлатой Афродиты. В результате Алкмена родила двойню, из которой Геракл был сыном Зевса, а Ифит – сыном Амфитриона.

Рассказывают, что Тиресий однажды увидел в Аркадии двух совокуплявшихся змей, он поранил одну из них и превратился в женщину, и с тех пор вступал в сексуальные отношения с мужчинами. Однако Аполлон сказал ему, что, когда он снова увидит пару змей, он должен поранить одну из них, чтобы вновь стать мужчиной. Так и случилось. Затем Гера и Зевс стали выяснять, кто получает большее удовольствие в объятиях друг друга, мужчина или женщина. Поскольку Тиресий имел и тот и другой опыт, решили спросить у него и получили такой ответ: мужчина при соитии получает одну десятую, а женщина – все десять десятых удовольствий. В соответствии с другими мнениями, наслаждение жены можно исчислить как девять десятых, а мужа – как одну десятую (Кинкель). Гера обиделась на такой ответ и лишила Тиресия зрения, но за это Зевс даровал ему долгую жизнь и дар прорицания.

2. Лирическая поэзия

Из греческих лириков мы можем выведать не более, чем из эпических произведений, которые мы только что рассмотрели. Естественно, по большей части лирическая поэзия имеет эротическую природу, однако – и это существеннейшее отличие греческой лирики – предметом этой эротики всегда оказываются мальчики и юноши; именно о них слагали песни греческие лирики. Поэтому мы займемся ими отдельно в главе о педерастии, а теперь попробуем получить какую-то информацию о любви между мужчиной и женщиной.

Первым греческим лириком, который воспел любовь между мужчиной и женщиной, был Мимнерм из Колофона (конец VII в. до н. э.). Несколько изнеженный и сентиментальный, вечно влюбленный, он превозносил радости жизни и ее чувственные наслаждения и жаловался на быстро проходящую молодость и счастье в любви. Предметом его любви и адресатом его стихов была красивая флейтистка Нанно. Первым истинно великим греческим лириком можно считать Архилоха из Пароса (около 650 г. до н. э.), страстную мятущуюся натуру, для которого поэзия была способом излить свои чувства. Он был влюблен в Необулу, дочь богача Ликамба: «Горячий огонь любви содержится в его стихах. Страсть охватывает его сердце, исторгая слезы из чувствительной души; глаза его заволакиваются туманом, и он переживает все муки любовного томления. Вот Необула слушает, как он изливает душу в стихах. Счастливая судьба сохранила нам описание этой девы: на голове ее венок из мирта и нежный, свежий аромат цветущих роз смешивается с запахом ее душистых волос, волнами ниспадающих на плечи и далее струящихся по спине; волосы и тело издают такой аромат, что даже старик не смог бы устоять перед ней. Но когда ее отец Ликамб запрещает помолвку, поэт теряет всякую скромность; он оскорбляет не только отца за нарушенное обещание, но и позорит свою возлюбленную, подвергая сомнению честь и целомудрие бывшей невесты. Даже столетия спустя с содроганием говорили о мести Архилоха. Он, несомненно, хорошо знал свой нрав, когда сравнивал себя с ежом, который, свернувшись, выставляет свои иголки навстречу врагу».

В порядке хронологии следующим надо упомянуть Симонида Аморгосского (около 625 г. до н. э.), о его тонкой сатире на женщин мы уже говорили. Затем следует назвать Гиппонакса Эфесского (около 540 г. до н. э.), хотя бы только из-за двух сохранившихся ядовитых строк, дошедших до нас через Стобэя: «Лишь в двух случаях женщина доставляет тебе удовольствие: в день свадьбы и в день похорон».

Из Керкида из Мегалополиса, который написал лирические сатирические стихи под названием «Мелиямбы» в правление Филиппа, нас интересуют только следующие две строки: «Однажды в Сиракузах жили две девицы с толстыми ягодицами» – убедительное свидетельство того, что именно греки прежде всего ценили в женской любви.

Алкей из Митилены, один из величайших и разносторонних греческих лириков, написал большое количество любовных песен, из которых до нас дошла лишь ничтожная часть. В одной из своих поэм он воспел Сапфо «сладкоулыбчивую с сине-черными кудрями», однако он ничего не получил взамен от поэтессы, чье сердце никогда не стремилось к мужчине.

Анакреонт Теосский, которого даже в преклонном возрасте не оставила страсть к вину и женщинам, был замечательным певцом любви и веселых удовольствий жизни. От его поэзии до нас дошло слишком мало отрывков, и то, чем впоследствии восхищались как поэзией Анакреонта (так называемая Анакреонтеа), оказалось подражанием его поэзии в разные периоды времени. То же, что до нас дошло из его любовной лирики, безусловно, прелестно, тонко и читабельно, но оставляет сомнения в подлинности поэзии.

Однако истинная драгоценная поэзия встречается в поэмах Сапфо, которую, несомненно, следует признать величайшим поэтическим гением всех времен и народов. В ее стихах говорит не только сердце, пылающее любовью; характеры и представления, которые она выводит с истинной эмоциональностью, остаются на многие столетия образцами, которым часто подражали, но редко преуспевали в этом многие эротические поэты. Однако мы не будем здесь в подробностях обсуждать ее стихи, поскольку именно гомосексуализм заполняет поэзию лесбийской провидицы; мы вернемся к ней позже, а здесь лишь еще раз отметим, что гомосексуализм греков не был деградацией, но двигателем их цивилизации, он создавал для них интеллектуальные ценности, сохранявшиеся во все время их существования и до сих пор вызывающие в нас удивленное восхищение.

Терпандр сочинял песни для хора девушек, которые потом в высшей степени развил Алкман, или Алкмеон (около 650 г. до н. э.). Он прославился тем, что далеко продвинул музыкальное образование спартанских девушек. Отношения между поэтом и исполнительницами его песен, которых он иногда воспевал в своих стихах, кажется, были очень личными и интимными, что легко себе представить, зная о свободном образе жизни спартанок.

Столь же разрозненны фрагменты стихов и сицилийца Стесихора, который жил около 600 г. до н. э. В соответствии с Платоном: «Лишившись зрения за поношение Елены, он не был так недогадлив, как Гомер, но понял причину и, будучи причастен Музам, тотчас же сочинил:

Не верно было слово это,

На корабли ты не всходила,

В Пергам троянский не плыла[71].

А сочинив всю так называемую «Покаянную песнь», он сразу же прозрел». В «Покаянной песне», так называемом «палиноде», он написал, что то была вовсе не Елена, а образ, созданный Зевсом, и он-то и поплыл за Парисом, вызвав тем самым Троянскую войну, а настоящая Елена была перенесена в Египет. Понятно, что ослепление поэта не могло быть вызвано гневом героини поэмы, а «палинод» не мог служить его исцелению. Если же нельзя допустить, что поэт вынужден был объяснять проблемы со своим зрением вмешательством героини его поэмы, тогда следует признать давление общественного мнения, которое заставило Стесихора извиниться за оскорбление ее чести, ибо Елена была культовой богиней дорийцев. Если это объяснение верно – а это вполне возможно, – тогда в «палиноде» Стесихора можно усмотреть первый признак уступки женской природе, которая, прогрессируя медленно, но верно, привела к современному феминизму.

Стесихор также в трогательной и живой манере использовал мотив несчастной любви в поэме, рассказывающей о прекрасной Калике, которая покончила с собой, будучи покинутой ее возлюбленным Евафлом. Афиней ясно дает понять, что в этой поэме Стесихора эротический мотив играет существенную роль, и даже среди ее отрывков можно обнаружить несколько эротических тем. Он, например, ввел в поэзию образ пастуха Дафниса, позже ставший столь популярным; его любила нимфа, которая обрела печальный конец из-за его неверности. Стесихор также воспел жестокую судьбу Радины, которая, хотя и была замужем за правителем Коринфа, отказалась оставить своего возлюбленного Леонтиха.

Эротические мотивы также часто встречаются в поэмах Симонида (556–468 гг. до н. э.) и его племянника Бакхилида, и это естественно, поскольку у них большую роль играют сюжеты мифологии, которые насквозь пропитаны эротикой, что мы уже имели случай наблюдать. Однако эти мотивы настолько тесно переплетены с содержанием их поэм, что для их анализа нам пришлось бы разбирать все поэмы целиком. То же можно сказать о стихах Пиндара (около 518–442 гг. до н. э.), которые дошли до наших дней. Он наиболее значительный и величественный из всех греческих лирических поэтов, и нам посчастливилось иметь в своем распоряжении не менее сорока четырех его «Песен». Это песни самого разного диапазона, которые сложены для прославления победителей на четырех народных фестивалях, они исполнялись хором, отчасти непосредственно в застольях в честь победителей, но в основном по возвращении победителя в родной город. Основное содержание обычно составлял мастерски изложенный Пиндаром миф, который имел какое-то отношение к семье победителя. Достаточно большое количество эротических сцен можно было бы привести из этих мифов, если бы не ограниченный объем этой книги.

3. Проза

Прозаические произведения классического периода также предлагают для тех, кто интересуется этой тематикой, обширный материал.

Ферекид из Сироса, которого греки считали древнейшим прозаическим автором, уже сочинял эротические истории, как показывают фрагменты, найденные четверть века назад на египетских папирусах, где описана «божественная свадьба» Зевса. В истории Геродота также можно встретить некоторые эротические сюжеты, например инцест Микерина и его дочери, или рассказ о жене Интаферна, или замечательную историю Гиппоклида (уже упоминавшуюся, с. 136), который «проплясал свою свадьбу», и несколько других, которым я посвятил отдельное эссе. Самый древний пример любовной истории у греков, изложенный в подробностях и как вид литературы, – это трогательная история Сриангея, царя медов, и царицы саков, написанная врачом и историком Ктесием, который семнадцать лет прожил в Персии при дворе персидского царя. Тимей поведал о любовных приключениях Дафниса. Он также первым упомянул о несчастной любви Дидоны к Энею. Филарх ввел сюжет о прекрасной, но стыдливой Дафне, которую полюбил Аполлон и которая, чтобы спастись от его домогательств, превратилась в лавровое дерево. Он также поведал о Димоэте, который нашел на берегу тело очень красивой женщины, выброшенное волнами на берег, и долго занимался с ней любовью. Когда это стало уже невозможно, он предал тело земле и покончил с собой.

Любовные истории можно встретить повсюду в собрании местных традиций, особенно в Ионии в городах Малой Азии. Содержание местных историй из пышного Милета было настолько богато эротикой, что Аристид, этот греческий Боккаччо, который жил в начале I в. до н. э., назвал эти собрания эротических историй «Милетскими баснями». Об огромной популярности этих произведений среди любителей сладострастной музы свидетельствует тот факт, что они были переведены на латинский язык Корнелием Сиссеной, а также замечание Плутарха, будто множество таких книжек обнаружили в багаже одного из полководцев Красса во время Парфянской войны (53 г. до н. э.). Эти истории до нас не дошли, однако мы можем составить о них представление по подобного рода сюжетам из романа Апулея «Золотой осел». Уже нами упоминавшаяся история о купании невесты в Скамандре вполне могла быть из сборника «Милетских басен».

Если можно назвать знаменитую историю об эфесской матроне милетской басней, тогда эти вечно повторяющиеся сюжеты должны подтвердить, что никакая женщина не может оставаться скромной, воспламенившись в ответ на ухаживания любовника. Петроний следующим образом излагает эту историю (Петроний, iii): «В Эфесе жила некая матрона, отличавшаяся столь великой скромностью, что даже из соседних стран женщины приезжали посмотреть на нее. Когда же умер ее муж, она, не удовольствовавшись общепринятым обычаем провожать покойника с распущенными волосами или бия себя на виду у всех в обнаженную грудь, последовала за умершим мужем даже в могилу и, когда тело, по греческому обычаю, положили в подземелье, осталась охранять его там, в слезах проводя дни и ночи. Пребывая в столь сильном горе, она решила уморить себя голодом, и ни родные, ни близкие не в состоянии были отклонить ее от этого решения. Напоследок даже городские власти удалились, ничего не добившись. Все плакали, глядя на этот неповторимый пример супружеской верности, на эту женщину, уже пятые сутки проводившую без пищи. Печально сидела с ней ее верная служанка. Заливаясь слезами, она делила горе своей госпожи и по временам заправляла светильник, поставленный на могильную плиту, как только замечала, что он начинает гаснуть. В городе только и разговоров было что про вдову. Люди всех знаний сходились в том, что впервые пришлось им увидеть блестящий пример истинной любви и верности.

Между тем как раз в это время правитель той области приказал неподалеку от подземелья, в котором вдова плакала над свежим трупом, распять нескольких разбойников, а чтобы кто-нибудь не похитил разбойничьих тел, желая предать их погребению, возле крестов поставили на стражу солдата. С наступлением ночи солдат заметил среди надгробных памятников довольно яркий свет, услышал стоны несчастной вдовы и по любопытству, свойственному всему роду человеческому, захотел узнать, что там делается. Немедленно спустился он в склеп и, увидев там женщину замечательной красоты, сначала оцепенел от испуга, словно перед призраком или загробною тенью. Затем, увидев, наконец, лежащее перед ним мертвое тело и заметив слезы и лицо, исцарапанное ногтями, он, конечно, понял, что это только женщина, которая после смерти мужа не может прийти в себя от горя. Тогда он принес в склеп свой скромный обед и принялся убеждать плачущую, чтобы она перестала понапрасну убиваться и не терзала груди своей бесполезными рыданиями: всех, мол, ожидает один конец, всем уготовано одно и то же жилище. Говорил он и многое другое, чем обыкновенно стараются утешить людей, чья душа изъязвлена горем. Но она от этих утешений стала еще сильнее царапать свою грудь и, вырывая из головы волосы, принялась осыпать ими покойника. Солдата это, однако, не обескуражило, и он не менее настойчиво стал уговаривать бедную вдовушку немножко поесть. Наконец служанка, соблазнившись винным запахом, почувствовала, что не в силах больше противиться учтивому приглашению солдата, и сама первая протянула руку, побежденная. А потом, подкрепив пищей и вином свои силы, она тоже начала бороться с упорством своей госпожи.

«Что пользы в том, – говорила служанка, – если ты умрешь голодной смертью? Если заживо похоронишь себя? Если самовольно испустишь неосужденный дух, прежде чем того потребует судьба?

Мнишь ли, что слышат тебя усопших тени и пепел? Не лучше ли, если ты вернешься к жизни? Не лучше ли отказаться от своего женского заблуждения и, пока можно, наслаждаться благами жизни? Самый вид этого недвижного тела уже должен убедить тебя остаться в живых».

Всякий охотно слушает, когда его уговаривают есть или жить. Потому вдова наша, которая, благодаря столь продолжительному воздержанию от пищи, уже сильно ослабела, позволила наконец сломить свое упорство и принялась за еду с такой же жадностью, как и служанка, сдавшаяся первою.

Вы, конечно, знаете, на что нас обычно соблазняет сытость. Солдат теми же ласковыми словами, которыми убедил матрону остаться в живых, принялся атаковать и ее стыдливость. К тому же он казался этой целомудренной женщине человеком вовсе не безобразным и даже не лишенным дара слова. Да и служанка старалась расположить свою госпожу в его пользу и то и дело повторяла:

«Как? Неужели любовь ты отвергнешь, любезную сердцу? Или не ведаешь ты, чьи поля у тебя пред глазами?» Но что там много толковать? У женщины и эта часть тела не вынесла воздержания: победоносный воин снова ее убедил. Они провели в объятиях не только эту ночь, в которую справили свою свадьбу, но то же самое было и на следующий, и даже на третий день. А двери в подземелье, на случай, если бы к могиле пришел кто-нибудь из родственников или знакомых, разумеется, заперли, чтобы казалось, будто эта целомудреннейшая из жен умерла над телом своего мужа. Солдат же, восхищенный и красотою возлюбленной, и таинственностью приключения, покупал, насколько позволяли его средства, всякие лакомства и, как только смеркалось, немедленно относил их в подземелье. А в это время родственники одного из распятых, видя, что за ними нет почти никакого надзора, сняли ночью с креста его тело и предали погребению. Воин, который всю ночь провел в подземелье, только на следующий день заметил, что на одном из крестов недостает тела. Трепеща от страха перед наказанием, рассказал он вдове о случившемся, говоря, что не станет дожидаться приговора суда, а собственным мечом накажет себя за нерадение, и просил, чтобы оставила его, когда он умрет, в этом подземелье и положила в одну и ту же роковую могилу возлюбленного и мужа. Она же, не менее сострадательная, чем целомудренная, отвечала:

«Неужели боги допустят до того, что мне придется почти одновременно увидеть смерть двух самых дорогих для меня людей? Нет! Я предпочитаю повесить мертвого, чем погубить живого».

Сказано – сделано: матрона велит вытащить мужа из гроба и пригвоздить его к пустому кресту. Солдат немедленно воспользовался блестящей мыслью рассудительной женщины. А на следующий день все прохожие недоумевали, каким образом мертвый взобрался на крест»[72].

Среди произведений Ксенофонта Афинского (около 430–354 гг. до н. э.) есть одно, полностью посвященное проблеме эротики, это замечательный изящный «Пир». Пир задавал богатый афинянин Каллий в честь своего богатого любимца Автолика, который стал победителем в панкратии (вид борьбы) на Панафинеях 422 г. до н. э. В отличие от времяпрепровождения на «Пиру» Платона гимнастки, танцовщицы и флейтистки принимают в нем участие наравне с мальчиками, которые развлекают гостей, выполняя гимнастические упражнения и разные трюки под музыку. После всяческих речей, серьезных и шутливых, Сократ произносит речь о любви, смысл которой сводится к тому, что скорее следует предпочитать интеллектуальные способности любимого мальчика, чем его физические качества. Представление завершается балетом на мифологический сюжет, изображающий любовную сцену между Дионисом и Ариадной, что производит такое впечатление на гостей, что еще не женатые клянутся обзавестись супругами как можно скорее, а женатые, вскочив на коней, поспешают домой в объятия своих жен.

«Анабасис», в котором Ксенофонт описывает неудачный поход Кира Младшего против его брата Артаксеркса и полное невзгод и опасностей отступление греческого наемного войска, также должен быть здесь упомянут, поскольку там, хотя и не постоянно, возникают эротические мотивы: например, любовь между все еще не бритым мужчиной и мужчиной бородатым или насилие над девочками и мальчиками, трогательная история Эписфена, красивого юноши, и спасение мальчика от смертельной опасности. Его произведение «Экономика», трактат о ведении домашнего хозяйства, уже упоминавшийся, содержит прелестное описание жизни семьи недавно поженившейся молодой пары. Эротические проблемы затрагиваются и в его произведении «Гиерон», в диалоге между Симонидом и сицилийским тираном Гиероном, к нему мы еще вернемся. И наконец, надо упомянуть «Киропедию» («Воспитание Кира»), педагогический и политический роман, поскольку там также присутствуют эротические сцены, самая прелестная из которых – история Панфеи и описание ее трогательной любви и преданности.

Работы по греческому красноречию, то есть ораторскому искусству в широком смысле слова, также вносят вклад в историю античной эротики, каким бы странным это ни казалось. И все же факт остается фактом, ораторы не только любили приводить примеры и параллели из легендарной истории, чтобы подчеркнуть и уточнить свои мысли. Более того, во многих речах разбираются судебные случаи сексуального характера, как если бы они случились в действительности, самые значительные мы кратко приведем здесь. До нас, например, дошла обвинительная речь Антифона, в которой описывается, как незаконный сын в целях выгоды обвинял свою мачеху в том, что она якобы хотела отравить отца. Интересно, как оратор Андокид сумел дать обратный ход политическому приговору, вынесенному против него; он знал, как его сограждане охочи до красоты, и сумел организовать хор мальчиков, певших так замечательно, что они покорили сердца всех присутствующих, склонив их на сторону Андокида.

Далее мы приведем «эротическое письмо» оратора Лисия, которое Платон поместил в диалог под названием «Федр» с парадоксальным выводом, что наградой любви должны пользоваться те, кто не любит, а не тот, кто любит. Другие любовные письма Лисия также частично сохранились до наших дней, и он, кажется, был первым, кто сделал эпистолярный жанр столь популярным. Самые известные из его речей были речи «Против Эратосфена» и речь в защиту женатого человека, который, будучи коварно обманутым Эратосфеном, искупил позор обманутого мужа, убив любовника своей жены.

То, что философия также рассматривала проблему любви все более и более пристально, пытаясь разгадать ее природу, само по себе оправданно и подтверждается философскими произведениями. Ибо любовь, как некогда сказал Плутарх, – это «загадка, которую трудно понять и нелегко разрешить», хотя, несомненно, философы спекулировали, в соответствии с греческим подходом, скорее на Эроте, нежели на Афродите.

Из произведений Платона, в которых поднимается проблема эротики, диалоги «Хармид», «Лисид», «Пир» и «Федр», будут рассмотрены позже, поскольку они целиком или в основной своей части посвящены проблеме гомосексуальности.

С течением времени возрастал интерес к проблеме брака; уже великий Аристотель, а потом его ученик Феофраст написали произведения о браке, и последний немногое мог привести в пользу брака. Его друг и ученик Деметрий Фалернский, знаменитый философ-перипатетик, который был важным деятелем государства и регентом Афин в течение десяти лет (317–307 гг. до н. э.), написал произведение «Эротик», которое до нас не дошло. Также не сохранилось произведение Фания Лесбосского о тиранах, которые были убиты на почве ревности. Книга изобиловала эротическими сюжетами, схожими с сюжетами романов, поскольку действительно многие тираны нашли свою смерть на почве мести и ревности. Клеарх из Сол на Кипре также написал «Эротика». В этом произведении, несколько фрагментов которого до нас все же дошли, Клеарх пытался докопаться до самой сути природы любви на мифологических и исторических примерах. Там можно было прочитать о любви Перикла и Аспазии и о других привязанностях этого самого влиятельного афинского политика; о сомнительных любовных приключениях Эпаминода; о страстной любви лидийского царя Гига к его обожаемой жене и о гигантском памятнике, который он распорядился воздвигнуть после ее смерти. Было там множество анекдотов: например, гусь страстно влюбился в мальчика, а павлину настолько понравилась девочка, что он не смог пережить ее смерть. Клеарх приводит также обычные способы ухаживания и их причины; почему влюбленные носят цветы и яблоки или украшают дверь любимой цветами. Всякий, кто заинтересуется, может прочесть эти объяснения у Афинея, который приводит много отрывков Клеарха в своей книге. Иероним Родосский, как и многие другие авторы этого периода, находил удовольствие в собирании всякого рода эротических анекдотов в своих «Исторических воспоминаниях», из которых некоторые сохранились у Афинея (относительно Сократа, Софокла и Еврипида).

В. Период эллинизма

1. Поэзия

а) эпическая и лирическая поэзия

В постклассический период греческой литературы, который называется периодом эллинизма и начало которого обычно связывают с датой смерти Александра Македонского (323 г. до н. э.), эротика играет даже большую роль, чем в так называемый период классики. Характерной ее чертой становится то, что в греческий дух все более проникает иностранное влияние и педерастия отходит на второй план; женский элемент начинает занимать все большее место, а в больших городах возрастают связи между молодыми людьми и гетерами.

Многие стихотворные произведения этого периода до нас не дошли, и мы вынуждены обращаться к латинским имитациям Катулла, Тибулла, Проперция и Овидия, из которых мы можем задним числом сделать вывод о ярко выраженном эротизме этих произведений. Например, Филет Косский помимо любовных элегий написал эпос «Гермес», сюжетом которого были любовные приключения

Одиссея и Полимелы, дочери Эола. Его другом был Гермесианакс из Колофона, который написал три книги элегий, посвященных своей возлюбленной Леонтионе и говоривших о всепобеждающей силе любви. Из его произведений Афиней сохранил для нас большой отрывок в 98 строк, в которых поэты прославляют своих любимых женщин и девушек, описывая их в очаровательной изящной манере. Афиней определенно позволил себе значительные вольности, например сделав Анакреонта любовником Сапфо, что, естественно, не укладывается ни в какие хронологические рамки. В нашем распоряжении также имеются многочисленные цитаты, относящие к любовным историям в его элегиях. Например, мы узнаем, что богатый, но не выдающийся ничем Аркеофон без памяти полюбил Арсиною, дочь кипрского царя. Его ухаживания, однако, были напрасны, и, несмотря на многочисленные богатые подарки, отец девушки отверг его, поэтому он вынужден был подкупить служанку, чтобы она передавала возлюбленной его послания. Служанка была выдана родителям Арсиноей, жестоко высечена и изгнана из дому. От горя Аркеофон покончил с собой; и когда оплаканного всеми молодого человека везли на погребальный костер, Арсиноя презрительно наблюдала из окна за похоронной процессией, а Афродита, которая была недовольна таким жестокосердием, превратила надменную девушку в камень. Эта история стала излюбленной темой эллинистической эротики и впоследствии описана многими поэтами в разных вариациях, так что еще во времена Плутарха ее рассказывали на Кипре.

Самым значительным поэтом этого периода был Каллимах из Кирены (около 310–240 гг. до н. э.). Здесь мы не станем разбирать в подробностях его творчество, поскольку он не подходит под определение эротического автора; самое большее, что мы можем сделать, это упомянуть серенаду, посвященную его любимой девушке Конопии, да несколько эпиграмм эротического содержания, из которых не менее двенадцати посвящены любви к красивым мальчикам. В своем произведении «Гимн Аполлону» поэт, будучи сам родом из Кирены, описал любовь этого бога к прекрасной Кирене.

Аполлоний Родосский (около 295–215 гг. до н. э.) был автором сохранившегося до наших дней эпоса «Аргонавтика», в котором в четырех книгах описывает поход аргонавтов к колхам за золотым руном и их возвращение на родину. Это очень значительная и с конкретными примерами судеб героев очень увлекательная книга не менее чем в 5835 строк содержит немало любовных историй, написанных с чувственным огнем и силой. Любовь – существенная часть всего эпоса; она достигает кульминационного момента в третьей книге, в которой поэт, обратясь к Эрато, музе любовной поэзии, описывает борьбу дочери местного царя Медеи со стрелами Эрота, который никогда не промахивается мимо цели, с прелестными зарисовками ее внутренних переживаний, делая акцент на психологическом мучительном выборе Медеи.

Среди многочисленных стихотворных произведений Эвфориона Колхидского его эпические поэмы особенно богаты эротическими сюжетами. Сам он был не особенно разборчив в своих любовных связях; в юности, говорят, он был любимчиком поэта Архебула из Теры, за что был жестоко высмеян в эпиграмме Кратета, к сожалению трудно переводимой, поскольку в ней содержится игра слов. Позже он опустился до того, что стал любовником похотливой богатой старухи вдовы по имени Никея, благодаря чему он приобрел огромное состояние, но в то же время вошел в поговорку, сохранившуюся в произведениях Плутарха, – «спать с богатой старухой, как Эвфорион». Возможно, анекдот, сохранившийся у Суды, о том, что поэт Гесиод был убит по ошибке вместо истинного обидчика двумя братьями оскорбленной девушки, на самом деле имеет в виду его. Другие стихотворения Эвфориона, такие, как «Фракийцы» и «Гиацинт», в основном состояли из эротических историй. Например, во «Фракийцах» рассказывалось о любви Арпалики к ее отцу Климену; тема любви между отцом и дочерью также появляется в Аполлодоре. Наконец, Эвфорион был автором ряда эротических эпиграмм.

b) стихотворные произведения из «Антологии»

Эпиграмма, которая в классический период была доведена Симонидом до совершенства, с течением времени все более отходила от первоначальной формы и превращалась в эпитафию. Постепенно, особенно после смерти Александра Македонского, ее стали считать отдельным видом поэтического творчества, наиболее популярной формой обмена мыслями самого разного рода. Серьезность и легкомыслие, радость и печаль, дружба и любовь, радости застолья и веселья, короче, всякое настроение момента находили яркое выражение в эпиграмме. Среди бесчисленного количества сохранившихся эпиграмм можно встретить множество знакомых имен, и, хотя их остроумие не всегда свободно от поддразниваний, все они представляют удивительно разнообразную картину жизни греков.

В XIV в. монах Плануд подготовил антологию из семи книг, которая не только воспроизводила многие эпиграммы «Палатинской антологии» и предложения того или иного прочтения текстов, но и содержала около 400 новых эпиграмм, отсутствовавших в «Палатинской антологии».

«Палатинская антология» поделена на 15 книг, из которых нас будет интересовать в основном книга v, которая содержит эпиграммы эротического содержания. Эротика, однако, занимает здесь не первое место, поскольку тема жестокой страсти уступает здесь теме смерти и воспоминаниям, которые остаются о человеке после его кончины; однако тема чувственной стороны любви вновь возникает в книге xi, которая состоит из 442 эпиграмм, по большей части посвященных веселью и всему радостному и светлому, что есть у человека в жизни. Книга xii содержит стихи на темы педерастии и, следовательно, будет рассмотрена дальше.

В следующем кратком обзоре я нарушу последовательность «Палатинской антологии» и помещу каждую эпиграмму отдельного автора, насколько возможно, в порядке хронологии.

Асклепиад Самосский, современник уже упоминавшегося Филета, оставил около сорока эпиграмм, большинство из которых имеют эротический характер. В одной их них он советует любимой девушке не слишком долго хранить свою девственность, поскольку в Гадесе она вряд ли найдет себе любимого – только здесь можно наслаждаться жизнью. Далее мы узнаем о трех портовых проститутках, которые обирают моряков до последней рубашки и которые опаснее сирен. В другой эпиграмме мы читаем: «Наслаждение летом – охлажденное питье, радость моряка во время шторма – найти путеводную звезду в небе, но самое большое наслаждение – заниматься любовью под одеялом с девчонкой».

Нихарх насмешливо недоумевает, отчего это люди не находят удовольствия в объятиях жены, но лишь чужая постель их манит и прельщает.

Посейдип из Александрии в своей эпиграмме делится впечатлениями о веселой ярмарке и приключениях с гетерами. То же самое относится к Гедилу, от которого дошла прелестная эпиграмма: «От Вакха расслабляющего, Афродиты расслабляющей произошла дочь – Подагра расслабляющая».

Диоскорид, с которым мы позже встретимся в качестве любителя юношей эфебов, оставил также очень чувственные эпиграммы, посвященные любви между мужчиной и женщиной:

Они сводят меня с ума, ее розовые губки,

Из которых душа моя пьет сладкий нектар,

Ее глаза излучают стрелы,

Заставляющие трепетать мое сердце.

Ее груди, две твердых сестрички,

Два холма, которые любят своего господина,

Позолоченные врата песни,

И ее нежно шепчущий язычок,

При опущенных ресницах

Лишает меня покоя.

Она испускает молочный сок

Более прекрасный, чем сок любого цветка.

Хорошо известно имя Антипатра Сидонского, или Тирского, чьи эпиграммы отличались гибким и цветистым языком; к сожалению, до нас дошли лишь две его эротические поэмы, и те достаточно невыразительные.

Гораздо более значимо имя Мелеагра из Гадары в Сирии, который, как уже упоминалось, собрал старейшую коллекцию дошедших до нас эпиграмм. Из его собственных эпиграмм мы имеем около 130, из которых по меньшей мере 60 – гомосексуального характера. Они отличаются живым и изящным языком, но также грешат сентиментализмом: их тема – любовь. Из многих молодых женщин, которых восхваляет поэт, особенно часто повторяются имена Зенофилы и Гелиодоры, которые завоевали его сердце; в двух изящных эпиграммах он приводит – как Лепорелло в «Дон Жуане» – впечатляющий список своих многочисленных возлюбленных.

Среди других его возлюбленных была белокожая Демона, но она, кажется, предпочла ему иудея, или по выражению самого поэта – «иудейскую любовь».

Тимария, некогда столь прекрасная, теперь, когда она постарела, сравнивается с неоснащенным кораблем, и едкое это сравнение доходит до оскорбительных и самых интимных деталей. Поэт находит прекрасные слова для красивой Фании, и, кроме того, он постоянно восхваляет очарование Зенофилы и Гелиодоры. Он восхищается их умением поддержать музыкальную беседу и умный разговор, их красота затмевает все луговые цветы; он просит мух не будить его спящую любимую; хотя даже эти безмозглые создания вправе наслаждаться ее роскошным телом. В другой раз он посылает к ней муху, как посланницу любви, или завидует кубку, из которого она пьет; он желал бы подкрасться к ней в сновидении, он восхваляет ее прелести, которые достались ей от самих Венеры и граций. Его страсть к Теодоре, возможно, еще глубже, и после ее смерти он все еще хранит о ней благодарную память, как свидетельствует нежная и сердечная эпитафия, сочиненная им. В другом месте он говорит, что венок на ее голове вянет, однако она сияет ярче всех венков. В следующей эпиграмме он рисует прелестную сценку, как Гелиодора играет его сердцем, а еще в одной он обращается к Эроту с просьбой, чтобы тот укротил свирепую страсть его любви.

Есть у его лиры и другие краски. В очаровательной поэме он посылает Эроту предупреждение о задержании, как если бы тот был беглым рабом; однако Эрот вовсе не убегает, но не отменяет своей власти над Зенофилой. В другом стихотворении он жалуется на неодолимую власть некоего мальчика и невыносимый огонь, который тот разбрасывает вокруг, и это тем более удивительно, что матерью мальчика оказывается Афродита, рожденная в холодных волнах моря. Этот мальчуган, бесполезный и наглый, должен быть продан; но когда тот смотрит на поэта так трогательно и со слезами на глазах, ему становится его жаль; так и быть, пусть уж он останется дружком Зенофилы.

Поэт Архий, знакомый нам по произведениям Цицерона, сетует на невозможность избежать любви; но это вполне естественно, поскольку Любовь крылата и всегда может побороть человека. «Ты говоришь, можно избежать Любви; но это бесполезно, ведь как я на ногах могу опередить того, кто на крыльях преследует меня?»

Одним из самых выдающихся эротических поэтов из «Антологии» был Филодем Гадарский, известный эпикуреец времени Цицерона, который описывает его как человека хорошо образованного, дружелюбного и ученого. Из его обширного творчества нас здесь будет интересовать сборник эпиграмм, который он издал и посвятил Пизону и в котором он в поэтической манере изобразил себя, описав свою склонность к любви и возлияниям. Если верить Цицерону, он писал «очень изящные стихи, описывая всякого рода пристрастия, все вообразимые непристойности, буйства, пьяные пирушки и, наконец, свои любовные похождения, так что в стихах его собственная жизнь отображалась как в зеркале». Цицерон добавляет, что его стихи пользовались огромной популярностью, и в знаменитой сатире Горация на сексуальные излишества мы находим цитату из Филодема, приведенную буквально. Это отрывок, где Гораций утверждает, что не стоит иметь отношений с замужними женщинами, ибо они всегда находят повод отказать. То она говорит «Не теперь, после», или снова «Да, если больше заплатишь», или «Подожди, пока уедет муж». Это, может, годится для евнуха, у которого масса времени; он согласен с Филодемом и предпочитает тех женщин, которые не создают трудностей и легкодоступны.

С точки зрения истории греческой цивилизации очень жаль, что эти эпиграммы Филодема не сохранились полностью. Тем не менее в «Палатинской антологии» мы найдем по крайней мере двадцать четыре сохранившиеся эпиграммы из собрания Филиппа, которому нельзя отказать в остроумии, грациозности и изяществе, в соединении со сладострастием. Ему следовало удалить светильник от постели и замочной скважины; одна постель знает, какие восторги предлагает Венера в сладостной тайне. Гетере Харито уже шестьдесят лет, однако завитки ее темных локонов все еще прекрасны, мраморные полушария ее грудей все еще обходятся без подпорок, бесчисленные удовольствия все еще дарит ее упругое тело – короче, тот, кто хочет сладострастной любви, может найти здесь все то, чего он жаждет. Стихи, описывающие торг молодого человека с одной из девиц, которая всегда готова отдаться за деньги, – очаровательны, поскольку рисуют очень живую картину. Это игра в вопросы и ответы:

«Добрый вечер, сударыня. И вам добрый вечер, сударь. Как вас зовут? А вас как, хотела бы я знать. Вы довольно любопытны, сударыня. Вы – тоже. Вы помолвлены. С кем только захочу. Тогда скажите: сколько? Заранее не назначаю цену, завтра заплатите, сколько захотите. Справедливо, моя прелесть; куда пойдем? Куда пожелаете. Сразу? Ну вы и штучка. Я скажу, где живу, и вы проводите меня до дома».

Вместе с незатейливыми шутками – вроде той, что имя Филодем заключает в себя способность любить многих девушек по имени Демо, – мы встречаем такие эффектные и живые зарисовки, какие заключены в словах обманутой возлюбленной: «В полночь я покинула ложе своего мужа и тайно пришла к тебе, вымокнув до нитки. Вот почему мы сидим, бездействуя, а не спим, измотанные страстью, как положено любовникам».

В другой раз в изящных выражениях он призывает Селену, богиню луны, пролить ее ровный свет во время любовных утех; ведь она некогда была влюблена в Эндимиона и поэтому знает, что такое любовь. Нежная девушка, почти ребенок, имеет представление о жестоком пламени, которым она вскоре будет объята; Эрот уже точит свои стрелы о точильный камень.

Милые капризы и прихоти его возлюбленной дают ему повод посетовать: «Ты вздыхаешь, говоришь ласковые слова, с любопытством озираешься, ревнуешь, часто ко мне притрагиваешься, часто меня целуешь. Ты ведешь себя как влюбленная; но только я скажу «отправимся в постель», и ты кокетничаешь, и ничего в тебе нет от влюбленной».

Следующая эпиграмма вполне может быть названа «Промахнулся!»: «Постой, прелестница. Как звучит твое прекрасное имя? Где я могу тебя увидеть? Я дам тебе все, что пожелаешь. Ты даже не отвечаешь. Где ты живешь? Я пошлю кого-нибудь за тобой. Ты с кем-то помолвлена? Прощай, надменная. Ты даже не скажешь мне «прощай»? Я вновь и вновь буду у твоих ног, я знаю, как склонить даже не такую суровую женщину. А теперь прощайте, сударыня».

По мере того как поэт становится старше, его язык теряет прежнюю остроту, он размышляет о юности и сладостных любовных играх, которые сменились теперь мудростью и благоразумием, утешаясь той истиной, что всему свое время.

с) фарс, поэзия кинедое, мимы, буколическая поэзия, мимиямбы

Из чистой лирики этого периода почти ничего не сохранилось. Александр Этол, родившийся в Этолии накануне III в. до н. э., в своей элегии, озаглавленной «Аполлон», вывел бога-пророка, рассказывающего истории о несчастной любви. У Парфения сохранился ее образчик – история о любовной страсти жены Фобия к прекрасному Анфею, которого она тщетно пыталась соблазнить, а затем в отместку бросила в глубокий колодец.

На юге Италии, особенно в разгульном Таренте, где, как писал Платон, во время Дионисий весь город предавался пьянству, развился особый род фарса – хиларо-трагедия, или так называемый флиак, грубый народный фарс такого рода распространился по всей Греции. Эти фарсовые произведения были введены в литературу Ринтоном из Тарента, которому приписывают авторство тридцати восьми таких фарсов, большинство из которых были пародиями на пьесы Еврипида. От них не осталось ничего, что заслуживало бы внимания, однако из сюжетов вазовой живописи с изображением флиакских сцен или из трагикомедии Плавта «Амфитрион» можно составить представление о грубом и местами непристойном характере этих народных представлений. В соответствии с Афинеем, флиаком был не кто иной, как тот, кто носил изображение фаллоса. По мнению Аристоксена, знаменитого музыканта и биографа, существовало два вида таких народных фарсов – «хилародии», или «симодии» и «магодии», или «лисиодии» (названия происходят от имен их сочинителей – Сима и Лисида; название «магодии» могло означать их магическое воздействие на зрителей). Представления сопровождались музыкой и танцами, с той разницей, что в первом случае актеры исполняли мужские и женские роли в сопровождении струнных инструментов, а во втором – аккомпанемент дополнялся стуком котелков и ударами кимвалов, а женские роли исполнялись в мужских костюмах, при этом непристойные телодвижения играли весьма важную роль.

В соответствии с Семодом, итифаллические актеры носили уже упоминавшиеся тарентинидии – разновидность обтягивающего трико. Такие одежды носили также и так называемые гипоны, то есть плясуны на ходулях.

То, что известно о творчестве кинедов, недалеко ушло от поэзии флиаков по количеству гротескных непристойностей. Мы еще вернемся к названию и содержанию этой упадочной поэзии в главе о гомосексуальной литературе, хотя здесь можно ее упомянуть, поскольку один из ее выдающихся представителей Сотад из Маронейи на Крите использовал эту форму, пытаясь поведать всю правду о великих людях и правителях того времени, в особенности обращая внимание на странности их сексуальных отношений. Например, одно из стихотворений было направлено против Белестихи, любовницы царя Птолемея II (285–247 гг. до н. э.), которой царь, как рассказывает Плутарх, воздвиг храм как Афродите Белестихе. В непристойных стихах Сотад высмеивал женитьбу царя на его сестре Арсиное, откуда и произошло его имя Филадельф. Царь был глубоко оскорблен и долгое время держал поэта в темнице, откуда тот сумел, наконец, бежать, но его свобода длилась недолго, его поймал в море один из морских стражей царя и приказал бросить в море в свинцовом жилете.

Клеомах, борец из Магнезии, если верить Страбону, одновременно влюбился в кинеда и в девушку, которую тот содержал, а позже попытался представить их отношения в форме диалога. Реалистическая направленность эллинистической поэзии и ее склонность к жанровым зарисовкам повседневной жизни способствовали развитию жанра мима, о котором мы уже говорили. Из первых мимов Софрона и других авторов не осталось ничего, что заслуживало бы отдельного разговора; из тех же, что сохранились до наших дней, первое место занимают очень условные мимы Феокрита. Анализ буколической поэзии, то есть поэзии пастухов (букв. «буколов»), и места, которое Феокрит в ней занимает, не входит в задачу нашего исследования. Мы постараемся, насколько это возможно, сделать краткий обзор эротических сцен в тридцати длинных поэмах Феокрита, имеющихся в нашем распоряжении, к которым можно добавить сорок четыре эпиграммы. Их по преимуществу гомосексуальное содержание мы обсудим в следующих главах. Едва ли какая-нибудь из поэм Феокрита свободна от эротики; поэтому мы упомянем лишь наиболее значительные и должны просить читателя дополнить то, что здесь будет сказано, чтением самих поэм. В чередующихся строках два пастуха повествуют о несчастной любви, любовных страданиях и преждевременной смерти главного героя буколической поэзии Дафниса. Вторая буколика представляет собой чудесную песнь – плач покинутой девушки и ее попытку вернуть любимого с помощью магических заклинаний. В полнолуние в пустынной местности за городом возле дороги она совершает колдовские обряды, но не помогает ни птичка-вертишейка, привязанная к колесу, ни восковая фигурка неверного возлюбленного, помещенная в огонь:

Бездна морская молчит, успокоились ветра порывы,

Только в груди у меня ни на миг не умолкнет страданье.

Вся я сгораю о том, кто презренной несчастную сделал,

Чести жены мне не дав и девической чести лишивши[73].

Ее заклинания звучат все громче и громче, и из них мы можем представить себе, к каким средствам прибегали суеверные влюбленные того времени. Мы узнаем, что от неверности любимого помогает трава под названием гиппоман[74], букв. «конское безумие», шерстяная нить, добытая с его одежды и сожженная в огне, растертая в порошок шкурка ящерицы-саламандры, смешанная с магическим зельем, которое предлагается любовнику при первой возможности.

А теперь, одинокая и брошенная в глубине ночи, когда все спит и лишь приглушенный лай собак слышен в отдалении, она рассказывает историю своей несчастной любви: как она влюбилась с первого взгляда, увидев прекрасного юношу в компании его красивого друга, как она вернулась домой, больная от любви, и десять дней недвижно лежала в любовном чаду. Наконец, не выдержав, она посылает к юноше доверенную служанку:

Выждешь, чтоб был он один, и, кивнув головой

потихоньку,

Скажешь: «Симайта зовет» и ко мне его тотчас

проводишь.

Так я велела; служанка, послушавшись, в дом мой

приводит

Дельфиса с белою кожей; а я-то, лишь только заслышав,

Как он к порогу дверному притронулся легкой ногою,—

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Вся я застыла, как снег, и холодные капельки пота

Лоб мой покрыли внезапно, подобные влажным росинкам.

Рта я открыть не могла и ответить хоть лепетом слабым,

Даже таким, что малютка к родимой во сне обращает;

Тело застыло мое, я лежала, как кукла из воска.

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Он на меня поглядел, и, безжалостный, очи потупив,

Тихо на ложе присев, он молвил мне слово такое:

«Да, сознаюсь, забежала вперед ты немного, Симайта,

Так же, как давеча я обогнал молодого Филина:

В дом свой меня пригласила ты раньше, чем я собирался».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Да, я и сам бы пришел, в том клянусь я Эросом сладким!

Трое иль четверо нас; мы сегодня же ночью пришли бы,

Яблоки, дар Диониса, припрятавши в складках накидок,

В светлых венках тополевых; священные листья Геракла

Мы бы украсили пышно, пурпурною лентой обвивши».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Коли б меня приняла, то и ладно бы; ловким красавцем,

Право, меж юношей всех меня почитают недаром.

Только б коснулся тогда поцелуем я губок прекрасных

Если б меня оттолкнула, засовами дверь заложивши,

С факелом, с острой секирой тогда бы я в дом твой

ворвался».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Первое дело теперь – я Киприде воздам благодарность,

Ну а потом – и тебе. Ты спасаешь от огненной пытки,

Милая, тем, что меня пригласила сегодня на ложе;

Я ведь почти что сожжен; ах, губительно Эроса пламя!

Жарче палить он умеет, чем даже Гефест на Липаре».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

«Девушек чарами злыми он манит из девичьей спальни,

Жен новобрачных влечет с неостывшего мужнего ложа».

Как моя страсть родилась, послушай, царица Селена.

Вот что он мне говорил, и впивала я все легковерно.

За руку взявши его, я на ложе к себе привлекала.

Тело приникло к телу, и щеки от счастья горели

Жарче и жарче, и сладко друг с другом мы тихо

шептались.

Многих я слов не хотела б терять, о Селена благая,

Как до предела дошел он, и вместе мы страсть разделили[75].

Третья буколика Феокрита – это любовная песнь пастуха, обращенная к любимой по имени Амариллис, которая вдруг сделалась застенчивой и не пришла на свидание. Четвертая – разговор между двумя пастухами по разным поводам, окончившийся грубыми шутками о сластолюбивом старике.

Полифем, известный каждому читателю «Одиссеи» как отвратительный циклоп, в музыкальной комедии «Филоксена» – очень популярной во времена Феокрита – превратился в изобретательного тоскующего любовника. Он влюблен в прекрасную нереиду Галатею, но не встречает ответного чувства с ее стороны, что легко объяснимо.

Феокрит дважды обращается к образу изнемогающего от любовного томления гиганта. В одиннадцатой идиллии мы читаем о его сетовании по поводу неудачного ухаживания, с помощью которого он надеется склонить на свою сторону стыдливую нереиду. Наконец он утешается тем, что есть много других девушек, еще более красивых, которые пригласят его «провести с ним ночь».

В подобном состоянии предстает перед нами Киклоп в шестой идиллии. Любовное томление делает из него шута. Это маленькая сценка между пастухами Дафнисом и Дамойтом. Сначала Дафнис поет Киклопу свою песнь, рассказывая о его любви к Галатее, которую та будто даже не замечает. Затем настает черед Дамойта, который от имени Киклопа притворяется, что Галатея ему безразлична и это он, наоборот, равнодушен к ее ухаживаниям, тем самым возбуждая в ней страсть. Смесь бахвальства, грубости и любовного томления делает их песни очень комичными.

Десятая идиллия представляет собой диалог между двумя жнецами. Первый рассказывает о том, как страсть закралась в его сердце, и поет песнь во славу своей возлюбленной. Второй отвечает сентиментальной старинной песней и смеется над бессмысленностью любви, которая лишь отвлекает от работы, лучше уж позаботиться о том, чтобы «надсмотрщик-жадюга лучше варил чечевицу».

В четырнадцатой идиллии молодой человек жалуется на свою подружку, которая предпочла ему другого, так что ему ничего не остается, как отправиться бродить по белу свету или завербоваться в солдаты. Друг советует ему поступить наемником в войско Птолемея.

Двадцать седьмая идиллия, так называемый «Оаристис», принадлежность которой Феокриту некоторые филологи оспаривают, описывает соблазнение девушки пастухом Дафнисом после торжественного обещания жениться на ней.

Надо сказать, что излюбленным сравнением греков было уподобление женской груди двум яблокам. Когда девушка, как бы негодуя, оскорблена тем, что Дафнис положил руки ей на грудь, тот ей отвечает, что желал бы «отведать вкус твоих тяжелых яблок в первый раз», становясь все более настойчивым. Идиллия, которая, кажется, не самая лучшая в буколической поэзии, заканчивается следующими словами: «Так, наслаждаясь они своим телом, цветущим и юным, / Между собою шептались. И, краткое ложе покинув, / Встала, и к козам она, чтоб пасти их, опять возвратилась; / Стыд затаился в глазах, но полно было радостью сердце. / К стаду и он возвратился, поднявшись с счастливого ложа»[76].

Мосх из Сиракуз жил во II в. до н. э. и, кроме длинной поэмы «Европа» (165 строк), оставил несколько поэтических безделок. Содержание поэмы «Европа» составляет хорошо известная история любви Зевса к Европе, дочери финикийского царя Агенора, совращение ее Зевсом, который подошел к девушке, собиравшей на лугу у моря с подругами цветы, представ перед ней в образе прекрасного быка. Погладив его, Европа забралась ему на спину, а бык, со всех ног бросившись к морю, вплавь доставил несчастную на остров Крит. Здесь Зевс предстал перед ней в своем обычном виде, и они отпраздновали торжественную свадьбу. Первое стихотворение сборника – очаровательная история о том, как сбежал из дому сын Афродиты Эрос, и она обещает тому, кто его найдет, поцелуй: «Эроса-сына однажды звала и искала Киприда: «Эроса кто б ни увидел, что он по дорогам блуждает, – мой это, знайте, беглец. Кто мне скажет, получит в награду он поцелуй от Киприды; а коль самого мне доставит, то не один поцелуй, а быть может, и что-нибудь больше»[77].

Список греческих буколических поэтов завершает Бион из Флоссы близ Смирны, живший в конце II в. до н. э. Мы уже упоминали его плач на смерть Адониса (с. 98). Эпиталама Ахилла и Диадамеи, которую ошибочно ему приписывают, дошла до нас, к несчастью, лишь во фрагменте из 31,5 строк. В нем говорится о том, как заботливая мать поместила юного Ахилла на воспитание к царю Ликомеду на остров Скирос, чтобы избежать жестокостей и опасностей предстоявшей войны с Троей. Там, одетый в женское платье, он воспитывался вместе с остальными дочерьми царя. Естественная природа молодого человека взяла верх:

«С самой зари и до ночи сидел он вблизи Диадамеи: / То целовал он ей руку, а то помогал ей нередко, / Цепь на станке поднимал, хвалил ее тонкую пряжу. / Есть не хотел он ни с кем из подруг; он все время старался, / Как бы с ней сон разделить. И промолвил ей слово такое: / «Глянь-ка ты, девушки все сообща засыпают друг с другом, / Я ж в одиночестве сплю, и, красавица, ты одинока. / Мы же ровесницы обе, и обе с тобой мы прекрасны. / Обе на ложах своих мы одни. Ненавистные ночи / Тянутся долго и злобно меня от тебя отлучают. / Я от тебя далеко…»[78] На этом месте этот полный эротизма отрывок обрывается.

То обстоятельство, что из других источников мы знаем дальнейшее содержание сюжета – что вскоре Ахилл добивается своего и Диадамея родит Неоптолема, а самого Ахилла обнаруживает хитроумный Одиссей и замечательный герой становится участником войны против Трои, – не может восполнить утрату самого текста.

Восемнадцать мелких стихотворений Биона, которые до нас дошли, представляют собой сентиментальные безделицы. Он, например, пересказывает сон, в котором ему явилась Афродита за руку с Эротом и просила наставить его в искусстве буколической поэзии. После этого учитель пережил величайшую из мук; но его ученик не проявлял никакого интереса к наставнику, предпочитая распевать песни и рассказывать о любовных похождениях богов и людей. В другом месте Бион обращается с прочувствованной просьбой к вечерней звезде Гесперу, «золотому свету прекрасной пеннорожденной богини», и молит его пролить свет над ним и возлюбленной, когда он останется с ней в ночи. Или другой пустячок: мальчик хочет поймать птицу и видит сидящего на ветвях дерева Эрота. Он никогда не видел такой птицы и показывает ее старцу, который очень его любит. Однако тот предостерегает его такими словами: «Эту охоту ты брось, не гоняйся за птицею этой, / Лучше ее избегай. Это страшная птица. Ты будешь / Счастлив, пока не поймал ты ее. Но как станешь мужчиной, / Он, кто, тебя избегая, порхает, тогда своей волей / Сам же к тебе прилетит и на голову сядет внезапно»[79].

В 1891 г. в Египте были найдены папирусы с текстом Герода, о котором известно очень мало из случайных цитат других авторов. Вероятно, он родился на острове Кос и жил в середине III в. до н. э. Его стихи называются мимиямбами, то есть это мимы, небольшие одноактовые бытовые сценки, написанные ямбическим «хромающим» триметром, описывающие повседневную жизнь весьма правдиво. Сохранилось семь сцен: «Сваха», или «Сводня», «Сводник», «Учитель», «Жертвоприношение Асклепию», «Ревнивица», «Башмачник» и «Сон». В них мы встречаем истории о коварной свахе, о бессовестном поведении содержателя борделя, речь, произнесенную перед судом острова Кос, рассказ об учителе, который незаслуженно наказывает розгами ученика по настоянию его матери, о женщинах, приносящих жертвы в храм Асклепия, о ревнивой женщине, которая наказывает мужчин в зависимости от своих капризов, и, наконец, о двух подругах, которые делятся друг с другом сведениями о так называемых олисбах (искусственных пенисах), сценка заканчивается посещением обувной мастерской Кердона, который изготавливает эти самые приспособления. О свахе мы уже вели разговор, а шестая сцена – об олисбах – будет рассмотрена нами позже.

Потом был найден другой отрывок Герода на папирусе II в. до н. э. – «Плач девушки»; это горькая жалоба брошенной гетеры, которая не хочет расставаться со своим любовником.

2. Проза

Начиная краткий обзор прозаических произведений этого периода, прежде всего следует упомянуть имя Филарха, на которого мы уже ссылались, создавшего большой исторический труд в двадцати восьми книгах, о котором следует здесь сказать, поскольку он изобилует эротическими сценами и рассказами о любви, написанными в увлекательной, хотя и не научной манере. В нем рассказываются истории об Аполлоне и Дафне, о любви Хилониды к пасынку Акротату, о Фейле, который из-за любви к жене Аристона стал грабителем храмов, и непривлекательная история о некрофиле. Все это известно нам из Парфения, а некоторые фрагменты любовных историй Филарха сохранились у Аполлодора и особенно у Афинея, который очень любил подобные рассказы. Например, о жителях Византия говорится, что они были такими пьяницами, что ночи напролет проводили в тавернах, а собственные дома вместе с женами сдавали чужестранцам. Или о том, что в Аравийском заливе был источник, который увеличивал член окунувшегося в него мужчины до неимоверных размеров и, чтобы вернуть ему нормальные размеры, требовались неимоверные усилия, но некоторым этого так и не удавалось. А в Индии будто бы произрастает некий магический белый корень: каждый, омывший ноги в воде, в которой растворен этот корень, становится импотентом и похожим на евнуха, а мальчики, это совершившие, не могли испытать эрекции во всю оставшуюся жизнь. В Индии же можно найти у знахарей такое средство, которое, будучи положено под ноги во время соития, оказывает неимоверно стимулирующий эффект, а другое, наоборот, отбирает потенцию; там также была история о слонихе Никее, которая так полюбила месячного младенца своей хозяйки, что впадала в меланхолию, если его не видела, и не принимала никакой пищи; когда же младенец спал, слониха качала над ним опахало из страусовых перьев, отгоняя мух, а когда тот плакал, она качала его колыбель и успокаивала его.

Такие истории, кажется, особенно нравились Филарху; он также рассказал об орле, который водил нежную дружбу с мальчиком, и это продолжалось до самой его смерти.

С. Переходный период

1. Поэзия

Период приблизительно с 150 г. до н. э. до 100 г. н. э. в истории греческой литературы называют переходным периодом к классицизму, и, естественно, мы начинаем наш обзор этого непродолжительного периода, который характеризуется возрастающим восточным влиянием, с поэтов.

Парфений Никейский, который жил на юге Италии и известен как учитель Вергилия, написал несколько стихотворений эротического содержания: элегии «Афродита», «Метаморфозы», в которых эротическая перемена формы занимает значительное место и где, например, рассказывается о несчастной любви дочери мегарского царя Скиллы к царю Миносу. Он также написал трогательную историю Библиды и Кавна в гексаметрах (эротика), шесть строк из которой он цитирует. Библида была охвачена страстью к своему брату Кавну, который, чтобы избежать ее греховной страсти, отплыл к берегам лелегов, где основал город Кавн. Однако его сестра от огорчения и чувства вины за то, что брат из-за нее покинул дом, покончила с собой; из ее слез родился источник, который назвали Библидой. Кроме того, Парфений в прозе написал дошедшее до нас собрание «Рассказов о несчастной любви», книгу-справочник для его римского друга поэта Корнелия Галла. В этой книге, уже ранее цитируемой нами, собраны тридцать шесть историй о несчастной любовной страсти из разных источников, поэтов и историков.

Другим таким справочником – хотя скорее направленным на развлечение читателя – были пятьдесят мифологических историй Конона, которые сохранились в пересказе константинопольского патриарха Фотия (820–893). Он также богат эротической тематикой и, кроме того, очень важен, поскольку в нем содержатся некоторые истории, нам не известные или известные в другом варианте.

Из чисто лирической поэзии этого времени до нас дошло очень мало, да и то, что дошло, не имеет отношения к нашей теме. Однако вновь можно обратиться к авторам эпиграмм. Пармений, например, несколько цинично пишет, что Зевс завоевал Данаю в образе золотого дождя: «Зевс купил Данаю за золото, и я покупаю тебя так же: не могу же я предложить тебе больше Зевса». Лоллий Басс так прямо и говорит гетере Коринне, что не имеет намерения просыпаться золотым дождем или обратиться в быка или лебедя, как Зевс; он предлагает ей обычную цену в два обола, зато он никуда не исчезнет, то есть станет постоянным клиентом.

Марк Аргентарий рассказывает о том, как он завоевал девушку после того, как перепробовал множество приемов соблазна. Любовники строго хранят их тайну; однако мать ловит девушку на месте преступления и говорит: «Дочь моя, Гермес – один на всех»[80].

Сценическая продукция этого времени почти целиком ограничена мимом и пантомимой; на торжественных празднествах, разумеется, возвращались к великим трагедиям и комедиям классических авторов, но в целом люди желали более грубых развлечений, которые больше отвечали настроениям того времени. Мы можем составить представление о сценических мимах имперского периода по сценам, изображенным на стенной росписи виллы Памфили в Риме.

Подобный мим, во всяком случае его заключительная сцена, представлен на одном из оксиринхских папирусов. Там речь идет о том, чтобы высвободить гетеру Харитию из-под власти царя индов, который намеревается принести ее в жертву богине луны. Ее освободитель – брат девушки, а шут помогает ей, отпугивая врагов по-своему: он издает громкий звук при испускании желудочных газов. После того как царь напивается до потери сознания, освобождение удачно завершается. Представление сопровождалось треском литавр и кастаньет.

Папирусные фрагменты знакомят нас также со сценами оплакивания мальчиком своего умершего петуха, серенадой юноши перед домом возлюбленной и сентиментальными любовными излияниями ночного кутилы.

В пантомиме серьезное содержание уступает место щекотанию чувств. Мы уже достаточно подробно обсудили этот эротичный тип античного театрального представления, поэтому остается добавить лишь немногое.

Бахил Александрийский довел этот тип комической пантомимы в Риме до совершенства. Между действиями почти наверняка имел место хор, хотя его содержание прямо не относилось к содержанию пьесы. Эти балетные или мимические танцы, обычно сопровождавшиеся инструментальной музыкой, ни в коем случае не могут быть отнесены к литературе. Несмотря на то что философы вроде Сенеки и Марка Аврелия выступали против них, а императоры Траян и Юстиниан пытались их запретить, пантомимы оставались популярными вплоть до конца античности.

2. Проза

Начало любовного греческого романа, возможно, датируется этим периодом (Роде Э. Греческий роман и его предшественники, 2-е изд., 1900).

Содержанием так называемого «Романа о Нине», два папирусных фрагмента которого находятся в берлинской коллекции, является любовь Нина и Семирамиды; из этих фрагментов мы можем представить себе основную идею, характерную для всех греческих романов, не углубляясь, следовательно, в подробный анализ каждого, тем более что они подробно рассмотрены в блестящей работе Э. Роде «Греческий роман и его предшественники». Во фрагменте о Нине пара юных влюбленных сначала сговаривается, затем следует сватовство девушки, разлучение влюбленных (здесь из-за войны, в других романах благодаря пиратам), и, наконец, пережив разного рода опасности и приключения, пара счастливо воссоединяется вновь. Таково с более или менее значительными вариациями содержание всех греческих любовных романов; мы бы рисковали испытать терпение читателя, если бы подробно входили в обсуждение всех этих вариаций каждого из дошедших до нашего времени романов, которые, за исключением нескольких пассажей, довольно скучны. Но греки и не могли серьезно подойти к такому жанру, как роман, ибо сущность этого жанра литературы – психология любовных отношений мужчины и женщины, – благодаря гомосексуальной направленности греков, была от них скрыта.

Некий Протагорид из Кизика был автором «Эротических разговоров» и «Забавных историй», от которых до нас дошли лишь названия. То же относится и к «Любовным письмам» Асоподора из Фил, о которых Роде отзывается как об «эротической поэме в прозе»[81].

«Библиотека» Аполлодора, I в. н. э., представляет собой собрание рассказов из греческой мифологии, которое использовалось в основном для школьного обучения. Если припомнить подробности шестой главы, где мы обсуждали ряд греческих мифов, связанных с эротической тематикой, то знакомству с ними мы обязаны Аполлодору, и с современной точки зрения вызывает удивление простота и наивность взглядов греков на сексуальные отношения, даже в тех случаях, когда речь идет о воспитании и образовании молодежи.

Во времена императора Нерона жила ученая женщина Памфила, которая была женой грамматика и сама прославилась любовью к знаниям, так вот она составила тридцать три книги примеров, которые она почерпнула из чтения литературы. О ее небольшой по объему книге «О любовных утехах» мы не знаем ничего, кроме названия.

Врачи со временем также стали проявлять интерес к специфически сексуальным проблемам. Например, во времена императора Траяна Руф Эфесский писал о сатириасе (припухлости гениталий) и о сперматоррее, из этих трактатов сохранились небольшие отрывки.

Плутарх Херонейский (около 46—120 гг.) был таким разносторонним автором, что было бы странно, если бы его не интересовали проблемы эротики. Действительно, среди его многочисленных произведений можно найти немало пассажей на эротическую тему. Здесь мы упоминаем только те его труды, которые затрагивают эту тему. Кроме того, многое из его произведений часто нами упоминается и будет рассмотрено в последующих главах.

В его юношеском и потому не слишком значительном в художественном отношении трактате «Пир семи мудрецов» эротические вопросы обсуждаются наиболее часто. Глубокий по существу и изящный по форме его трактат «Эротикос», который в приятной и приглашающей к размышлению манере задается вопросом, часто обсуждавшимся в античной литературе – какой любви следует отдать предпочтение, – к мальчикам или женщинам, – целиком посвящен проблеме эротики. В приятной беседе, подкрепленной несколькими историями, главный собеседник Автобул, сын Плутарха, который полностью не согласен с мнением Лукиана, высказанном в его трактате «Две любви», отдает предпочтение любви к женщине и в конце концов восхваляет брачные отношения, говоря о женских доблестях, которые Плутарх превозносит при всяком удобном случае (Плутарх. Эротикос).

В девяти книгах «Застольных бесед» также время от времени поднимаются эротические вопросы.

Надо также упомянуть трактат «Советы новобрачным», где Плутарх наставляет знакомую пару молодоженов, давая отчасти банальные, отчасти значительные напутствия молодой паре. Как и Платон, Плутарх убежден в одинаковой нравственности обоих полов и доказывает это рядом исторических примеров; с этой целью он написал трактат «О доблести женской». Ему также принадлежит эссе (ныне утраченное) о том, что женщины также нуждаются в образовании; также утрачены его произведения «О Красоте, Любви и Дружбе» и «Против распутства». Пять незначительных «Любовных историй», дошедших до нас под его именем, на самом деле ему не принадлежали.

Следует упомянуть, что Плутарх оценивал литературные произведения по той моральной пользе, которую они несут. Его высшим идеалом является чистая семейная жизнь, которую он отстаивал не только в своих произведениях, но и собственным примером. В этом смысле характерно небольшое эссе – «Сравнительная характеристика Аристофана и Менандра», в котором он прямо высказывает свое мнение, что он безоговорочно на стороне благопристойности, а не на стороне непристойного гения. С нравственной точки зрения Плутарх стоит очень высоко, однако его манера и метод, в сущности, очень обычны.

D. Послеклассический период

1. Софистика. География. История. Другие жанры

Для полноты картины следует сказать о послеклассическом периоде греческой литературы, который, как считают, начинается около 100 г. н. э. и заканчивается началом VI в., хотя мы будем говорить только о самом значительном, о чем писали в это время.

В это время, как и прежде, эротика составляет главную тему лирической поэзии, которой ритор Максим Тирский весьма разумно оказывал особое внимание и подтверждал его примерами. К сожалению, материалы, сохранившиеся до нашего времени, весьма обрывочны, однако в многочисленных произведениях остроумного сирийца Лукиана из Самосаты (около 120–180 гг.) эротика занимает столь важное место, что в 1921 г. автор данной работы опубликовал отдельную монографию, посвященную этой теме, к которой он и отсылает студентов.

Неисчерпаемый источник для истории эротической литературы представляет «Описание Эллады» Павсания из Магнезии (II в.), который путешествовал по всей стране и записывал все, что он видел и слышал замечательного в области истории, археологии, искусства; этот энциклопедический путеводитель очень для нас важен, и его по справедливости можно назвать «древнейшим Бедекером».

Отпущенник императора Траяна Флегонт из Тралл в своих «Олимпиадах» и особенно в «Рассказах о диковинах» записал множество историй эротического содержания, однако сохранившиеся фрагменты, к сожалению, для нашей темы подходят мало, за исключением сюжета, который Гёте позаимствовал для баллады «Коринфская невеста».

Также мало можно сказать о дошедших отрывках Фаворина, который, по слухам, был гермафродитом и которого В. фон Крист называет «записывающим сплетни в ученом обличье и основателем разных видов литературы». Он писал не только о любовной технике Сократа, но также издал собрание анекдотов о философах периода классики и объемную компиляцию, озаглавленную «Разные истории в двадцати четырех книгах».

Максим Тирский, живший во время правления императора Коммода (правил 180–192), оставил сорок один трактат на различные темы, из которых один «Об Эроте Сократа» (который мы позже рассмотрим) особенно нас интересует.

Следующие произведения разных авторов, объединенных под именем Филостратов и в точной принадлежности которому из них филологи до сих пор не уверены, также следует здесь упомянуть. Прежде всего это роман Филострата «Жизнь Аполлония Тианского» в восьми книгах, написанный по заказу императрицы Юлии Домны (ум. 217), он рассказывает о странствующем философе, учителе нравственности, который жил в I в. и которого можно рассматривать как языческую параллель образу Христа; тем не менее роман содержит большое количество эротических деталей и, следовательно, может служить еще одним подтверждением интереса этого времени к проблемам секса. Вот несколько таких тем: при описании различных гомосексуальных пассажей мы узнаем о чувственности Евксена; мнение Пифагора о сексуальных сношениях; о целомудрии Аполлония, который всю жизнь оставался девственником; пикантный рассказ о евнухе, который пытался соблазнить одну из женщин в гареме; о пантере во время гона; о сумасшествии в мифе о Елене; о двуполости Эфира, о разных гермафродитах в Эфесе; и много других сюжетов, касающихся секса, которые вряд ли можно было бы обнаружить в книге, посвященной и сделанной по заказу императрицы.

Под именем Филострата до нас также дошло шестьдесят четыре письма любовного содержания, одно из которых адресовано императрице Юлии Домне. Другие адресованы отчасти мальчикам, отчасти – девушкам, то же самое относится к юношам и молодым женщинам, хотя со всей определенностью можно сказать, что самые нежные письма адресованы мальчикам. И наконец, «Картины», то есть описание собрания из шестидесяти пяти полотен из галереи в Неаполе, предлагают широкий спектр эротических сцен. Среди них семнадцать картин, подписанных дедом Филострата.

Клавдий Элиан из Пренесте под Римом в своем произведении «О природе животных» в семнадцати книгах объединил под этим названием большое количество эротических историй из жизни животных. Его же «Пестрые рассказы» в четырнадцати книгах представляют собой собрание анекдотов с массой эротических деталей. Мы уже приводили несколько цитат из обеих книг. Сохранились также двадцать его писем; его обвинительное произведение, в котором император Гелиоглабал предстает женщиной-мужчиной, утеряно.

Пожалуй, ни один античный автор так часто нами не цитировался, как Афиней из Навкратиса, который в период правления императора Марка Аврелия написал громадную компиляцию «Пирующие софисты» в пятнадцати книгах, практически незаменимый источник для археологов и особенно для интересующихся сексуальными отношениями в античности.

Описанное в книге застолье происходит в доме богатого образованного римлянина Ларенсия, среди гостей двадцать девять приглашенных представителей всех областей знания – философы, риторы, поэты, музыканты, художники, юристы, врачи и сам Афиней, который пересказывает Тимотею все беседы, происходившие за столом. Тринадцатая книга целиком состоит из эротических фрагментов.

После обращения к музе Эрато предметом беседы, безусловно, становятся «беседы о любви и эротические поэты». Способ изложения, включающий случайные эпизоды, подразумевает легкость восприятия; сначала разговор заходит о замужних женщинах и о браке, вторая часть довольно подробно повествует о природе гетер и им подобных, а третью часть занимают разговоры о любви к мальчикам.

После того как участники беседы обсудили, что не следует ухаживать за молодой женщиной, приводится длинный список невзгод и несчастий, происходящих в мире из-за женщин. Они были причиной многих войн, начиная от Троянской и до войны, которая тянулась десять лет под стенами Киры из-за девицы, которую выкрали и увезли. Целые семьи погибали из-за женщин, и раздор поселялся во многих сообществах, прежде процветавших, из-за женской ревности и страстей. Сила любви непреодолима, что подтверждается цитатами из Еврипида и Пиндара. Но хотя Эрот может разжечь непреодолимую губительную страсть, все же наивысшее и благороднейшее дело, какое только знает человечество, – это мощный нравственный принцип, который толкает человека к любви. Это, по мнению греков, находит свое гармоничное воплощение в любви между двумя молодыми мужчинами, после чего следует комментарий по этому поводу, и вся третья часть посвящена этому вопросу.

Не только тринадцатая книга занимается исключительно эротическими проблемами, но и другие содержат такую массу эротических сюжетов, что одна их подборка заняла бы отдельный толстый том.

Были в греческой литературе и сонники, некоторые весьма объемные. Их также следует здесь упомянуть, ибо сон отражает подспудную работу ума и, следовательно, заполнен эротикой. И естественно, античные сонники подробно разбирают эротические сны, как показывают дошедшие до нас книги Артемидора Эфесского. В них такие вещи, против которых восстает наш ум (например, соитие с матерью), разбираются наивно и без всякой стеснительности.

2. Любовный роман и любовные письма

Почему греки относились равнодушно к любовным романам, мы уже уяснили. Теперь постараемся вкратце рассмотреть романы, дошедшие до наших дней.

Харитон Афродисийский из Карии во II в. написал любовный роман о Херее и Каллирое в восьми книгах. После свадьбы молодых муж начинает ревновать свою жену и даже поднимает на нее руку; она умирает, и ее хоронят, однако на самом деле ее похищают разбойники. Несмотря на самые заманчивые предложения, она остается верной своему супругу, с которым она воссоединяется после множества перенесенных страданий и приключений.

Ксенофонт Эфесский в пяти книгах рассказал о любви Габрокома и Антии. Героем романа выведен тип Ипполита, красивого, но надменного. В этом случае также вслед за свадьбой следует разлука, и молодожены по отдельности переносят самые тяжкие и страшные испытания, постоянно стремясь друг к другу. Оба мужественно противостоят всем ударам судьбы, в конце обретают друг друга и счастье в гармонии любви. Самым интересным было то, что в истории греческой цивилизации огромное место занимал культ Исиды, и это вместе с романными перипетиями весьма искусно вплетено в сюжет.

Что же касается «Истории Аполлония, царя Тирского», так называемого «Романа о Трое» Диктиса и разных вариантов «Романа об Александре», – желающих узнать о них больше мы отсылаем к учебникам по греческой литературе.

Прелестная история об Эроте и Психее также должна быть здесь упомянута, поскольку в основу ее лег древнейший сюжет, сначала представленный в греческой прозе, которая, к сожалению, до нас не дошла, но сюжет сохранился в сказке об Амуре и Психее в романе «Метаморфозы, или Золотой осел» Апулея.

Сириец Ямвлих в своих «Вавилонских историях» рассказал о любви Родана и Синониды. Лишь небольшой отрывок был сохранен Фотием, о чем, впрочем, не стоит особенно жалеть, ибо автор делал упор на волнующие эффекты и неоправданные преувеличения. Прекрасная Синонида вызвала страсть царя, который бросает молодую пару – Родана и Синониду – в темницу, откуда им удается бежать; их преследуют, и после многих приключений царь назначает Родана своим полководцем, тот выигрывает для царя сражение и, наконец, вновь воссоединяется с Синонидой. В этой сказке очень отчетливо выражен эротический момент, во всяком случае, так заявлял Фотий, не приводя, однако, никаких примеров.

Самый длинный, полностью сохранившийся роман в десяти книгах о любви Теагена и Хариклеи – «Эфиопика» – написан Гелиодором из Эмесы. В живой и интересной манере и в то же время вполне пристойно в нем описываются приключения дочери эфиопского царя, которая, будучи в детстве брошенной на произвол судьбы, после многих несчастий торжественно признается родителями и выходит замуж за Теагена, с которым она познакомилась и которого полюбила на Пифийских играх.

Совсем иного рода произведение в четырех книгах, написанное Лонгом с Лесбоса, которое называется «Дафнис и Хлоя». Роман целиком состоит из описания «языческих» чувств и чувственных удовольствий. Небольшой этот роман построен из отдельных сцен, в которых описывается судьба двух брошенных в детстве детей, воспитанных добросердечными пастухами; в конце концов они узнают, что они дети состоятельных родителей, однако они столь привыкли к удовольствиям и прелестям сельской жизни, которыми были полны их детские годы, что решают пожениться и жить вдали от городской суеты. Сельские просторы описаны с особенной живостью и любовью, их населяют очаровательные нимфы, паны и другие божества, полные любви. Однако и здесь также опасности и приключения грозят разлучить пару влюбленных; на Дафниса нападают пираты, Хлою также уводят прочь, богатые поклонники сватаются к ней, а Дафниса напрасно пытается соблазнить гомосексуальный Гнатон, однако все это лишь проходные эпизоды, главное внимание автор уделил мастерскому изображению отношений между влюбленными, которые проходят разные стадии: от пробуждения первой чувственности до величайшей интимности, не вполне осознаваемой вплоть до периода полной близости. Мы приведем несколько сцен из этого романа: «…вернувшись назад, осмотрели своих овец и коз. И, увидав, что овцы и козы пасутся спокойно, они уселись на ствол дуба и стали осматривать – в яму свалившись, не поранил ли себя Дафнис до крови. Но ни раны, ни крови на нем не было, только волосы и все тело были в земле и грязи. И они решили, что Дафнису надо обмыться, пока не узнали Ламон и Миртала о том, что случилось. И, войдя вместе с Хлоей в пещеру нимф, он отдал Хлое стеречь свой хитон и сумку, а сам, став у ручья, принялся мыть свои кудри и все свое тело. Кудри у него были черные и густые, тело – загорелое, и можно было подумать, что тень от кудрей делает его смуглым. Хлое, глядевшей на него, Дафнис показался прекрасным, и так как впервые прекрасным он ей показался, то причиной его красоты она сочла купанье. Когда же она стала омывать ему спину, то его нежное тело легко поддавалось руке, так что не раз она украдкой к своему прикасалася телу, желая узнать, какое нежнее. Потом они стада свои погнали домой – солнце было уже на закате, и Хлоя ничего уже больше с тех пор не желала, как вновь увидать Дафниса купающимся. Утром, когда на луг они пришли, Дафнис, как обычно, севши под дубом, стал играть на свирели, а вместе с тем присматривал за козами, а они тихо лежали, словно внимая его напевам. А Хлоя, севши рядом, следила за стадом своих овец, но чаще на Дафниса глядела. И вновь на свирели играя, прекрасным он ей показался, и опять она решила, что причина его красоты – это прелесть напева, так что, когда он кончил играть, она и сама взялась за свирель, надеясь, что, может быть, сама станет столь же прекрасной. Она убедила его опять купаться пойти, и вновь увидала его во время купанья, и, увидав, к нему прикоснулась, и ушла опять в восхищении, и восхищение это было началом любви. Что с ней случилось, девочка милая не знала, ведь выросла она в деревне и ни разу ни от кого не слыхала даже слова «любовь». Томилась ее душа, взоры рассеянно скользили, и только и говорила она что о Дафнисе. Есть перестала, по ночам не спала, о стаде своем не заботилась, то смеялась, то рыдала, то вдруг засыпала, то снова вскакивала; лицо у нее то бледнело, то вспыхивало огнем».

«Если же Дафнис один без нее оставался, то так сам с собой, как в бреду, говорил: «Что ж это сделал со мной Хлои поцелуй? Губы ее нежнее роз, а уста ее слаще меда, поцелуй же ее пронзил меня больнее пчелиного жала. Часто я козлят целовал, целовал и щенят, и теленка, подарок Доркона, но ее поцелуй – что-то новое. Дух у меня захватило, сердце выскочить хочет, тает душа, и все же опять я хочу ее поцелуя. О, победа злосчастная, о, болезнь небывалая, имени даже ее я назвать не умею! Собираясь меня целовать, не отведала ль Хлоя сама какого-то зелья? Почему же она не погибла? Как поют соловьи, а свирель моя замолчала! Как весело скачут козлята, а я сижу недвижим! Как пышно цветы расцвели, а я венков не плету! Вон фиалки, вон гиацинт распустился, а Дафнис увял». Так говоря, томился Дафнис прекрасный, ведь впервые вкусил он и дел и слов любовных».

«Но вот близок был полдень, и время наступало, когда их глаза попадали в плен очарованья. Когда Хлоя Дафниса нагим видела, ее поражала его краса, и млела она, изъяна малейшего в его теле не замечая. Он же, видя ее одетой в шкуру лани и в сосновом венке, когда подавала она ему чашу, думал, что видит одну из нимф, обитавших в пещере. И вот похищал он сосновый венок с ее головы, сначала его целовал, потом на себя надевал; а она, когда, сняв одежды, омывался он в реке, надевала их на себя, тоже сперва их целуя. Иногда они друг другу яблоки бросали и голову друг друга украшали, пробором волосы деля: Хлоя говорила, что волосы его похожи на ягоды мирта, так как темными были они, а Дафнис лицо ее сравнивал с яблоком, так как оно было и белым и румяным. Он учил ее играть на свирели, а когда она начинала играть, отбирал свирель у нее и сам своими губами скользил по всем тростинкам. С виду казалось, что учил он ее, ошибку ее поправляя, на самом же деле через эту свирель скромно Хлою он целовал».

«Как-то раз в полуденную пору, когда он играл на свирели, а их стада в тени лежали, незаметно Хлоя заснула. Это подметив, Дафнис свирель свою отложил, и ненасытным взором он ей любовался: ведь теперь ему нечего было стыдиться; и тихо он сам про себя говорил: «Как чудесно глаза ее спят, как сладко уста ее дышат! Ни у яблок, ни у цветущих кустов нет аромата такого! Но целовать ее я боюсь; поцелуй ее ранит сердце и, как мед молодой, в безумье ввергает. Да и боюсь поцелуем своим ее разбудить. Ах уж эти болтуны-кузнечики! Громким своим стрекотанием они ей спать не дадут, а вот и козлы стучат рогами, вступивши в бой; о волки, трусливей лисиц! Чего вы их до сих пор не похитили?»

«Когда он так говорил, кузнечик, спасаясь от ласточки, вознамерившейся его поймать, вскочил к Хлое на грудь, а ласточка, преследуя его, схватить не смогла, но, гонясь за ним, близко так подлетела, что крыльями щеку Хлои задела. Она же, не понимая, что случилось, с громким криком пробудилась от сна. Заметив же ласточку – все еще близко порхавшую – и видя, что Дафнис смеется над испугом ее, она успокоилась и стала глаза протирать, все еще сонные. Тут кузнечик в складках одежды на груди у Хлои запел, как будто благодарность за спасение свое приносил. И вновь громко вскрикнула Хлоя, а Дафнис опять засмеялся. И под этим предлогом руки на грудь он ей положил и кузнечика милого вынул; он даже в руке у него петь продолжал. Увидевши его, обрадовалась Хлоя, на ладонь его взяла, поцеловала и вновь у себя на груди укрыла, а кузнечик все пел».

«Схоронивши Доркона, омывает Дафниса Хлоя, к нимфам его приведя и в пещеру его введя. И сама впервые тогда обмыла тело свое на глазах у Дафниса, белое, чистое в красоте своей и не нуждавшееся даже в омовении, чтоб быть прекрасным; а затем, собравши цветы, что цвели той порою, увенчали они венками статуи нимф… Дафнис не мог заставить себя быть веселым, увидав Хлою нагой и красу ее, прежде сокрытую, открытой; заболело сердце его, будто яд какой-то его снедал: то дышал он часто и скоро, как будто кто гнался за ним, то задыхался, как будто все силы свои истощил уже в беге. Казалось, в ручье купанье было для него страшнее, чем в море крушенье; думал он, что душа его все остается во власти разбойников, был ведь он молод и простодушен и не знал еще, что за разбойник – любовь»[82].

Любовные письма также можно отнести к эротической литературе (самый ранний пример – письмо Лисия, о котором мы уже упоминали (с. 205) и которое включено в диалог Платона «Федр»). Можно привести также письмо, которое в пьесе Плавта «Псевдол» написано финикийской девушкой своему дружку, поскольку оно отражает тип любовного греческого письма: «Прощай, ты, наша страсть – вся сласть любовная, / Игра и шутки, поцелуи сладкие, / И тесные любовные объятия,/ И нежных губок нежные кусания, / Прощай, грудей упругих прижимание! / Нет больше наслаждений этих нам с тобой. / Пришел распад, разлука, одиночество, / Друг в друге если не найдем спасения. / Дать знать тебе стараюсь, что узнала я. / Увижу я, насколько любишь ты меня, / Насколько притворяешься. Теперь прощай»[83].

Во II в. н. э. ритор Лесбонакс выпустил собрание любовных писем, также и Зонэй писал любовные письма, и Мелесерм – любовные письма гетере. О трех последних мы не знаем ничего, кроме их имен, однако сохранились 118 писем Алкифрона, младшего современника Лукиана. Совершенно очаровательны два письма, которыми Менандр обменялся со своей возлюбленной Гликерой; там также есть несколько писем к гетерам, которые составляют всю четвертую книгу. Его письма полны любовью к Афинам и ко всей греческой культуре, которая в них так живо отражается; во многих из них мы найдем искры буйной чувственности, чему примером может служить следующий отрывок:

МЕГАРА К БАКХИДЕ

«Ты единственная девушка у возлюбленного, и ты любишь его так, что не можешь расстаться с ним ни на миг. Добрая Афродита, какой дурной вкус! Гликера просила тебя прийти на ее жертвенный праздник много дней назад – это было на празднике Дионисий, где она нас познакомила, – и вот тебя нет там!.. Полагаю, это из-за него, ты не можешь посетить старую подругу? Ты стала добродетельной женщиной и целиком предана своему возлюбленному, но все же мы просто распутные шлюхи. Все из нас были там – Фессала, Мосхария, Таис, Антракия, Пелата, Триаллис, Миррина, Хрисиона, Евксиппа; также и Филумена, хотя она только что вышла замуж и у нее ревнивый муж, сразу пришла к нам, как только уложила мужа спать. Ты единственная, кого не было. Но ты конечно же должна была согревать своего Адониса. Наверное, ты боялась, что какая-нибудь Персефона утащит его, если ты, его Афродита, оставишь его одного. Ну и вечеринка у нас была! – хочу, чтобы ты раззавидовалась, если можешь, – какая потрясающая вечеринка! Песни, шутки, вино до самого рассвета, духи, венки и вкуснющая еда. Мы расположились в тени лаврового дерева, и единственно, чего недоставало – это тебя, а больше ничего. Ты знаешь, мы часто выпивали и раньше, но так приятно – в первый раз. Самым интересным был спор между Триаллис и Мирриной, чья попка красивей и нежней. Потом Миррина развязала свой пояс и осталась перед нами в одном шелковом белье, сквозь которое ясно были видны ее тяжелые ягодицы, которые тряслись, как желатин или простокваша; она потом глянула на них через плечо и стала ими шевелить. В то же время она не выглядела грубой, как если бы выполняла некие эротические движения, я так и обалдела от удивления.

Триаллис не отставала, но вела себя более развязно, она сказала: Я не стану бороться за покрывалом и жеманничать, я буду сражаться голой, как это принято у борцов».

3. Философия

Другая атмосфера встречает нас, когда мы углубляемся в «Эннеады», произведение из девяти книг, автором которого был Плотин из Ликополя (III в. н. э.). Неутомимый полуслепой и физически слабый создатель неоплатонизма часто занимался проблемой любовных отношений; он, однако, считал чувственность грехом, по меньшей мере помехой на пути к духовному совершенству, актом саморазрушения, как он показал на великолепной аллегории прекрасного Нарцисса, влюбившегося в собственное отражение, которое увлекло его в глубину, его поглотившую. Плотин был увлечен той мыслью, что мудрец должен настолько проникнуться идеей Чистоты и Красоты, что одно уже знакомство с категориями Прекрасного в чувственном мире и освобождение его от телесной зависимости может привести его к наивысшему блаженству, которое сродни идее чистой духовности. Для него, следовательно, Красота, которую он не устает славить, является синонимом нравственного блага, исходя из этого он написал три блестящих эссе – «О Прекрасном», «Об Эроте» и «О Красоте духовной». Издатель его произведения Порфирий Тирский возражает Плотину, когда, например, тот утверждает, что нужно отказаться от мысли употреблять в пищу плоть животных, ибо это возбуждает чувственность. Надо сказать, что свои идеи он сам воплощал в жизнь, например женился на Марцелле, вдове с семью детьми, что мало пользы принесло ему в этом мире, однако при этом воспарил его философский дух. Несомненно, среди христиан прошел слух об этом, и этот удивительный поступок стал примером для Порфирия, в результате он женился на старой еврейке со многими детьми, однако скорее из жадности, а затем и вовсе отошел от христианства.

Едва ли стоит напоминать, что в многочисленных лексикографических произведениях, которые до нас дошли, и особенно в сборниках пословиц и поговорок, в хрестоматиях эротических деталей бесчисленное множество; однако эти произведения мы не можем здесь разбирать, поскольку они не являются отдельным литературным жанром, но представляют собой лишь цитаты из произведений других авторов.

Е. Поздний период

Остается дать краткий обзор последнего периода греческой литературы, обычно обозначаемый приблизительно с 300-го до 530 г., и именно в это время греко-римская культура – драгоценная ветвь на древе гуманизма – постепенно сошла на нет. В ее уничтожении, одном из самых печальных в истории человечества, огромную роль сыграло давление снаружи, жестокий натиск варварских племен, среди которых можно назвать парфян и блеммиев, и, наконец – но не в последний раз, – она пережила атаки германских орд и готов и самое главное – растущее влияние христианства. Так называемые язычники, особенно после времени правления императора Аврелиана, который, как и многие люди этой культуры, пал жертвой заговорщиков после пятилетнего правления, разумеется, пытались объединить христианское и языческое мировоззрение в так называемом солнечном культе – однако напрасно: «терпимое» христианство не приняло в этом участия, оно слишком заблуждалось относительно собственной роли как универсальной религии, в результате мир пошел по этому пути и под землей скрылись те обломки прекрасного, та жизнь чувств, которые на протяжении столь долгого времени доставляли людям истинную радость.

И не только это. Многие понятия, которыми гордились древние греки – свобода, независимость, свобода мнений и высказываний и другие, – поблекли перед всевластием цезарей, управлявших новой столицей Византием, или, как его впоследствии переименовали, Константинополем, с этих пор византийская иерархия принимает сервильный оттенок, так что даже сегодня абсолютное подчинение подданного господину называют «византийством».

1. Поэзия

Если говорить о поэзии, по меньшей мере можно упомянуть фрагмент эпиталамы, сохранившейся на папирусе. То, что посещение театральных представлений мима и пантомимы постепенно стало считаться неприличным и в конце концов было запрещено для студентов римского университета и для их наставников, а затем и для все более широкого круга – неудивительно. Однако представление пантомимы было полностью запрещено лишь императорами Анастасием и Юстинианом. Уже давно вошло в обыкновение, что на женские роли брали девушек, и в основном сомнительного поведения. Хоровые песни, которые связывали сцены, носили крайне непристойный характер.

Квинт Смирнский написал эпос в четырнадцати книгах на события послегомеровского времени, который представлял собой не что иное, как перепевы событий эпоса древнего. С другой стороны, сорок восемь стихотворений («Дионисиака») Нонна Панополитанского из Египта воспевали судьбу Диониса в бесконечных эпизодах необычайной длины и были наполнены эротизмом, яркими красками жизни и истинно языческим духом. Это объемное произведение представляет собой рассказ о странствиях Диониса по Индии, и эротические моменты в этом гигантском эпосе необычайно многочисленны.

Очень интересный поэт, писавший, вероятно, во времена Юстиниана, – Мусэй, оставил нам небольшое эпическое произведение (или скорее эпиллий) в 340 гексаметрах о любви Леандра к Геро, сюжет, известный каждому по балладе Шиллера. Это небольшое произведение Г. Кёхли красиво определил как «последнюю розу в увядающем саду греческой поэзии».

Мусэй, возможно, был и автором красивой поэмы, сохранившейся в «Палатинской антологии», о любви речного бога Алфея к Аретусе, нимфе источника, которую он преследовал от Элиды через море до Сицилии, где их и объединила любовь.

Во II в. н. э. были, вероятно, написаны не совсем приличные стихи из «Зеркала женщин Навмахия», которые сохранились у Стобэя.

Во второй половине VI в. н. э. юрист Агафий из Мирины издал собрание эпиграмм в семи книгах, шесть из которых посвящены любовной поэзии и частично сохранились в «Палатинской антологии»: «Однажды я присутствовал на ужине, сидя меж двух женщин; я хотел одну, но ублажал другую; одна привлекала меня своими поцелуями; а с другой стороны, будто вор, я целовал другую завистливыми губами, терпя ревность той первой, чье обращение и любовные намеки меня страшили. Тогда, вздохнув, я произнес: «Наверное, для меня вдвойне печально любить и быть любимым, поскольку я вдвойне терплю».

Еще пример из того же собрания: «Ревнивая старуха, возлежащая рядом с девушкой, как неодолимая крепость, которую надо было обойти, спала на ложе спиной к стене; девушка была накрыта тонким покрывалом с рисунком из виноградных листьев; суровая служанка, охранявшая девушку, глотнув вина, затворила дверь комнаты. Это меня не остановило, бесшумно подняв дверной крючок, я остудил свой жар, обмахнувшись своей одеждой; проник в комнату и, успешно избежав спящую стражу, тихо прокрался к ложу и на него взобрался; затем, тесно прижавшись к девушке, я обхватил ее грудь и покрыл ее лицо поцелуями, прижимаясь губами к ее податливому рту. Моей добычей в эту ночь стал прекрасный этот рот. Я не нарушил чистоты ее девственности, оставив ее до поры в неприкосновенности, поскольку не хотел бороться. Но в следующем сражении я мужественно разрушу крепость ее девичества, и никакой отпор не заставит меня отступить; а если я в том преуспею, я обовью тебя венками, Киприда-победительница».

На рубеже IV и V вв. жил эпиграмматист Паллад Александрийский, который не принял христианства. Будучи по профессии школьным учителем, он страшно бедствовал и иногда вынужден был распродавать свою библиотеку древних авторов, к тому же он был женат на ужасной женщине. Неудивительно поэтому, что в его собрании нет ни одной любовной эпиграммы, однако некоторые из них выражают всю горечь его отношений с женщинами: «Всякая женщина – досада и язва; лишь два момента приятны в ее жизни – когда она на брачном ложе и на смертном одре».

От Павла Силенциария, придворного поэта Юстиниана (правил 527–565), мы имеем семьдесят восемь эпиграмм, в основном эротического содержания, их не превзошел ни один из эпиграмматистов.

a) Да здравствует полная нагота! Отбросим в стороны белые простыни и теснее прижмемся друг к другу; прочь покрывала, когда они между нами, – между нами вавилонская стена. Пусть грудь прижмется к груди, губы припечатаны к губам, и наши лепечущие языки познают радость.

b) Он видел любовников, объятых страстью, они целовались и обнимались и вновь обнимались и целовались. Они не могли утолить жажду и муку раздельного бытия… Его поэт сравнивает с Ахиллом, ее – с Дианой, затем их губы вновь слиты в жарком поцелуе… Трижды благословенны те, кто связан такими путами и не знает агонии раздельного существования…

c) Морщинки твоего лица мне дороже цветущей красоты юности. Округлая айва твоих грудей, которые я держу в руках, затмевает юные торчащие вперед грудки. Зима мне кажется теплее лета, и весна поддается очарованию осени.

О раздельных купальнях и банях для мужчин и женщин поэт говорит следующее: «Надежда рядом, но ты не можешь дотронуться до женщины; дверцу удерживает Пафийская богиня. Но даже и это сладостно; ведь когда ты влюблен, надежда слаще, чем ее исполнение».

От поэта Македония, тоже современника Юстиниана, также осталась эпиграмма о том, как возлюбленный крепко сжимает в объятиях любимую, ее глаза лучатся смехом, они обнялись в ночи… но это лишь сон, и Купидон, этот ревнивый мальчик, не позволяет поэту испытать совершенный восторг любви даже во сне.

Приблизительно тогда же, когда эти фривольные стихи были написаны и приобрели огромную популярность, неоплатоник Прокл написал гимны богам, из которых семь дошли до наших дней, среди них два гимна посвящны Афродите. Здесь мы вряд ли обнаружим какие бы то ни было признаки эротики: сплошной интеллект и морализм; поэту-теософу нечего делать с чувственными наслаждениями, если он и пишет о любви, то разбирает в основном любовь просветленную и неземную, свободную от греховности приземленной любви. Даже к Афродите он обращается так, будто она была не богиней любви, а Пречистой Девой: «Обратите души от земной грязи к небесной красоте, которая может подняться над разрушительной силой телесных желаний».

2. Проза

Из прозаических авторов этого периода, которые важны для целей нашего исследования, надо упомянуть о двух смельчаках, а именно – о софисте Либании (314–393) и его современнике Гимерии, известных тем, что они рьяно, хотя и безуспешно, боролись с распространением христианства. Они черпали из полной чаши античной красоты и осмелились подняться на борьбу с противниками живой жизни, поборниками христианства, борьбу, которую, учитывая современные им обстоятельства, они не имели возможности выиграть. Даже высокоодаренный энергичный племянник Константина I, Флавий Клавдий Юлиан, не смог преуспеть в этой борьбе. В 351 г. он отказался от христианства и объявил себя приверженцем культа Митры; однако он не оказался новым Гераклом, будучи не в состоянии справиться со все вырастающими головами этой гидры. Начало его правления (361) связывалось со столь многими прекрасными надеждами, а закончилось спустя два года, поскольку, вернувшись победителем с войны с персами, он умер от случайной раны – какой удар судьбы! Если Либаний прав, это была фатальная потеря, которая не являлась случайностью, но направлялась людьми из окружения императора и подпитывалась ненавистью со стороны христиан. Местом, где последний человек, воспитанный в античной культуре, получил смертельное ранение 26 июня 363 г., была равнина Маранга во Фригии на берегу Тигра. Насколько мне известно, не было возведено ни одного мемориала в его честь, и, напротив, имя Юлиана было стерто с нескольких каменных стел Малой Азии. История назвала его Отступником, то есть отступником от христианской веры. Вместе с ним умерла последняя великая надежда античной культуры, а затем начался закат античной цивилизации и наступление последующих веков дикого безумия. Со времени своего вступления на трон он напрасно пытался восстановить исконную религию, то есть старые языческие идеалы не на словах, а на деле; напрасно пытался он сделать христиан Александрии поклонниками культа солнца, напрасно написал три книги (к сожалению, утраченные) о своей полемике с христианами «Против христиан». Со временем этот великий человек и неудачливый император был проклят триумфально наступавшим христианством; затем его назвали «пособником сатаны», и в конце концов в литературе XIX в. он был выведен как фигура трагическая в драме Ибсена «Император и Галилеянин».

Последняя попытка спасти чувственно-радостное восприятие жизни от мрачного наступления назарейства была сделана в III в. автором любовного романа Ахиллом Татием. Ахилл Татий, александрийский ритор, написал восемь книг о любви Клитофонта и Левкиппы. Обычный сюжет любовного романа полностью сохранен и здесь. Многое из того, что случилось с героями, описано в пророческом сне, который мы приведем, поскольку он любопытен: «Мне шел девятнадцатый год, отец готовился на следующий год поженить нас с Каллигоной, когда в игру вступила Судьба. Мне приснилось, что я сросся с какой-то девушкой нижней частью тела до самого пупка, а выше тела наши раздваиваются, – и вдруг предстает передо мной огромная женщина, страшная, свирепая, с глазами, налитыми кровью, с искаженными лютой злобой чертами лица, со змеями вместо волос. В правой руке у нее серп, в левой – факел, она бросается на меня, ударяет прямо в пах, где соединяются наши тела, и отсекает от меня девушку». В другой раз сон снится матери девушки, будто «какой-то разбойник с обнаженным мечом похищает ее дочь, при этом он опрокидывает девушку навзничь и рассекает ей живот снизу, от паха…»[84]. Далее романист пускается в размышления о природе любви, как она выражается и проявляет себя во многих разновидностях; мы читаем о любви павлинов, растений и магнитов; встречаем мифологические мотивы, такие, как рассказ о любви Алфея и Креусы, а так же старый спор о том, чья любовь предпочтительнее – женщины или мальчика. Длинная глава посвящена безнравственности и порочности женщин. Жрец богини Артемиды разражается длинной бранной речью, облеченной в невинные выражения.

Роман содержит несколько писем и описаний произведений искусства и ремесел, а также всякого рода мелочи из области мифов, истории, сказок и естествознания и, кроме того, многочисленные пикантные истории и всякую всячину. Здесь есть описание бегемота, невероятные рассказы про слонов, например о том, что слонихе требуется десять лет непрерывного оплодотворения, чтобы зачать потомство, и столько же лет, чтобы его выносить, и другие истории про животных с хоботом, среди них можно упомянуть и рассказ об их «очень душистом дыхании» и его причинах (О гиппопотаме, iv, 2; О слонах, iv, 4 и 5).

Замечателен рассказ о любви Пана к сиринге (флейте): «Но когда-то давно сиринга не была флейтой и не тростником, она была прекрасной девушкой. Влюбленный Пан преследовал ее в любовном беге, но густой лес укрыл уносящуюся от него девушку. Пан уже было настиг ее и простер вперед руку. Он думал, что догнал ее и держит за волосы, – оказалось же, он схватил не волосы красавицы, а листву тростников. Говорят, что деву скрыла в себе земля, а вместо нее родила тростник. От гнева и обиды Пан срезал тростник, который, как он думал, спрятал его возлюбленную. Но и после этого он не смог ее найти. Тогда он подумал, что девушка превратилась в тростник, и очень опечалился от того, что сам убил ее, когда срезал тростник. Он собрал все срезанные тростинки, как части ее тела, соединил их вместе, взял их в руки и стал целовать свежие срезы, словно раны девушки; приложив к ним уста, он издавал любовные стоны, и вместе с поцелуями касалось тростников его дыхание. Заполняя отверстия, дыхание его проникало сквозь отверстия в тростинки, и сиринга зазвучала»[85] (viii, 6).

Особенно забавна сцена, где Левкиппа готовится быть принесенной в жертву на алтаре. Друзья заранее привязали к ее телу бурдюк с кровью животного, и эта-то кровь и омыла алтарь, когда приносящий жертву ударил ее мечом.

Чтобы убедиться в верности Мелитты во время его отсутствия, Ферсандр убеждает ее вступить в воды Стикса, поклясться в своей невинности и снять с себя обвинение. Если жена прелюбодействовала, вода должна подняться выше ее шеи: «Собрался народ поглядеть на редкостное зрелище, и все совершилось. Мелитта повесила на шею дощечку. Источник был мелководен, и вода прозрачна. Мелитта вошла в него. Вода осталась на месте, нисколько не поднявшись выше своего обычного уровня. Когда истекло время, которое Мелитта должна была провести в воде, проэдр взял ее за руку и вывел из источника»[86].

В нашем распоряжении также имеются две книги любовных писем некоего Аристэнета, прямо граничащие с порнографией. Их темой является прославление женской красоты, а также ряд любовных историй, отчасти взятых из жизни самого автора, отчасти – из других источников.

Это была последняя ветвь греческой литературы, в том смысле как это соотносится с нашей задачей. То, что мы рассмотрели в нашем историко-литературном обзоре, принадлежит эротической литературе в самом широком смысле; порнография, о которой мы должны будем сказать далее, не была включена в этот обзор.

Часть вторая

Глава I

Любовь мужчины к женщине

В этой главе мы будем рассматривать лишь нормальные сексуальные отношения между разнополыми партнерами, другие виды этих отношений мы будем анализировать в последующих главах. Поскольку ментальную составляющую сексуальных отношений греков мы уже подробно обсудили, здесь остается лишь описать физическую, или чисто чувственную, их сторону. Мы помним, что в представлении древних, и в частности греков, физическая сторона любви представляет собой род недуга, или большую или меньшую форму безумия. Они полагали, что любовь и, соответственно, чувственный эротический импульс есть результат нарушения здоровой гармонии души и тела, когда под влиянием сексуального желания ум теряет свое господство над телом; поскольку выражение «безумие» следует понимать в том смысле, что сексуальное влечение само по себе есть мимолетное притупление интеллектуального восприятия, способности трезво мыслить. Любопытно, что современная сексология для объяснения этого явления предположила наличие неких мужских и женских субстанций, то есть таких химических веществ, которые образуются в теле и, соответственно, также временно притупляют интеллектуальные способности.

Выдающийся философ Гартман, как до него и Шопенгауэр, принял эту точку зрения и пришел к логическому заключению: «Любовь порождает более страдания, нежели удовольствия. Удовольствие – иллюзорно. Разум предостерег бы нас от этого чувства, если бы не фатальное сексуальное влечение – поэтому лучше было бы себя кастрировать». Я назвал это заключение логичным, поскольку Гартман, видимо, не знал, или забыл, что кастрация ни в коей мере не исключает полового влечения. Греки это знали, Филострат рассказывает о таком случае в своем романе «Жизнь Аполлония Тианского», когда евнух посягал на одну из женщин гарема, такие случаи подтверждают и многие другие отрывки. Позже мы будем говорить о важном значении скопчества в греческой культуре; здесь же мы упомянули об этом, просто чтобы показать, что острый нож не является лекарством от любовного недуга. Когда Феокрит начинает известное свое стихотворение, в котором выражает сочувствие другу, охваченному страстью: «Против любви никакого нет, Никий, на свете лекарства; / Нет ни в присыпках, ни в мазях, поверь мне, ни малого прока. / В силах одни пиериды (музы) помочь; но это леченье, / Хотя людям и приятно, найти его – труд не из легких»[87]. Он говорит о том, что лишь одно лекарство от любви ему известно; это и сегодня единственный способ: надо занять ум чем-то посторонним, не важно чем – тяжким трудом, как для простого рыбака, как Феокрит советует в другой своей идиллии, либо, как в этом стихотворении, заняться поэзией, то есть трудом интеллектуальным.

Однако греки, мудрые врачеватели души, знали не только лекарство от любовного недуга, но и каким образом эта отрава души воздействует на организм и поселяется в нем.

Воротами проникновения этой bacillus eroticus, переносчиком этой любовной заразы, по их мнению, были глаза. «Непреодолимо, – говорит Софокл, – очарование глаз невесты, в которые богиня Афродита вложила свое очарование». У Еврипида сказано (Ипполит, 525): «О Эрот! О Эрот! / На кого ополчился ты, / Тем глаза желаньем туманит, / В сердце сладкая нега льется…»[88], а Пиндар начинает свою песнь (Немейские песни, viii, 1): «Державная Юность, / Вестница амвросических нег Афродиты, / Ты живешь на ресницах отроков и дев, / Одного ты вверяешь ласковым ладоням Судьбы, / Другого – жестким»[89].

Эсхил (Агамемнон, 744) говорит: «А глаза – луч огневых стрел, / Что Эрот спускает с лука…»[90], а в другом месте – о глазах девушки, которые «испускают магические стрелы».

Наконец, Ахилл Татий говорит: «Красота, ослепившая глаза и проникшая в душу, ранит больнее стрелы».

Щеки девушки, вспыхнувшие стыдливым румянцем, пробуждают в мужчине любовь, как прекрасно сказал Софокл в «Антигоне», «Эрот наблюдает за нежными щечками девушки» или Фриних – «на ее пурпурных щеках пляшет пламя любви». Когда девушка, по выражению Симонида, «испускает голос из розового рта», тогда возлюбленный покорен, и когда, по словам Аристофана (Лисистрата, 551), «когда убеждающий сладко Эрот и Киприда, рожденная морем, / Золотую тоску в наши груди вдохнет и расплавят желаньями члены / И упругую силу мужам подарит и протянет их руки к объятьям, / Вот тогда назовут нас Эллады сыны разрешительницами сражений»[91], – тогда сопротивление бесполезно и они готовятся к любовным играм.

Губы прижаты к губам, влюбленные в долгом нежном объятии, губы открыты, а языки ласкают друг друга, руки юноши держат грудь и ласкают выпуклости яблок; за поцелуями следуют нежные покусывания, особенно в области плеч и груди, после чего юноша поспешно срывает одежды с любимой. Задолго до этого он уже освободил ее от пояса; теперь он тащит драгоценную добычу к ложу, украшенному цветами, и после многочисленных взаимных проявлений нежности и ласковых слов приносит жертву любви.

Разумеется, любовная игра описывает лишь типичные ее проявления; в действительности у древних греков формы ее проявления были бесконечны.

Среди поцелуев так называемые поцелуи с участием рук пользовались особенной популярностью. «Возьми меня за уши и дай мне поцелуй», – говорится в комедии Евника. Само название и действие восходят к детству, когда ребенка брали за уши и целовали его, а он должен был держать за уши целующего.

Также популярны были поцелуи в плечи или в грудь, как это видно из многих отрывков элегий и других лирических стихотворений.

Античная литература и искусство создали целый культ из женской груди. Ничто так не отражает неравнодушия греков к этой части женского тела, как известный рассказ о Фрине и ее защитнике Гипериде. Фрину обвиняют в серьезном преступлении; собирается суд; приходят к тому, что греховодницу надо осудить. Тогда Гиперид срывает с нее одежды и выставляет напоказ ее прелести; чувство прекрасного берет над судьями верх, они не могут осудить обладательницу такой груди. Можно еще вспомнить, что было сказано прежде о Менелае, который при виде обнаженной груди Елены забыл об измене и простил ее.

Восхищение мужчин подобными прелестями отражено в греческой литературе и произведениях искусства. Если собрать все отрывки, посвященные красоте этой части женского тела, можно было бы написать отдельный том о почтительности, с какой она оценивалась, и о том, какое она доставляла удовольствие мужскому взгляду и в каких нежных и ласковых выражениях она описывалась.

Во всяком случае, здесь можно привести некоторые отрывки. Нонн называет «яблочки» женской груди «мечущими стрелы». У того же автора мы читаем о том, как возлюбленный «сжимает тяжелые округлости груди» или как Дионис «подносит руку к груди девушки, стоящей перед ним, и затем, как бы случайно, касается выпуклости на ее одежде, и когда ощущает тяжесть ее груди, рука бога, помешанного на женской любви, начинает дрожать». В другом месте того же стихотворения: «Как награду я беру в руки два яблока, которые подобны близнецам, выросшим на одной ветке». У Феокрита девушка спрашивает: зачем ты трогаешь мою грудь, а Дафнис отвечает, что хочет в первый раз испробовать вкус ее яблок. Аристофан: «До чего ж хороши округлости твоих грудей!»[92]

Сцену раздевания и стыдливого сопротивления девушки приведем из Овидия: «Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, – / Скромница из-за нее все же боролась со мной. / Только сражалась, как те, кто своей не желают победы, / Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда. / И показалась она перед взором моим обнаженной… / Мне в безупречной красе тело явилось ее. / Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался! / Как были груди полны – только б их страстно сжимать! / Как был гладок живот под ее совершенною грудью! / Стан так пышен и прям, юное крепко бедро! / Стоит ли перечислять?.. Все было восторга достойно. / Тело нагое ее я к своему прижимал… О, проходили бы так чаще полудни мои!»[93] Далее Овидий повторяет: «Ежели будет бороться и ежели скажет: «Негодный!» – / Знай: не своей, а твоей хочет победы в борьбе»[94].

Здесь также можно упомянуть две эпиграммы из «Палатинской антологии» (Филодема и Диоскорида), которые мы уже приводили в другом контексте.

Для эротического и наиболее интимного контакта использовали по преимуществу левую руку. Так, например, у Овидия: «Стоило б мне пожелать коснуться грудей у любимой / Или под платье ее левой проникнуть рукой»[95].

Глава II

Мастурбация

Наиболее обычной и самой значительной подменой любовного контакта было самоудовлетворение, или онанизм[96], выражение, как бы фальшиво оно ни было, все же общепринятое, поскольку другое определение, предложенное Хиршфельдом, не стало общераспространенным.

Онанизм играл в греческой культуре столь важную роль, что его невозможно обойти молчанием. Среди греков он не считался пороком, как у нас; и поскольку относился к области секса, у них не было предубежденности против мастурбации, как в наши дни. Они полагали, что он может служить заменой, которую предоставляет сама природа, чтобы предотвратить сексуальное недомогание и избежать тысячи неприятных последствий – случайной беременности, заключения под стражу или самоубийства. Онанизм был в Греции заменой сексуального удовлетворения и практиковался мужчинами, лишенными возможности поддерживать сексуальные сношения, что подтверждается многими авторами[97].

Учитывая огромное распространение онанизма в Древней Греции, легко понять, что эти сцены часто запечатлялись на предметах пластического искусства и вазовой росписи. Например, Королевский музей в Брюсселе располагает кубком, на котором изображен юноша в венке за этим занятием.

Если самоудовлетворение женщин не часто обсуждалось в древнегреческой литературе и гораздо меньше упоминалось в этой связи о женщинах и девушках, то это объясняется не тем, будто бы они меньше этим занимались, но тем, что о женщинах вообще реже упоминали в литературе. Многие отрывки из произведений древних авторов рассказывают о загадочном поведении греческих девушек. Они подтверждают лишь то, о чем мы и сами уже догадывались, а именно, что девушки в Древней Греции также практиковали онанизм либо с помощью руки, либо с помощью специальных приспособлений, созданных для этой цели.

Эти приспособления для самоудовлетворения назывались греками baubon, olisbos. Они в основном производились в богатом торговом городе Милете, откуда вывозились по разным направлениям. Многие подробности о них мы узнаем из мимиямба Геронда «Откровенный разговор», где две подруги ведут о них беседу, сначала смущаясь, а затем без всякого стеснения. Некая Метро узнала, что ее подруга Коритто уже обзавелась таким приспособлением, или, как она его называет, баубоном. Его для Коритто прислала подруга, и еще до того, как она сумела им воспользоваться, эта подруга, по имени Эвбула, неосмотрительно отдала этот предмет кому-то другому, так что сама Коритто так и не имела возможности испытать его на практике. Словом, ей ужасно хочется приобрести такое приспособление и узнать имя поставщика, который его изготавливает. Ей называют имя Кердон, однако она сомневается, ибо знает двух ремесленников по имени Кердон и ни одному из них она не доверила бы «такую работу». Интересно, насколько хорошо женщина знакома с городскими ремесленниками и осведомлена не только об их изделиях, но и о качестве их ремесла. Затем Коритто подробно описывает именно того Кердона, который был автором ее изделия, и расхваливает отличные качества изделия. Метро отправляется, чтобы приобрести это развлечение для себя.

Такой олисб использовался либо одной девушкой в тиши своей спальни, либо сразу двумя девушками. Отрывок Лукиана из эссе «Две любви» также упоминает об этом общеупотребительном инструменте.

Само название баубон, очевидно, происходит от слова «бабуин», который позже по причине своей наготы интимных мест стал символом бесстыдства и изображался верхом на свинье.

Глава III

Однополая любовь

«Возвращаясь к сказанному о таком бесстыдном приспособлении, отвратительной имитации для бесплодной любви, пусть женщины обнимают другую, вместо мужчины; и пусть это слово, которое до сих пор так редко произносится – ведь стыдно и произносить его – пусть эта стыдобища празднует свой триумф без всякого стеснения». Эти слова Харикла, естественно, подводят нас к обсуждению так называемой однополой любви. Под словом tribads мы подразумеваем тех женщин или мужчин, которые осуществляли половые сношения с себе подобными. По понятным причинам автор не считает обязательным описывать чисто анатомическую природу этой процедуры, для этой цели можно порекомендовать медицинские учебники. Именно буквальный аспект этого вопроса, то есть то, что выражение «однополая любовь» можно встретить в литературе, – именно это нам здесь будет интересно.

Само слово «трибад» у греческих лексикографов было общеупотребительным, затем его переняли римляне для обозначения женской гомосексуальности; рядом с ним появилось выражение Hetairistria, Dihetairistria, оба из которых восходят к слову hetaira (гетера).

Как известно из Лукиана, в соответствии с распространенным мнением, женский гомосексуализм особенно был присущ жительницам острова Лесбос, откуда пошло и современное выражение «лесбийская любовь», или «лесбиянство». На Лесбосе родилась не только Сапфо, воспевшая лесбийскую любовь, но и Мегилла, одна из героинь известных «Разговоров гетер» Лукиана. В соответствии с Плутархом, любовь между женщинами особенно процветала в Спарте. Это, разумеется, лишь случайные упоминания; в действительности женский гомосексуализм в Древней Греции так же мало был привязан к месту и времени, как и в наши дни.

Наряду с литературными свидетельствами стоит упомянуть и сюжеты живописи: на чаше Памфеэя в Британском музее изображена обнаженная гетера, держащая в руке сразу два олисба; то же изображено на чаше Евфрония. Сюжет последней чаши – нагая гетера, у которой на правой ноге привязан кожаный олисб, который она использует по назначению. Яйцеобразный предмет, такой, как гетера держит в правой руке, повторяется в вазовой живописи этого периода, например в руке эфеба на интерьере кубка Гиерона в Лувре. Это флакон, из которого гетера умащает маслом фаллос. В коллекции ваз Берлинского музея представлена очень интересная ваза, из росписи которой следует, что после использования олисба женщины имели обыкновение мыться. Фюртвенглер описывает это так: «Обнаженная женщина завязывает сандалию левой ноги; она наклонилась вперед и оперлась на колено, занимая все пространство. Плоский таз у ее ног намекает на то, что она только что омылась. Справа от нее изображен крупный фаллос, направленный в ее сторону». Несколько терракотовых статуэток из Неаполя описаны Герхардом и Панофкой: «№ 20 представляет изображение обнаженной сидящей женщины, обнимающей фаллос, который, как пузырь, нависает над ней на переднем плане; № 16 – изображение лысой старухи, ее левая рука находится на подушке, и она смотрит на фаллос, лежащий перед ней. Стоит еще упомянуть о краснофигурной вазе V в. до н. э., представляющей собой аттический кувшин для воды из берлинского антиквариума. На ней изображена нагая полногрудая девушка с еще более пышными ягодицами, которая левой рукой несет огромный фаллос в форме рыбы».

Знаменитая лесбиянка Филенида из Левкадии, тоже в соответствии с Лукианом, первой написала и снабдила рисунками произведение об эротических позах, хотя в посвященной ей эпитафии Эсхрион из Самоса отрицал ее авторство этой непристойной книги. Та ли это Филенида, о которой часто говорит Марциал, нельзя утверждать с определенностью; скорее Марциал, которому приписывали экстравагантные поступки, придумал это имя как собирательное.

Самой знаменитой для целей настоящего исследования была Сапфо, или, как она сама себя называла на эолийском диалекте, Псапфа, прославленная поэтесса, «десятая муза», как называли ее греки, или, как выразился Страбон, «чудо среди женщин». Она была дочерью Скамандронима, родилась около 612 г. до н. э. в Эресе на острове Лесбос, другие сообщают, что в Митилене. У нее было три брата, один из них, Харакс, значительное время провел в Египте в Навкратисе, сожительствуя с гетерой Дорихой, которая называлась Родопой, то есть розовощекой. Сестра винит его за недальновидность этой связи в одном из ее стихотворений. Второй брат известен лишь по имени – Евригий, третий – Ларих, благодаря его необычайной красоте был назначен виночерпием в пританей (городской дворец) Митилены. Ее брак с Керкиладом из Андроса[98], о котором упоминает Свида, неправдоподобен и, вероятно, восходит к комедии, в которой высмеивалась и критиковалась частная жизнь Сапфо, а сама она будто бы очень тяготела к мужчинам, что не соответствовало действительности. Также и то, что у нее была дочь, выводят лишь из следующего стихотворения: «Есть прекрасное дитя у меня. Она похожа / На цветочек золотистый, милая Клеида. Пусть дают мне за нее всю Лидию, весь мой милый Лесбос…»[99]

Поскольку во всех дошедших до нас фрагментах любовь к мужчине упоминается лишь один раз, да и та решительно отвергается, Клеида, весьма вероятно, была ее возлюбленной, а не дочерью. Ее любовь к красивому Фаону следует отнести к области вымыслов; сходным образом знаменитая попытка броситься в морскую пучину из-за того, что Фаон устал от нее, должна восприниматься как недоразумение, которое восходит, вероятно, к известной греческой поговорке – «прыгнуть со скалы Левкадии в море», то есть очистить душу от страстей.

Жизнь и поэзия Сапфо полна любовью к женщинам; в античности – а вероятно, и во все времена – она самая известная жрица любви этого типа, которая с древних времен, как мы видим, определяется как лесбийская. Сапфо собрала вокруг себя кружок девушек, имена Анагоры, Евнейки, Гонглилы, Телесиппы, Мегары и Клеиды можно встретить во фрагментах ее стихов, нам известны также имена Андромеды, Горгоны, Эранны, Мнасидики и Носсилы. Ее близость к этим девушкам сопровождалась поэтическим и музыкальным интересом; в ее «Доме муз» девушки обучались игре на музыкальных инструментах, танцам и пению. Она так сильно любила своих девушек и в дошедших до нас отрывочных фрагментах так страстно выражала свое к ним отношение, что новая попытка, предпринятая в свое время Уэлкером и другими – отрицать влечение Сапфо к своему полу, какими бы благими намерениями она ни была вызвана, – была бы совершенно бессмысленной. С точки зрения грека и при их сравнительно равнодушном к этому отношении, поведение Сапфо не считалось пороком; она, разумеется, не избежала некоторого осмеяния, но ее высмеивали не за импульсивную натуру, а за ту откровенность, с которой она обнажала душу, и за то эмансипированное поведение, с каким она отрицала жизнь на женской половине, что в те времена все еще требовалась от греческих женщин.

Гораций назвал Сапфо существом мужского рода (mascula). Мужская сторона ее натуры объясняет характер ее любви и является ключом к пониманию ее поэзии. Ее сотрясает мощная сила любовного чувства, «как дуб сотрясается бурей». Ее поэзия пронизана невыразимым счастьем и бездонным страданием любви. Бог наполняет ее грудь конвульсивной ревностью и страданием от неверности, которую она переживает. Одна из ее любимиц – Аттида; в одном из отрывков перед нами разворачивается роман между двумя девушками, отличающимися красотой и умом, отдельные фазы которого мы можем проследить.

Началом ее любви можно считать слова, которыми она сама признается в своей страсти, сжигающей ее изнутри: «Лишь тебя увижу, уж не в силах вымолвить слова. Но немеет язык мой, под кожей быстро легкий жар пробегает».

Испытав всю власть бога любви и не в силах ей противостоять, она выражает ее в другом образе: «Словно ветер, с горы на дубы налетающий, Эрос душу потряс мне».

Она, конечно, пытается сопротивляться и подавить страдание, из ее груди время от времени вырываются жалобы, пополам рвущие душу: «Не знаю, как мне быть, душа моя двоится». Однако борьба с любовью бесполезна: «Как дитя к матери, стремлюсь я к тебе». А когда видит, что не может совладать с устремлением своей души, по-детски обращается с мольбами к великой богине, которая понимает ее тоску, и с ее поэтических уст срывается песнь, обращенная к Афродите. Ей позволено рассказать о своих страданиях, и поэтому ода становится выражением ее души, почтительной, но трепещущей от страсти. Она молит богиню помочь ей, пусть хоть раз сойдет она с небес и облегчит ее страдания. С истинно поэтической страстностью рисует она образ богини, которая предстает перед ней и с искренней симпатией спрашивает о причине ее страданий, обещая ей исполнить ее затаенные желания. К этому добавляется мольба и надежда, что бессмертная будет к ней благосклонна и не оставит ее:

Пестрым троном славная Афродита,

Зевса дочь, искусная в хитрых ковах!

Я молю тебя – не круши мне горем

Сердца, благая!

Но приди ко мне, как и раньше часто

Откликалась ты на мой зов далекий

И, дворец покинув отца, всходила

На колесницу

Золотую. Мчала тебя от неба

над землей воробушков милых стая;

Трепетали быстрые крылья птичек

В далях эфира.

И, представ с улыбкой на вечном лике,

Ты меня, блаженная, вопрошала,

В чем моя печаль, и зачем богиню

Я призываю,

И чего хочу для души смятенной.

«В ком должна, Пейфо, укажи, любовью

Дух к тебе зажечь? Пренебрег тобою

Кто, моя Псапфа?

Прочь бежит? – Начнет за тобой гоняться.

Не берет даров? – Поспешит с дарами.

Нет любви к тебе? – И любовью вспыхнет,

Хочет не хочет».

О, приди ж ко мне и теперь!

От горькой Скорби дух избавь и, чего так страстно

Я хочу, сверши и союзницей верной

Будь мне, богиня![100]

Благая богиня не могла не откликнуться на такую мольбу; во всяком случае, она наполнила сердце своей подопечной мужеством и радостной уверенностью в любви, так что та смогла открыть свою душу тому, кого любила, во второй песне, полностью до нас дошедшей, которую Лонгин цитирует как пример возвышенного переживания при виде главного предмета любви:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, который так близко-близко

Перед тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу – уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же —

Звон непрерывный.

Потом жарким я обливаюсь, дрожью

Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я.

Но терпи, терпи: чересчур далеко

Все зашло…[101]

«Не устаешь удивляться, – читаем мы дальше у Лонгина, – как ей удается соединить вместе душу, тело, слух, речь, зрение, цвет, как бы различны они ни были, объединяя противоположности, испытывая то жар, то холод, теряя чувства и возвращаясь к ним вновь; она дрожит и вот-вот умрет, так что в ней бушует не одна страсть, но целая буря и борение страстей».

Мы, разумеется, согласны с этим суждением и добавим, что не следует рассматривать это стихотворение как прощальную песнь, как делают некоторые, но как песнь страдающей от любви горячей и открытой души, которая, может быть, после долгой борьбы с самой собой, наконец, нашла мужество взглянуть на предмет своей любви, выразив интимнейшие переживания, когда ее желания еще не исполнились. Вовсе не является противоречием по отношению к ее чувству то обстоятельство, что она считает таким счастливцем мужчину, который имеет возможность созерцать предмет ее страсти, и в то же время душа ее, рвущаяся к любимой, с горечью сознает, думая о себе, что когда-нибудь ее возлюбленная будет принадлежать этому мужчине, и жало ревности впивается в душу поэтессы даже прежде, чем она сама разделила с любимой радость любви. С другой стороны, наша оценка этого стихотворения как любовной песни находит подтверждение в том обстоятельстве, что Катулл перевел его практически дословно, обращаясь при этом к своей возлюбленной, чтобы признаться ей в любви и добиться встречного чувства. Клодия Катулла – Катулл, однако, назвал ее Лесбией в честь любимой поэтессы – слишком напоминает по характеру Сапфо для того, чтобы мы поверили, будто чувствительный римлянин посвятил ей «прощальную песнь» вслед за настоящей Сапфо.

Сапфо и Аттиду связывало долгое чувство привязанности, из которой и возникла нежная и интимная песнь дружбе, любви и невинным радостям жизни, а также и величественный гимн, когда богиня своей властью вынудила поэтессу к признанию. Все это утрачено для нас, и лишь по немногочисленным отрывкам мы можем судить о дружбе между этими лесбийскими девушками. Конечно, признание, с которым она однажды обратилась к Аттиде в счастливую минуту, было сделано в безоблачный период их дружбы: «Я любила тебя, Аттида, всем сердцем, когда ты даже не догадывалась об этом».

Учитывая страсть, которую Сапфо испытывала к Аттиде, мы не удивимся, узнав, что поэтесса испытывала все муки ревности; она дает выход своей печали в словах о любви, не опускаясь до чувства негодования: «Ты ж, Аттида, и вспомнить не думаешь / Обо мне. К Андромеде стремишься ты»[102]. Была ли это ревность из-за конкретного человека или просто из-за того, что они временно расстались, что вызвало столь трогательную жалобу?

«Вот уж луна и плеяды взошли, полночь настала, время проходит, проходит, а я все одна».

В другой раз с ее губ срывается опасение: «Конечно, больше ты любишь другого, нежели меня». Однако ее любовь к Аттиде более интимна, поскольку она испытывала к ней нежные чувства, когда та была еще девочкой и час ее обручения был далек.

О том, что Аттида покинула Сапфо, мы узнаем из стихотворения, обнаруженного в 1896 г. в Египте вместе с другими папирусными отрывками, которые ныне хранятся в Государственном Берлинском музее. Дошедшее до нас стихотворение сохранилось, к сожалению, не полностью и адресовано подруге, возможно Андромеде, которая, как и Сапфо, горько сожалеет о том, что ее любимая Аттида теперь находится в далекой Лидии: «Среди лидийских женщин она блистает, затмевая их яркостью, подобно луне, затмевающей звезды, вставая над морем». Стихотворение заканчивается описанием того, как ночная луна освещает луговые цветы, в чашечках цветов мерцает роса, а вокруг разливается аромат роз и нежного клевера. «Часто, – продолжает Сапфо, – щемящее чувство наполняет тебе душу, когда ты вспоминаешь сладостный голос Аттиды».

Если то, что мы знаем о самой близкой подруге Сапфо из нескольких отрывков, столь разрозненно, то еще меньше информации можно получить о других ее подругах и ученицах. Мы узнаем о клятве в вечной дружбе и преданности: «А о вас, моих милых, думы / Ввек неизменны».

В сравнительно длинном отрывке, который, к сожалению, дошел до нас со множеством лакун, одна из учениц сердечно прощается с Сапфо, которая в ответ ее ободряет, и обещает помнить о ней всегда. Ей стоит вспомнить сейчас о богине любви, которую она покидает, и воскресить в памяти все радостное, что они пережили вместе, служа этой богине. Она напоминает, как они плели венки из фиалок и роз, которыми Сапфо украшала святилище богини, и обе они были ей преданы.

Нет, она не вернулася!

Умереть я хотела бы…

А прощаясь со мной, она плакала,

Плача, так говорила мне:

«О, как страшно страдаю я.

Псапфа! Бросить тебя мне приходится!»

Я же так отвечала ей:

«Поезжай себе с радостью

И меня не забудь. Уж тебе ли не знать,

Как была дорога ты мне!

А не знаешь, так вспомни ты

Все прекрасное, что мы пережили:

Как фиалками многими

И душистыми розами,

Сидя возле меня, ты венчалася,

Как густыми гирляндами

Из цветов и из зелени

Обвивала себе шею нежную.

Как прекрасноволосую

Умащала ты голову

Миррой царственно-благоухающей,

И как нежной рукой своей

Близ меня с ложа мягкого

За напитком ты сладким тянулася»[103].

(Сапфо, фрагм. 35, 31, 36; Лонгин. О возвыш., 10). Знаменитое стихотворение имеет подражание у Катулла, 50, 1).

В отношениях Сапфо с ее ученицами древние видели параллель интимных отношений между Сократом и его учениками, параллель тем более значимую и очень продуктивную, чтобы верно судить об этих отношениях, о чем философ Максим Тирский, живший во время правления императора Коммода, писал так: «Что же тогда страсть лесбийской поэтессы, если не любовная техника Сократа? Им обоим, как мне кажется, присуща одна и та же идея любви, первой – к девушкам, второму – к юношам. То, чем Алкивиад, Хармид и Федр были для Сократа, тем Гиринна, Аттида и Анактория были для Сапфо; какими соперниками для Сократа были Продик, Горгий, Фрасимах и Протагор, такими же соперницами для Сапфо были Горгона и Андромеда. Вот она бранит и отказывается от них и в то же время иронизирует над ними, совсем как Сократ. Сократ говорит, что очень долго любил Алкивиада, но не хотел к нему приблизиться, пока не был уверен, что тот поймет смысл его слов. «Ты мне казалась еще нескладным ребенком», – говорит и Сапфо. Как соперника высмеивает софист, так и Сапфо говорит о сопернице: «И какая так тебя увлекла, в сполу одетая, деревенщина?» «Эрот», говорит Диотима Сократу, «не сын – но спутник и слуга Афродиты», и Сапфо также обращается к ней: «Ты и твой слуга Эрот». Диотима говорит, что Эрот процветает, изливаясь и умирая в желании; Сапфо это выражает в словах «жаляще-сладостный и несущий страдания». Сократ называет Эрота софистом, Сапфо – ритором. Первый теряет дар речи от любви к Федру; любовь сотрясает душу Сапфо, как буря – дубы на вершине горы. Сократ упрекает Ксантиппу за оплакивание его приближающейся смерти; Сапфо говорит своей Клеиде: «Там, где обитают музы, не должно быть слышно плача».

Эта параллель Сапфо с Сократом целиком справедлива. Оба обладали необыкновенной восприимчивостью к красоте, основанной на дружеском общении с юностью, и эротическим восприятием такого общения. О Сократе мы поговорим позже; а что касается Сапфо, как уже было сказано, судя по фрагментам ее поэтического творчества и почти единодушному мнению самих древних, – теперь уже не может быть сомнения в эротическом характере ее од и в характере ее отношений с подругами. Даже Овидий, который имел возможность прочитать полные, еще не утраченные со временем, тексты ее стихов, говорит, что ничего не может быть более эротичного, чем ее поэзия, и настоятельно рекомендует девушкам своего времени читать ее стихи. В другом месте он говорит, что вся поэзия Сапфо является уникальным средством наставления в женском гомосексуализме. Наконец, Апулей отмечает, что «Сапфо, несомненно, писала страстные и чувственные стихи, разумеется, фривольные, но в то же время она писала их с таким изяществом, что фривольность ее речи пленяет читателя сладостной гармонией слов». Все эти авторы имели возможность прочитать Сапфо без лакун, и их суждение поэтому особенно значимо, особенно и тем еще, что оно согласуется с нашей точкой зрения, хотя мы обладаем лишь фрагментами ее поэзии. Однако именно эти фрагменты ясно свидетельствуют о том, что поэзия Сапфо прямо-таки дышала чувственной страстностью, но еще и просветлялась чувствами, исходившими из самой глубины ее души.

Однако, без сомнения, постепенно – и в основном благодаря аттической комедии, – а позже благодаря упадку образованности эти порывы души все более и более замалчивались, – Сапфо стали воспринимать или как женщину, с ума сходившую по мужчинам, либо считали ее бесстыдной гомосексуалкой. Нам известно о шести комедиях под названием «Сапфо» и о двух под названием «Фаона». От них дошло лишь несколько фрагментов, однако твердо установлено, что в них высмеивалась чувственность поэтессы, жестоко преувеличенная и оттого еще более смешная. От острова Лесбос, где жила поэтесса, пошло и вошло в обиход выражение «лесбийская любовь» и «играть в лесбиянок», которое часто употребляется у Аристофана в смысле вести себя безнравственно на лесбийский манер. Естественно, на лесбиянок обычно смотрели как на женщин безнравственных, поэтому слово «лесбиянка» часто употреблялось в значении шлюха (laikastria). Дидим, ученый времени Цицерона, задавался вопросом, не была ли Сапфо обычной проституткой; а представление о безнравственном характере ее отношений с подругами еще более укрепилось высказываниями о ней гуманистов Домиция Кальдерина и Доана Британника, а также комментаторов Горация – Ламбина, Торрентия и Круквия. Если последовательно все рассматривать – особенно отрывки ее поэзии, а также информацию самих древних, – следует прийти к заключению, что Сапфо была вдохновенной художественной натурой, поэтическим явлением самого высшего ранга, но в то же время она была гомосексуалкой, обладавшей безграничной чувственностью, которая, однако, украшена золотом ее поэзии.

В конце IV в. до н. э. в южной Италии в городе Локры жила поэтесса Носсида, которая дерзнула поставить себя на один уровень с Сапфо. «Чужестранец, если ты приплывешь в Митилену, город прекрасных танцев, который вдохновил Сапфо, цветок граций, скажи, что локрийская земля породила еще одну деву, любезную музам и равную ей, и что ее имя – Носсида. Отправляйся!» Она выказывала восхищение своими подругами в эпиграммах, некоторые из них дошли до наших дней; и в одной из них она признается, что «нет ничего сладостнее любви» и что, если Венера не благосклонна, никому не дано узнать, как драгоценны ее цветы.

Глава IV

Проституция

1. Общие замечания

Если при нашем описании греческих обычаев и культуры необходимо было постоянно повторять, что эта работа занимается совершенно новой областью античной культуры или – как в случае отдельных ее глав – что нет основополагающего исследования, на которое можно было бы сослаться, то такие уточнения неуместны, когда мы переходим к рассмотрению вопроса о греческой проституции. Наоборот, истина заключается в том, что автору придется приносить извинения за обширность материала, касающегося этого вопроса. Мы будем обращаться к авторам широко доступных учебников, чтобы добиться необходимой полноты картины, а затем займемся деталями, почерпнутыми из более древних и, следовательно, менее широко известных источников.

В античной Греции на такие вещи смотрели без всякого предубеждения. Там не только были женщины, которых можно было купить за деньги и которые назывались гетерами, что можно перевести как «партнерша по жизни», или «подруга», но и жрицы Венеры, о которых открыто говорили и писали без всякого стеснения, и о той роли, которую они играли в приватной жизни. Все это нашло отображение в греческой литературе. Существует огромное количество произведений, посвященных гетерам, а действие происходит или в главных, или в особых городах, таких, как Коринф и Афины. Даже такой знаменитый грамматик и филолог, как Аристофан Византийский, не стеснялся описывать истории жизни афинских проституток. В списке, приведенном Афинеем, среди других его учеников могут быть упомянуты Каллистрат, знаменитый ученик Гомера, и филологи Аполлодор, Аммоний, Антифан и Горгий.

Ото всех этих авторов не осталось ничего, кроме названий. Однако до нас дошли остроумные «Разговоры гетер» Лукиана и других авторов, о которых мы поговорим ниже.

Сохранились «Письма гетер» Алкифрона, о которых мы уже упоминали и отчасти представляли их. Сохранилось и собрание анекдотов «Хрейа» автора Махона, о котором мы еще будем говорить в этой главе.

Терминология. Греки, если хотели избежать употребления грубого «шлюха», деликатно называли девушек, которые себя продавали за деньги, гетерами, или подругами, компаньонами. Были также более или менее оскорбительные определения, несколько десятков которых приводят лексикографы, например мясорубка, женщина-мост, то есть та, которая шляется у моста, приходская служка, публичная женщина, бегунья и др.

Гезихий перечисляет другие выражения, употреблявшиеся в значении «шлюха»: коринфское katakleistos (затычка) – о девушках, которые содержались в домах терпимости; lupta, вероятно, то же самое, что «волчица», скорее всего, намек на жадность и алчность этих девиц; logas, видимо, то же, что и laikas и laikadzein – платить шлюхе и laikan (Гезихий), а также loganios – «кость», поскольку мужчины берут их в руку, как кости, а затем выбрасывают; machlas и machlis, machlotes, machlun – «играть шлюху», «заниматься проституцией». Все эти слова происходят от слова machlos – «похоть», «сладострастие», однако их применяли лишь в отношении женщин, по отношению к мужчинам применялось слово lagnos, которое определенно связано со словом lagos – заяц, известный своим сладострастием, сюда же можно отнести и слово lagneia – «извержение семени», но чаще всего в смысле «похоть».

Гезихий также приводит выражение «жеребята Афродиты». У Аристофана проституток часто называют по названию места их происхождения; у Евстафия находим слово spodesilaura – «уличная метелка», chaimatupe – «лежащая на земле», «подстилка» и др.

2. Публичные дома

Проститутки, которые квартировались в публичных домах (порнейа), занимали нижнюю ступень социальной лестницы девочек для развлечения; их не выделяли, как гетер, но просто называли проститутками. В Афинах основание публичных домов приписывали мудрому Солону.

В публичных домах девицы выставлялись или в очень легких одеждах, или вовсе раздетыми, чтобы каждый посетитель мог выбрать себе девицу по вкусу. Весьма вероятно, что так оно и было, тем более что тому есть множество свидетельств у античных авторов. Так, например, Афиней говорит: «Разве ты не знаешь, что в комедии Евбула «Панихида» говорится о музыкальных, выманивающих деньги птицеловах, разодетых «кобылках Венеры», о том, как они выстраиваются там, как на параде, в прозрачных одеждах из тончайшей материи, как нимфы в священных водах Эридана? Среди них ты можешь купить себе удовольствие и потешить душу безо всякого риска».

В комедии Нанния сказано: «Кто грязно глядит в запретную постель, не он ли самый несчастный из мужчин? Ведь он может и при ярком свете разглядывать обнаженных девиц» и т. д.

Далее Афиней пишет: «Да ведь и Ксенарх в своей комедии «Пентатлон» винит людей, живущих, как ты, и гоняющихся за дорогими гетерами и свободными женщинами, говоря так: молодежь нашего города совершает ужасные, ужасные вещи, которые следует запретить. Глядя на этих девиц в борделях, – ведь можно смотреть на них, поскольку с обнаженными грудями и едва прикрытые легкой тканью они выставляют себя при свете дня, – любой мужчина может выбрать для себя все, что пожелает – тощую, толстую, круглую, худощавую, сутулую, молодую, старую, средних лет, зрелую, – ведь в этом случае не надо тайком подставлять лестницу под окно спальни, не надо тайком подкрадываться к окнам, не надо прятаться за стог соломы, чтобы остаться незамеченным домочадцами – нет, они сами почти силой затаскивают тебя в дом, называя тебя, если ты старик – «папашкой», или, если молод, – «братишкой», или «парнишкой». И любую из них ты можешь иметь за небольшую сумму без всякого риска при свете дня и ближе к ночи».

Посещение публичного дома стоило очень дешево, судя по отрывку, уже цитированному из комедиографа Филемона, – один обол. Это подтверждается и отрывком из Диогена Лаэрция, у которого читаем: «Когда Антисфен однажды увидел убегавшего любовника, он сказал: «Дурак, ты мог иметь все то же самое безо всякого риска и за один обол». Разумеется, цена посещения борделя колебалась в зависимости от места и времени, а также качества самого публичного дома, однако можно быть уверенным, что она не была высокой, поскольку эти дома представляли самый низкий и дешевый вид проституции. Следует добавить, что независимо от цены каждая девица должна была получить «подарок», размер которого оговаривался между ней и посетителем. Если автор верно понял комментарий Свиды, цена этого подарка колебалась между оболом и драхмой, а в лучших домах доходила до статира.

Из доходов девиц содержатель борделя должен был уплатить ежегодный налог в государственную казну, так называемый налог на проституцию, для собирания которого назначались один или несколько специальных чиновников pornotelones. Сходным образом и подарки, которые посетители дарили проституткам, учитывались специальным чиновником, который назывался агораномом (agoranomoi).

Публичные дома, как и вся система проституции в целом, находились под присмотром государственных чиновников, астиномов (astinomoi), в чьи обязанности входило следить за соблюдением общественных приличий и разрешать споры.

В приморских городах публичные дома располагались обычно в порту, как это отмечал Поллукс (ix, 5, 34). Однако в районе Керамик, как отмечал Гезихий, также располагалось много публичных домов всех уровней.

Керамик, «гончарный район», тянулся от рыночной площади в направлении северо-запада до Дипилона, двойных ворот, а затем, за воротами, он назывался Внешний Керамик у Священной дороги, ведущей в Элевсин. Интересно, что эту Священную дорогу, связанную с религиозными праздниками, казалось, не оскверняло соседство множества публичных домов. Через этот район проходила длинная широкая улица, ведущая к центру города – Дромос, – украшенная колоннадами с множеством лавок по сторонам.

Греческие авторы мало рассказывают об устройстве публичных домов, их оснащенности или внутреннем распорядке, однако можно предположить, что они мало отличались от римских или итальянских борделей, о которых хорошо известно. В самом деле, даже и теперь можно посетить греко-римский «дом свиданий». Каждый, кто бывал в Помпеях, понимает, о чем я говорю: в четвертом участке 12, 3, 18, на углу Виколо-дель-Валконе Пенсиле в доме Иль Лупанаре, молодые жители Помпей отдавали дань увеселениям юности, о чем по сей день нам напоминают скабрезные надписи и рисунки на стенах. Интересно, что отдельный вход вел с улицы прямо на второй этаж галереи (пергула).

Гораций и автор «Приапеи» называют римские бордели (fornicis, lupanaria) «отдающими грехом», «дурно пахнущими», что говорит о грязи и нечистотах, так что их посетители, как пишет Сенека, уносили с собой их запах, о котором Ювенал с поразительной язвительностью писал применительно к императрице Мессалине, продававшей себя в борделях. В подобных публичных домах, разумеется, были отдельные комнатки, cellae, над входом в которые было написано имя девушки, в ней проживавшей, а возможно, и требуемая сумма, которую должен уплатить посетитель. Авторы также упоминают разноцветные покрывала (lodices, lodiculae), постланные на кровати или на полу, и, как правило, светильник (lucerna).

Условленную цену следовало заплатить девице заранее, как показывает отрывок из Ювенала. Проституток также называли nonariae, поскольку эти дома не разрешали открывать до девятого часа, а nona hora, то есть до четырех часов вечера, «чтобы не отвлекать молодежь от дел (от упражнений)». Чтобы заманить прохожего, девицы стояли или сидели перед лупанарием, откуда еще пошло их название простибулы (prostibula) или проседы, первое название происходит от prostare – «стоять перед», отсюда происходит слово «проституция». Если девица принимала посетителя у себя в комнате, она закрывала дверь, вывесив табличку «занято». К определенному часу, ближе к утру, публичные дома закрывались, как можно понять из отрывка Ювенала. Легко себе вообразить, что стены этих домов были украшены нецензурными выражениями и рисунками, даже если и не было бы подтверждения этому на стенах «дома свиданий» в Помпеях.

Мнение древних о том, что в посещении публичных домов нет ничего зазорного, ясно выражено во многих произведениях античных авторов. Так, Гораций говорит в известной сатире, в которой речь идет о сексуальных отношениях: «Встретив знакомого раз, от девок идущего, «Славно!» / Мудрый воскликнул Катон, изрекая великое слово: / «В самом деле: когда от похоти вздуются жилы, / Юношам лучше всего спускаться сюда и не трогать / Женщин замужних»[104].

Комментируя это место, схолиаст на Горация замечает: «Однажды Катон, проходя мимо публичного дома, увидел юношу, выходящего оттуда и при виде Катона смутившегося, так что он хотел убежать и спрятаться за угол. Катон его окликнул и сказал, что ничего зазорного нет в том, что тот делает. Когда после этого он постоянно видел этого юношу входящим и выходящим из борделя, он его остановил и сказал: «Я ободрил тебя за то, что ты иногда сюда заходишь, а не за то, что ты здесь поселился».

Мы возвращаемся в Грецию после отступления о характере римской проституции. Многочисленные проститутки, слонявшиеся по улицам, и девушки, которые рассматривали проституцию как что-то вроде дополнительного заработка, занимали промежуточное положение между девками публичных домов и гетерами. Нет надобности подробнее говорить об уличной проституции, поскольку она мало отличалась от современной. При таком занятии способы, которыми девицы зазывали клиентов или наоборот, были бесконечно разнообразны. Интересный в этом отношении отрывок сохранился в «Палатинской антологии»:

«Он. Привет, дорогуша.

Она. Привет.

Он. Кто это идет впереди тебя? О н а. А тебе что за дело? О н. Значит, надо.

Она. Моя госпожа. О н. Я могу надеяться? О н а. Чего же ты хочешь? О н. Ночь.

Она. А что у тебя для нее есть? О н. Золото.

Она. Тогда соберись с духом.

Он. Вот столько (показывает сумму).

Она. Не можешь».

В нашем распоряжении имеется эпиграмма Асклепиада, в которой он посылает своего друга на рынок закупить продуктов для встречи со шлюшкой – три большие и десяток маленьких рыб и двадцать четыре креветки; и пусть он не забудет купить шесть гирлянд роз (характерно для греков).

Эпиграмма Посидиппа описывает пирушку четырех молодых людей в компании с четырьмя проститутками. Большого кувшина вина не хватило, поэтому слуга отсылается к виноторговцу Аристию сказать, чтобы тот прислал только половину кувшина. Такие сцены часто повторялись в сюжетах вазовой росписи.

Ритуал заманивания клиентов этими жрицами Венеры очень походил на современный, и ничего оригинального нельзя добавить к этому. Случайно сохранилась сандалия уличной проститутки. На ее подошве наколото выражение «следуй за мной», так что, когда девица шла по улице, слово отпечатывалось на мягкой почве, и прохожий мог не сомневаться в роде ее занятий.

Асклепиад рассказывает, как однажды он проводил время в компании с девицей по имени Гермиона, которая носила пояс, расшитый цветами и с вышитыми словами: «Люби меня всегда, но не ревнуй, если другой окажется на твоем месте». Разумеется, это вряд ли была дешевая уличная проститутка, скорее всего гетера.

Бродячие проститутки, естественно, прогуливались по оживленным улицам; поэтому их чаще всего можно было встретить на пристани или на улицах, к ней ведущих. Они приводили клиентов в собственную или нанятую комнату, или отдавались в темных углах, или даже между двумя высокими кладбищенскими памятниками, неподалеку от оживленных улиц, а также в общественных банях. Были также постоялые дворы и гостиницы (см. лексикон под словами matrulleon, matrullion, mastrupion; о тавернах Аф., xiii, 567а; Филострат. Письма, 23), которые по-гречески назывались matrulleia; ведь таверны и гостиницы, особенно портовые, также предоставляли комнаты для этих целей.

Не стоит напоминать о том, что разные компании флейтисток и кифаристок, циркачек и т. п. использовались для тех же целей за деньги.

3. Гетеры

Гетеры стояли на более высокой ступеньке социальной лестницы и занимали более высокое, чем уличные и бордельные проститутки, положение в частной жизни греков. Они нередко пользовались уважением со стороны общества. Многие из них отличались отменной образованностью и остроумием; они умели развлечь наиболее выдающихся людей своего времени – полководцев, государственных деятелей, литераторов и художников, они знали, как их удержать; они обладали способностью сочетать в себе интеллект и давать радость телесных удовольствий, что очень почиталась греками того времени. В жизни каждого выдающегося деятеля, проявившего себя в истории эллинизма, гетера играла не последнюю роль. Многие современники не находили в этом ничего зазорного. Во времена Полибия на многих самых красивых домах Александрии красовались имена знаменитых флейтисток и гетер. Скульптурные изображения таких женщин выставляли в храмах и других общественных местах рядом с изображениями полководцев и государственных мужей. Действительно, деградирующее чувство чести в греческих свободных полисах опускалось до почитания тех гетер, которые состояли в интимных отношениях с влиятельными людьми, их изображения украшались венками, а иногда их даже почитали алтарями в храмах.

Гетеры удостаивались и других почестей, которые даже и представить трудно. Естественно, что род их деятельности был особенно популярен в больших городах, и особенно во влиятельном портовом и торговом городе Коринфе, на перешейке между двумя морями. Из-за суетной и свободной жизни в этой метрополии античной торговли, столь богатой и процветающей, трудно было бы назвать преувеличением то, что там происходило и было у всех на устах. Надпись, найденная в доме терпимости в Помпеях («HIC HABITAT FELICITAS» – «ЗДЕСЬ ЖИВЕТ СЧАСТЬЕ», надпись была обнаружена в настоящем борделе, на торте, которые проститутки часто держали для своих клиентов), – эта надпись равным образом могла быть написана гигантскими буквами в Коринфской гавани[105]. Все, что может вообразить себе человеческая распущенность, находит в Коринфе пристанище и пример для подражения, и многие мужчины не смогли выбраться обратно из вихря очень дорогих удовольствий большого города, поскольку зачастую они теряли честное имя, здоровье и целые состояния, так что город этот вошел в поговорку «Коринф не каждому по карману». Жрицы продажной любви толпами собирались в городе. В районе двух портов было множество борделей самых разных рангов, и проститутки толпами слонялись по улицам города. В определенной мере фокусом такой любви и ее школой был храм Венеры, в котором не менее тысячи гетер, или храмовых прислужниц – гиеродулов, – как их эвфемистически называли, упражнялись в своем ремесле и всегда были готовы приветствовать своих друзей.

У основания крепости Акрокоринф, известной каждому по поэме Шиллера «Ивиковы журавли», окруженный мощной каменной стеной, возвышался храм Афродиты, видимый с моря с запада и с востока. Сегодня на этом месте, где храмовые девушки привечали странников, находится турецкая мечеть.

В 464 г. до н. э. эллины вновь собрались в Олимпии отпраздновать великие игры, и знатный и богатый Ксенофонт из Коринфа, сын Фессала, одержал победу на стадионе. Чтобы отпраздновать победу, Пиндар, самый известный из греческих поэтов, написал великолепную песнь победы, сохранившуюся до наших дней, которую, вероятно, исполняли в присутствии самого автора или когда победителя торжественно встречали в родном городе или в процессии к храму Зевса для возложения венков.

Еще до того, как Ксенофонт оказался победителем, он принес клятву, что приведет сто девушек для службы в храме. Кроме своей «Олимпийской оды», Пиндар написал гимн, который под музыку с танцами исполняли гетеры. Им оказали такую честь, какой никогда прежде им не оказывали и какая могла быть им оказана только в Греции. К несчастью, от этой «Оды» сохранилось лишь начало: «Девицы о многих гостях, / Служительницы богини Зова, / В изобильном Коринфе / Воскурящие на алтаре / Бледные слезы желтого ладана, / Мыслью уносясь / К небесной Афродите, матери любви, / И она вам дарует, юные, / Нежный плод ваших лет / Обирать без упрека с любвеобильного ложа: / Где вершит Неизбежность, там все – хорошо. / Но что скажут мне правящие над Истмом, / Запев этой песни, сладкой, как мед, / Слыша общий с общими женами? / Мы познали золото пробным камнем… / О владычица Кипра, / Сюда, в твою сень / Сточленный сонм юных женщин для пастьбы / вводит Ксенофонт, / Радуясь о исполнении своих обетов»[106].

Где еще представления о проституции были столь свободны от предубежденности? Поэтому легко понять, что и литература также – не медицина и суд, как у нас, но литература – старательно вобрала в себя сюжеты о храмовых проститутках Афродиты. У греков существовало большое количество произведений о гетерах, некоторые из них – например «Разговоры гетер» Лукиана – дошли до нас полностью, другие – в более или менее полных фрагментах. Лукиан очень ярко рисует разнообразные отношения между гетерами.

Под названием «Хрейа» (то есть то, что может пригодиться, быть полезным) Махон Сикионский (жил между 300–260 гг. до н. э.), который большую часть жизни провел в Александрии и годы жизни которого были установлены благодаря тому, что он был наставником грамматика Аристофана Византийского, собрал всякого рода анекдоты из скандальной хроники двора Диадохов, написанные ямбическим триметром. О том, что гетерам в этой книге, по большей части утраченной, уделено много внимания, подтверждено подробными выдержками из нее, приведенными у Афинея. Кроме книги Махона, Афиней имел в своем распоряжении много других произведений о жизни гетер, откуда (особенно в тринадцатой книге его «Пирующих софистов») он приводит многие подробности; из них мы и сделаем небольшую подборку.

Самые знаменитые гетеры, их жизнь, анекдоты и остроумные высказывания

Мы начнем с тех, кто появлялся на сцене в качестве героинь комедии. Разумеется, речь не идет о том, что гетеры появлялись на сцене в качестве исполнителей, поскольку в то время женские роли играли мужчины, мы имеем в виду прототипов персонажей.

Клепсидра была героиней комедии Евбула, даже фрагменты которой до нас не дошли. Ее настоящим именем была Метиха, Клепсидрой ее называли подружки; имя ее означало водяные часы, и так ее прозвали потому, что она оказывала услуги ровно по часам, то есть пока клепсидра не окажется пуста.

Ферекрат написал комедию под названием «Корианно», так звали одну гетеру. От этой комедии тоже ничего не осталось, кроме некоторых фрагментов, из них явствует, что эта жрица Афродиты высмеивалась за свое пристрастие к вину. Старые сюжеты комедии также не оставались без внимания: тот и другой влюбляются в одну и ту же девушку и оба добиваются ее благосклонности, и тот и другой стараются объяснить, почему именно он должен добиться ее расположения. Небольшие отрывки дошли до нас.

От комедии Евника «Антейа» сохранился один стих – «Возьми меня за уши и дай мне поцелуй с помощью рук» (см. стр. 250), так что мы даже не знаем, что означало название комедии, возможно, это имя гетеры.

Также ничего, кроме названий, означавших имена гетер, не дошло до нас от комедий Диокла Талатта, Алексида Опора и Менандра Фанио.

Тот же Менандр ввел в комедию еще одну гетеру, это была не кто иная, как Таида, с ее именем связана блистающая звезда на небосклоне греческой проституции. Таида Афинская могла бы похвалиться, что была любовницей Александра Македонского и одной из тех гетер, что своей красотой оказывали влияние на дела государственные. Неподалеку от руин Ниневии Александр одержал победу над превосходящими силами персов в сражении при Гавгамелах (331 г. до н. э.). Поскольку царь Дарий бежал, покинув поле битвы, Александр прошел маршем в Вавилон, захватил город Сузы, а затем вошел в старую персидскую столицу Персеполь. Здесь он устроил грандиозный пир победителей, в котором принимали участие толпы гетер, и среди них «…особенно выделялась Таида, родом из Аттики, подруга будущего царя Птолемея. То умно прославляя Александра, то подшучивая над ним, она, во власти хмеля, решилась произнести слова, вполне соответствующие нравам и обычаям ее родины, но слишком возвышенные для нее самой. Таида сказала, что в этот день, глумясь над надменными чертогами персидских царей, она чувствует себя вознагражденной за все лишения, испытанные ею в скитаниях по Азии. Но еще приятнее было бы для нее теперь же с веселой гурьбой пирующих пойти и собственной рукой на глазах у царя поджечь дворец Ксеркса, предавшего Афины губительному огню. Слова эти были встречены гулом одобрения и громкими рукоплесканиями. Побуждаемый настойчивыми уговорами друзей, Александр вскочил с места и с венком на голове и с факелом в руке пошел впереди всех…»[107] (Плутарх. Александр).

После смерти Александра его любовница Таида достигла положения царицы, став женой одного из полководцев Александра, а потом царя Египта Птолемея I. Мы уже упомянули о том, что она стала героиней комедии Менандра; однако фрагменты этого произведения настолько скудны, что мы с трудом можем восстановить его содержание. Сохранилась знаменитая строка из этой комедии, которую цитировали многие античные авторы и апостол Павел в Первом послании к коринфянам: «Дурное общение портит характер». Другие полагают, что это строка из Еврипида, и вполне возможно, что в комедии Менандра Таида ее просто цитировала. Однажды она выказала близкое знакомство с творчеством Еврипида, когда смело и остроумно ответила на какой-то грубый вопрос стихом из «Медеи». Когда, собираясь к любовнику, от которого обычно пахло потом, ее спросили, куда она направляется, она ответила: «Жить с Эгеем, сыном Пандиона». Смысл остроты заключается в подтексте и игре слов и сам по себе замечателен. У Еврипида Медея говорит, что собирается в Афины жить с царем Эгеем, то есть находиться под его защитой и покровительством. Однако Таида употребила выражение и в другом смысле, суть которого в том, что имя Эгей имеет корень aig, что по-гречески означает «козел», а козел неприятно пахнет.

Эта острота Таиды подводит нас к другим высказываниям гетер, что позволяет читателю присутствовать при беседах греческой золотой молодежи, часто использовавшей в разговорах игру слов. То, что гетеры были начитанны и знали классическую литературу, подтверждается и Овидием, наставником любви, который из-за этого отдает им предпочтение, сравнивая их с матронами его времени.

Во времена Деметрия Полиоркета одной из самых знаменитых афинских гетер была Ламия. Будучи флейтисткой, она сумела, благодаря своему искусству и популярности, нажить столь богатое состояние, что восстановила разрушенную картинную галерею для сикионцев (жителей Сикиона в Пелопоннесе в десяти милях от Коринфа). Такие пожертвования были нередки среди греческих гетер: например, как отмечает Полемон, Коттина поставила бронзовую статую быка в Спарте, и такие примеры во множестве приводят античные авторы.

Однажды Деметрий должен был направить послов к Лисимаху. Во время разговора с Лисимахом, после того как были улажены политические вопросы, послы заметили глубокие царапины на его руках и ногах. Лисимах ответил, что это следы его борьбы с тигром, с которым он вынужден был сразиться. Послы рассмеялись и заметили, что у их царя Деметрия также видны на шее следы от укусов опасного зверя, ламии.

Поклонник Гнатэи послал ей маленький сосуд с вином, отметив при этом, что вину – шестнадцать лет. «Для своего возраста он слишком мал», – парировала гетера.

В Афинах ходило множество остроумных высказываний Гнатэи, многие из которых более пикантны и остроумны на языке оригинала, а в переводе зачастую теряют смысл. Занятия Гнатэи унаследовала ее внучка Гнатэния. Однажды случилось, что известный чужестранец, почти девяностолетний старец, который приехал в Афины на праздник в честь Кроноса, увидел на улице Гнатэю с внучкой и спросил сколько стоит ее ночь. Гнатэя, вмиг оценившая состояние чужестранца по богатой одежде, запросила тысячу драхм. Старик решил, что это слишком, и предложил половину. «Хорошо, старец, – отвечала Гнатэя, – дай мне что ты хочешь; ведь все равно моей внучке, я уверена, ты дашь вдвое больше».

Царицы любви Лаида и Фрина. Было две гетеры по имени Лаида, и обе прославились в разных анекдотах и эпиграммах, при этом не подвергаясь оскорблениям. Старшая Лаида была родом из Коринфа и жила во времена Пелопоннесской войны, она славилась своей красотой и алчностью. Среди ее воздыхателей был философ Аристипп, и, по словам Проперция, вся Греция в свое время толпилась у ее дверей. Младшая родилась на Сицилии и была дочерью Тимандра, друга Алкивиада. Среди ее любовников был живописец Апеллес, упоминается также и оратор Гиперид. Впоследствии она отправилась за неким Гипполохом или Гиппостратом в Фессалию, где, говорят, была убита из ревности женщинами, раздосадованными ее красотой.

В дальнейшем мы приведем истории из жизни Лаид, не различая, к какой именно из Лаид они относятся.

Когда Лаида еще была не гетерой, но простой девушкой, она однажды пошла в Пирене к знаменитому ключу близ Коринфа, чтобы набрать воды. Когда она несла домой кувшин с водой на голове или на плече, ее случайно заметил Апеллес, который не мог оторвать взгляда от фигуры и небесной красоты этой девушки. Вскоре он ввел ее в круг своих веселых друзей, но они закричали и язвительно спрашивали его, что девушке делать среди компании собутыльников, лучше бы он привел гетеру, и Апеллес ответил: «Спокойно, друзья, я скоро сделаю из нее гетеру».

Замечательная форма груди Лаиды особенно производила впечатление, и художники толпились около нее, стараясь получить согласие запечатлеть на полотне ее прекрасную грудь. Философа Аристиппа часто спрашивали о его связи с Лаидой, и однажды он ответил так: «Лаида – моя, но я – не ее».

Сообщают, что Аристипп каждый год по два месяца проводил с Лаидой на острове Эгина во время праздника Посейдона. Когда его спутник спросил, почему он так много денег тратит на Лаиду, когда киник Диоген получает от нее то же бесплатно, он ответил: «Я щедр к Лаиде, чтобы иметь возможность доставить ей удовольствие, а не для того, чтобы другие не имели возможности доставить себе удовольствие с ней».

Сам Диоген думал не столь возвышенно. Однажды он сказал Аристиппу в своей обычной оскорбительной манере: «Как ты можешь быть близок со шлюхой? Или становись киником, или перестань ею пользоваться». Аристипп ответил: «Как ты думаешь, неразумно поселяться в доме, в котором кто-то жил прежде?» – «Да нет», – отвечал Диоген. «Или, – продолжал Аристипп, – плыть на корабле, на котором прежде плыли другие?» – «Нет, конечно, это не так». – «Тогда ты не станешь возражать против того, что кто-то живет с женщиной, услугами которой уже воспользовались другие».

Фрина, настоящее имя которой было Мнесарета, родилась в небольшом городке Беотии Феспии; она была самой красивой, самой известной и самой опасной гетерой Афин, а комический поэт Анаксилад сравнивает ее с Харибдой[108], которая проглатывает корабельщиков вместе с судами.

Она была известна не только своей красотой и безнравственным поведением. Приведем одну скандальную историю, правдивость которой мы здесь обсуждать не станем. Фрина предстала перед судом. Знаменитый оратор Гиперид, взявшийся ее защищать, видел, что дело безнадежно проигрышное. Затем его осенило, он сорвал с нее одежду и обнажил ее неземной красоты грудь. Судьи были поражены такой красотой и не осмелились приговорить к смерти эту пророчицу и жрицу Афродиты.

Афиней продолжает: «Но Фрина в действительности обладала еще более совершенной формой частей тела, которые не привыкли выставлять напоказ, трудно было увидеть ее обнаженной, поскольку обычно она носила прилегающий к телу хитон и не пользовалась общественными банями. Но когда греки собирались в Элевсине на праздник в честь Посейдона, она сбрасывала одежды, распускала волосы и входила в море обнаженной, и говорят, именно тогда у Апеллеса зародился образ Афродиты, поднимающейся из моря. Среди ее почитателей был и Пракситель, знаменитый скульптор, который и вылепил ее в образе Афродиты Книдской».

Однажды Фрина спросила Праксителя, какую из своих скульптур он считает самой прекрасной. Когда он отказался отвечать, она придумала такую уловку. Однажды, когда она находилась в его мастерской, прибежал слуга, крича, что студия объята огнем, но еще не все сгорело. «Все погибло, если огонь уничтожил моего Сатира и моего Эрота». Фрина, рассмеявшись, его успокоила и призналась, что всю историю с пожаром она выдумала нарочно, чтобы узнать, какой из работ он больше всего дорожит. Эта история говорит о хитрости и проницательности Фрины, и мы готовы поверить, что Пракситель на радостях позволил ей выбрать в качестве подарка одну из своих работ. Фрина выбрала Эрота, но не оставила его у себя; она отдала его в качестве посвятительного дара в храм Эрота своего родного города Феспии, в результате он стал для греков местом паломничества. Насколько удивительным для нас кажется то время, когда боговдохновенные художники дарили свои произведения – которые и в наши дни наполняют душу восторгом восхищения – гетерам, а те посвящали эти сокровища божеству! Величие этого поступка сохраняется даже и тогда, если допустить их личные амбиции. Это, в частности, сказалось и следующем поступке Фрины: она предложила восстановить разрушенные стены города Фивы, если фивяне согласятся поместить там надпись: «Разрушено Александром, восстановлено гетерой Фриной». Эта история подтверждает, что дело рук Фрины «имело под собой золотую основу», по меткому выражению античных авторов.

Жители Феспий в благодарность за великолепный дар в виде статуи Эрота заказали Праксителю сделать статую Фрины, украшенную золотом. Она была установлена на колонне из пентеликского мрамора в Дельфах между статуями царей Архидама и Филиппа, и никто не считал это зазорным, кроме киника Кратета, который говорил, что образ Фрины – памятник греческой распущенности.

В другом случае, как рассказывает Валерий Максим (iv, 3, 3), несколько дерзких молодых людей в Афинах поспорили, что философ Ксенократ, который славился безупречной нравственностью, не устоит перед чарами Фрины. На роскошном обеде ее специально поместили рядом с прославленным философом; Ксенократ уже от души выпил, и красивая гетера стала провоцировать его, применяя все свои чары и призывая к разговору. Однако все было напрасно, ибо искусство соблазнения проститутки оказалось бессильно перед неколебимой твердостью философа: она вынуждена была признать, что, несмотря на свою привлекательность и утонченность, потерпела поражение от старика, да еще и полупьяного. Однако Фрина так просто не сдалась, и, когда присутствующие на попойке потребовали от нее уплатить проигрыш, она отказалась, говоря, что пари предполагало мужчину в плоти и крови, а не бесчувственную статую.

Из всего сказанного видно, что греческие, особенно аттические, гетеры не страдали отсутствием живости и остроумия и что многие прославленные люди, в том числе государственные деятели, состояли в связи с гетерами, и никто их за это не осуждал; в самом деле, любовь Перикла, государственного деятеля, отца и мужа, к Аспасии стала всемирно известной, а Аспасия была всего лишь гетерой, хотя, возможно, и стоявшей на более высокой социальной лестнице, чем все другие гетеры, известные нам в античности.

Родившаяся в Милете, она рано переехала в Афины, где благодаря своей красоте, уму и таланту вскоре собирала в своем доме наиболее влиятельных людей своего времени. Даже Сократ не чурался общаться с ней, и интересно, что Платон в Менексене приписывает Аспасии надгробную речь, вкладывая ее в уста Сократу. Перикл оставил свою жену, чтобы жениться на ней, и с этого времени ее политическое влияние выросло настолько, что Перикл доверил ей объявить войну между Афинами и Самосом из-за ее родного города Милета. Во всяком случае, этот выбор Перикла предоставил хорошую возможность его оппонентам напасть на него; неслыханное дело, когда женщина что-то говорит о политических делах, в особенности если она не является афинянкой, а привезена из-за границы, да еще и из Ионии, славящейся распутными женщинами. Брак Перикла с Аспасией расценивался греками как мезальянс: прекрасная милетянка не считалась ими законной женой, а лишь сожительницей, подменой жены. Поэтому ее очень часто высмеивали авторы комедий, и, когда Перикла назвали «великим олимпийцем», Аспасии тотчас приклеили прозвище Гера; но авторы комедий высмеивали ее власть над великими мужами, рисуя ее то в образе властной Омфалы, то придирчивой Дианиры, тем самым намекая, что так же, как Геракл становился слабым под их влиянием, так и Перикл становится слабым перед твердостью иноземной авантюристки. В наше время слухи всякого рода сопровождают ее имя без всяких доказательств; поговаривали, что она сводничала для своего мужа; а по свидетельству Афинея, прошел слух, что она содержала публичный дом. Даже Аристофан старается связать причину великой войны с предполагаемым публичным домом Аспасии, когда в «Ахарнянах» Дикеполида говорит: «Но раз в Мегаре пьяные молодчики и игроки в коттаб[109] / Симферу, девку уличную, выкрали. / Мегарцы, распаленные обидою, / Двух девок тут украли у Аспасии. / И вот причина распри междуэллинской: / Три уличные девки. Грозен, яростен / Перикл, великий Олимпиец, молнией / И громом небеса потряс, / Издал приказ, скорее песню пьяную: / Изгнать мерзавцев с рынка и из гавани, / Мегарцев гнать и на земле и на море!»[110] Когда ее обвинили в abeseia (нечестии) и сводничестве, Перикл защищал ее и добился ее оправдания. После смерти Перикла она вышла замуж за Лисикла, человека низкого происхождения, который, однако, обладал большим влиянием.

Кир Младший называл свою любовницу Мильто, которая была родом из Фокей, Аспасией в честь ее прототипа. Она сопровождала его в походе против его брата Артаксеркса, а когда Кира убили в битве при Кунаксе (401 гг. до н. э.), она досталась в качестве добычи персидскому царю Артаксерксу Мнемону, которого она обольстила своим любезным обращением. Позже она стала причиной раздора между ним и его сыном Дарием. Отец уступил с условием, что она станет жрицей Анаитиды[111]. Тогда сын восстал против отца и заплатил за этот бунт своей жизнью.

Чтобы дополнить наш рассказ о греческих гетерах, я приведу разные небольшие истории, повсюду встречающиеся у греческих авторов, и первую – из «Палатинской антологии». Мэкий посещает свою гетеру Филениду, которая отказывается поверить в неверность своего любовника, хотя по лицу ее текут слезы, выдавая ее истинные чувства. Более обычной была ситуация, когда гетера оказывалась неверна любовнику или оставляла его. Асклепиад сетует, что его гетера Нико, которая торжественно поклялась прийти к нему ночью, не сдержала своего слова. «Клятвопреступница! Ночь подходит к концу. Зажгите светильники, мальчики! Она уже не придет!» (Ант. Пал., v, 150, 164). Если объединить эту эпиграмму Асклепиада с другой его эпиграммой, то мы узнаем, что у этой гетеры Нико есть дочь по имени Пифия, которая пошла по стопам своей матери; профессия таким образом стала семейной, как в случае с Гнатэей и Гнатэнией. У поэта с ней, однако, связаны дурные воспоминания. Однажды она пригласила его к себе, а когда тот пришел, дверь оказалась закрытой; он призывает богиню любви к отмщению за оскорбление, чтобы та заставила так же страдать саму Пифию и пережить такие же унижения, обнаружив дверь своего любовника запертой.

Вместе с неверностью и непостоянством гетер их любовники особенно жаловались на их алчность, примеры чему мы постоянно встречаем в греческой поэзии. В эпиграмме Гедила (или Асклепиада) три гетеры Эуфро, Таида и Бойдия выгнали за дверь трех моряков, обобрав их до нитки, так что теперь они беднее тех, кто потерпел кораблекрушение. «Поэтому, – наставляет автор, – избегай этих пиратов Афродиты и их кораблей, ведь они опаснее сирен».

Эта жалоба – самый древний и повторяющийся мотив эротической литературы еще с тех пор, как любовь стали покупать за золото. Приведем по крайней мере одну цитату из «Богача» Аристофана, где Хремил говорит: «Вот этак же и девушки коринфские / На нищего, пусть страстен, ласков, нежен он, / Не кинут глаза даже, а придет богач – / Сейчас же повернутся передочками»[112].

Пример крайнего пристрастия гетер к золоту в очень резкой по своей выразительности манере приводит Алкифрон в письме гетеры Филумены к ее другу Критону (Алкифрон, i, 40): «Зачем тебе брать на себя труд писать длинные письма? Мне нужны пятьдесят золотых, а не письма. Если ты любишь меня – плати; но если ты больше любишь свои деньги, оставь меня в покое. Прощай!»

Еще более важную информацию «Антология» предоставляет относительно цен, требуемых гетерами. Афинская гетера Европа обычно удовлетворялась одной драхмой, как можно заключить из эпиграммы Антипатра. С другой стороны, она всегда готова уступить во всех отношениях и сделать свидание насколько можно более приятным; на ее ложе всегда много мягких покрывал, если же ночь обещает быть холодной, она не поскупится на дорогой уголь для очага. Басс идет дальше, уточняя цены, и с угрюмым юмором решает, что он не Зевс, чтобы проливать золотой дождь на открытые колени возлюбленной, он не имеет намерения принять ради нее образ быка, увезшего Европу, или превратиться в лебедя – он просто готов платить гетере Коринне – «как всегда» два обола, и точка. Это, конечно, очень дешевая цена, и нам следует быть очень осторожными, делая вывод a posteriori, то есть задним числом. Не стоит сразу соглашаться с извечными жалобами на жадность гетер и с тем, что часто их описывают в карикатурном виде. Например, Мелеагр однажды назвал гетеру «злобным животным, обитающим в его постели», а македонянин Гипат называл гетер «наемниками Афродиты, которые приносят в постель счастье».

Если бы их посещения не были относительно дороги, они не могли бы посвящать храмам такие дорогие подарки, о которых мы говорили, хотя бы иногда, о чем опять-таки мы читаем в «Палатинской антологии». Симонид, если эта эпиграмма действительно принадлежит ему, говорит о двух гетерах, которые посвятили храму Афродиты пояса и украшения; поэт разговаривает с ремесленником и остроумно замечает, что его кошелек знает, откуда появились эти дорогие безделушки.

Известно о посвятительном даре гетеры Приапу, что и понятно, поскольку он был божеством чувственной любви. В соответствии с эпиграммой неизвестного автора, красивая Алксо в память о священном ночном празднике посвятила Приапу венки из крокусов, мирра и плюща, обвитые шерстяными лентами с надписью «милому Приапу, который ласкает, как женщина». Другой неизвестный поэт рассказывает, как гетера Леонтида после долгой ночи, проведенной с «драгоценным» Сфением, посвятила лиру, на которой она играла, Афродите и музам. Или, может, Сфений был поэтом, в чьей поэзии она находила удовольствие? Возможно, верны оба толкования, словоупотребление оставляет вопрос открытым.

Другой, к сожалению, неизвестный поэт оставил прелестную эпиграмму о гетере Нико, которая принесла в дар Афродите вертишейку (см. с. 167), способную «привлечь мужчину из-за далекого моря, а юношу выманить из скромной спальни, она художественно украшена золотом и дорогим аметистом и обвита мягкой шерстью ягненка».

Косметика в самом широком смысле слова, безусловно, играла большую роль в жизни гетер, и из огромного числа античных авторов, писавших об этом, я отобрал лишь некоторые примеры. Например, эпиграмма Павла Силенциария (Ант. Пал., v, 228) рассказывает о том, что молодые люди, собираясь на свидание с гетерой, очень тщательно выбирали одежду. Волосы красиво завивались, ногти были аккуратно подстрижены, и сделан маникюр, а из одежды предпочтение отдавалось пурпурным нарядам. Лукиан высмеивает старую гетеру: «Погляди-ка внимательно, взгляни хоть на ее виски, где только и есть ее собственные волосы; остальные – густая накладка, и ты увидишь, что у висков, когда выцветает краска, уже много проседи». От Луциллия осталась едкая эпиграмма: «Многие говорят, Никилла, что ты красишь свои волосы – но эти иссиня-черные ты купила на рынке». Фрагмент из Аристофана перечисляет множество средств, которые женщины используют для привлечения:

Ножи, притирки, бритвы, мыльце, ножички.

Парик с начесом, ленточки, повязочки,

Белила, пемза, масло, сетки, вышивки,

Передник, пояс, перебор каемчатый,

Фата, подкраска, «смерть мужчинам», пластыри,

Сандалии, ксистиды, каларасии,

Налобник, чемеричка, ожерелия,

Рубашка, венчик, гребешки. Роскошницы —

Но это все не то.

– А что же главное?

– Ушные кольца, серьги, серьги гроздьями,

Заколки, пряжки, шильца, шпильки, туфельки,

Цепочки, перстни, перевязи, шапочки,

Олисбосы, сфендоны, налодыжники —

Всего не перечислишь[113].

Комедиограф Алексид в юмористическом отрывке описывает, как искусные в своем ремесле гетеры пользуются косметикой, выгодно оттеняя природные данные и восполняя несуществующие.

Профессия гетеры требовала не только умелого использования косметики, но и умного поведения, знания мужских слабостей и не меньшей осторожности в использовании этих слабостей, чтобы мужчина готов был заплатить как можно больше. Можно сказать, что с течением времени вошли в употребление регулярные правила поведения гетеры, которые вначале распространялись устно, а затем были записаны. Не сохранилось ни одного учебного пособия для гетер, однако античные авторы оставили нам ясное представление о подобной вспомогательной литературе. Хорошо известно стихотворение Проперция (iv, 5), где сводница перечисляет способы, с помощью которых можно вытянуть наибольшее количество денег у любовника: «Верность отринь, богов прогони, да царствует лживость, / Пусть разорительный стыд прочь отлетит от тебя! / Выгодно выдумать вдруг соперника: пользуйся этим; / Если отсрочила ночь, – жарче вернется любовь. / Если ж тебе волоса он растреплет в злобе – на пользу: / Тут-то его и прижми, пусть он заплатит за мир. / Если им куплен уже восторг продажных объятий, / Ври ему, будто настал праздник Изиды святой. / …Шею держи в синяках от недавних как будто укусов: / Он их сочтет за следы страстной любовной борьбы. / Бегать не вздумай за ним, подобно срамнице Медее / (Знаешь, ведь как презирать стали за это ее), / …Вкусу мужчин потакай: если песню твой милый затянет, / Вторь ему, будто и ты тоже, как он, напилась, / …Пусть и солдат тебе не претит, для любви не рожденный, / Или матрос, у кого деньги в корявой руке… / Надо на деньги глядеть, не на руку, дающую деньги!.. / Пользуйся! – завтрашний день щеки засушит твои»[114].

Подобный свод правил мы встречаем и в «Науке любви» Овидия (1, 8), где старая сводня наставляет девушку: «…Смотри-ка, богатый любовник / Жаждет тебя и узнать хочет все нужды твои… / Ты покраснела. Идет к белизне твоей стыд, но на пользу / Стыд лишь притворный, поверь: а настоящий – во вред. /Если ты книзу глядишь, потупив невинные глазки, / Думать при этом должна, сколько предложат тебе. / Смело, красотки! Чиста лишь та, которой не ищут; / Кто попроворней умом, ищет добычи сама. / …Полно скупиться, поверь, красота без друга хиреет… / Только один-то не впрок…Да маловато и двух… / Если их много, доход верней… Да и зависти меньше/ …Платы проси небольшой, пока расставляешь ты сети, – / Чтоб не удрал. А поймав, смело себе подчиняй. / Можешь разыгрывать страсть: обманешь его – и отлично. / Но одного берегись, даром не дать бы любви! / В ночи отказывай им почаще, на боль головную / Иль на иное на что, хоть на Изиду, сошлись. / Изредка все ж допускай, – не вошло бы терпенье в привычку: /Частый отказ от любви может ослабить ее. / Будь твоя дверь к просящим глуха, но открыта – дающим. / Пусть несчастливца слова слышит допущенный друг. / А разобидев, сама рассердись на того, кто обижен, / Чтобы его вмиг растворилась в твоей. / Но никогда на него сама ты не гневайся долго: / Слишком затянутый гнев может вражду породить. / Плакать по мере нужды научись, да как следует плакать, / Так, чтобы щеки твои мокрыми стали от слез. / …Кстати раба приспособь, заведи половчее служанку, / Пусть подскажут ему, что покупать для тебя. / Перепадет тут и им. У многих просить понемножку – / Значит по колосу скирд мало-помалу собрать. / … А коли поводов нет потребовать прямо подарка, / Так на рожденье свое хоть пирогом намекни, / Да чтоб покоя не знал, чтоб были соперники, помни! / Если не будет борьбы, плохо пойдет и любовь, / …Вытянув много, скажи, чтоб он не вконец разорялся. / В долг попроси, но лишь с тем, чтоб никогда не отдать./Лживою речью скрывай свои мысли, губи его лаской: / Самый зловредный яд можно в меду затаить…»[115] Невольно подслушав эти наставления сводницы, автор заканчивает стихотворение: «В эту минуту едва руки я мог удержать, / Чтобы не вырвать волос седых, и этих от пьянства вечно слезящихся глаз, не расцарапать ей щек!»

Последние строки заставляют меня воспринять латинский источник как перепевы источника греческого. То, что здесь нам предоставили два римских поэта (Проперций и Овидий), обычно относилось к сценам из греческой жизни, было ее отражением, они были характерны для комедии, затем стали сюжетами любовных элегий александрийской поэзии, и, наконец, их переняли римские поэты. У меня уже была возможность рассмотреть кодекс поведения греческой гетеры на примере Геронда (сс. 54–56); мы также уже упоминали «Разговоры гетер» Лукиана, которые предоставляют огромный материал для нашей темы. Например, в шестом диалоге мы встречаем наставления матери, обращенные к дочери:

«Кробилла. Ну вот, теперь ты знаешь, Коринна, что это не так уж страшно, как ты думала, сделаться из девушки женщиной, проведя ночь с цветущим юношей и получив целую мину, как первый заработок. Я тебе из этих денег теперь же куплю ожерелье.

Коринна. Хорошо, мама, и пусть в нем будут камни огненного цвета, как у Филениды.

Кробилла. У тебя и будет такое. Послушай только, что тебе нужно делать и как вести себя с мужчинами. Ведь иного пути для нас нет, дочка, и ты сама знаешь, как прожили мы эти два года после того, как умер твой отец. Пока он был жив, всего у нас было вдоволь. Ведь он был кузнецом и пользовался большой известностью в Пирее; послушать надо было, как все клялись, что после Фелина уже не будет такого другого кузнеца. А после его смерти сначала я продала клещи, и наковальню, и молот за две мины, и на это мы просуществовали месяцев шесть, а потом то тканьем, то прядением, то плетением едва добывала на хлеб, но все же я растила тебя, дочка, в единственной надежде.

Коринна. Ты имеешь в виду эту мину?

Кробилла. Нет, я рассчитывала, что ты, достигнув зрелости, и меня будешь кормить, и сама легко приоденешься и разбогатеешь, станешь носить пурпурные платья и держать служанок.

Коринна. Как это, мама? Что ты хочешь сказать?

Кробилла. Что ты должна сходиться с юношами и пить с ними и спать с ними за плату.

Коринна. Как Лира, дочь Дафниды?

Кробилла. Да.

Коринна. Но ведь она гетера!

Кробилла. В этом нет ничего ужасного. Зато и ты будешь богата, как она, имея много любовников. Что же ты плачешь, Коринна? Разве ты не видишь, сколько у нас гетер, и как за ними бегают, и какие деньги они получают? Уж я-то знаю Дафниду, клянусь Адрастеей, помню, как она ходила в лохмотьях, пока дочка не вошла в возраст. А теперь видишь, как она себя держит: золото, цветные платья и четыре служанки.

Коринна. Как же Лира все это приобрела?

Кробилла. Прежде всего, наряжаясь как можно лучше и держась приветливо и весело со всеми, не хохоча по всякому поводу, как ты обыкновенно делаешь, а улыбаясь приятно и привлекательно. Затем, она умела вести себя с мужчинами и не отталкивала их, если кто-нибудь хотел встретить ее или проводить, но сама к ним не приставала. А если приходила на пирушку, беря за это плату, то не напивалась допьяна, потому что это вызывает насмешки и отвращение у мужчин, и не набрасывалась на еду, забыв приличия, а отщипывала кончиками пальцев кусочки, ела молча, не уплетая за обе щеки; пила она медленно, не залпом, а маленькими глотками.

Коринна. Даже если ей хотелось пить, матушка?

Кробилла. Тогда в особенности, Коринна. И она не говорила больше, чем следовало, и не подшучивала ни над кем из присутствующих, а смотрела только на того, кто ей платил. И за это мужчины любили ее. А когда приходилось провести ночь с мужчиной, она не позволяла себе никакой развязности, ни небрежности, но добивалась только одного: увлечь его и сделать своим любовником. И все за это ее хвалят. Так что если ты этому научишься, то и мы будем счастливы; ведь в остальном ты намного ее превосходишь… Прости, Адрастея, я не говорю ничего больше!.. Была бы только жива. Дочка!

Коринна. Скажи мне, матушка, все ли, кто платит нам деньги, такие, как Эвкрит, с которым я вчера спала?

Кробилла. Не все. Некоторые лучше, другие уже зрелые мужчины, а иные и не очень красивой внешности.

Коринна. И нужно будет спать и с такими?

Кробилла. Да, дочка. Именно эти-то и платят больше. Красивые считают уже достаточным то, что они красивы. А тебе всегда надо думать лишь о большей выгоде, если хочешь, чтобы в скором времени все девушки говорили друг другу, показывая на тебя пальцем: «Видишь, как Коринна, дочь Кробиллы, разбогатела и сделала свою мать счастливой-пресчастливой?» Сделаешь это? Знаю, что сделаешь и превзойдешь легко их всех. А теперь поди помойся, на случай, если и сегодня придет юный Эвкрит: ведь он обещал»[116].

В первом диалоге гетеры Гликера и Таида обсуждают знаменитого воина, который сначала любил красивую Абротонону, а потом Гликеру, а теперь вдруг влюбился в уродину. С великим удовольствием перечисляют они недостатки соперницы: ее «жидкие волосы, надо лбом уже лысинка, и губы бледные и бескровные, и шея худая. Так что на ней заметны жилы, и нос велик. Одно только, что хорошего роста и стройна. Да смеется очень заразительно». Успокоились они тем, что будто его опоила любовным зельем мать подруги – колдунья, которая «может сводить луну с неба, говорят, она и летает по ночам. И теперь они обирают его»[117].

4. Суеверия и секс

Суеверия играли очень важную роль в сексуальных отношениях, а следовательно, и в практике гетер, о чем я уже имел случай сказать на примере второй идиллии Феокрита (с. 37). О том, что суеверия были неискоренимы, понятно из бытовавшего опасения перед «фессалийским искусством» (ведьмы Фессалии славились на всю Грецию), о котором с недоверием говорит Овидий в «Науке любви» (ii, 99): «Но ошибается тот, кто спешит к гемонийским заклятьям / И с жеребячьего лба тонкий снимает нарост, – / Чтоб уцелела любовь, не помогут Медеины травы, / Ни заговорный напев ведомых марсам словес. / Если бы только любовь могли уберечь заклинанья, – / Был бы с Цирцеей Улисс и с фасианкой – Ясон»[118]. Обе они – Медея и Кирка – были известными чародейками, но даже их магия на могла удержать их возлюбленных Одиссея и Ясона. Однако такие разумные и просвещенные высказывания были довольно редки, в народе твердо верили в колдовство, как некоторые и сейчас верят в любовную магию, а гетеры, для которых любовь была средством существования, никогда не были способны всецело освободиться от суеверий.

Хотя наш рассказ о гетерах не может быть полным благодаря обилию материала, все же необходимые дополнения о суевериях греков, относящиеся к сексуальной сфере, должны быть сделаны. Как замечал Плиний, сок растения krataiogonon (блошиный корень) способствует рождению мальчиков, и родителям следовало пить сок этого растения трижды в день в течение сорока дней. Главкиад приписывает тот же эффект соку чертополоха. Мы уже говорили о том, что некоторые растения, например верба, благодаря свойству ослаблять сексуальное влечение прикреплялись над постелью спальни во время праздника Фесмофорий, когда женщины должны были соблюдать воздержание перед праздником. По Ксенократу (Плиний, xx, 227), сок мальвы, так же как и три ее корня, вместе связанные, усиливает страстность женщин. Если семена мальвы в небольшом мешочке носить на левом запястье, это предохранит от поллюций. Диоскорид писал, что мужчинам надо съедать большой корень «мальчишечьей капусты», если они хотят, чтобы родился мальчик, а женщинам – более мелкий, если они хотят родить девочку. Если они едят его с козьим молоком, усиливается сексуальное влечение; если же просто едят без молока – оно уменьшается. Если растение pesoluta положить под партнеров, оно может сделать их импотентами. Сатирий (из семейства орхидных) имеет стимулирующий эффект, если его держать в руке; его корень имеет эффект, схожий с капустой. Корень цикламена в качестве амулета ускоряет роды; если женщина растирает его ногами, он вызывает выкидыш. Этот корень также использовался в приворотных зельях. Всякий, кто пил из водяной лилии, заплатит за это двухнедельной импотенцией. Если положить под кровать ветку дерева gabrotonum, следует ожидать усиления полового влечения, дерево это также является верным средством от нежелательной беременности. Тот, кто носит в качестве амулета корень аспарагуса, становится бесплодным.

Пепел растения brya, смешанный с бычьей мочой, делает человека импотентом; маги утверждают, что его можно смешать и с мочой евнуха. Растение telephilon (мак), как отмечает Феокрит, использовался для любовных гаданий; один листок помещали на ладонь или на голую руку и сильно ударяли другой рукой; если он лопался с громким треском, это было добрым предзнаменованием.

Чтобы уберечься от «волчьей напасти» (геморроя), надо протереть больное место полынной настойкой. Смола гранатового дерева, о которой Феофраст рассказывает невероятные истории, повышает сексуальное влечение, другим таким средством был способ носить правое яичко осла в браслете.

Если беременная женщина употребляла в пищу яички, матку или сычужок зайца, она родит мальчиков. Употребление в пищу заячьего зародыша, говорят, навсегда освобождает от бесплодия. Если куры толпятся на заднем дворе, это верный знак, что их хозяин подкаблучник. Поскольку петух когда-то помог Лето в ее трудных родах, петуха держали при роженице, чтобы облегчить роды; другим родовспомогательным средством было обертывание бедра плацентной оболочкой собаки, которая только родилась и не вставала на землю. Если женщина съест яичко петуха немедленно после зачатия, она может быть уверена, что родится мальчик; если кто-то помочится на том месте, где раньше помочилась собака, «крепость лона тотчас иссохнет», и он станет импотентом.

Было замечательное суеверие, связанное с гиеной, будто она каждый год меняет свой пол, с этим мнением спорил Аристотель. Самка краба, помещенная в известковый раствор и хорошо просоленная, после полнолуния излечивает карбункулы и язвы влагалища.

Если хотели сделать кого-то импотентом, его обмазывали мышиным пометом. Если женщина носила при себе морскую рыбу муллус, ее менструальная кровь теряла свой отравляющий эффект. Верили, что ворон имел сношения с женщиной при помощи клюва; поэтому, если ворона приносили в дом беременной женщины, она имела трудные роды; если же беременная женщина съедала вороново яйцо, через месяц у нее случался выкидыш через рот. Если женщина в период зачатия ела жареную телятину с растением aristilochia, она должна родить мальчика. Полагали, что коровье молоко способствует зачатию.

Так же очень важны были суеверия относительно интимных частей тела; на эту тему Райсс собрал массу информации, среди которой, например, следующее: выставленный напоказ детородный женский орган, который заменял жест «фига», отгонял магические заклинания и, соответственно, изображение его носили в качестве амулета. Считалось, что это также отгоняет град, плохую погоду и бурю не море; эффект был еще большим, если у женщины в это время была менструация; и действительно, когда к этой «прелести» обращались сельские жители – особенно при повреждении урожая вредителями, – лучшего результата нельзя было достичь, правда лишь на ранней стадии менструации, поскольку в противном случае недобрая сила, приписывавшаяся женщинам в этом состоянии, могла показать себя в полной мере.

Плиний среди прочего описал суеверия относительно менструальной крови, которая будто бы обладает столь зловещей силой, что, «если она попадает в вино, вино портится. Зерна, окропленные ею, теряют всхожесть, прививка на растениях отпадает, садовые семена высыхают, фрукты опадают с деревьев, блестящая поверхность зеркал, которая просто ее отражает, тускнеет, блеск стали и слоновой кости также тускнеет, пчелиный рой гибнет, и даже бронза и железо покрываются ржавчиной, и ужасный запах распространяется в воздухе; собаки, полизав эту субстанцию, сходят с ума, а их укусы становятся неизлечимо ядовитыми».

Особенно опасны женские истечения, которые происходят в первый раз; и менструация опасна даже без соприкосновения с выделениями. Например, ткань, смоченная менструальной кровью и прибитая на дверном косяке, отгонит от дома всех злых духов, находящихся внутри.

Моча женщины во время менструации также представляет опасность, хотя всякая моча опасна, поскольку ее можно использовать при занятиях магией – и Гиерокл, передают, в «Геопонике» говорил о предпочтении мужской мочи перед женской при лечении лошадиных болезней. Раб одного из друзей Порфирия, например, понимал язык птиц, но его мать однажды ночью помочилась ему в ухо, и он утратил эту способность. Плиний дальше пишет, что воздействие мочи еще усиливается, если человек плюнет в нее сразу после мочеиспускания, и она более целебна, если человек использует собственную мочу. Капля мочи, помещенная на макушку, тотчас исцелит от укуса сороконожки; при укусе змеи следует пить собственную мочу или мочу мальчика, не достигшего половой зрелости; перед посадкой орехи надо на пять дней поместить в мочу; менструальные пятна можно удалить только с помощью мочи самой этой женщины; моча евнуха особенно способствует женскому плодородию.

Экскременты не столь сильны по воздействию, как моча, по Эсхину, они использовались в качестве лечебного средства предварительно высушенные, а экскременты новорожденного, помещенные в матку, применялись при бесплодии.

Лечебные свойства также приписывали женскому молоку, а собака, однажды вкусившая молока женщины, недавно родившей сына, никогда не заболеет бешенством. Молоко женщины, у которой родилась девочка, помогало только красивым, но человек, использующий для лечения мазь, в состав которой входит молоко женщины, родившей дочь, никогда не будет страдать воспалением глаз.

Интересно, что многое из этой народной медицины применялось в некоторых отдаленных частях Европы вплоть до недавнего времени.

Мы уже имели возможность сказать – в особенности в связи с культом фаллоса – о большом значении, которое придавали греки мужскому органу; этот предмет будет обсуждаться в последующих главах, поэтому здесь мы сделаем лишь несколько замечаний. Слово baskainein произвело в латинском языке глагол fascinare; оба слова означают «очаровывать», но также и «снимать чары». Самым большим опасением в античности был сглаз, чему каждый мог подвергнуться даже без злого умысла со стороны другого. В самом деле, можно сказать, что всякий, кто обладал какой-то несообразностью в расположении глаз, считался способным оказать дурное влияние; даже и сегодня страх «сглаза» очень силен на юге.

Средства против сглаза очень многообразны, но общее между ними то, что способом отвратить сглаз было неожиданно напугать или вызвать замешательство другой стороны. Особенно эффективным считали привлечение внимания обладателя дурного глаза на изображение или скульптурное изображение детородного органа. Разумеется, смысл был не в том, что обладатель дурного глаза «отвернется от стыда», но в том, что враждебный взгляд будет столь зачарован и заинтересован видом такой непристойности, что не сможет оторваться от ее созерцания и на время перестанет представлять опасность для других. Этим объясняется, почему половые органы – преимущественно мужские – рисовались или изображались в скульптуре: они считались особенно опасными для дурного взгляда. Таким образом, изображения фаллоса – зачастую колоссальных размеров – можно было видеть повсюду; на домах и воротах, в общественных местах, на предметах быта, например на сосудах и светильниках, на одежде и украшениях, на кольцах, пряжках и т. п.; его носили и отдельно на ручке; полагали, что его воздействие усиливается, если он выполнен в виде какого-нибудь животного с когтями и крыльями или к нему приделаны маленькие колокольчики, поскольку металлический стук считался действенным способом отгонять колдовство и ворожбу. Этим объясняется огромное множество фаллических амулетов, которые современному зрителю кажутся верхом бесстыдства, если он не знаком с истинными причинами такого явления. Я уже говорил, что даже в наши дни в южных странах можно купить фаллические амулеты.

В античности амулет в форме женского полового органа был распространен гораздо меньше, чему тоже есть свое объяснение. Греки придавали большую значимость мужчине, следовательно, и мужские гениталии имели большую силу против дурного глаза.

Вместо изображения женского полового органа на амулетах часто появлялось его символическое изображение в виде «фиги» (греч. sukon), которое можно часто видеть на разных предметах.

Такие амулеты бывали самых разных размеров и материалов; их носили по отдельности или в связке, поскольку в этом случае полагались на большую действенность амулетов. Их могли носить открыто или не на виду, и люди настолько были убеждены в их действенности, что простое обладание такими амулетами считалось весьма эффективным средством.

Естественно, суеверия играли большую роль и в самих сексуальных отношениях. Так называемые «завязывания узлом» (любое колдовство, предотвращавшее зачатие) были известны знахаркам и их клиенткам; одна могла наслать порчу на соперницу так, чтобы ее волосы либо выпали, либо потеряли свою привлекательность, а завистливые и ревнивые девицы могли лишить мужчину его потенции, временно или навсегда. Использовали разные способы – иногда заклинания, иногда наркотик, как, например, слабую настойку болиголова, и надо было найти возможность напоить жертву; иногда прибегали к восковым фигуркам, которые изображали жертву и которым протыкали иглой печень до тех пор, пока сам прототип не становился импотентом, поскольку печень в античности считалась местом, где зарождается чувственное влечение.

Особенное воздействие для того, чтобы сделать мужчину импотентом, приписывалось фигурам, сделанным из шерстяных нитей, которых, в соответствии с Климентом Александрийским, больше всего опасались.

Насколько распространены были эти суеверия, следует из того, что правила и предписания, с помощью которых, как полагали, можно возбудить любовь или безответную любовь превратить во взаимную, короче, исполнить все пожелания влюбленного, были сведены в систему и записаны, так что постепенно сложилась целая литература. С ее помощью каждый при всяком затруднительном случае мог осуществить исполнение желаний, руководствуясь этими суевериями. Примеры, которые мы приведем из подобной литературы, именно сейчас могут представлять интерес, поскольку от внимательного наблюдателя не может ускользнуть, что так называемые «оккультные науки» обрели «второе дыхание». Спиритизм и теософия – магические слова, которые предлагают спасение для определенной части взволнованного человечества. Многочисленные оккультные общества во многих городах и странах мира открывают свои тайны верующим, которые трепещут от мистических заклинаний; ворожеи, которые с помощью выгнувшего спину кота или с помощью гадания на кофейной гуще или на картах могут предсказать будущее, не жалуются на то, что их дела идут плохо. Точно так же в античной Греции верили, что, правильно используя силы природы и непосредственно обращаясь к богам, можно получить такие прекрасные вещи, как здоровье, богатство и любовь, или наслать на врага болезнь или смерть. В более ранний период в истории человечества были общепринятые формулы заклинаний, затем постепенно, особенно в период эллинизма, под влиянием восточных тайных учений, они столь усложнились, что появилась необходимость их записывать. Простые наставления были собраны в обширные тома заклинаний, некоторые (около двенадцати) из позднего периода греческой античности дошли до наших дней. Самое значительное и самое интересное из них, которое теперь хранится в Национальной библиотеке Парижа, написано в IV в. н. э. – в тот период, когда старые суеверия еще не вполне уступили место новым.

Из этого манускрипта, столь ценного для истории цивилизации, мы возьмем несколько примеров; то, что необходимо объяснить людям без филологической подготовки, приведем в скобках. В качестве предисловия можно добавить, что мы берем лишь любовные заклинания; они составляют предписания для привлечения любви девушки с помощью богини Гекаты, которая помогает заклинателю. В греко-восточной магии Геката идентифицируется с богиней луны Селеной, а последняя связана с Артемидой и Персефоной, божествами подземного мира, так что Геката, выступая в своей тройственной функции, представлена в трех ипостасях; она, таким образом, воспринимается как божество Трех Путей. В основе любовного заклинания лежало убеждение, что богиня должна привести желаемую девушку к молодому человеку «под пыткой»; но чтобы богиня могла это сделать, ее сначала следовало оскорбить, назвать «обманщицей», а девушку – обвинить в оскорблении богини. Легко улыбнуться при виде такой наивности, но не следует забывать, чего именно многие современные мужчины ожидают от Бога, не говоря уже об обычаях таких племен, которые полагают, что они почитают Бога тем больше, чем больше плюют на его изображение.

Полное греческое магическое заклинание состояло из трех частей. В первой превозносилось воздействие заклинания; затем в главной части говорилось о необходимости принести дар или жертву и каким именно образом жертвоприношение в заклинании должно трактоваться и описываться; затем следовала формула logos молящего, вместе с которой в жертвенный огонь должен быть брошен ладан; затем принимались меры предосторожности, чтобы заклинание не обратилось на самого молящего – ибо духи в это время очень чувствительны. Затем следовали наставления в приготовлении амулета и другое заклинание – чтобы быть уверенным в том, что просьба достигнет цели, – и один или два гимна в стихах, в которых превозносится могущество богини, а затем следовали стихи, перечисляющие грехи девушки, чтобы богиня, как мы уже говорили, могла насильственным образом привести девушку к обратившемуся к ней за помощью. Хвалебный гимн написан размером героического эпоса, то есть эпическим гекзаметром, а обвинительная часть – в ямбах, которые обычно использовались для оскорблений еще со времени, когда прачка, которая впоследствии стала знаменитой, вернув поэта Архилоха от поэтических высот к земной реальности, высказалась следующим образом: «Эй, парень, отойди, мешаешь мне стирать».

А теперь обратимся к самой книге заклинаний.

Восхваление: «Приготовление дымного жертвоприношения, которое вызывает богиню луны. Она приносит сюда без сопротивления и в тот же день душу (имярек); она приводит (врага) на ложе болезни и убивает его; она посылает благие сны и оказывает воздействие во всех заклинаниях. Панкрат, жрец Гелиополя, приносит это подношение императору Адриану и этим показывает силу своей божественной магии; заклинание действует в течение часа, болезнь наступает через два часа, смерть – через шесть часов; сам император погружается в сон, в котором он ясно и отчетливо видит и произносит заклинание, которое действует на все его окружающее. Пораженный искусством пророка, он отдает приказание об увеличении его жалованья вдвое».

Наставление: «Возьми землеройку, утопи ее в ключевой воде (то есть убей ее, однако это слово употреблять нельзя, поскольку это дурное предзнаменование); то же самое проделай с луноголовым жуком, но только в проточной воде; затем возьми речного рака, жир от пестрой девственной овцы, помет собакоголовой обезьяны, два яйца ибиса; смолы миртового дерева и крокуса – каждого на две драхмы; италийской альпийской травы, ладана и непроросшего лука – каждого на четыре драхмы. Помести все это в ступку, хорошенько разотри и держи для необходимого использования в свинцовом сосуде. Когда эта смесь тебе понадобится, возьми часть и поднимись на чердак с жаровней, добавь в огонь смесь, одновременно произнося молитву, и Селена немедленно явится».

Молитва: «Пусть надо мной развеются облака и пусть богиня Актиофида ярко воссияет передо мной и выслушает мою священную молитву, ибо я разоблачил бессовестную и бесстыдную Н. (здесь молящий произносит имя девушки, пусть это Н.). Она нарушила священные тайны мужчин. Н. также сказала: «Я видела великую богиню, оставившую небосвод и спустившуюся на землю босоногой и с мечом в руке и молчаливую». Н. еще сказала: «Я видела, как она пила кровь». Это сказала Н., не я. Актиофида Ересхигаль Небутосуалефи Форфорбаса Трагиаммон (магические имена богини восточной магии)! Явись к Н., введи ее в сон, воспламени ее душу и накажи ее волнением безумства, схвати ее и принеси ко мне, в каком бы месте и в каком бы доме она ни находилась!»

«После этих слов принеси жертвоприношение и испусти громкий крик (чтобы привлечь внимание богини), спустись вниз, и тебе сразу явится душа той, кого призываешь. Но сначала отвори дверь, иначе она погибнет (поскольку ее ведет разгневанная богиня и ждущая у двери будет застигнута врасплох)».

«Если же на кого-то хочешь наслать болезнь, произнеси ту же молитву и добавь: «Пусть Н., дочь Н. станет больна». Если же смерть – то добавь: «Отними дыхание, госпожа, из носа Н.». Если хочешь наслать сон, молись так: «Явись к ней в образе богини, которой Н. служит». Если же сам желаешь заснуть, тогда скажи: «Явись мне, госпожа, и дай во сне совет о том-то и о том-то» – и она придет к тебе и скажет все без утайки. Однако не используй заклинание всуе, но лишь в случае действительной необходимости».

Амулет: «Следует также принять меры предосторожности, чтобы не случилось беды. Если кто-либо использует это колдовство неосторожно, богиня поднимет его высоко в воздух и сбросит на землю. Поэтому, я полагаю, полезно также описать амулет. Но держи его в тайне! Возьми лист лучшего папируса и носи его на правом запястье во время жертвоприношения. На листе должны быть следующие слова: «Мулафи Хернуф Амаро Мулландрон! Защити меня от злых сил обоего пола». Храни его в тайне, сын мой!»

В оригинальном тексте далее следует хвалебный гимн, написанный гекзаметром, а оскорбительный – ямбом. Восхваление очень похоже на орфический текст, слова торжественны и таинственны и вызывают в некоторых душах благоговейный ужас, подобно тому, который вызывают сумерки в мраморном соборе Милана. Однако ямбы, как уже говорилось, содержат ярость, с которой молящий должен оскорбить богиню, и дают представление о силе суеверия, мрак которого воздействовал на необразованных людей даже в IV в. н. э. Отдельные детали нельзя понять без долгого объяснения; но можно сказать и больше, что поедание и выпивание человеческой плоти и крови в те времена казалось суеверным умам соотносимым с образом божества. Например, книга заклинаний, из которой мы привели небольшой отрывок, представляет значимый документ античных времен, и кто знает, сколь многие воспользовались ее формулами, чтобы добиться объекта желания – или не добиться?

Сегодня наверняка никто не пользуется этими предписаниями; но на самом деле изменилась лишь форма, и вечно справедливыми остаются слова Шиллера: «Против глупости бессильны даже боги».

5. «Разговоры гетер» Лукиана

После этого обращения к заклинаниям мы возвращаемся к «Разговору гетер» Лукиана. Во второй из этих новелл гетера Миртия выговаривает своему возлюбленному Памфилу за то, что тот теперь бросает ее, чтобы жениться на дочери корабельщика. Все клятвы были пустыми, теперь он забыл свою Миртию и, более того, забыл, как она «восемь месяцев носила его ребенка – самое худшее, что может случиться с гетерой». Она не покажет ему ребенка, особенно если это будет мальчик, но назовет его Памфилом, и это будет ей горестным утешением. Не говоря уже о том, что он выбрал себе в жены уродливую светлоглазую косую девицу.

Памфил отвечает, что ему недосуг слушать ее бредни о судовщиковых дочках и свадьбах. С ума она сошла, или спьяну выдумала все это, или из ревности. Выясняется, что Дорида, служанка Миртии, донесла госпоже о готовящейся свадьбе, однако свадьба предстоит не ему, а его соседу. Все заканчивается хорошо, к радости влюбленных. «Я не сошел с ума, чтобы покинуть мою Миртию, – говорит Памфил, – тем более когда она ждет от меня ребенка». Продолжение этой деликатной темы Лукиан предоставляет воображению читателя.

Ревность – тема третьего диалога, который мы приведем полностью:

«Мать. С ума ты сошла, Филинна? Что это с тобой сделалось вчера на пирушке? Ведь Дифил пришел ко мне сегодня утром и в слезах рассказал, что он вытерпел от тебя. Будто бы напилась и, выйдя на середину, стала плясать, как он тебя ни удерживал, а потом целовала Ламприя, его приятеля, а когда Дифил рассердился на тебя, ты оставила его и пересела к Ламприю и обнимала его, а Дифил задыхался от ревности при виде этого. И ночью ты, я полагаю, не спала с ним, а оставила его плакать одного, а сама лежала на соседнем ложе, напевая, чтобы помучить его.

Филинна. А о своем поведении, мать, он, значит, тебе не рассказал? Иначе ты бы не приняла его сторону, когда он сам обидчик: оставил меня и перешептывался с Фаидой, подругой Ламприя, пока того еще не было. Потом, видя, что я сержусь на него и качаю головой, он схватил Фаиду за кончик уха, запрокинул ей голову и так припал к ее губам, что едва оторвался. Тогда я заплакала, а он стал смеяться и долго говорил что-то Фаиде на ухо, ясное дело, обо мне, и Фаида улыбалась, глядя на меня. К тому времени, когда они услышали, что идет Ламприй, они уж достаточно нацеловались; я все же возлегла с Дифилом на ложе, чтоб он потом не имел повода попрекать меня, Фаида же, поднявшись, первая стала плясать, сильно обнажая ноги, как будто у ней одной они хороши. Когда она кончила, Ламприй молчал и не сказал ни слова, Дифил же стал расхваливать ее грацию и исполнение: и как согласны были ее движения с кифарой, и какие красивые ноги у Фаиды, и так далее, как будто хвалил красавицу Сосандру, дочь Каламида, не Фаиду – ты же знаешь, какова она, ведь она часто моется в бане вместе с нами. А Фаида, такая дрянь, говорит мне тотчас с насмешкой: «Если кто не стыдится своих худых ног, пусть встанет и тоже спляшет». Что же мне еще сказать, мать? Понятно, я встала и стала плясать. Что же мне оставалось делать? Не плясать? И признать справедливой насмешку? И позволить Фаиде командовать на пирушке?

Мать. Самолюбива ты, дочка. Нужно было не обращать внимания. Но скажи все же, что было после?

Филинна. Ну, другие меня хвалили, один только Дифил, опрокинувшись на спину, глядел в потолок, пока я не перестала плясать, уставши.

Мать. А что ты целовала Ламприя, это правда? И что ты перешла к нему на ложе и обнимала его? Что молчишь? Это уж непростительно.

Филинна. Я хотела помучить его в отместку.

Мать. А потом не легла с ним спать и даже пела, между тем как он плакал? Разве ты не понимаешь, что мы бедны, и не помнишь, сколько мы получили от него, и не представляешь себе, какую бы мы провели зиму в прошлом году, если бы нам его не послала Афродита?

Филинна. Что же? Терпеть от него такие оскорбления?

Мать. Сердись, пожалуй, но не оскорбляй его в ответ. Ведь известно, что любящие отходчивы и скоро начинают сами себя винить. А ты уж очень строга всегда к нему, так смотри, как бы мы, по пословице, не порвали веревочку, слишком ее натягивая»[119].

Четвертый диалог начинается с предполагаемой неверности любовника Мелитты. Она просит свою подругу Вакхиду привести к ней старуху, чтобы та с помощью заклинаний вернула ей любовника, который обиделся на нее и теперь живет с другой гетерой. Оказалось, Харин приревновал свою подружку к корабельщику, когда увидел надпись на стене Керамика: «Мелитта любит Гермотима» и ниже написано: «Судовщик Гермотим любит Мелитту». Вакхида догадывается, что так беспутная молодежь подшутила над ревнивцем Харином. Чтобы вернуть Мелитте возлюбленного, Вакхида обещает привести колдунью-сириян-ку, которая недорого берет за свое ремесло и уже вернула Вакхиде ее возлюбленного, с которым та также поссорилась из-за пустяка. «Она подвесит вещи Харина на гвоздь и станет обкуривать их серой, бросая еще соль в огонь и называя при этом имена влюбленных. Потом, достав из-за пазухи волшебный волчок, она запустит его, бормоча скороговоркой какие-то варварские заклинания, от которых дрожь берет. Так она сделала в тот раз… И вот еще чему научила меня старуха – как вызвать в нем сильное отвращение к сопернице: надо высмотреть ее свежие следы и стереть их, наступив правой ногой на след левой ноги, а левой, наоборот, на след правой, и сказать при этом:

«Я наступила на тебя, и я взяла верх!» Мелитта тотчас велит позвать сириянку и приготовить для нее все необходимое.

Пятый диалог посвящен лесбийской любви, в данном случае он нас не касается; а шестой мы уже приводили на стр. 290.

В седьмом диалоге происходит разговор между матерью гетеры и самой гетерой Мусарией. Мать бранит дочь за то, что ее любовник, хотя и сын богатого и знатного члена ареопага, и молод и хорош собой, но вовсе не имеет денег, одалживая их при случае у своей гетеры. Мусария между тем хранит ему верность, отказывая другим клиентам и наивно веря в обещания Херея сделать ее богатой и даже жениться на ней после смерти отца, когда он сам станет хозяином. Практичная мать не верит в обещания, напоминая дочери, что не век ей будет восемнадцать лет, а хитрому Херею родители найдут богатую невесту, оставив Мусарию ни с чем. Дочь, влюбленная в Херея, возражает, ссылаясь на то, что Херей отказался от свадьбы, хотя имел возможность получить в приданое целых пять талантов. Наивность дочери изображена с той же живостью, как и практицизм ее матери, которая видит радость лишь в материальной выгоде, и остается лишь пожалеть, что соображения места не позволили автору развернуть эту прелестную сценку.

Девятый диалог разворачивается между опытной и молоденькой гетерами. Старшая Ампелида наставляет восемнадцатилетнюю Хрисиду, как воспламенить чувство любовника с помощью ревности, рассказывая свою давнишнюю историю: «Я была любовницей Демофанта, ростовщика, что живет позади Расписного портика. Он никогда не давал мне больше каких-нибудь пяти драхм и считал себя полным хозяином. А любил он меня, Хрисида, какой-то заурядной любовью – не вздыхал, и не плакал, и приходил к дверям в неурочный час, а только иногда спал со мной, и то изредка. И вот, когда я однажды не впустила его, потому что со мной был Каллид, художник, заплативший мне вперед десять драхм, он в тот раз просто ушел, осыпав меня бранью. Когда же спустя много дней я опять не приняла его – Каллид снова был со мной, – тогда Демофант, уже разгоряченный, воспламенился по-настоящему и стоял у двери, выжидая, чтоб она открылась, и плакал, и стучал, и рвал на себе одежду, чего только он не делал! – и кончилось тем, что он дал мне талант и содержал меня один целых восемь месяцев! Жена его говорила всем, что я свела его с ума любовным зельем. А зелье-то было – ревность. Вот и ты, Хрисида, применяй к Горгию это же зелье».

Девятый диалог не совсем соответствует нашей теме.

Десятый диалог показывает, что школьники также иногда посещали гетер; я вернусь к нему позже, поскольку это важно для уяснения истории греческой нравственности.

В одиннадцатом диалоге происходит разговор между гетерой Трифеной и неким Хармидом, который влюблен в другую гетеру Филематию по кличке Ловушка. Трифена между прочим заявляет, что ей уже сорок пять лет и все у нее – искусственное: «Погляди внимательно, взгляни хоть на ее виски, где только и есть у нее собственные волосы; остальные же – густая накладка. И ты увидишь, что у висков, когда выцветает краска, уже много проседи. Впрочем, это еще что! А вот заставь ее когда-нибудь показаться обнаженной… У нее будут противные белые пятна на теле. Она же вся, от шеи до колен, похожа на леопарда. А ты плакал из-за того, что не обладал такой женщиной!» Хармид, который впервые увидел Филематию на празднике Дионисий, поражен, ведь та сказала ему, что ей исполнится двадцать два в следующем элафеболионе. В конце концов обманутый Хармид утешается с Трифеной: «Ну раз она такая, то уберем стенку между нами, обнимемся, будем целоваться и предадимся любви. А Филематии скажем прощай».

После всего сказанного о греческих гетерах можно отметить, что отношения с ними ни в коем случае не ограничивались одним-единственным разом, но часто имели место любовные отношения, продолжавшиеся более или менее долго, со ссорами и ревностью, которые играли в этих отношениях большую роль.

Двенадцатый диалог также о ревности. Гетера Иоэсса выговаривает своему любовнику за то, что он больше на нее не глядит, а ведь она со своей стороны никогда «денег не требовала и не отказывалась ни разу тебя принять, говоря, что со мной кто-то другой, и не понуждала тебя обманывать отца или обкрадывать мать, как поступают все гетеры, а с самого начала принимала тебя без платы, даром! Ты знаешь, скольких влюбленных я отослала прочь!.. Но ты, как только понял, что я тебе покорна и таю перед тобой, стал то заигрывать с Ликеной на моих глазах, чтобы огорчить меня, то расхваливать Магидию, флейтистку. А я от этого плачу и чувствую себя оскорбленной». Затем гетера грозится покончить с собой, удавившись или бросившись головой в колодец назло своему возлюбленному. Разговор происходит в присутствии второй гетеры Пифиды, которая, естественно, принимает сторону подруги, назвав его жестоким. Пифида советует Иоэссе не открывать ему больше, чтобы возбудить его ревность, но та отказывается, говоря, что слишком его любит. Ушедший было Лисий возвращается, чтобы рассказать о причине своего охлаждения. Причиной всему – ревность. Шесть дней назад отец запер его, не велев ходить к этой женщине, но он подговорил слугу и выбрался из дому, не имея сил провести хоть одну ночь без нее: «Что долго рассказывать? Я перелез через стену, пришел сюда и нашел дверь тщательно запертой – ведь была уже полночь. Ну, я не стал стучать, а тихонько поднял дверь – я это делал уже и раньше, – снял ее с петель и без шума вошел. Все спали. Потом ощупью вдоль стены я подошел к постели». Прикоснувшись рукой, Лисий обнаружил, что рядом с Иоэссой лежит кто-то безбородый, очень юный, остриженный наголо и тоже надушенный благовониями. «Тут, – продолжает он, – будь у меня меч, я не поколебался бы, знайте это».

В результате выяснилось, что рядом с Иоэссой спала Пифида, которая, чтобы утешить подругу, осталась у нее на ночь. Она остриглась из-за болезни, потому что у нее сильно выпадали волосы. Теперь же она носит накладку. Успокоенный юноша предлагает в знак примирения выпить и приглашает Пифиду, которая также заслужила участие в пирушке. Пифида берет с него клятву, что тот никому не скажет про ее волосы.

В тринадцатом диалоге выведен хвастливый воин по имени Леонтих, который вовсю расписывает перед гетерой свои подвиги на войне, выставляя себя героем, повествует о том, как никто не мог устоять перед ним, как, метнув копье, он пронзил начальника конницы неприятеля вместе с конем, затем, опрокинув семь человек, ударом меча надвое рассек голову вместе со шлемом одному из начальников отряда. Его товарищ Хенид ему поддакивает, делая вид, что все так и было. Не в силах остановиться, он продолжает: «Я смело выступил перед строем, вооруженный не хуже пафлагонца, весь тоже в золоте, так что поднялся крик и с нашей стороны и у варваров. Ибо и они меня узнали, как только увидели, особенно по щиту, и по знакам отличия, и по султану. Скажи-ка, Хенид, с кем это меня тогда сравнивали?

Хенид. С кем же, как не с Ахиллом, сыном Феиды и Пелея, клянусь Зевсом! Тебе так шел шлем, и так горел пурпурный плащ, и блистал щит.

Леонтих. Когда мы сошлись, варвар первый ранил меня слегка, только задев копьем немного выше колена; я же, пробив его щит пикой, пронзил ему грудь насквозь, потом, подбежав, быстро отсек мечом голову и возвратился с его оружием и его головой, насаженной на пику, весь облитый его кровью.

При этих словах гетера Гимнида с ужасом отворачивается от него.

Гимнида. Фу, Леонтих, постыдись рассказывать о себе такие мерзости и ужасы! На тебя нельзя смотреть без отвращения. Раз ты такой кровожадный, не то что пить, и спать с тобой не буду. Я, во всяком случае, ухожу.

Леонтих. Возьми двойную плату!

Гимнида. Я не в силах спать с убийцей!»

После ухода гетеры Леонтих с Хенидом, понимая, что перегнули палку, решают, каким образом вернуть ее назад, и приходят к выводу, что надо выбирать одно из двух: либо казаться героем и быть ей ненавистным, либо провести с ней ночь, признавшись, что все налгал. Леонтих, подумав, что тяжело и то и другое, выбирает Гимниду, посылая Хенида сказать ей, что Леонтих налгал, но не все.

Четырнадцатый диалог настолько важен для нашей темы, что мы приведем его целиком:

«Дорион. Теперь, когда я стал беден из-за тебя, Миртала, теперь ты не допускаешь меня к себе! А когда я приносил тебе подарок за подарком, я был для тебя возлюбленным, мужем, господином, всем! И вот, так как я прихожу с пустыми руками, ты взяла себе в любовники вифинского купца, а меня не принимаешь. И я простаиваю перед твоей дверью в слезах, между тем как он один проводит с тобой ночи напролет, лаская тебя, и ты говоришь даже, что ждешь от него ребенка!

Миртала. Досада меня берет с тобой, Дорион, особенно когда ты говоришь, будто делал мне много подарков и стал нищим из-за меня! Ну, сосчитай-ка, сколько ты мне дарил с самого начала.

Дорион. Ладно, Миртала, давай сосчитаем. Первое – обувь, что я привез тебе из Сикиона, две драхмы. Клади две драхмы.

Миртала. Но ты спал тогда со мной две ночи!

Дорион. И когда я возвратился из Сирии – склянку финикийского душистого масла, клади две драхмы и на это, клянусь Посейдоном!

Миртала. А я, когда ты уходил в плавание, дала тебе тот короткий хитон до бедер, чтобы надевал, когда гребешь. Его забыл у меня кормчий Эпиур, проведя со мной ночь.

Дорион. Эпиур узнал его и отнял у меня на днях на Самосе – после долгой схватки, клянусь богами! Еще луку я привез с Кипра, и пять сельдей, и четырех окуней, когда мы приплыли с Боспора, сколько это выйдет? И сухарей морских в плетенке, и горшок фиг из Карии, а напоследок из Патр позолоченные сандалии, неблагодарная ты! А когда-то, помню, большой сыр из Гития.

Миртала. Пожалуй, драхм на пять наберется за все это.

Дорион. Ах, Миртала! Это все, что я мог дарить, служа наемным гребцом. Но теперь-то я уже командую первым рядом весел, а ты мною пренебрегаешь! А недавно, когда был праздник Афродисий, разве я не положил серебряную драхму к ногам Афродиты за тебя? И опять же матери на обувь дал две драхмы, и Лиде вот этой часто в руки совал когда два, когда четыре обола. А все это, если сложить, – все богатство матроса.

Миртала. Лук и селедки, Дорион?

Дорион. Ну да. Я не мог привозить лучшего. Разве я служил бы гребцом, если бы был богат? Да я собственной матери никогда ни одной головки чеснока не привез! Но я хотел бы знать, какие у тебя подарки от вифинца?

Миртала. Первое – видишь вот этот хитон? Это он купил. И ожерелье, которое потолще.

Дорион. Это? Да ведь я знаю, что оно давно у тебя!

Миртала. Нет, то, которое ты знаешь, было много тоньше, и на нем не было изумрудов. И еще подарил эти серьги и ковер, а на днях две мины. И плату за помещение внес за нас. Это тебе не патарские сандалии да гитийский сыр и тому подобная дрянь!

Дорион. А того ты не говоришь, каков он собой, тот, с которым ты спишь? Лет ему, во всяком случае, за пятьдесят, он лыс, и лицо у него цвета морского рака. А что за зубы у него, ты не видишь? А сколько в нем опрятности, о Диоскуры, особенно когда он запоет и начнет нежничать – настоящий осел, играющий на лире, как говорится. Ну и радуйся тому. Ты его стоишь, и пусть у вас родится ребенок, похожий на отца! А я-то уж найду себе какую-нибудь Дельфиду или Кимвалию, или соседку нашу, флейтистку, или еще кого-нибудь мне по средствам. Ковры-то да ожерелья и плату в две мины не все мы можем давать.

Миртала. Вот-то счастлива будет та, которая возьмет тебя в любовники, Дорион! Ведь ты будешь привозить ей лук с Кипра и сыр, воротясь из Гития!»[120]

В пятнадцатом и последнем диалоге показан жестокий результат ревности, которая ведет к диким сценам побоев и разбитым носам. Герой этого диалога – также развязный и грубый воин.

6. Храмовая проституция

«Разговоры гетер» Лукиана позволили нам ближе познакомиться с жизнью и привычками полусвета Древней Греции, много интересных дополнительных деталей можно почерпнуть и из других источников. Например, у Афинея мы читаем (xiii, 573с): «С древних времен в Коринфе существовал обычай, о котором рассказывает в своей книге о Пиндаре историк Хамелий, когда в городе справляли праздник Афродиты, к участию в молебственных шествиях город привлекал как можно больше гетер, впоследствии их стали поставлять в храм богине в качестве жертвенного подношения. Это делалось в память о тех временах, когда персы привели огромную толпу в храм Афродиты, гетеры тоже появились там и молились об освобождении государства, это также подтверждают историки Феопомп и Тимей. Когда после этого коринфяне посвятили богине надпись, сохраняемую до сих пор, на которой были вырезаны и имена гетер, принимавших участие в молебствии, Симонид сочинил следующую эпиграмму: «Эти девушки объединились в благочестивой молитве божественной Киприде, моля о греках и их отважных героях; поэтому божественная Афродита не позволила персидским лучникам обстрелять Акрополь». Отдельные граждане просили Афродиту принять гетер в ее храм».

Афиней приводит пример посвятительного дара победителя Олимпийских игр коринфянина Ксенофонта, который по данному обету предоставил сто девушек в храм Афродиты.

Здесь речь идет или о религиозном даре, или о храмовой проституции. Храмы Афродиты Порне (Афродиты Девки) были в Абидосе, на Кипре, в Коринфе и других местах, и, как отмечает историк Демохар, племянник Демосфена, афиняне даже собственный храм Афродиты посвятили известным гетерам Ламии и Леэне. В Абидосе такой храм Афродиты появился в память о том, как одна гетера напоила и соблазнила стражу неприятеля, захватившего крепость, выкрала ключи и передала их властям, так что защитники могли напасть на спящих стражников и освободить город от врагов.

О храме Афродиты Порне в Коринфе Страбон пишет: «Святилище Афродиты было так богато, что имело больше 1000 храмовых рабынь-гетер, которых посвящали богине как мужчины, так и женщины; и благодаря этим женщинам город становился многолюдным и богател; так, например, капитаны кораблей легко растрачивали здесь свои деньги, и отсюда идет пословица: «Не всякому в Коринф доступен путь». Между прочим, рассказывают, что какая-то гетера в ответ на упреки одной женщины в том, что она не любит работать или прясть шерсть, сказала: «Да, вот такая я, а все же за это короткое время я успела сокрушить уже три ткацких станка»[121].

Религиозная проституция уже существовала в вавилонском культе Мелиты и в похожем служении Афродите Библоса в городе Финикии, современный Джебеил. Геродот упоминает о самом разумном, по его мнению, обычае вавилонян, и, как он слышал, подобное практикуется среди энетов в Иллирии. «Раз в году в каждом селении обычно делали так: созывали всех девушек, достигших брачного возраста, и собирали их в одном месте. Их обступали толпы юношей, а глашатай заставлял каждую девушку поодиночке вставать, и начиналась продажа невест. Сначала выставляли на продажу самую красивую девушку из всех. Затем, когда ее продавали за большие деньги, глашатай вызывал другую, следующую после нее по красоте (девушки же продавались в замужество). Очень богатые вавилонские женихи наперебой старались набавлять цену и покупали наиболее красивых девушек. Женихи же из простонародья, которые вовсе не ценили красоту, брали и некрасивых девиц и в придачу деньги. После распродажи самых красивых девушек глашатай велел встать самой безобразной девушке или калеке и предлагал взять ее в жены за наименьшую сумму денег, пока ее кто-нибудь не брал с наименьшим приданым. Деньги же выручались от продажи красивых девушек, и таким образом красавицы выдавали замуж дурнушек и калек. Выдать же замуж свою дочь за кого хочешь не позволялось, а также нельзя было уводить домой купленную девушку без поручителя. И только если поручитель установит, что купивший девушку действительно желает жить с нею, ее можно было уводить домой. Если же кто не сходился со своей девушкой, то по закону требовалось возвращать деньги».

Геродот добавляет, что этот прекраснейший обычай теперь уже у них не существует. Там же он рассказывает о лидийцах: «Молодые девушки у лидийцев все занимаются развратом, зарабатывая себе приданое. Делают же они это, пока не выйдут замуж, причем сами же выбирают себе мужа».

Этот отрывок из Геродота показывает, как вавилоняне продавали мужьям своих дочерей, и не только тех, кто отличался красотой и фигурой, но и уродливых и калек, он также рассказывает о религиозной проституции в прямом смысле слова: «Самый же позорный обычай у вавилонян вот какой. Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться (за деньги) чужестранцу. Многие женщины, гордясь своим богатством, считают недостойным смешиваться с толпой остальных женщин. Они приезжают в закрытых повозках в сопровождении множества слуг и останавливаются около святилища. Большинство же женщин поступают вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове. Одни из них приходят, другие уходят. Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. Сидящая здесь женщина не может возвратиться домой, пока какой-нибудь чужестранец не бросит ей в подол деньги и не соединится с ней за пределами священного участка. Бросив женщине деньги, он должен только сказать: «Призываю тебя на служение богине Мелите!» Мелитой же ассирийцы называют Афродиту. Плата может быть сколь угодно малой. Отказываться брать деньги женщине не дозволено, так как деньги эти священные. Девушка должна идти без отказа за первым человеком, кто бросил ей деньги. После соития, исполнив священный долг перед богиней, она уходит домой и затем уже ни за какие деньги не овладеешь ею вторично. Красавицы и статные девушки скоро уходят домой, а безобразным приходится долго ждать, пока они смогут выполнить обычай. И действительно, иные должны оставаться в святилище даже по три-четыре года. Подобный этому обычай существует также в некоторых местах на Кипре» (i, 199; см. также Страбон, xvi, 745)[122].

Это утверждение Геродота подтверждается и «Посланием Иеремии» в Книге Варуха (vi, 42): «Женщины, обвязавшись тростниковым поясом, сидят на улицах, возжигая курения из оливковых зерен. И когда какая-либо из них, увлеченная проходящим, переспит с ним, попрекает свою подругу тем, что та не удостоена того же, как она, и что перевязь ее не разорвана».

На Кипре существовали целые центры-святилища Афродиты Астарты в Пафосе и Аматосе, в которых религиозная проституция была делом обычным, против чего яростно выступал Лактанций. Этот религиозный обычай проник в Армению и практиковался на службе Анаитиды, о чем мы читаем у Страбона следующее (xii, 532): «В особом почете культ Анаитиды у армян, которые в честь этой богини построили святилища в разных местах, в том числе и в Акилисене. Они посвящают здесь богине рабов и рабынь. В этом нет ничего удивительного. Однако знатнейшие люди племени также посвящают богине своих дочерей еще девушками. У последних в обычае выходить замуж только после того, как в течение долгого времени они отдавались за деньги в храме богини, причем никто не считает недостойным вступать в брак с такой женщиной. Нечто подобное рассказывает Геродот о мидийских женщинах. По его словам, все они предаются разврату. При этом они так ласково обращаются со своими любовниками, что не только оказывают им гостеприимство и обмениваются подарками, но нередко дают больше, чем получают, так как они происходят из богатых семей, снабжающих их для этого средствами. Впрочем, они принимают любовниками не первых встречных из чужеземцев, но преимущественно равных себе по общественному положению»[123].

Список свидетельств античных авторов о религиозной проституции мы завершаем замечанием Лукиана (О сирийской богине, 6): «В Библосе я также видел огромное святилище Афродиты и познакомился с оргиями, которые там в обычае. Жители верят, что смерть Адониса, когда он был убит кабаном, случилась в их местах, и в память этого события они бьют себя в грудь и причитают, и великая скорбь охватывает всю страну. Когда они заканчивают битье в грудь и причитания, они совершают воображаемый обряд похорон Адониса, а на следующий день изображают в представлении, будто он пробудился от мертвого сна и попал на небо. Они бреют головы, как египтяне в память о смерти Аписа. Но все женщины, которые отказываются расстаться со своими волосами, подвергаются следующему наказанию: в определенный день их обязывают заняться проституцией, и на этот рынок допускаются только чужестранцы, а доход идет в пользу святилища Афродиты».

Чтобы понять обычай храмовой проституции, надо вспомнить, что, в соответствии с представлениями древних, Афродита являет собой не только удовольствия любви, но и следит за тем, чтобы исполнялось то, что она предписывает своей божественной волей, поэтому вполне понятно, что такие действия являются частью ее культа. Если девушка заработала приданое проституцией, в дальнейшем она вступала в брак, оказав почтение божеству; и если девушки, отдававшиеся за деньги, несли их в храмовую казну, это также было знаком почитания богини, поскольку рассматривалось как подношение богине, которая была источником всей женской красоты, женственности и плодородности, таким образом богиня почиталась в ее святилище. У многих народов в разные времена более ценились девушки, отдавшиеся будущему мужу до замужества, чем те, что приносили свою девственность вместе с приданым. У других народов существовал институт гиеродулов, то есть девушек, посвященных занятиям проституцией, отдавали в храм богини любви не только для того, чтобы они предлагали себя посетителям храма, но чтобы своими талантами – плясками, пением – украшали праздники, проводившиеся в ее честь. Во времена Римской империи в Риме был храм, точная копия храма Венеры Эрикины, что был на горе Эрикс, где прислуживали гиеродулы, но уже Страбон (63 г. до н. э. – 23 г. н. э.) с сожалением заметил, что «большая часть внутренней области перешла во владение пастухов… и эти места уже больше не заселены» (vi, 272). После того как Сицилия стала римской провинцией, практичные римляне взяли храм и гиеродулов под особое покровительство и делали большие пожертвования в казну храма (разумеется, за счет семнадцати сицилийских городов), они также выделили две сотни воинов для охраны священного места и гиеродулов. Во всяком случае, так рассказывает Диодор Сицилийский (iv, 83), который приводит краткий очерк славной истории храма в Эриксе.

Всякий, кто, несмотря на приведенные факты, не относится с симпатией к греко-восточной храмовой проституции, должен напомнить себе, что и среди древних индийцев, которые обладали столь же высокоразвитой культурой, также появился подобный институт, и мы можем привести здесь для сравнения несколько примеров. Никто не дал более правдивого изображения проституции в Древней Индии, чем датчанин Карл Джеллеруп, автор романа «Пилигрим Каманита», из которого я приведу небольшой отрывок: «Мой родной город Уджени славится по всей Индии своим весельем и бурной радостью жизни не менее, чем своими великолепными дворцами и величественными храмами. Его широкие улицы днем оглашаются ржанием коней и трубными голосами слонов, а ночью – мелодиями лютни влюбленных и песнями веселых пирушек.

Особую же репутацию приобрели гетеры Уджени. От знаменитых гетер, которые живут во дворцах, основывают храмы богов и разбивают сады для народных гуляний, и в чьих приемных залах можно встретить поэтов и художников, актеров, знатных чужестранцев, а иногда даже принцев – и вплоть до обычных проституток, – все излучают здоровье, телесную красоту и обладают неописуемой грацией. На больших праздниках, представлениях и маскарадах они составляют главное украшение улиц, которые разукрашены цветами и трепещущими на ветру флажками. В красных нарядах, с благоухающими гирляндами в руках, в волнах изысканных благовоний и в сверкающих бриллиантах ты видишь их, брат, восседающими на лучших местах, им отведенных, или прогуливающимися по улицам под восхищенными взглядами, которые сопровождаются выразительными жестами, под добродушное поддразнивание тех, кто жаждет приобщиться к чувственным радостям жизни.

Почтенные царем, обожаемые публикой, воспетые поэтами, они называются венком города Уджени, который стал предметом зависти для соседних городов. Зачастую самая прославленная из наших красавиц отправляется туда с визитом и даже случается так, что ее призывают обратно по приказу царя».

7. Еще раз о гетерах

То же самое могло происходить и в Древней Греции. О том, что жизнь гетер не могла определяться только сводничеством и необходимостью зарабатывать на пропитание, исполняя эротические желания любовников, но ей был присущ и тяжелый труд и испытания, как всякой другой профессии, – и вместе с тем чувство собственного достоинства, – свидетельствует то обстоятельство, что праздники, посвященные Афродите, отмечались гетерами во многих местах Греции. Афиней описывает некоторые детали, которые были бы излишни после всего, что уже было сказано, но о том же говорит и огромное множество очаровательных любовных историй, в которых участвуют гетеры. Одну из них мы приведем, взяв из десятой книги «Истории об Александре» Хареда Митиленского (Аф., xiii, 575б): «Однажды Одатида увидела во сне Зариадра, и они полюбили друг друга. И так они тосковали друг о друге, поскольку обоим привиделся один и тот же сон. Одатида была самой красивой женщиной в Азии, Зариадр также был красив. И вот Зариадр посылает поверенного к ее отцу Хомарту и просит руки его дочери. Отец отказывает, поскольку из-за недостатка потомства он намеревается выдать дочь замуж за кого-нибудь из своего племени. Немного спустя Хомарт пригласил царских детей вместе с их друзьями и родственниками на свадебный пир дочери, не говоря о том, за кого он намерен ее отдать. Когда собравшиеся на пиру были уже пьяны, он пригласил в зал свою дочь Одатиду и сказал, так, чтобы все гости могли слышать: «Теперь мы желаем, дочь моя, отдать тебя замуж. Огляди зал и всех гостей, потом возьми этот золотой кубок, полный вина, и дай его тому, кого ты хотела бы видеть своим мужем, женой того ты и станешь». Когда Одатида оглядела всех, она выбежала из зала, рыдая, потому что не увидела Зариадра среди гостей, а накануне она послала ему весточку, что на этом пиру должна состояться ее свадьба. В это время он находился в военном походе на Дону, но тайно пересек реку в сопровождении одного только возничего и преодолел на колеснице расстояние около 800 стадий. Когда он прибыл к дворцу, где происходил пир, он оставил колесничего у ворот, а сам вошел во дворец в скифском платье. Войдя во дворец, он увидел, что Одатида стоит у бочки с вином и, рыдая, медленно заполняет кубок. Подойдя к ней, он сказал: «Я здесь, Одатида, если ты еще любишь меня; я – Зариадр». Она взглянула на незнакомца и поняла, что тот красив и похож на человека, виденного ею во сне. Она обрадовалась и протянула ему кубок с вином, тогда он увлек ее в колесницу и увез. А рабы, которые знали об этой страсти, ничего не сказали; а когда отец приказал им говорить, они отвечали, что не знают, где Одатида». Эту историю с гордостью рассказывали жители Малой Азии, и ее изображали художники в храмах, в царских дворцах и даже в частных домах, а многие выдающиеся граждане называли своих дочерей Одатидами.

Хотя в этой истории не участвуют гетеры, мы привели ее здесь, поскольку она относится к жанру «любовных историй», которые пересказывали гетеры своим любовникам, стремясь сделать их более верными или, сообразуясь с обстоятельствами, более щедрыми. Я закончу главу о гетерах, о которых было сказано все наиболее важное, добавив несколько замечаний, собранных из разных старых источников.

Идоменей, ученик Эпикура, которого можно считать неоспоримым авторитетом во всем, что касается великих политиков Афин, рассказывает о них в своем труде «О демагогах, скандальная хроника». Фемистокл, еще в те времена, когда напивались редко, при свете дня проехал через рыночную площадь, заполненную толпой народа, на повозке, запряженной вместо лошадей четырьмя самыми известными в городе гетерами. К сожалению, мы не знаем, что за наряды были на этих «кобылках Афродиты». В соответствии с другим источником, гетеры не везли повозку, а сидели в ней в компании Фемистокла. В этой связи нелишне вспомнить, что сам Фемистокл был сыном гетеры-фраки-янки Абротоны, на которую Амфикрат в своей книге «О знаменитых людях» написал эпиграмму о том, что хотя Абротона и была лишь фракийской гетерой, а все-таки родила великого Фемистокла.

Антифан в своей книге о гетерах рассказывает, что у гетеры Наннии было прозвище «Маска», так как она имела прекрасное лицо и носила золотые украшения и дорогие одежды, но в обнаженном виде была совершенно уродливой. Она была дочерью Короне, которая была дочерью Наннии, поэтому ее называли «бабушкой» династии трех поколений гетер.

Ксенофонт писал в «Воспоминаниях о Сократе»: «Одно время в Афинах жила женщина по имени Феодота, которая отдавалась всякому, кто искал ее любви. Кто-то в присутствии Сократа упомянул о ней и сказал, что красота ее выше всякого описания и что живописцы приходят к ней писать с нее и она показывает им себя настолько, насколько дозволяет приличие. «Надо бы и нам сходить посмотреть, – сказал Сократ, – ведь по одним слухам не представишь того, что выше описания». – «Пойдемте со мною сейчас», – отвечал рассказчик. Так они пошли к Феодоте и застали ее позировавшей какому-то живописцу, с которым она сожительствовала. Они стали смотреть на нее». Ксенофонт дальше рассказывает о том, что Сократ завел с нею разговор о том, каким способом лучше всего привлекать друзей. Одной красотой этого не добиться, сказал он, доброжелательность, скромность также необходимы в этом деле.

Если здесь речь идет лишь о посещении великим мудрецом и учителем молодежи проститутки и встреча не заканчивается более интимной связью, что, учитывая эротический подход Сократа (о чем мы будем говорить позже), маловероятно, то пусть читатель постарается перенести описанную сцену в наше время, чтобы ощутить огромную разницу в подходах. В те времена такая встреча ни для кого не была оскорбительна: о ней открыто говорили, и даже такой щепетильный автор, как Ксенофонт, ни минуты не усомнился, поместив эту сцену в свои «Воспоминания о Сократе». Другие интеллектуальные греческие авторы пошли еще дальше.

У Афинея мы читаем (xiii, 589с): «У Аристотеля был сын Никомах от гетеры Герпеллиды, и он любил ее до самой смерти, поскольку, как говорит Гермипп, он находил у нее полное удовлетворение своих нужд, и разве красивый Платон не любил Арханассу, гетеру из Колофона, как он сам признался в эпиграмме, ей посвященной?»

После того как он привел эту эпиграмму, Афиней говорит о любви Перикла, уже упомянутой, к гетере Аспасии, с которой был также знаком и Сократ. Затем он продолжает: «Перикл вообще был склонен к чувственным наслаждениям». Он также состоял в интимных отношениях с женой своего сына, о чем свидетельствует его современник Стесимброт. Антисфен добавляет, что Перикл входил и выходил из дому Аспасии дважды в день. Когда ее позже обвинили в отсутствии благочестия, ее защищал Перикл, который пытался вынудить судей сочувствовать ей, проливая слезы и причитая, как если бы на кону стояла его собственная жизнь. А когда Кимон имел незаконную связь со своей сестрой Елпиникой и вынужден был отправиться в изгнание, Перикл, в награду за его возвращение, попросил разрешения взять его любовницу.

Естественно, сегодня не представляется возможным установить, какая из этих историй, рассказанная о многих других людях, является правдой; тем не менее остается истиной то, что – и именно поэтому я здесь говорю об этом – в то время никто не считал зазорным иметь незаконные сексуальные связи, но смотрели на это как на дело обыкновенное и говорили об этом предельно искренне. Представления античности относительно этого едва ли можно лучше выразить, чем словами Демосфена (Против Неэры, 122): «Мужчина имеет гетеру для эротического удовольствия, любовницу – для повседневного пользования, а жену, равную себе по положению, – чтобы та рожала ему детей и была верной хранительницей домашнего очага».

Сам Демосфен также, говорят, был довольно беспутным, если можно верить следующему высказыванию Афинея: «Говорят, что у оратора Демосфена также были дети от гетеры. Сам он привел в суд детей, чтобы вызвать у судей к ним симпатию, но не их мать, что позволялось законами того времени».

О других любовных похождениях великого оратора мы будем говорить позже, поскольку он любил мальчиков, то есть был педерастом.

Афиней рассказывает следующую историю о знаменитой гетере Фланге: «Поскольку она была невероятно красива, в нее влюбился юноша из Колофона, хотя он уже любит Вакхиду с Самоса. Молодой человек беседовал с Флангой о красоте Вакхиды, и, поскольку она хотела избавиться от него, она потребовала в подарок знаменитое ожерелье Вакхиды. Вакхида уступила его настойчивым просьбам и отдала ему ожерелье, которое тот передал Фланге. Последняя, тронутая такой щедростью Вакхиды, отослала ей ожерелье обратно и позволила молодому человеку пользоваться своим благорасположением. С тех времен обе гетеры стали неразлучными подругами, и молодой человек счастливо пользовался любовью обеих». Ионийцы гордились таким великодушием и даже впоследствии окрестили Флангу Пасифилой (подругой всех), как утверждает Архилох в эпиграмме, в которой сравнил Пасифилу с фиговым деревом, которое своими плодами кормит множество ворон.

Некоторые подробности из жизни гетер можно почерпнуть из «Палатинской антологии», о содержании которой мы уже говорили подробно. Как сказано в эпиграмме Руфина, две особенно опасные гетеры по имени Лембия и Керкира сделали гавань Самоса небезопасной; поэт выразительно остерегает молодых людей от этих женщин – «пиратов».

Павел Силенциарий с комической серьезностью рассказывает, как однажды, после сильной попойки, он отправился к дому гетеры Гермонассы и стал украшать ее дверь цветами. Но она оказалась не слишком добра и окатила его водой из верхнего окна. С комическим пафосом он жалуется, что она совершенно растрепала его красиво уложенные волосы. Надменная женщина не добилась результата, так как она окатила его водой из кубка, к которому прикасались ее сладкие губки, и, следовательно, вода из этого сосуда лишь воспламенила страсть любовника.

Простота в отношении проституток доходила до того, что даже надписи на надгробных камнях не скрывали ее прошлого, и из нескольких таких эпиграмм одна, посвященная проститутке Агафии, может служить тому примером. Надпись гласит: «Я была проституткой в городе Византии и продавала свою любовь. Я – Каллироя, искусная во всех видах сладострастия; настигнутый стрелой любви, Фома поместил эту эпитафию на мою могилу и показал, какая страсть живет в его душе; его сердце растаяло и стало мягким, как воск».

Даже если это невозможно и весьма допустимо, что эта «эпитафия» VI в. Агафии вымышленная, все же она дает представление о том, насколько почиталась эта умершая гетера в древнегреческой античности. Афиней пишет (xiii, 594е): «Македонец Гарпал, правитель Вавилона при Александре Великом, увезя с собой много золота, прибыл в Афины и там влюбился в гетеру Пифионику, которая постепенно освободила его от богатства. После ее смерти он воздвиг на ее могиле великолепный памятник; в соответствии со свидетельством Посидония, ее тело было предано земле под хоралы знаменитых певцов и в сопровождении всевозможных музыкальных инструментов».

Дикеарх в своей книге «Схождение в пещеру Трофония» (знаменитый подземный оракул Трофония в Беотии, срв. Павсаний, ix, 39) пишет: «Путник, прибывающий из Элевсина в Афины по так называемой Священной дороге, однажды столкнулся с настоящим чудом. Когда он подошел к тому месту, откуда открывался вид на храм Афины и на город, он увидел надгробный памятник, более впечатляющий, чем другие, находящиеся по соседству. Сначала он подумал, что это могила Мильтиада или Кимона, или кого-нибудь из великих мужей Афин и памятник возведен за счет государства. Но потом он услышал, что это памятник гетере Пифионике. Чего же было ожидать от этого города в будущем?»

Это обсуждает еще и Феопомп в письме к Александру, в котором он подвергает резкой критике вольности правителя Гарпала: «Подтвердилось то, о чем говорили вавилоняне: о великолепии, с которым он обустроил могилу гетеры Пифионики. Она поначалу была служанкой флейтистки Вакхиды, которая, в свою очередь, была служанкой фракиянки Синопы, перенесшей занятия проституцией из Эгины в Афины, поэтому первую можно назвать служанкой трижды, а также и трижды проституткой. Он воздвиг ей памятник ценою более 200 талантов. Что более всего удивляет: тем, кто пал в Киликии, сражаясь за твое царство и за свободу Греции – ни этот блестящий правитель и никто другой, – памятника не поставили, но воздвиг он памятники проститутке Пифионике, и один из них мы увидим в Афинах, а другой – в Вавилоне. Подруга этой проститутки, о которой известно, что она отдавалась всякому за ничтожную сумму, хвастающая тем, что она является и твоей подругой, осмелилась посвятить ей святилище и храм, тем самым оскорбив храм и алтарь, назвав их в ее честь Пифионикой Афродитой. Таким образом она не только выказала презрение к божьей каре, но и пыталась растоптать твою репутацию».

Афиней продолжает: «После смерти Пифионики Гарпал послал за Гликерой, которая, по утверждению Феопомпа, тоже была гетерой», он также передает, что «Гарпал не желал принять венок в качестве отличительной награды, пока таким же венком не будет увенчана и эта гетера. Он воздвиг бронзовую статую Гликере в сирийском городе Росс, в том самом месте, где теперь он вознамерился поставить статую тебе и ему самому. Он позволил ей жить в царском дворце в Тарсе, имея в виду, что ей будут оказывать там царские почести, что ее будут называть царицей, и наделяет всеми причитающими привилегиями, которыми пользуются твои мать и жена». Этому вторит и автор сатирической драмы Аген; Аген был представлен во время Дионисий на Гидаспе, когда Гарпал был уже изгнан и отплыл за море. Здесь поэт говорит о Пифионике как об очень красивой женщине, уже покойной, но полагает, что Гликера все еще живет с Гарпалом и что благодаря ей афиняне получали роскошные подарки.

Афиней приводит несколько строк из этой сатиры, в которой уже упоминается «знаменитый храм проституток». В этом же пассаже некоторые маги предлагают Гарпалу возвратить Пифионику из подземного царства.

Далее Афиней пишет: «Были также знаменитые гетеры, прославленные своей красотой, в Навкратисе, в Египте». Например, Дориха, которую проклинала прекрасная Сапфо за то, что та совершенно пленила и отдалила от нее ее брата, который приехал по делам в Навкратис и влюбился, застряв там на долгое время. У Геродота Дориха называется Родопидой, и историк, кажется, не знает, что так называли другую знаменитую гетеру, которая в Дельфах, как замечал Кратин, установила так называемые «обелиски», в действительности представлявшие собой железные вертелы. Об этом ясно сказал Геродот, который среди других упоминаний о Дорихе пишет: «Родопида пожелала оставить о себе память в Элладе и придумала послать в Дельфы такой посвятительный дар, какого еще никто не придумал ни в одном храме. На десятую долю своих денег она заказала (насколько хватило этой десятой части) множество железных вертелов, столь больших, чтобы жарить целых быков, и отослала их в Дельфы. Еще и поныне эти вертелы лежат в куче за алтарем, воздвигнутым хиосцами, как раз против храма»[124].

Афиней приводит эпиграмму Посидония о Дорихе, которая высказывалась в том смысле, что ее всегда будут вспоминать в Навкратисе, пока корабли будут выходить из устья Нила в море.

Далее Афиней сообщает: «Архедика, красавица гетера, также была родом из Навкратиса». Столь же знаменитой была гетера из Эреса, которую звали так же, как поэтессу Сапфо, и которая влюбилась в красивого Фаона, о чем рассказывает Нимфидис в его «Путешествии вокруг Азии».

Гетера Никарета из Мегары происходила из блестящей семьи, давшей ей хорошее образование: она была ученицей философа Стилпона. Также известна была гетера Билистиха, которая возводила свой род к Атридам, а также гетера Леэна, которая была возлюбленной тирана Гармодия и которая впоследствии, когда ее подвергли пыткам близкие тирана Гиппия, погибла, не выдав ни одного государственного секрета.

Гетера Лерне, которую также называли Парорама, была любовницей оратора Стратокла. Ее иногда еще называли Двудрахмой, поскольку она отдавалась любому желающему за две драхмы.

Некий Гераклид написал письмо царю Птолемею IV Филопатеру, в котором он жалуется на поведение гетеры Псенобастиды. Когда он подошел к ее дому, она лежала на подоконнике и пригласила его войти, а когда ей не удалось его заманить, она вышла из дому и хватала его за руки. Когда же он окончательно отверг ее притязания, она разорвала его одежду и плюнула в лицо. Когда прохожие пытались вступиться за пожилого человека, она вернулась в дом и помочилась на него из окна.

Из комедии Плавта «Менехмы» мы знаем, что гетеры посылали своих рабынь или служанок на пристань, чтобы те приглашали странников к ним в дом, можно утверждать, что такая практика была распространена в портовых городах.

То, что гетеры всегда были готовы получать подарки, было в порядке вещей, и мы уже показали это на примерах из античных авторов. Подобные ситуации подтверждаются и вазовой живописью. Например, на краснофигурной шкатулке мы видим изображение юноши, предлагающего ожерелье гетере, сидящей перед ним на стуле, и можно несомневаться, что она примет подарок и положит его в шкатулку, изображенную позади нее. «Кто влюблен, поражают, как стрелы, его поцелуи, и из дому деньги текут, так и тают», – говорит Плавт в комедии «Три монеты»[125]. У Алкифрона гетера Петала пишет своему любовнику: «Хотела бы я, чтобы гетера могла иметь дом благодаря слезам. Я бы в этом преуспела, ведь я имела от тебя столько слез. Но поскольку это не так, мне нужны деньги, и одежда, и мебель, и слуги. От этого зависит вся моя жизнь. К сожалению, я не унаследовала состояние на Миррине и не имею доли от разработки серебряных рудников. У меня есть только те деньги, которые я зарабатываю, и те жалкие подарки, которыми меня одаряют мои глупые любовники».

Даже в примитивных борделях не было бань, хотя греки их очень любили, однако это подтверждает Плавт. Еще более непонятным нам может показаться обычай умащать тело оливковым маслом перед соитием, как это опять-таки видно из Плавта. Кажется, это делалось скорее в целях гигиены, а не для усиления чувственного удовольствия, поскольку известный врач Гален более двух глав посвятил методу смазывания тела оливковым маслом перед соитием в своем трактате «Об охране здоровья» (iii, 11).

Об искусстве пользоваться этим средством уже писали многие авторы, однако можно добавить, что Плавт в своей комедии «Привидение» заставляет говорить старуху служанку гетеры Филематии, что «лучший запах в женщине – без запаху / Вовсе быть. Когда старухи дряхлые, беззубые, / Мажутся, порок телесный пряча под прикрасою, / То, как только пот сольется с мазями, получится, / Точно повар много разных соусов послил в одно: / И не разберешь, чем пахнет, только чуешь скверный дух»[126].

Автор произведения «Боги любви» (ошибочно приписываемого Лукиану) еще более высмеивает искусство женского туалета: «Тот, кто взглянул бы на женщин, когда они только что встали с ночного ложа, решил бы, что они противнее тех зверей, которых и назвать утром – дурная примета. Поэтому и запираются они так тщательно дома, чтобы никто из мужчин их не увидел. Толпа старух и служанок, похожих на них самих, обступает их кругом и натирает изысканными притираниями их бледные лица. Вместо того чтобы, смыв чистой струей воды сонное оцепенение, тотчас взяться за какое-нибудь важное дело, женщина разными сочетаниями присыпок делает светлой и блестящей кожу лица; как во время торжественного народного шествия подходят к ней одна за другой прислужницы, и у каждой что-нибудь в руках: серебряные блюда, кружки, зеркала, целая куча склянок, как в лавке торговцев снадобьями, полные всякой дряни банки, в которых, как сокровища, хранятся зелья для отбеливания зубов или средства для окраски ресниц.

Но больше всего времени и сил тратят они на укладку волос. Одни женщины прибегают к средствам, которые могут сделать их волосы светлыми, словно полуденное солнце: как овечью шерсть, они купают волосы в желтой краске, вынося суровый приговор их естественному цвету. Другие, которые довольствуются черной гривой, тратят все богатства своих супругов: ведь от их волос несутся чуть ли не все ароматы Аравии. Железными орудиями, нагретыми на медленном огне, женщины закручивают в колечки свои локоны; излишек волос спускается до самых бровей, оставляя открытым лишь маленький кусочек лба, или пышными завитками падает сзади до самых плеч.

Затем пестрые сандалии затягивают ногу так, что ремни врезаются в тело. Для приличия надевают они тонкотканую одежду, чтобы не казаться совсем обнаженными. Все, что под этой одеждой, более открыто, чем лицо, – кроме безобразно отвисающих грудей, которые женщины всегда стягивают повязками. Зачем распространяться и о других негодных вещах, которые стоят еще дороже? С мочек свисают грузом во много талантов эритрейские камни; запястья рук обвиты змеями – если бы это были настоящие змеи, а не золотые! Диадема обегает вокруг головы, сверкая индийскими камнями, как звездами; на шее висят драгоценные ожерелья, и до самых ступней спускается несчастное золото, закрывая каждый оставшийся обнаженным кусочек голени. А по заслугам было бы железными путами связать им ноги у лодыжек! Потом, заколдовав себе все тело обманчивой привлекательностью поддельной красоты, они румянят бесстыдныещеки, натирая их морской травой, чтобы на бледной и жирной коже заалел пурпурный цветок»[127].

Специальная одежда для проститутки или гетеры, возможно, и существовала в некоторых местах Греции, однако вряд ли это было общим правилом, как показывают рисунки вазовой живописи; однако по ним можно сказать, что наряд гетер изменялся в соответствии с модой.

Знаменитые гетеры обычно имели прозвища, например:

Антикира (чемерица) – означало средство, которое древние употребляли против душевного возбуждения; гетера Хойа была названа Антикирой потому, что имела привычку водить дружбу с любовниками в возбужденном состоянии ума либо просто с ненормальными, или – как потом говорили – потому, что ее покровитель врач Никострат после своей смерти оставил ей только пучок травы чемерицы.

Прозвищем Лаиды было Аксина (колкая, колючка) – игла из-за остроты или колкости ее запросов.

Афиями (анчоусами) было прозвище нескольких гетер из-за цвета кожи, утонченности форм и больших глаз.

Кюнамией (собачья морда) называли гетеру Никию из-за выражения ее лица.

Люхнос (светильник) называли гетеры Синориды, возможно, потому, что она вечно испытывала жажду и выпивала все вино, как светильник выпивает масло.

Пагида (ловушка) – так прозывалась гетера Филематия, которая улавливала мужчин в сети своего очарования.

Проскенией (передней частью сцены) называли гетеру Наннию, у которой было прелестное лицо и дорогие туалеты, но уродливое тело.

Птоххеленой (нищенкой Еленой) называли Каллистию из-за бедного одеяния. Афиней сообщает, что однажды ее нанял один бездельник, и, когда он лежал возле нее голым, она заметила на его теле следы недавних побоев и спросила, откуда они. Он отвечал, что еще мальчиком он пролил на себя горячую мясную похлебку; тогда она насмешливо заметила, что «это, должно быть, была телячья похлебка»[128].

Хюс (свинья) было прозвищем Каллистии, которое могло относиться к ее жадности или привычкам этого животного или просто говорило о ее нечистоплотности.

Фтейропюле было прозвище Фаностраты, которую однажды видели у дверей ее дома избавлявшейся от вшей.

Много было и ласковых прозвищ, которыми любовники называли своих гетер, о чем свидетельствуют следующие: Сестричка, Соловей, Золотая Рыбка, Виноградинка, Пучина, Ракушка, Коровушка, Ласточка, Матка, Газель, Олень, Слоновая Кость, Лапочка, Низинка (по-гречески hippafesis, то есть то место, с которого лошади начинают свой бег в конном ристалище), Финик, Дорогуша, Зайчик, Зайчонок, Светлячок, Львица, Малышка, Блюдечко, Лютня, Мамочка, Любовь Мальчика, Пчелка, Теленочек, Мушка, Куколка, Ладья, Любимая, Хозяюшка, Бодрствование, Огонек, Поцелуйчик, Лизунчик, Воробей, Курносик, Тигрица.

Глава V

Мужской гомосексуализм

1. Общие замечания

Анри Бейль (Стендаль) пишет в своей книге «О любви»: «Нет ничего комичнее, чем наш обычный взгляд на древних и античное искусство. Поскольку мы читаем лишь тщательно отделанные переводы, мы не знаем, что они поклонялись особому культу Наготы, который отталкивает современных людей. Во Франции люди лишь женщин называют прекрасными. Утонченных ухаживаний не было у древних греков, но, с другой стороны, была любовь, которая нам, теперешним, кажется извращением… Можно сказать, что они культивировали чувство, отвергаемое в современном мире».

Это то чувство, которое, без сомнения, следует объяснить и которое самые замечательные учебники обходят практически полным молчанием. Приведем пример. В работе «Holm-Deecke-Soltau Kulturgeschichte des Klassischen Altertumst», Leipzig, 1879 о гомосексуализме не упоминается совсем; в книге L. Schmidt «Die Ethik der alten Griechen», Berlin, в двух томах, этот предмет обсуждается менее чем на трех страницах; в четырех огромных томах Буркхарда «История культуры Древней Греции» нельзя найти почти ничего, и в новейшем и исправленном издании знаменитой «Pauly Realenzyklopadie der klassischen Altertumswissen-schaft» (к десятитомному изданию добавлено по меньшей мере 1300 страниц) есть статья «Paderastik» на четырех страницах, написанная знаменитым профессором из Бреслау В. Кроллем, которая столь неполна, что ее можно считать несоответствующим заключением монументального труда, написанного профессором о культуре классической античности. Статья «Гетеры» в этой же энциклопедии занимает двадцать страниц.

Выводом его труда, который можно встретить и в других современных исследованиях, было – дать читателю, который сам не в состоянии обратиться к первоисточникам, представление о том, что гомосексуализм древних греков был просто побочным явлением, которое иногда встречалось изредка то здесь, то там.

Предваряя возражения, прислушаемся прежде всего к великому философу Платону, который писал: «Весьма многие сходятся на том, что Эрот – бог древнейший. А как древнейший бог, он явился для нас первоисточником величайших благ. Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный любовник, а для влюбленного – чем достойный возлюбленный. Ведь тому, чем всегда надлежит руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно, никакая родня, никакие почести, никакое богатство, да и вообще ничто на свете не научит их лучше, чем любовь. Чему же она должна их учить? Стыдиться постыдного и честолюбиво стремиться к прекрасному, без чего ни государство, ни отдельный человек не способны ни на какие великие и добрые дела. Я утверждаю, что, если влюбленный совершит какой-нибудь недостойный поступок или по трусости спустит обидчику, он меньше страдает, если уличит его в этом отец, приятель или еще кто-нибудь – только не его любимец. То же, как мы замечаем, происходит и с возлюбленным: будучи уличен в каком-нибудь неблаговидном поступке, он стыдится больше всего тех, кто его любит. И если бы возможно было образовать их влюбленных и их возлюбленных в государство или, например, в войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом; а сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору; а уж бросить возлюбленного на произвол судьбы или помочь ему, когда он в опасности, – да разве найдется на свете такой трус, в которого сам Эрот не вдохнул бы доблесть, уподобив его прирожденному храбрецу? И если Гомер говорит, что некоторым героям отвагу внушает бог, то любящим дает ее не кто иной, как сам Эрот» (Пир, 178с)[129].

Чтобы рассмотреть проблему, разрешение которой является ключом к пониманию всей греческой культуры в целом, необходимо прежде всего ознакомиться с неопровержимыми фактами.

2. Терминология

Наиболее часто употребляемое понятие «педерастия» происходит из двух греческих корней – pais (мальчик) и eran (любить). Следует заметить – и дальше мы покажем это более полно, – что слово «мальчик» не следует понимать в буквальном современном смысле слова. В греческом языке слово «педерастия» не звучало столь уродливо, как оно звучит для нас, поскольку оно обозначало лишь одну из разновидностей любовных отношений и не имело никакого непристойного или дурного смысла.

Слово paideros встречается в литературе лишь однажды в смысле «педераст», однако слово paiderastein встречается часто. Лукиан лишь однажды употребил ta paiderastika в смысле «педерастия». Безумная бесконтрольная страсть к мальчикам называлась словом paidomania, а человек, исполненный такой страсти, – paidomanes, оба слова происходят от корня mania – страсть, безумие. Слово paidopipes – тот, кто смотрит на или шпионит за мальчиками, – имело дополнительный безобидный смысл, оно представляет оттенок значения, то есть «тот, кто страстно желает и строит глазки мальчикам со светлыми волосами».

Слова paidotribes и paidotribein, сами по себе безобидные, первоначально означавшие наставников мальчиков в искусстве борьбы, также приобрели непристойный смысл, который легко понять, поскольку слово связано со словом «бороться».

Поздние авторы, особенно отцы церкви, предпочитали использовать в непристойном смысле слова paidoftoria, paidoftoros, paidoftorein (совращение мальчиков, совратитель мальчиков, совращать мальчиков).

К тому же были в ходу выражения paidon eros, paidikos eros (любовь мальчиков, мальчишеская любовь).

Слово ephebophilia не является древним, это новообразование; оно означает любовь к эфебам, под которыми понимались юноши, прошедшие пубертатный период; конечно же существовало выражение philephebos (любовь молодого человека). Насколько мне известно, существительное paidophilia (любовь мальчика) не встречается ни у одного греческого автора; однако слова paidophilein (любить мальчика) и paidophiles (любовник мальчиков) встречаются относительно часто.

Любовь к мальчику в разных греческих диалектах имела разные названия; например, на острове Крит, где любовь к мальчикам процветала с древних времен, любовники назывались erastes, а после окончательной стадии взаимоотношений – philetor, слово труднопереводимое, которое означало «возлюбленный и друг»; мальчик, бывший объектом страсти, назывался eromenos (любимый) до тех пор, пока длился период ухаживания, но, если становился другом взрослого человека, его называли kleinos (знаменитый, прославленный). Само по себе стоит слово philobupais, оно применялось к тем, кто добивался любви уже возмужавших мальчиков. Bupais – это тот, кого мы называем «большой мальчик»[130]. Слово filomeiraks также встречается редко; оно восходит к корню meiraks, которым обозначался мальчик в надлежащем возрасте, и относилось к тем, кто особенно любил красивых мальчиков. В Афинах этот почетный титул был присвоен Софоклу.

Самое часто встречающееся выражение для возлюбленного мальчика или юноши – это ta paidika (вещи, связанные с мальчиками), а объяснение этому то, что такой человек любил все, что связано с мальчиками, то есть свойства ума и телосложение этого отдельного мальчика; что он очень дорожил им, поскольку видел в нем проявление мальчишеских черт. Я не могу придумать точного слова, которое полностью отражало бы всю полноту его значения.

В дорическом диалекте обычным словом для любовника было eispnelos eispnelas, в буквальном смысле «вдохновитель», который содержит намек на то, что любовник, который, как мы позже увидим, был ответственен за мальчика во всех отношениях, вдохновлял юную восприимчивую душу на все прекрасное и благородное. Следовательно, дорийцы использовали слово eispnein в смысле «любить», если эта любовь предназначалась мальчику. Об этом влиянии говорил уже упоминаемый нами Элиан. Еще более определенно выразился Ксенофонт: «Самим фактом, что мы вдыхаем любовь в красивых мальчиков, мы ограждаем их от жадности, помогаем им получать удовольствие от работы, уберегаем их от опасностей и несчастий и укрепляем их скромность и самообладание».

С этим согласуется дорийское слово aitas, означающее «интеллектуальное восприятие».

Наряду с этими основными и серьезными терминами с течением времени появились и другие, которые употреблялись в шутливой или игриво-поддразнивающей манере. Это мы обсудим позже; но надо сказать, что второй смысл этих слов легко понять, любовник часто назывался волком, а мальчик – овечкой или козленком. Волк с древних времен был символом жадности и свирепой отваги. Например, мы читаем в эпиграмме Стратона: «Выйдя с буйной пирушки после ужина, я, волк, нашел овечку, стоявшую у дверей, сына моего соседа Аристодика; обхватив его, я целовал его от всего сердца, клятвенно обещая множество подарков».

У Платона есть эпиграмма: «Как волк любит овечек, так и любовники любят своих возлюбленных».

Иногда любовник назывался вороном, а уменьшительные ласкательные детородных органов – Sathon, Posthon, – которые няни применяли к детям, часто любовники применяли к возлюбленным мальчикам. Оба эти названия были также вполне серьезными именами некоторых семей, в сексуальных делах греки были удивительно наивными.

3. Возраст мальчиков и греческий идеал красоты

Говоря о греческой любви к мальчикам, не следует забывать одну вещь: речь не идет о мальчиках (в обычном нашем понимании этого слова), то есть о детях нежного возраста, но лишь о мальчиках, достигших половой зрелости. Лишь об этом возрасте идет речь во множестве отрывков из греческих авторов, во многих из них – о возрасте, который мы никак не можем назвать детским, скорее имеется в виду юноша, которого можно назвать «молодым человеком». Следует также иметь в виду, что в некоторых климатических зонах, к которым относятся такие регионы, как Испания, Южная Франция, Италия, Греция, Малая Азия и Северная Африка, половое созревание происходит быстрее и раньше, чем в северных регионах, поэтому мы будем использовать слово «мальчик», если не будем забывать, что эти мальчики уже достигли половой зрелости. Сексуальная связь с мальчиками в нашем понимании, то есть с мальчиками не достигшими половой зрелости, в Древней Греции, разумеется, наказывалась, и порой очень сурово, об этом мы будем говорить позже.

О возрасте мальчиков, которых любили греки, можно написать целое исследование, но обратимся к Гёте, который отказывался понимать современных мужчин, замеченных в подобных связях, однако выказал универсальное понимание и знание этого предмета, когда писал в своем «Ахилле»: «И вот к сыну Кроноса пришел Ганимед с серьезным выражением пробудившейся юности в детских глазах, и бог возрадовался».

Можно также вспомнить отрывок из Гомеровой «Одиссеи», когда Одиссей, намереваясь исследовать остров Кирки, встретил на пути Гермеса (которого он, разумеется, не узнал), «пленительный образ имел он юноши с девственным пухом на свежих ланитах, в прекрасном младости цвете»[131].

Греческий поэт Аристофан (Облака, 978) также превозносит греческих мальчиков в такой же манере, кроме пушка, который отсутствует на щеках мальчиков.

В начале диалога «Протагор» Платон как раз приводит этот отрывок из Гомера, о котором мы упомянули раньше: «Откуда ты, Сократ? Впрочем, и так ясно: с охоты за красотою Алкивиада! А мне, когда я видел его недавно, он показался уже мужчиной – хоть и прекрасным, но все же мужчиной: ведь, между нами говоря, Сократ, у него уже и борода пробивается.

Сократ. Так что же из этого? Разве ты не согласен с Гомером, который сказал, что самая приятная пора юности – это когда показывается первый пушок над губой – то самое, что теперь у Алкивиада?»[132]

О разных возрастных категориях Стратон (Ант. Пал., xii, 4) говорит: «Цветущий юностью мальчик в двенадцать лет приносит мне радость, но еще более желанен – тринадцатилетний мальчик. Тот, кому четырнадцать, все еще сладостный цветок Любви, а еще очаровательней мальчик в начале пятнадцатого года. Шестнадцатилетний – подобен богу, а желать семнадцатилетнего – не мой удел, а лишь Зевса. Если же кому-то нравятся еще старше, пусть будет готов не только к любовной игре, но и к ответному требованию такой же игры от тебя».

Чтобы легче уяснить любовь эллинов к мальчикам, следует кое-что сказать о греческом идеале красоты. Наиболее фундаментальным различием между античной и современной культурами является то обстоятельство, что античная культура полностью мужская, а женщина встраивается в системы мужских отношений лишь как мать своих детей и как хранительница домашнего хозяйства. Античность одного лишь мужчину считала центром интеллектуальной жизни. Этим объясняется, почему в таком небрежении оставалось воспитание и образование девочек, что современному человеку трудно понять; с другой стороны, мальчики завершали свое образование гораздо позже, чем обычно современные юноши. Самым примечательным было то, что каждый мужчина привлекал к себе мальчика или юношу и в повседневной обстановке, становился его наставником, другом, охранником и знакомил его со всеми мужскими качествами. Особенно характерно это было для дорических полисов, там этот обычай превалировал над другими и был настолько общепризнан в государстве, что мужчина без такого подопечного считался избегающим выполнения мужского долга, а для мальчика было постыдным не иметь подобного покровителя. Старший отвечал за образ жизни своего младшего друга и делил с ним хулу и похвалу. Когда один мальчик закричал от боли на гимнастическом подиуме, как передает Плутарх (Ликург, 18), был наказан его старший друг.

Если этот дорийский обычай и не был распространен по всей Греции, то все равно ежедневное общение молодежи с мужчинами, тесное сообщество с утра до вечера было делом обычным. Следовательно, в мужчине развилось особое понимание души мальчиков и юношей и почти беспримерное стремление воспитывать благородство в юных восприимчивых душах и приближать их к идеалу совершенного гражданина. Ведь идеал мужского совершенства для греков выражался формулой, означавшей «добрый и красивый» или «прекрасный душой и телом». Таким образом, большое значение придавалось физическому развитию мальчиков, важность которого было бы трудно переоценить. Без преувеличения можно сказать, что три четверти дня мальчики проводили в палестре и гимнасии, что способствовало в основном их физическому развитию. Выполняя эти телесные упражнения, мальчики и юноши были обнажены, на что указывает само значение слова «гимнасий» от греческого «гюмнос» – обнаженный.

4. Красота мальчиков в греческой литературе

Из огромного множества доступных отрывков можно отобрать несколько наиболее характерных. Уже в «Илиаде» прославляется юная красота Нирея, который затмевал других юношей. И в самом деле, впоследствии красота Нирея вошла в поговорку и упоминалась постоянно.

Эстетическое удовольствие греков от созерцания прекрасной юности очень ярко выражено в «Илиаде» в сцене, когда престарелый царь Приам, отец Гектора, стоит перед Ахиллом, прося отдать ему тело своего любимого сына, и в то же время он не может отвести восхищенного взгляда от юной красоты человека, убившего его сына. Об этом отрывке Герлах (Филологус, ххх, 57) высказался так: «Мы можем представить себе соответственно более высокий идеал мужской красоты Ахилла, чем очарование красоты Елены; ведь Приам, которому тот принес величайшее горе, восхищен этой красотой и способен ей удивляться в тот самый момент, когда он просит за своего убитого сына».

Во фрагментах своих стихов мудрый Солон сравнивает красоту мальчиков с весенними цветами. Можно процитировать отрывок из стихотворения Феогнида: «О прекраснейший и очаровательнейший из мальчиков, встань передо мной и выслушай несколько слов от меня» и «О мальчик, богиня Киприда наградила тебя красотой, и красота твоих форм вызывает восхищение всех, прислушайся к моим словам и вбери мою благодарность к себе в сердце, зная, как трудно для мужчины переносить муки любви».

Ивик, известный каждому по балладе Шиллера, оказывает почтение красоте своего возлюбленного следующими словами: «Евриал, поросль чарующих граций, предмет внимания светловолосых девушек, Киприда и кроткоглазая Мольба взрастили тебя посреди цветущих роз».

Пиндар (Немейские песни, viii, 1) воспевает красоту мальчика в следующих словах: «Державная юность, / Вестница амвросических нег Афродиты, / Ты живешь на ресницах отроков и дев, / Одного ты вверяешь ласковым ладоням судьбы, / Другого – жестким. / Счастлив тот, кто не разминулся с добрым случаем, / Кому дано / Царить над лучшими из Эротов!»[133]

Ликимн, лирический поэт родом с острова Хиос, рассказывает в одном из своих стихотворений о любви Гипноза, бога сна, к Эндимию: «Он так любил смотреть в глаза Эндимия, что не позволял ему закрывать их даже во время сна, но оставлял их открытыми, чтобы наслаждаться их лицезрением».

Стратон больше всех других возносит красоту мальчиков: а) «Луга, столь любимые Зефиром, не имеют столько цветов, такого великолепия весеннего цветения, как высокорожденные мальчики, которых ты увидишь, Дионисий, созданных по образу Киприды и граций. И первый среди них, смотри, Милесий, подобен розе, сверкающей своими сладостно ароматными лепестками. Но вероятно, ему неведомо, что как милый цветок погибает от зноя, так и красота погибает, убитая (пробивающимися) волосами»; б) «Неправда, Феокл, что грации хороши и что трое из них обитают в Орхомене; ибо пятьдесят граций танцуют вокруг твоего лица, все лучники, похитители душ других мужчин».

Стихи Мелеагра описывают красоту разных мальчиков: Диодора он уподобляет сладкой лилии, Асклепиада – ароматной белой фиалке, Гераклита – розовому кусту, а Диона – ароматному вину.

Даже великий поэт Каллимах не стесняется воспевать красоту мальчиков: «Лишь половина моей души жива, а другая половина, я знаю, – нет; Любовь или Смерть похитили ее, но она сбежала. Неужели это опять любовь к одному из юношей? Ведь я часто говорил им: «Не принимайте, молодые люди, беглеца». Я по ней тоскую; но знаю, что она где-то там, где слоняется и бездельничает этот негодник».

Для восприятия греков было естественно воспевать красоту мальчиков при всяком удобном случае даже в серьезной трагедии (см. с. 109).

Софокл в одном из отрывков, который дошел до нас, воспевает красоту юного Пелопса. Даже Еврипид, великий ниспровергатель, выражает свой энтузиазм словами: «О, какое волшебное блаженство представляют мальчики для мужчин!»

Комедия также находит случай говорить о красоте мальчиков. Например, в 421 г. до н. э. Евполид поставил свою комедию «Автолик». Герой пьесы Автолик был юношей такой красоты, что Ксенофонт восхищенно отозвался о нем следующим образом: «Как светильник в ночи притягивает взоры каждого, так и сияющая красота юного Автолика привлекает всеобщие взоры».

Следующие строки сохранились от не дошедшей до нас комедии Дамоксена, в них описывается красота мальчика с острова Кос: «Мальчик семнадцати лет от роду бросал мяч. Он был родом с Коса, острова, на котором рождаются люди, подобные богам, и, когда бы он ни бросил взгляд на тех, кто наблюдал за ним, или когда он принимал или бросал мяч, мы все поднимали шум, ибо уверенность и координация движений были видны во всем, что он делал. Это был эталон красоты; я никогда прежде не видел и не слыхивал о подобном изяществе, мне стало бы плохо, если бы я оставался там дольше, да и теперь я не знаю, в полном ли я порядке».

Неизвестный поэт у Плутарха в «Моралиях» оставил такие строчки: «При виде его милого лица у меня закружилась голова… Безбородый, нежный и прекрасный юноша… я мог бы умереть в его объятиях и получить эпитафию».

Всякий, кто, прочитав эти строки, останется при мнении, будто такое прославление красоты мальчиков – это лишь идеализация и каприз поэтов, – глубоко ошибается. Греческая проза также полна прославлением красоты, восторженными гимнами красоте мальчиков. Можно было бы составить целый том из одних только писем Филострата, из которых мы приведем отрывки.

1. Мальчику. – Эти розы сгорают от желания к тебе, а их лепестки, как крылья, устремляются к тебе. Прими их милостиво, как память об Адонисе, или как пурпурную кровь Афродиты, или как избраннейшие произведения земли. Оливковый венок украшает атлетов, тиара – великих царей, шлем – воина; но роза – украшение красивого мальчика, поскольку она соревнуется с ним цветением и ароматом. Это не ты украшаешь себя розами, это они украшают себя тобою.

2. Ему же. – Я посылаю тебе венок из роз не для того (во всяком случае не только для того), чтобы доставить тебе удовольствие, но из жалости к розам, чтобы они не увяли.

3. Ему же. – Спартанцы украшают себя пурпурными одеждами или чтобы испугать врагов этим цветом, или для того, чтобы в случае ранения сделать его незаметным из-за одинакового цвета крови и одежды. Но красивые мальчики должны украшать себя только розами, и пусть это украшение любовники преподносят тебе. Ведь гиацинт подходит светловолосому мальчику, нарцисс – темноволосому, а роза подходит всем, поскольку некогда она сама была мальчиком. Воспламененный Анхис, лишив Ареса его вооружения, увлек Адониса; это поросль весны, яркость красок земли и факел любви.

4. Ему же. – Ты говоришь, что я не послал тебе роз. Я сделал это не по забывчивости, не от отсутствия чувства, но я сказал себе: ты светел и прекрасен, и на твоих щеках цветут собственные розы, поэтому тебе не нужны другие. Даже Гомер не украсил венком светловолосую голову Мелеагра – это было бы масло масляное, – ни Ахилла, ни Менелая, никого другого, кто прославлен в его поэме за красоту волос. Этот цветок к тому же грустен, посколькуцветет лишь ограниченное время и вскоре увядает, и, как говорят, начало его происхождения – меланхолия. Ведь шип розы уколол Афродиту, проходившую мимо, как рассказывают люди Кипра и Финикии. Так зачем же и нам украшать себя венком из роз, не пощадивших даже Афродиту?

5. Ему же. – Как это получается, что розы, перед тем как попасть к тебе, такие красивые и восхитительно пахнувшие, – иначе я бы никогда их тебе не послал, – вянут и умирают так быстро, стоит им оказаться у тебя? Я не могу назвать истинную причину этого явления, ведь они мне ничего не рассказывали; но быть может, они не желают сравниться с тобой, боясь соперничества, и быстро умирают рядом с еще более восхитительным ароматом твоей кожи. Так свет лампы меркнет рядом с блеском открытого пламени и звезды исчезают, не в силах соревноваться со светом солнца.

6. Гнезда предоставляют убежище для птиц, скалы – для рыб, а глаза – для красоты. Птицы и рыбы снуют туда и обратно, куда их ведет случай; но если красота прямо попала в поле зрения, она никогда не покинет своего убежища. Поэтому ты поселился во мне, и я везде ношу тебя, попавшего в сети моих глаз. Если я отправляюсь за море, ты встаешь из него, как Афродита в мифе; если я попадаю на луг, ты сияешь в цветах, приветствуя меня. Что там может сравниться с тобой? Цветы очаровательны и прекрасны, но они цветут лишь один день. Если я смотрю в небо, я представляю, что солнце село, а ты сияешь вместо него. А когда сумерки спускаются на землю, я вижу лишь две звезды – Геспер[134] и тебя».

Множество отрывков из прозаической литературы, в которой воспевается красота мальчиков, делают невозможным привести их здесь полностью, мы дадим лишь маленькую подборку из Лукиана.

В первом «Разговоре в царстве мертвых» (Диоген и Полидевк) признаками мужской красоты названы «светлые волосы, сверкающие или черные глаза, румяные щеки, сильные мышцы и могучие плечи».

Диалог Лукиана «Харидем» полностью посвящен природе красоты: «Поводом для нашей беседы, о котором ты хотел бы узнать, был красавец Клеоним, который сидел между мной и его дядей. Большинство из приглашенных, как я уже говорил, были люди невежественные, которые не могли оторвать от него взоров, не могли ни о чем говорить, кроме как о нем, и, забыв обо всем на свете, соперничали друг с другом, восхваляя красоту мальчика. Мы, люди образованные, не могли не похвалить их хороший вкус, но вынуждены были оценить это как беспардонное вмешательство, как будто они превзошли нас в том, что мы считали своим долгом; поэтому, естественно, мы намекнули на то, что каждый должен высказаться и произнести речь один после другого. Ведь исходя из принципа порядочности и для того, чтобы избежать его все возрастающего самомнения, нам, казалось, не пристало восхвалять этого молодого человека».

Затем Филон начинает свой панегирик красоте: «Все мужчины жаждут обладать красотой, но не все считаются достойными этого. Немногие, обладающие этим преимуществом, всегда почитались счастливейшими из смертных. И вот тому доказательство. Среди всех смертных, которые считались достойными ассоциироваться с богами, нет ни одного, кто не должен был благодарить за это свою красоту. Именно благодаря красоте Пелопс насладился амвросией за одним столом с богами, а Ганимед, сын Дардана, имел такую власть над высшим из богов, что Зевс никому из богов не позволил сопровождать его, когда он спустился на вершину Иды, чтобы поднять на небеса своего любимца, который отныне неотлучно находился при нем. Когда бог приблизился к прекрасному юноше, он стал столь нежен и мягок, что, казалось, совершенно утратил собственные черты Зевса, как и в других случаях, когда из опасения не быть достаточно приятным для своих любимцев в собственном обличье, он принимал черты кого-нибудь другого, всегда такие прекрасные, что он, без сомнения, привлекал внимание всех на него смотрящих. Таков почет и уважение, который оказывают красоте!

Зевс, однако, не единственный из богов, на кого столь сильно влияет красота, и всякий, кто углубится в историю богов, убедится, что в этом вопросе у них у всех отменный вкус: Посейдон, например, пал жертвой красавца Пелопса, Аполлон – Гиацинта, Гермес – Кадма. Если красота столь возвышенна и божественна в глазах самих богов, разве не наша обязанность подражать в этом богам и вносить свою лепту, насколько это возможно, и словами и делами?»

Наконец, Филон выражает удовлетворение, полученное от национальных игр, где взоры каждого могли насладиться отвагой и крепостью участников соревнований, их прекрасными телесными формами, крепкими мышцами, необычайными умениями и навыками, их непобедимой силой, храбростью, состоянием, выдержкой и упорством, неукротимой волей к победе.

Далее, в «Скифе» Лукиана мы читаем о юной красоте, которая «пленит твое сердце с первого взгляда своей миловидностью и благородной стройностью, но как только начнет говорить, сделает твои уши своими рабами. Когда юноша произносит речь, мы испытываем те же чувства, что афиняне испытывали к Алкивиаду. Весь город прислушивается к нему с таким вниманием, что, кажется, проглатывает глазами и ушами все им сказанное. Разница лишь в том, что афиняне вскоре охладели к Алкивиаду, в то время как здесь, наоборот, целое государство не только любит атлета, но и находит его, несмотря на юность, достойным почитания».

5. Красота мальчиков в греческом искусстве

Насколько красота мальчиков казалась грекам воплощением всей земной красоты, можно судить по тому, что в пластическом искусстве воплощение женской красоты приближалось к образу мальчика или юноши; и истинность этого утверждения можно увидеть, перелистывая любой альбом по греческому искусству. В самом деле, даже прототипы женской соблазнительности – Сирены – довольно часто изображались в образе мальчиков. В греческом искусстве, и особенно в вазовой росписи, мальчики и юноши представлены гораздо чаще и с более подробным изображением деталей, чем девушки, что поражает всякого, кто проследит за великими произведениями вазовой живописи; любимым сюжетом изображения был Эрот вместе с Гиацинтом, Гиласом и другими мальчиками-любимцами, о которых рассказывает греческая мифология.

Следует также помнить, что в учебниках по мифологии целые главы занимают перечисления красивых юношей, например в книге Гигина о мифах, предназначенной для изучения в школах; можно упомянуть также «Erotes» Фанокла, которую мы обсудим позже, ее содержание составляет поэтическое перечисление многих прекрасных мальчиков и их любовников.

Еще одним доказательством того, что греки видели идеал красоты в мальчиках и юношах, служит тот замечательный факт, что надпись kalos (красивый) появляется на огромном количестве ваз, в то время как kale (красивая) – сравнительно редко. Учитывая множество надписей, посвященных фаворитам, стоит привести следующие.

Прежде (да и теперь еще) существовал обычай повсюду писать, выцарапывать, вырезать имена особо любимых друзей, где бы и на каком бы материале ни представлялась такая возможность. То же было и в Древней Греции, и в нашем распоряжении имеются много отрывков, из которых следует, что существовал обычай писать имена своих возлюбленных на стенах или дверях помещений – особенно в Керамике в Афинах (городской район, о котором мы рассказывали, когда говорили о «Разговорах гетер» Лукиана) – или вырезать имена на стволах деревьев. Великий живописец Фидий не постеснялся оказать почтение своему любимцу надписью «прекрасный Пантарк» на пальце руки величественной статуи Зевса в Олимпии. Сохранился камень, на котором один из рабочих по имени Аристомед нацарапал слова: «Гиппей – красив! Так думает Аристомед». Доходило до того, что некоторые сентиментальные любовники писали имена своих умерших возлюбленных с добавлением «красивый» собственной кровью на их могильных камнях.

Имена мальчиков-возлюбленных писали на могильных камнях, что также следует из эпиграммы Арата (Ант. Пал., xii, 129): «Филокл аргивянин – красив; об этом свидетельствуют коринфские колонны и могильные плиты Мегары. Написано, что он светловолос, как воды Амфиарая (родник около Оропа в Беотии). Но кому нужно свидетельство камней? Всякий, кто знал его, подтвердит это».

Отсюда лишь один шаг до любовных признаний на вазах. Иногда слово «красивый» стоит отдельно, чаще в сочетании «мальчик красив» или в сочетании с именем на греческих сосудах; также и на колоннах, щитах, блюдах, подставках для ног, на алтарях, сундуках, сумках, на ободке дисков и на множестве других предметов. Многие вазы содержат прямые диалоги, например та, что хранится в Мюнхене, где среди украшений написано волнистыми буквами:

A. Красив Доротей, о Николас, красив!

B. Мне он также кажется красивым; но красив и другой мальчик, Мемнон.

А. Для меня он также красив и дорог.

Следует также напомнить, что эпитет kalos для любимцев находят даже на вазах со сценами школьной жизни: например на краснофигурном сосуде Дурида, который часто копировался и теперь хранится в антиквариуме старого Берлинского музея.

Хотя об этих надписях, посвященных мальчикам, уже существует относительно подробная литература, их цели и их природа там объясняются не достаточно полно; однако результаты этих исследований можно свести к некоторым выводам.

1. В основном имена любимцев были обычны в вазовой живописи в Аттике и лишь в период около 70-х годов V в. до н. э.

2. Надпись «калос» (красивый) имеет несколько значений. Иногда художник хотел похвалить себя; иногда надпись относилась к изображенному на вазе объекту, когда художник хотел выразить наивное удовольствие от наиболее удавшейся работы.

3. Но чаще всего художник хотел оказать почтение своему любимцу.

4. Многие из тех, кто заказывал вазу живописцу, требовали добавления «красавчик Гиппий» или другого (имярек), с целью доставить удовольствие мальчику, которому предназначалась эта ваза в подарок, чтобы отметить его телесное совершенство как раз в том возрасте, когда каждый мальчик мог гордиться своей красотой и находил не унизительным, но весьма почетным, когда обнаруживал, что кто-то восхищается его телесным и душевным совершенством.

5. Наконец, вазовые живописцы писали на вазах имена мальчиков и юношей, о красоте и милых выходках которых восхищенно говорил весь город. Можно предположить, что всякий ремесленник рассчитывал на более удачный сбыт, если его изделие было украшено именем мальчика, который вызывал восхищение у всех в городе.

6. Анализ греческого идеала мальчиков

После представления греческого идеала красоты, выраженного в чертах, присущих мальчикам, и после попытки облегчить ее понимание для современного читателя нам следует более подробно остановиться на деталях эллинского идеала мальчиков. Из всех телесных признаков очарования мальчиков греки более всего были заворожены их глазами, что нашло отражение в поэзии. Софокл нашел, кажется, самые прекрасные слова во фрагменте, в котором рассказывается о глазах юного Пелопса (впрочем, довольно трудные для перевода): «Его магнетический взор притягивает очарование любви[135]; они горят огнем, который согревает его и опаляет меня». А в трагедии «Любовники Ахилла» Софокл говорит о «желании, воспламененном вспышкой его глаз», глаз, которые «мечут стрелы любви». Гезихий, который цитирует эти слова, напоминает нам: «глаза возлюбленного – ворота любви», ведь по греческой пословице «любовь возникает в мужчинах от взгляда».

Мы уже упоминали (с. 338), как Ликимний высказывался о прекрасных глазах своего возлюбленного.

Сапфо: «Встань передо мной, мой друг, и пролей милосердие из твоих глаз».

От Анакреонта дошли стихи: «Мальчик с видом девическим, просьб моих ты не слушаешь и не знаешь, что душу ты на вожжах мою держишь»[136].

Могучий Пиндар начинает несохранившийся сколий словами: «В должное время, в юные годы надобно пожинать любовные утехи; но лучащийся блеск из глаз Феоксена – кто, увидев его, не вспенится страстью, сердце у того черное, из железа или стали на холодном выковано огне»[137].

Великий философ Аристотель (фрагм. 81р, Аф., xiii, 564б), самый универсальный мыслитель античности, сознается: «Влюбленные ни на что так не смотрят, как на глаза своих любимцев, где прячется секрет мальчишеской привлекательности».

Разумеется, лирические поэты не остались в стороне от прославления глаз мальчиков. Ивик, например, восхваляет их в стихах, начинающихся словами: «Эрос влажномерцающим взглядом очей своих черных глядит из-под век на меня и чарами разными в сети Киприды крепкие вновь меня ввергает»[138].

В другом месте он сравнивает глаза мальчика со звездами, мерцающими в небе темной ночью.

Особенно часто глаза мальчиков воспеваются в «Палатинской антологии». Например, Стратон говорит о мальчике (Ант. Пал., 196): «Твои глаза, Ликиний, сверкают божественным блеском; или, вернее, мой господин, они стрелы, мечущие пламя. Даже на миг не могу я взглянуть на тебя, так ослепительны твои глаза».

И в другом отрывке: «Мне нравятся и карие глаза, но всего более я люблю сияющие черные».

Эти несколько цитат дают представление о том, как восхваляли греки глаза возлюбленных; другие черты мальчиков превозносились не реже, однако здесь нет необходимости знакомить читателя последовательно со всеми отрывками, мы лишь кратко упомянем некоторые из них.

При виде мальчика, на щеках которого вспыхивает очаровательный румянец, разжигающий ответное пламя, Софокл приводит строки из трагического поэта Фриниха: «На его красных щеках горит огонь любви»; а сам Софокл говорит, что «на нежных щеках Эрот несет свою стражу».

Для грека еще одним важным признаком красоты были волосы. Гораций так говорил о поэте Алкее: «Вакха, муз он пел и Венеру с сыном, что повсюду с ней неразлучен, Лика черных блеск очей воспевал, красавца, Черные кудри»[139].

Если верить Цицерону, Алкей некоторое время находил особое удовольствие в том, чтобы любоваться родинкой на пальце своего мальчика Лика.

Комический поэт Ферекрат восхвалял красоту кудрявого мальчика такими словами: «О ты, сияющий золотом своих кудрей».

Когда Анакреонт остановился при дворе Поликрата, правителя Самоса, он восхищался одним из мальчиков Поликрата, прекрасным Смердием. «Мальчик радовался этому и с благоговением относился к поэту, плененному его душевными качествами, а не телесной красотой. Поликрат стал ревновать Анакреонта к мальчику и за то, что поэт почтил Смердия своей похвалой, а Смердий ответил на его любовь любовью, остриг его длинные волосы. Он обезобразил лицо своего любимца, чтобы досадить Анакреонту. Тот, однако, не выказал огорчения, но повел себя так, будто мальчик по своей воле лишил себя красоты волос, и вывел глупость тирана в своих стихах, что стало актом возмездия. От этого стихотворения остались лишь строчки: «Он остриг безупречное буйство его нежных волос, которые прежде так любил откидывать назад с его лба». Об идеале мальчика самого Анакреонта мы можем и теперь узнать из его стихов.

Другим любимцем поэта был Бафилл, который восхищал его не только своей красотой, но также и умением играть на флейте и кифаре. Поликрат поставил этому юноше статую в храме Геры на Самосе, описанную Апулеем (Апулей. Флорилегиум, ii, 15), который сам ее видел[140].

В соответствии с представлениями античности любовь есть не что иное, как стремление к обладанию красотой, и поэтому после всего нами сказанного ничуть неудивительно, что чувственная любовь греков была направлена на мальчиков и что они стремились и находили в любовных отношениях с ними помимо физической еще и душевную близость. На идеал красоты, относящийся к мальчикам, влияли, помимо прочего, многочисленные способности мальчиков, с которыми можно было рассуждать на серьезные темы, в то время как с девушками мужчина мог лишь шутить. Таким образом, греки находили душевное пристанище в своих доверительных партнерах по сексу не только в смысле общественном, но и в интеллектуальном. Любовь древних греков к мальчикам (педофилия) является для нас, современных людей, неразрешимой загадкой, но можно доказать, основываясь на истории их любви к мальчикам и ее выражении в греческой литературе, что она была наиболее существенной и значимой основой греческой культуры, которая имела решительно гомосексуальную направленность.

Теодор Драйзер в своей книге о Спарте выразил это так: «Всякий, кто не способен рассматривать любовь греков к мальчикам или склонность Сапфо к своему полу как нечто возвышенное и священное, отрицает ее в лице Греции. Мы больше обязаны их героическим любовникам, чем тому, что самое прославленное человечеством искусство сделало ради европейской свободы или полного разрушения персидского деспотизма, тому, что выразилось в разносторонних естественных импульсах мужчины… Любые нападки на любовь мальчиков в период расцвета Спарты имели бы разрушительные последствия, если бы эта любовь считалась нездоровой и шла не на пользу людям».

7. Еще раз о любви греков к мальчикам

Если особенности любви греков, представленные на предыдущих страницах, не становятся предметом отрицания, тогда имеет смысл сделать мальчика предметом обсуждения.

В двенадцатой книге «Палатинской антологии» для нас сохранился один из гимнов любви к мальчикам. Мы должны вернуться к этой теме в литературном и историческом обзоре, но теперь мы рассмотрим отдельные фазы педофилии на основании поэтических отрывков, содержащихся в этом собрании, цитируя самих поэтов.

Если Стратон однажды признался, что «все мальчишеское» имеет для него особое очарование, он открыл не только свою душу, но выразил мнение всех греков, говоря от имени многих эллинов.

В другом месте он сознается: «Меня не привлекают длинные волосы или необязательные локоны, которым научают скорее в школе искусств, а не в природе, но я очарован покрытым пылью и грязью мальчиком, только что покинувшим спортивную площадку, и цветом его мускулов, блестящих от масла. Моя любовь нежна без прикрас, а в искусственной красоте присутствует забота женственной Киприды».

Где бы ни происходили пирушки, описанные в литературе или изображенные живописцами, мы всегда встретим там мальчиков, разносящих гостям вино, шутящих с ними или даже предоставляющих свои волосы гостям вместо полотенца, как это изобразил Петроний. Еще он рассказывает о том, как двое молодых людей пришли на обед к Тримальхиону: «Когда, наконец, мы возлегли, молодые александрийские рабы облили нам руки снежной водой, за ними последовали другие, омывшие нам ноги и старательно обрезавшие все заусенцы на пальцах». В другом месте: «Пока мы так разговаривали, прекрасный юноша, увенчанный виноградными ветвями, с корзинкой в руках обносил нас виноградом и, именуя себя то Бромием, то Лиэем, то Эвием, тонким пронзительным голосом пел стихи своего хозяина… Мы похвалили удачную остроту и прямо зацеловали обходившего триклиний мальчика»[141].

Насколько интимна была связь красивых мальчиков с пьяными попойками, ясно из рассказа Филострата о том (Филострат, 1, 105, 13), что во дворце могущественного индийского царя стояли четыре богатых треножника, приводимые в движение бронзовыми механизмами в форме мальчиков, «которые были столь же прекрасны, как греческие образы Ганимеда или Пелопса». Довольно часто и сами мальчики принимали участие в попойках, как видно из слов комического автора Филиллия.

8. Мужская проституция

Во все времена и у всех народов любовь продавалась за деньги, и так будет всегда, как это ни печально. Мужская проституция так же стара, как сама любовь. Мы уже говорили, что среди храмовых проституток можно было встретить и красивых мальчиков и женщин. Насколько распространена была мужская проституция в Афинах времени Солона, ясно из того факта, что этот великий государственный муж, поэт и философ не только законодательно запретил педерастию для рабов, поскольку эта самая свободная манифестация мужского самоопределения разрешалась лишь свободным гражданам, но ввел наказание для тех, кто торговал своей красотой. «Следует опасаться того, – передает оратор Эсхин, которому мы в основном обязаны знанием законов Солона, – что всякий, кто продает свое тело за деньги, может с легкостью пожертвовать и общими интересами государства».

Насколько греки во все времена одобряли отношения между мужчиной и мальчиком, основанные на взаимном согласии, настолько же они отвергали такие отношения, если мальчик продавал свое тело за деньги. Это не только ясно выражено Эсхином в его знаменитой речи против Тимарха, но следует и из многих пассажей других авторов. Профессиональные проститутки – мужчины – назывались hetairesis или hetairea, а продавать себя за деньги – hetairein[142].

Остается привести многочисленные отрывки из греческих авторов, показывающие, что мальчиков или юношей можно было везде купить за деньги, или за подарки, или за то и другое. Можно вспомнить строчки Аристофана (Богач, 153): «Про мальчиков рассказывают также вот, им не любовник дорог, серебро нужно.

Xремил. То скверные мальчишки, а не честные, а честные не просят денег»[143].

Не стоит обходить молчанием жалобы поэтов на жадность мальчиков, особенно если они знают, как смягчить эту жадность искусством ухаживания. Например, Стратон жалуется: «Увы мне! Почему опять в слезах и стенаниях мой мальчик? Скажи мне прямо; я хочу знать, в чем дело?

Ты протянул свою ладонь. Я – сражен. Может быть, ты требуешь платы; где же ты этому научился? Тебе больше не по душе кусочки сладкого печенья и сладкий кунжут и орешки, с которыми ты играешь, но твой ум занят поборами. Пусть тот, кто научил тебя этому, сгинет! Какого мальчика он мне испортил!»

С небольшими вариациями этот неприятный предмет повторяется весьма часто, но мы удовлетворимся лишь некоторыми примерами.

Особо знатные или красивые мужчины едва ли могли противостоять всем мальчикам, которые им себя предлагали. Например, Каристий в своих «Воспоминаниях» говорит: «Все мальчики Афин настолько ревновали к Диогниду, особенному любимчику Деметрия, чьего знакомства они добивались, что самые красивые мальчики в городе, когда он выходил на прогулку, все приходили туда, чтобы он обратил на них внимание».

Мальчиков не только могли купить за деньги, их даже могли нанять по контракту на долгое или на короткое время. Помимо других свидетельств, у нас есть особенно интересное место из речи, написанной Лисием в 393 г. до н. э. в защиту афинянина, который любил мальчика из Платей по имени Феодот и был обвинен неким Симоном, также влюбленным в этого мальчика, в намеренном насилии над мальчиком, что в то время считалось преступлением, подлежащим наказанию в виде изгнания и лишения имущества. В этом памятном подзаконном документе сообщается очень подробно и откровенно и вполне в порядке вещей, что этот мужчина нанял мальчика на основании контракта с целью использовать его именно с этой целью и по условиям договора Феодот получил 300 драхм.

Более того, есть несколько письменных свидетельств, из которых совершенно ясно, что в Греции, во всяком случае в Афинах и других портовых городах, существовали дома терпимости, в которых можно было за деньги провести время с мальчиком или девушкой. Эсхин, например, пишет: «Посмотри также на тех, о ком известно, что они продаются, если они сидят в публичных домах. Они обычно используют занавес, чтобы прикрыть стыд, или держат двери закрытыми».

Довольно часто такими обитателями публичных домов оказывались молодые люди, взятые в плен во время войны и проданные в рабство. Самый известный пример – Федон из Элиды, с которым Сократ в день своей смерти вел знаменитый разговор о бессмертии души. Федон принадлежал к знатной семье, и во время войны между Спартой и Элидой, будучи еще очень молодым, попал в руки врага, который продал его афинянам, где его купил владелец публичного дома. Там Сократ с ним и познакомился и попросил одного из своих богатых учеников выкупить юношу. Знаменательно, что замечательный диалог «Федон», возможно самый трогательный из написанного Платоном, назван по имени этого молодого человека и написан от лица человека, который, пусть и не по своей воле, незадолго до этого был выставлен в борделе для любого, кто был готов за него заплатить.

Однако свободные юноши иногда также добровольно посещали эти дома с целью заработать деньги, продавая свое тело. Эсхин так пишет о Тимархе: «После того как он оставил за спиной детский возраст, он остановился в Пирее в банях Евтидика, делая вид, что изучает ремесло, а на самом деле с целью себя продать, как показал этот случай».

Из слов Эсхина далее следует, что мальчики-проститутки не только посещались их любовниками в публичных домах, но и приходили в их собственные дома, чтобы иметь возможность быть в распоряжении одного хозяина, или – на званых обедах – и его гостей тоже. «Есть, – говорит Эсхин, – некий Мисгол, во всех других отношениях человек почтенный и безукоризненный, который целиком посвятил себя любви к мальчикам и не мог жить, не имея при себе певцов или кифаредов. Как только он понял, почему Тимарх остановился около бань, забрал его оттуда, заплатив некоторую сумму, и держал его при себе, поскольку тот стал резвым, молодым, сладострастным и полностью приспособленным делать то, что хотел, и Тимарх решил это ему позволить. Тимарх ничуть не противился его поведению, если тот ему подчинится, хотя его уже нельзя было назвать скромным, как он о себе заявлял». Один из афинских публичных домов с мальчиками размещался на вершине горы Ликабетт, которая поднималась на 900 футов над Афинами, как можно заключить из отрывка комического поэта Феопомпа, где гора Ликабетт говорит: «На моей вершине мальчики добровольно отдаются таким же мальчикам так же, как и другим желающим».

9. Этические воззрения греков в отношении любви к мальчикам

Несмотря на вышеизложенное, было бы в корне неверно полагать, что их эротизм (по крайней мере, наиболее важная его часть) выражался в этом единственном варианте любви греков к мальчикам. Совсем наоборот: все, что сделало Грецию великой, все, что создало греческую цивилизацию, которой мир будет восхищаться до конца своего существования, уходит корнями в беспрецедентную этическую оценку характера мужчины в общественной и частной жизни. Мы уже ссылались на высокое мнение Платона о любви к мальчикам, и теперь настало время более подробно описать этическую направленность греческой педофилии.

Эрот был принципом не только чувственной, но и идеальной стороны греческой педофилии. На прекрасной греческой вазе в берлинском антиквариуме представлен этот идеал в символическом виде, и сцена названа «любовный экстаз». На рисунке мы видим летящего в небо Эрота, увлекающего с собой мальчика, который, кажется, сопротивляется, но одновременно влюбленно смотрит на Эрота. Хартвиг верно заметил: «Вероятно, здесь изображен обобщающий тип любви, Эрот, который приносит мальчикам порой цветы, порой лиру или венок, который обращается к ним в прелестном жесте, непрерывно кружа перед ними, являя собой идеализированное представление влюбленного ухаживающего мужчины, которое столь часто изображали живописцы того времени».

Педофилия была для греков прежде всего главной частью становления молодого мужчины. Как добродетельная мать и домоправительница была для них идеалом девушки, так kalokagatia, симметричная гармония души и тела, была идеалом юноши. Для греков наиболее замечательным способом приблизиться к этому идеалу была любовь к мальчикам; и одно время, особенно среди дорийцев, государство способствовало тому, чтобы каждый мужчина выбрал себе юного партнера в качестве возлюбленного, и более того, юношу порицали, если он не смог найти себе друга или любовника, – исключение делалось лишь в отношении тех, кто был морально нечистоплотен, – оба, и мужчина и мальчик, стремились насколько возможно развивать в себе качества мужской добродетели. Поскольку старший был ответственен за поведение младшего, любовь к мальчикам не преследовалась, а поощрялась и стала силой, которая поддерживала государство и легла в основание греческой морали. Доказательство этим нравственным тенденциям мы встречаем в многочисленных пассажах греческой литературы, чему лучшее свидетельство – уже цитированные слова Платона.

То, что Платон не выдавал желаемое за действительное, подтверждается историческими фактами. Вот почему в Халкиде на острове Эвбея пели песни во славу доброй дружбы; вот почему спартанцы перед сражением приносили жертвы Эроту; вот почему фиванское войско называлось священным братством, было гордостью государства и предметом восхищения Александра Македонского; и поэтому перед сражением друзья приносили клятвы верности на могиле Иоалая в Фивах.

Когда жители Халкиды воевали с эретрийцами, Клеомах пришел к ним на подмогу во главе эскадрона конницы; но он тоже любил мальчика. Сражение было отчаянным, потому что вражеская конница была хорошо экипирована. Клеомах спросил юношу, хочет ли тот участвовать вместе с ним в сражении. Тот ответил утвердительно, поцеловал друга и надел на голову шлем. Тогда воодушевление наполнило сердце старшего, и в смертельной схватке он ворвался в ряды врага. Он добился победы ценой собственной героической смерти. Жители Халкиды похоронили его с почестями и воздвигли на его могиле колонну, вечное напоминание подрастающим поколениям.

По Афинею, причина, по которой спартанцы перед сражением приносили жертвы Эроту, была в том, что «они были уверены, что пара близких друзей, сражающихся бок о бок, принесет победу и спасение».

«Священное братство» фиванцев также на все времена дало высокие образцы греческой любви к мальчикам. Это братство мужчин благородного происхождения числом 300, которые обменялись клятвами любви и дружбы, говорят, было сформировано Горгидом. Потом часто приводили остроту, которую пустил в обращение Паммен, друг Эпоминода. Он упрекал Гомера, поскольку в «Илиаде» Нестор некогда заставил мужчин идти в сражение «по кланам и родам», и полагал, что ему следовало построить ряды по парам влюбленных друзей, поскольку тогда они были бы непобедимы. «Священное братство» блестяще показало себя в сражении при Мантинее, в котором Эпоминод погиб с Кефисодором, и традиция любящего братства сохранялась до поражения при Херонее, в котором погиб цвет греческой свободной молодежи. Когда победитель царь Филипп Македонский обходил поле битвы и увидел тела всех 300 воинов бездыханными, со смертельными ранами в груди, он не мог сдержать слез и произнес: «Горе тому, кто подумает плохо о таких мужах».

Легко найти параллель фиванскому «священному братству». Слова, которыми Платон характеризует превосходство в войне и высшую радость жертвы такого войска, уже были процитированы, хотя Сократ, представленный в «Пире» Ксенофонта, не во всем с ним согласен. Но стоит прочитать рассказ в «Анабасисе» Ксенофонта о соперничестве Эписфена с мальчиком, показывающий, насколько каждый готов пожертвовать жизнью ради другого. Это тот самый Эписфен из Олинфа, который позже «собрал отряд красивых юношей и стал среди них героем». В «Киропедии» опять говорится: «Много раз было показано и в разных ситуациях, что нет сильнее союза, чем союз близких друзей», что и подтвердилось в сражении между Киром и Крезом не в меньшей степени, чем в битве при Кунаксе, в которой вместе с Киром «его друзья и сотрапезники» также приняли смерть героев. Все это подтверждает и Элиан, который объясняет готовность жертвовать, говоря, что тот, кто любит, вдохновляем двумя богами – Аресом и Эротом, в то время как те, кто не влюблен, вдохновляются лишь одним Аресом. Даже в «Эротике» Плутарха, который не одобряет любви к мальчикам, сила любви на войне показана на множестве примеров. Вёльффлин обратил внимание на компанию друзей в войске Сципиона, а Цезарь рассказал о союзе юношей в земле галльского племени сонтиатов.

После всего сказанного трудно предположить, что рассказы о фиванском «священном братстве» – лишь преувеличение. Разумеется, это явление просуществовало не так долго. Впервые мы узнаем о нем в рассказе о сражении при Левктре (371 г. до н. э.); а неудачным сражением при Херонее (338 г. до н. э.) закончилась подобная практика; таким образом, эти военные сообщества просуществовали всего 33 года.

История, рассказанная Плутархом, также заслуживает упоминания. Когда некий юноша закричал от боли на поле битвы, его любовника позже наказало государство.

Соответственно, кто любит, тот, вдохновляемый Эротом, пройдет огонь, воду и бури ради любимого (как говорит строка из неизвестной трагедии), и отвага любовника противостоит даже божескому гневу. Когда сыновья Ниобы были убиты Аполлоном за грех их матери, один из друзей вызвался защитить нежное тело младшей дочери, а когда понял, что не в силах этого сделать, он прикрыл ее своим телом. Даже идеальный греческий герой Геракл совершал свои подвиги с большей легкостью в присутствии своего любимца Иолая, в честь которого построили гимнасий и святилище, существовавшие до сравнительно недавнего времени, перед воротами Протиды в Фивах. Иолаи праздновались в Фивах в память любви Геракла и Иолая и включали гимнастические соревнования и конные ристалища, в которых победителям вручались оружие и бронзовые кубки.

У Павсания читаем о том, как человек по имени Тимагор любил некоего Мелеса: «В афинянина Мелеса был влюблен метек Тимагор. Относясь к нему с пренебрежением, Мелес велел ему, взойдя на самую вершину скалы, броситься с нее вниз. Так как Тимагор не щадил своей жизни и во всем всегда хотел делать приятное юноше, что бы он ни приказывал, то и на этот раз, поднявшись, бросился вниз; когда Мелес увидал Тимагора мертвым, его охватило такое раскаяние, что он кинулся с той же скалы вниз и разбился насмерть»[144].

Если мы попытаемся подытожить то, что было сказано о греческой нравственности в отношении любви греков к мальчикам, то придется признать как неопровержимый факт, что греческая любовь к мальчикам носила определенный характер, основываясь на эстетическом и религиозном фундаменте. Ее объект должен был при поддержке государства войти в силу и совершить то, что осмыслялось как гражданская и личная добродетель. Эта любовь не противоречила браку, но дополняла его в качестве важного фактора воспитания. Можно также говорить о бисексуальности среди греков.

Эта страсть приводила порой к смертельному исходу и оставляла место для чистой радости, которая зачастую оставалась в воспоминаниях, – о том, что эта дружба переживала смерть, показывают многие эпитафии, на которых высечены самые нежные слова со всей возможной почтительностью к предмету любви. Такие эпитафии остались прекрасными образцами греческой поэзии.

Семнадцатая книга «Палатинской антологии», которая содержит 748 эпитафий и некоторые из них совершенно замечательные, показывает, с каким чувством, вкусом и тактом греки украшали могилы своих умерших героев и ставили в их честь памятники. Я уже упоминал о некоторых надписях, посвященных возлюбленным юношам, поэтому здесь приведу лишь самые прекрасные из них. Эта эпиграмма написана поэтом Кринагором (Ант. Пал., vii, 628) своему мальчику, которого звали Эрот, мальчик рано умер на острове и там же был захоронен, так что поэт желал бы, чтобы этот остров и соседние острова стали бы называться Островами Любви. «Это не будет постыдно для острова, ибо сам Эрот отдал свою красоту и свое имя мальчику, которого подземные боги приняли здесь глубоко под землей. О земля, на которой столько могил, окажись пухом для мальчика и лежи спокойно ради него».

10. Мнения за и против

В Древней Греции, разумеется, были и те, кто или совершенно, или не вполне искренно отвергал идею любви к мальчикам. Например, в эпиграмме Мелеагра содержится мысль о том, что «тот, кто отдает любовь таким способом, не может одновременно получить ее». Конечно, Мелеагр не всегда придерживался этого мнения, поскольку в нашем распоряжении имеется множество его эпиграмм, в которых превозносится любовь к мальчикам.

В романе Ксенофонта Эфесского пара влюбленных, Габроком и Антея, попадают в руки пиратов, главарь которых замышляет насилие над Габрокомом, воспылав к нему страстью. Однако Габроком произносит следующую речь: «О, несчастный дар красоты! Столь долго сам я соблюдал целомудренность, и лишь для того, чтобы теперь уступить постыдному сладострастию пирата! Зачем мне и жить тогда, если из мужчины я стану проституткой? Я не стану подчиняться его желаниям, лучше умереть и сохранить свою чистоту».

Совращение мальчиков в любом случае активно осуждалось. Например, в комедии Анаксандрида говорится: «О, маленький мальчик в расцвете юности, какими чарами или соблазнительными речами смог бы кто-то преуспеть в том, чтобы его поймать, если не с помощью искусства рыбака?» В комедии Батона разъяренный отец жалуется на философа, который развратил его сына фальшивым учением.

Далее, всегда порицался мальчик, который продавался за деньги или другое вознаграждение. Я уже подтвердил этот цитатой из «Богача» Аристофана, и поэты не устают ностальгически вспоминать старые добрые времена, когда мальчик в награду требовал птичку, синицу, вертишейку, малиновку, перепелку или даже мяч для игры и прочие безделицы.

Надо заметить, что и женщины, как и следовало ожидать, плохо относились к любви мужчин с мальчиками, поэтому в комедии неизвестного автора одна из них говорит: «Мне наплевать на мужчину, который тоже хочет мужчину».

То, что гетеры осуждали гомосексуальные связи своих клиентов, само собой разумеется, но это еще и подтверждается диалогом двух гетер Хелидонии и Дросы в «Разговорах гетер» Лукиана. Дроса получила записку от ученика Клиния, где он сообщает, что не может больше приходить к ней, поскольку учитель Аристеней следит за каждым его шагом.

«Дроса. Но я погибаю от любви! Однако Дромон говорит, что Аристеней какой-то педераст и под предлогом обучения живет с красивейшими юношами; и что он, оставаясь наедине с Клинием, разглагольствует, суля ему, будто сделает его чуть ли не равным богам; и что он читает с ним какие-то речи древних философов о любви к ученикам и вообще не отходит от юноши. Дромон даже грозил, что перескажет это отцу Клиния.

Хелидония. Тебе следовало угостить Дромона.

Дроса. Я его угостила, да он и без того за меня, потому что сохнет по моей служанке Небриде.

Хелидония. Не унывай, все будет хорошо. А я намерена написать на стене в Керамике[145], где обычно прогуливается Архитель, «Аристеней развращает Клиния», чтобы этим поддержать сплетню Дромона.

Дроса. Как же это ты напишешь незаметно?

Хелидония. Ночью, а уголь добуду откуда-нибудь.

Дроса. Отлично! Только выступи со мной, Хелидония, в поход против этого шарлатана Аристенея!»[146]

11. История любви греков к мальчикам

Естественно, в нашу задачу не входит в настоящем исследовании более подробно разбирать различные теории, особенно медицинские, с целью общего решения этой проблемы. Это было бы также излишне и потому, что различные теории и попытки объяснения уже были четко и ясно изложены в классической книге Гиршфельда, но также и потому, что любовь греков к мальчикам – а только о ней мы здесь и говорим – вовсе не нуждается в разъяснении в качестве явления, трудного для понимания. Некоторые вопросы исторического ее развития мы все же рассмотрим.

Утверждение Гёте о том, что «любовь к мальчикам стара как мир», подтверждается и современной наукой. Самые древние литературные свидетельства этого явления уходят корнями более чем на 4500 лет, и египетские папирусы свидетельствуют о том, что педерастия не только была широко распространена в Древнем Египте, но и принималась как само собой разумеющееся в отношениях между богами.

Корни любовных отношений греков с мальчиками теряются в доисторических временах, греческая мифология вся пронизана рассказами о педофилии. Греки сделали начало тех древнейших времен своей легендарной историей. Утверждение о том, что будто бы в поэмах Гомера нет еще и следа любовных отношений с мальчиками и что это явление возникло в период декаданса, по моему мнению, ошибочно, ибо отношения между Ахиллом и Патроклом, как бы идеальны они ни были, содержат долю гомоэротических чувств и поступков; гомеровский эпос также полон несомненными следами эфебофилии и никто в античной Греции никогда в этом не сомневался.

«Илиада», величайший эпос греков, дошедший до нас, являет собой гимн дружбе. Начиная с третьей книги через всю поэму проходит любовь двух молодых людей, Ахилла и Патрокла, она рассказана в таких подробностях, что нельзя не усомниться в том, что эти отношения носили лишь дружеский характер. Это ясно проявилось уже в сцене, когда Ахилл узнал о гибели Патрокла на поле битвы. Ужасен был гнев несчастного юноши, который стоит, вознося молитвы богам, на берегу моря, терзаемый неопределенностью; слова замирают у него на устах, а душа разрывается от горя; он осыпает голову землей, затем, вышедши из себя, он бросается на землю и рвет на себе волосы. После первого гнева его горе постепенно утихает, а за взрывом страстей душа его постепенно истекает кровью, и единственной мыслью его становится месть тому, кто украл у него самого любимого человека на свете. Он отказывается от пищи и питья, его душа жаждет лишь отмщения.

Он клянется своему умершему другу, что не устроит обряда погребения, «пока не принесет ему оружие его убийцы Гектора». Он также клянется убить двенадцать троянских знатных юношей перед погребальным костром. Но прежде чем осуществить свою месть, он открывает сердце для трогательного оплакивания умершего. Среди прочего он произносит: «Ничто не могло принести мне столько горя, даже и смерть отца, если бы я о ней услышал».

Все это – язык любви, а не дружбы, и именно так это и воспринимали древние. Еще один пример из «Антологии»: «Двое мужей прославлены в дружбе и в войне навсегда, сын Эака и ты, сын Менетия».

Из другой поэмы «Одиссея» следует, что после гибели Патрокла его место рядом с Ахиллом занял Антилох, и, конечно, это означает, что Гомер не мог представить себе Ахилла без любимого юноши. Из этого отрывка мы узнаем, что Ахилл, Патрокл и Антилох были погребены в общей могиле, вместе, как и при жизни.

Об узах дружбы между Ахиллом и Патроклом рассказал великий трагик Эсхил, он писал о дружбе, основанной на эротических отношениях, а этот автор не столь далеко отстоял от времени написания самого эпоса, чтобы верно понять эти отношения. Несохранившаяся трагедия Эсхила «Мирмидоняне» имела следующий сюжет: Ахилл, смертельно обиженный Агамемноном, устраняется от сражения и утешается, предаваясь любовным утехам в своей палатке. Хор, изображавший мирмидонян, подданных Ахилла, наконец убеждает его позволить им принять участие в сражении во главе с Патроклом. Пьеса заканчивается гибелью Патрокла и безутешным горем Ахилла.

Ту же мысль высказывает и Лукиан: Патрокл, любимец Ахилла, не просто сидел перед ним и слушал его игру на лире, главной пружиной их отношений было влечение.

Следует упомянуть, что Федр в своей речи об Эроте перевертывает ситуацию, делая Патрокла любовником, а Ахилла, более юного и красивого, – возлюбленным.

Еще больше свидетельств можно привести в пользу ложности утверждения, будто гомеровский эпос ничего не знает о гомосексуализме. Уже Гомер говорит не только о похищении Зевсом фригийского царевича Ганимеда (Ил., хх, 231), но определенно выражает мысль, что он был унесен благодаря его прекрасной внешности, он также рассказывает об интенсивной торговле мальчиками, которых привозят финикийские мореплаватели, чаще всего похищая их, чтобы заполнить гаремы влиятельных пашей. Когда, наконец, Ахилл и Агамемнон приходят к согласию, Агамемнон в знак примирения предлагает Ахиллу подарки, среди которых несколько знатных юношей. Военная колесница Ахилла названа «священной», Негельсбах уже отметил, что «под этим следует понимать священный союз воина и возничего».

Таким образом, гомосексуализм встречается с древнейших времен, всегда, когда есть достоверная информация относительно греков. То, что практика этих эротических отношений передавалась потомкам в официальных документах, ясно показывают наскальные надписи на острове Тера – современном Санторине – на Кикладах. Эти отношения сохранялись до конца античности, и в этом историческом обзоре мы должны упомянуть лишь их отдельные фазы.

Значимый поворотный пункт – имя Солона, который, сам будучи гомосексуалом, издал важный закон, регулирующий педерастию, прежде всего запретив рабам вступать в сексуальную связь со свободными юношами. Это означает две вещи: первое, что педофилия в Афинах признавалась законной и что законодатель считал, что превосходство свободнорожденного не должно принижаться интимными отношениями с рабами. Далее, законы, изданные Солоном, призваны были защитить свободнорожденных юношей от насилия в юном возрасте. Другой закон порицал тех из граждан, которые подстрекали свободнорожденных мальчиков выставлять свою красоту на продажу, ибо проституция ничего общего не имеет с педофилией, о которой здесь идет речь и которую мы должны представлять лишь как добровольное сожительство, основанное на взаимной привязанности.

Далее, эти законы Солона относились только к афинским гражданам, в то время как масса ксеной, то есть эмигрантов не-афинян, имела в этом отношении полную свободу. Следовательно, эти законы очень рано перестали исполняться, даже суровость наказания[147] не сильно сдерживала преступавших закон, поскольку profasis filias всегда была лазейкой, то есть утверждением, что это произошло «под влиянием минуты»; и разумеется, молодежь зачастую выбирала сиюминутную выгоду, не заботясь о будущих последствиях. Однако эти законы были направлены не на уничтожение самой педофилии, даже не на ее организацию и профессиональную деятельность, и это видно из того факта, что государство снижало налоги тем, кто поставлял мальчиков и юношей в распоряжение любовников, так же как и женщин в дома терпимости (Эсхин. Тимарх, 119).

Диоген Лаэрций рассказывает, что Сократ (Ксен. Мем., ii, 28), будучи мальчиком, был любимцем своего учителя Архелая, что подтверждает и Порфирий (там же, 201), который пишет, что семнадцатилетним юношей Сократ все еще не прекращал интимных отношений с Архелаем, поскольку в то время он был очень чувственной натурой, впоследствии эта чувственность сменилась работой интеллекта.

Ксенофонт, например, заставляет Сократа говорить: «Пожалуй, и я мог бы оказать тебе содействие в охоте за совершенными людьми по своей склонности к любви: когда я почувствую влечение к кому-нибудь, я страшно, всем существом стремлюсь к тому, чтобы те, по ком я тоскую, тоже тосковали по мне, чтобы тем, с кем мне хочется быть в общении, тоже хотели общения со мной»[148].

В «Пире» Платона Сократ говорит: «Я открыто признаю, что не понимаю ничего, кроме любовных отношений», и «я утверждаю, что искусен в делах любви», что согласуется с некоторыми местами «Пира» Ксенофонта, например: «Я не могу припомнить времени, когда я не был бы безумно влюблен в кого-нибудь» или когда Сократ описывает впечатление, которое на него произвела красота

Автолика: «Как огонь в ночи привлекает к себе все взоры, так и красота Автолика сразу притягивает мужские взоры и никого не оставляет равнодушным».

Когда Критобул сел рядом с ним, на него это произвело такое впечатление: «Это было плохо. Мне пришлось тереть свое плечо пять дней подряд, как если бы меня укусила фаланга, и до самого нутра меня пронзило это чувство».

Разве эти слова мог произнести человек, не подверженный чувственной любви? И из диалогов Платона «Алкивиад» и «Пир» видно, что красота Алкивиада производила на Сократа неизгладимое впечатление.

Конечно, есть несколько отрывков, в которых Сократ не только уважительно отзывается о любви к мальчикам, но и предостерегает юношей от такой любви. Вот один диалог Сократа, приведенный Ксенофонтом, в котором Сократ не советует целовать красивого юношу: «А красавцы при поцелуе разве не выпускают чего-то? Ты не думаешь этого только оттого, что не видишь. Разве ты не знаешь, что тот зверь, которого называют молодым красавцем, тем страшнее фаланг, что фаланги прикосновением выпускают что-то, а красавец даже без прикосновения, если только на него смотришь, даже издалека, впускает что-то такое, что сводит человека с ума? (Может быть, и Эрот потому называется стрелком, что красавец даже издали наносит раны?) Нет, советую тебе, Ксенофонт, когда увидишь такого красавца, бежать без оглядки. А тебе, Критобул, советую на год уехать отсюда: может быть, за это время, хоть и с трудом, ты выздоровеешь»[149]. Подобного рода свидетельства можно встретить в собрании Кифера.

С другой стороны, античная Греция не была готова легко поверить, будто педофилия Сократа была лишь интеллектуального рода; и насколько мы понимаем, люди, жившие в это или близкое к нему время, были в более выгодном положении для того, чтобы судить гораздо вернее, чем можем судить мы, обладающие лишь обрывочными знаниями. В комедии Аристофана «Облака», где Сократ всячески осмеивается, разумеется, нет ни слова, из которого можно было бы заключить, что учитель был привержен чувственной стороне педофилии.

Подводя итог: Сократ, будучи эллином, всегда открыто и с пониманием смотрел на красоту мальчиков и юношей; интимные отношения с эфебами также были ему не чужды; однако сам он насколько возможно воздерживался от практического выражения своих страстей. Он даже готов был отрицать чувственные отношения, поскольку его несравненное искусство наставлять молодые души и вести их к наибольшему совершенству являлось вполне удовлетворительной компенсацией. Эту способность к воздержанию он также старался навязать другим в качестве идеала; требовать достижения этого идеала от всех было бы неразумно и никак не согласуется с мудростью «мудрейшего из греков».

12. Местные детали

Начнем с Крита, поскольку именно здесь, по свидетельству Тимея, греки стали впервые вступать в интимные отношения с мальчиками, но надо помнить, что в соответствии с неоспоримым свидетельством Аристотеля любви к мальчикам на Крите не только не препятствовали, но она поддерживалась государством с целью предотвратить перенаселение. Насколько здесь была распространена любовь к мальчикам, которая, стала государственной практикой, можно судить по тому, что критяне приписывали похищение Ганимеда – которое, по единодушному мнению, было совершено Зевсом – своему древнему царю Миносу, как можно было прочитать в «Истории Крита» Ахемена. Независимо от того, был ли это Зевс или Минос, на Крите и в других греческих городах, несомненно, долгое время существовала такая практика[150]. Похищение на Крите было описано наиболее полно Эфором из Ким (Страбон, x, 483; также Плутарх. О воспит., ii, Ф; Платон. Законы, viii, 836), который написал «Историю Греции» с древнейших времен и до 340 г. до н. э.

«За три или четыре дня erastes (любовник) объявляет своим друзьям о предстоящем похищении. Прятать мальчика или запретить ему выходить на условленную улицу было величайшим позором, потому что в этом случае это означало бы, что мальчик не заслуживает такого любовника. Если они встретились и любовник равен ему по социальному положению и влечение мальчика также налицо, то по общепринятому обычаю они изображают, будто преследуют любовника, а в действительности отпускают его своей дорогой. Но если любовник ему не ровня, тогда они силой отбирают мальчика у любовника. Однако они преследуют его лишь пока любовник не введет мальчика в свой дом. При этом тот, кого выбрали за красоту, считался менее достойным, чем тот, кого предпочли за отвагу и скромность. После этого новый друг предлагает мальчику подарки и ведет его туда, куда ему хочется. Свидетели похищения сопровождают их; затем наступает черед торжественной трапезы, после чего они возвращаются в город. Через два месяца мальчика отпускают с богатыми подарками. Обычными в таком случае подарками были военное снаряжение, бык и кубок, кроме других дорогих подарков, в расходах на которые принимали участие друзья. Мальчик приносил в дар Зевсу быка и угощал друзей мясом священной жертвы. Но если мальчик из хорошей семьи не находил любовника, это считалось бесчестьем, поскольку причиной тому мог быть его характер. Мальчик, которого умыкали, пользовался особым уважением. Он получал лучшие места на танцевальных конкурсах и конных ристалищах, ему позволялось носить одежды, которые ему дарил любовник, это выделяло его среди прочих, и не только это, но когда такие мальчики становились взрослыми, они носили специальную одежду, по которой каждый, кто становился kleinos, немедленно узнавался; любимец назывался kleinos (прославленный, известный), а любовник – filetor».

Обычай похищения мальчиков с древнейших времен также существовал в Коринфе, о чем оставил рассказ Плутарх: «Сыном Мелисса был Актеон, самый красивый и скромный из своих ровесников, поэтому многие его домогались, но более всех Архий, чье происхождение восходило к Гераклидам, его семья была богатой и знатной в Коринфе. Поскольку мальчика не удалось уговорить, он задумал умыкнуть его силой. Однажды он появился во главе отряда друзей и рабов перед домом мальчика и пытался его украсть. Однако отец с его друзьями оказали сопротивление, им помогли и соседи, и во время драки мальчик был смертельно ранен и умер. Тогда отец поднял на руки мертвое тело сына, принес его на рыночную площадь и показал коринфянам, прося их наказать виновников смерти своего сына. Горожане ему сочувствовали, но ничего не предприняли. Несчастный отец взобрался на гору и бросился вниз, но прежде обратился к богам с просьбой отомстить за сына. Вскоре после этого государство постигли неурожай и голод. Оракул возвестил, что это следствие гнева Посейдона, который не успокоится, пока не будет наказан виновник смерти Актеона. Когда Архий, который был среди посланных за ответом оракула, услышал эти слова, он не вернулся в Коринф, но отплыл на Сицилию и основал город Сиракузы. Здесь, имея уже двух дочерей, Ортигию и Сиракузу, он был убит своим возлюбленным Телефом».

Такова история. Ее смысл ясен. Похищение мальчиков должно оставаться кажущимся. Применение насилия, действие против воли отца становилось преступлением, грехом, за который насильнику отомстили сами боги (здесь лежит трагическая ирония) гибелью от руки другого возлюбленного им мальчика; это соотносится со справедливостью и с «коринфским законом», по которому совершивший насилие над мальчиком нес суровую кару.

В Фивах похищение мальчиков восходит к царю Лайю, который по фиванской версии был родоначальником педерастии и украл сына Пелопса Хрисиппа, сделав его своим возлюбленным.

Так же как и в Фивах, в Элиде любовь к мальчикам имела эротическую природу, хотя и в религиозном элементе также не было недостатка. Плутарх тоже говорит о смешении эротического и сакрального героического духа в Халкиде (Плутарх. Люб., 17); об этом была также песнь на острове Эвбея и в его колониях. Песня, которая стала популярной там, сохранилась, как и похожая песня Селевка, который называет любовь к мальчикам более предпочтительной, чем брак с женщиной, по причине рыцарской дружбы, которую эта любовь сопровождает. Песня народа Халкиды, автор которой неизвестен, имеет следующее содержание: «О юноши отважных отцов, сияющие в красоте своей юности, не прячьте вашу красоту от почтенных мужей, и пусть в городах Халкиды в союзе с мужской доблестью процветает прекрасная, захватывающая, милая юность».

В соответствии с Аристотелем, эта песня уходит корнями в отношения между героем Клеомахом и его юным другом, о которых уже шла речь на с. 355. Возможно, она появилась из убежденности, что победа Клеомаха была обусловлена в немалой степени тем, что его подвиг проходил на глазах его возлюбленного, который стал свидетелем его отваги. О распространенности среди халкидян любви к мальчикам говорит и замечание Гезихия о том, что halkididzein стало синонимом слова paiderastein. Это подтверждает и Афиней, который добавляет, что жители Халкиды, как и другие, заявляли, будто Ганимед был похищен из миртовой рощи около их города, и это место, которое называлось Гарпагион (место похищения), они с гордостью показывали чужеземцам.

Как говорит Ксенофонт (Гос. Лак., 2, 13), любовь между мужчиной и юношей считалась целиком супружеским союзом.

По всей Греции справлялись праздники, прославлявшие красоту мальчиков и юношей, во всяком случае, именно это было целью подобных праздников. Например, в Мегаре весенний праздник Диоклей включал в себя соревнования поцелуев мальчиков и юношей; в Феспах проходили праздники, посвященные Эроту, на которых распевались любовные песни, посвященные мальчикам; в Спарте проходил праздник обнаженных мальчиков – Gymnopaedia, а также Hyacintia; а на острове Делос мальчики собирались и водили хороводы.

Когда Плутарх, рассказывая о пелопоннесских мальчиках города Аргоса, пишет, что «те же, кто сохранил свою чистоту и юность нетронутыми, в качестве почетного отличия возглавлял праздничное шествие со щитами, в соответствии с древним обычаем», он не имеет в виду, что эти мальчики отказались стать возлюбленными мужчин, но лишь то, что, оставаясь мальчиками, они избегали интимных отношений с женщинами.

О любви к мальчикам в Спарте говорить трудно, поскольку свидетельства, сохранившиеся с древнейших времен, весьма противоречивы. Ксенофонт и Плутарх утверждают, что в Спарте любовь к мальчикам основывалась на чувственном восприятии телесной красоты, однако не связывалась с эротическими желаниями. Получать наслаждение от красоты мальчика было таким же чувством, которое испытывает отец, глядя на сына, или брат, глядя на брата, а тот же, кто поступал «бесчестно», лишался гражданских прав.

Максим Тирский, ритор, живший и писавший при императоре Коммоде, сообщает, что в Спарте мужчина любовался мальчиком лишь как прекрасной статуей, многие мужчины восхищались одним мальчиком, а один мальчик – многими мужчинами.

Это не только сомнительно с точки зрения представлений греков о природе любви к мальчикам, которая описана многими авторами, и прежде всего по физиологическим причинам, но и маловероятно по следующим соображениям. Ксенофонт сам должен был допустить, что никогда ни один грек не верил в идеалистическую любовь спартанцев к мальчикам, что подкрепляется терминами, собранными Гезихием и Свидой (под словом kusolakon, lakonidzein, Lakonikon tropon), которыми обозначалась особенность повседневной жизни спартанцев. Однако последнюю точку в этом споре поставил человек, который лучше всего знаком с историей вопроса, а именно Платон, который решительно отверг представление о том, что дорийская любовь не была связана с эротикой.

А. Эпическая поэзия

1. Мифологический доисторический период

Уже Памф написал гимн Эроту, подтверждая этим, в частности, то, что культ Эрота лежал в основе эллинской культуры.

Часть истории Орфея, чье существование отрицал Аристотель и которого Эрвин Родэ сделал символом единства религий Аполлона и Диониса, уже была рассказана (с. 194), однако после окончательного исчезновения в подземном царстве его жены Эвридики эта история не закончилась.

Одинокий Орфей возвратился в свою гористую Фракию, где знаменитого певца, сочинявшего столь трогательные песни о своей жене, окружили девушки и женщины. Однако он отверг «всю женскую любовь», потому что разочаровался в ней прежде или потому что не хотел изменять памяти своей жены. Однако именно он научил фракийцев обращать свою страсть на юных мальчиков, «пока длится юность, радоваться весенней поре и ее цветам». Так говорит Овидий. Очень важный пассаж, поскольку он показывает, что одинокий муж находит утешение в древнем представлении об интимных связях с мальчиками, но еще более важно, что это не воспринималось оскорблением священных уз брака, поскольку «он не желал нарушить обет верности своей жене». Он настолько погрузился в эти отношения, что предыдущая его женитьба стала для него просто эпизодом, и с тех пор он пел только песни, прославлявшие любовь к мальчикам. (По словам Овидия, Мет., x, Орфей пел такие песни: «О любви Аполлона к Кипарису», «Похищение Ганимеда Зевсом», «Любовь Аполлона к Гиацинту».) Этот парадокс стал фактом; Орфей, который даже и в наши дни знаменит своей неимоверной преданностью жене, для античности стал мужчиной, который привил во Фракии любовь к мальчикам и настолько этому отдался, что девушки и женщины, которые чувствовали себя отверженными, жестоко его искалечили и убили. Легенда далее гласит, что его голова была брошена в море и в конце концов оказалась на острове Лесбос. Лесбос? Разумеется, это не случайно, ибо впоследствии здесь родилась Сапфо, которая горячо проповедовала гомосексуальную любовь.

В «Эдиподэе» рассказано, как Лай, отец Эдипа, отчаянно влюбился в красивого Хрисиппа, сына Пелопса, и, наконец, украл его силой. Тогда Пелопс проклял похитителя (с. 109).

«Малая Илиада» Лесхе рассказывает об эпизоде похищения Ганимеда, юного сына троянского царя Лаомеда, которому Зевс в качестве подарка преподнес золотой кубок, выкованный Гефестом, у Гомера же Ганимед – сын троянского царя, который получил в качестве компенсации пару чистокровных рысаков.

Еще более подробно похищение Ганимеда описано в пятом из так называемых гомеровских гимнов.

2. Гесиод

В «Щите Геракла» поэт Гесиод рассказал о сражении Кикна с Гераклом. Он призвал своего любимца и соратника Иолая, который был ему «дороже всех мужей». Длинный разговор между ними не дает возможности быть полностью здесь приведенным; однако их нежные речи и самый тон беседы доказывают, что уже Гесиод, как и все более поздние авторы, полагал, что Иолай был не только соратником, но и любимцем героя.

Из сохранившегося фрагмента известно, что сам Гесиод любил юношу по имени Батрах, на преждевременную смерть которого он сочинил элегию.

3. Фанокл

Во времена, которые невозможно определить с достаточной степенью достоверности, Фанокл сочинил венок элегий, озаглавленный «Любовные истории, или Красивые мальчики». Эти элегии можно назвать историей любви к мальчикам в поэтической форме с многочисленными примерами из мифов о богах и героях. Среди сохранившихся фрагментов самый длинный представляет собой 28 строк, в котором описывается любовь Орфея к мальчику Калаису и ужасное убийство певца фракийскими женщинами. Заслуживает внимания, что христианские отцы церкви, такие, как Климент Александрийский, Лактанций и Орозий, использовали поэму Фанокла для доказательства безнравственности язычества, а фрагменты его перевел Фридрих Шлегель.

4. Диотим и Аполлоний

Диотим из Адрамиттия в Мизии в III в. до н. э. написал эпическую поэму «Подвиги Геракла», в которой он высказал довольно глупую идею о том, что великими своими подвигами Геракл обязан своей любви к Еврисфею.

Аполлоний Родосский, самый прославленный александрийский эпический поэт, жил в III в. до н. э. Из его творчества полностью сохранилась самая известная его поэма в четырех книгах «Аргонавтика», которая рассказывает о плавании аргонавтов за золотым руном. Поэма, изобилующая очаровательными подробностями, содержит, в частности, историю любви Геракла к Гиласу, о том, как того затащили и утопили нимфы источника и как безгранично было горе героя из-за потери этого мальчика.

Здесь я привожу из этой поэмы сцену игры Эрота и Ганимеда: «Играли они в золотые / бабки, как то подобает мальчишкам, сходным по нраву. / Бабок полную горсть, к груди ее крепко прижавши, / левой рукою держал Эрот ненасытный, и прямо / он во весь рост стоял, торжествуя, и милым румянцем / рдели ланиты его. А товарищ на корточках рядом / молча сидел, огорчен: у него лишь две бабки остались. / Бросил одну за другой, рассердившись на хохот Эрота, / он, но и их потерял невдолге, как и все остальные. / Прочь смущенный пошел Ганимед с пустыми руками»[151].

5. Нонн

Нонн, грек из Панополиса в Египетской Фиваиде, который жил в IV или V вв. н. э., является автором громоздкой поэмы в 48 песнях под названием «Дионисиака», повествующей о жизни и подвигах Диониса. Огромная поэма в немыслимых подробностях описывает победную экспедицию Диониса в Индию, переплетенную с невероятным количеством мифов и эпизодов, что представляет само по себе интерес, но весьма мешает воспринять материал как единое произведение. Интересно уже то, что автор был христианским писателем, но пропел столь вдохновленный гимн вакхантам и экстатическим обрядам, что по праву может считаться единственным в своем роде. Поэтому поэма содержит великое множество гомосексуальных эпизодов, но мы приведем здесь лишь главные, не вдаваясь в детали.

Очень красноречиво описана красота юного Гермеса, а описание красоты Кадма занимает целых пятьдесят шесть строк. На свадьбе Кадма и Гармонии пляшут эроты; с видимым удовольствием поэт описывает игры, в которые Дионис играет с мальчиками, а также подробности купания его в компании сладострастных и похотливых сатиров.

Значительное место занимает описание идиллии с мальчиком Ампелом, красота которого рисуется яркими красками; Дионис видит этого мальчика, и описание вспыхнувшей любви к мальчику занимает с различными эпизодами целых две песни. Подобно Эроту, только без крыльев и стрел, предстает Ампел перед богом в лесу Фригии, пребывая в состоянии полного блаженства при виде любви, которую Дионис ему оказывает. Это описание представляет собой идиллию, которую поэт рисует подробно и красочно. Только одно заботит Диониса: что Зевс, увидев мальчика, также украдет его, поскольку он еще краше Ганимеда. Зевс, однако, вовсе не нарушает его счастья, несмотря на представления греков о том, что все прекрасное в мире – кратковременно. В юношеском желании приключений Ампел приобщается к охоте, смеясь над предостережениями Диониса об опасностях, подстерегающих его в лесу. Перепуганный дурным знамением, Дионис следует за мальчиком, находит его целым и невредимым и заключает в свои объятия. Но судьба не дремлет: злой дух внушает мальчику желание сразиться с быком, на первый взгляд безобидным, но бык внезапно поворачивается к нему и одним ударом сбрасывает с лошади, под копытами которой он получает смертельные раны и погибает.

Дионис безутешен, он осыпает тело мальчика, прекрасного и в смерти, цветами и издает трогательные стенания. Затем он просит своего отца Зевса вернуть мальчика к жизни, хотя бы на час, чтобы услышать еще раз слова любви, слетающие с его губ; он клянет свое бессмертие, поскольку теперь он не может оказаться рядом с любимым в Гадесе, и это будет длиться целую вечность.

Теперь уже сам Эрот выказывает сочувствие безутешному горю бога; он появляется перед ним в образе сатира и советует ему заглушить горе новой любовью; ибо, говорит он, от старой любви единственное средство – новая любовь; оглянись и поищи еще более прекрасного мальчика – так сделал Зефир после смерти Гиацинта, когда полюбил Кипариса; и чтобы вновь утешить и вдохновить Диониса на новое чувство, Эрот подробно рассказывает ему историю любви Калама и его любимца Карпа.

Калам, сын бога реки Меандра, испытывал самые нежные чувства к Карпу, сыну Зефира и одной из гор, юноше изумительной красоты. Когда оба они купались в Меандре и состязались на спор, кто быстрее, Карп утонул. В величайшем горе Калам превратился в тростник, и, когда он шумел на ветру, люди слышали в его шуме плач; а Карп возвращался к нему каждый год, питая влагой поля.

Пропуск в тексте не позволяет нам узнать, какое впечатление этот рассказ произвел на Диониса. Возможно, очень малое, ибо затем идет очень чувственное описание хоровода гор, может быть, просто для того, чтобы отвлечь все еще горюющего бога от печальных мыслей. Этой оргией «ног, бешено вертящихся в пляске, которые видны под прозрачными одеждами», и заканчивается одиннадцатая книга.

В двенадцатой книге описывается, как боги из сострадания к Дионису превратили Ампела в виноградную ветвь. Бог принимает драгоценный дар, который отныне посвящен ему, и делает из него не менее удивительный напиток – вино, которому радуется от всей души. Затем происходит первый сбор винограда, который отжимают и получают вино, после чего вакхическая оргия переходит в веселый праздник, сменивший глубочайшую печаль.

В местечке между Римом и Флоренцией была обнаружена замечательная мраморная скульптурная группа Диониса и Ампела, которая теперь является одним из главных сокровищ Британского музея. Мальчик[152] представлен в процессе превращения, предлагающим Дионису виноградную кисть, а тот нежно его[153] обнимает.

Все эти отрывки из Нонна, последнего отпрыска эпоса эллинистической красоты и чувственного наслаждения, взяты нами из первых двенадцати книг, которые составляют четверть огромной поэмы; другие тридцать шесть песен содержат великое множество иных гомосексуальных сцен и описаний красоты мальчиков.

В. Лирическая поэзия

В лирической поэзии наиболее отчетливо отражаются настроения и чувства людей, поэтому следует ожидать, что гомосексуальные отношения занимают там большое место; в самом деле, можно утверждать, что лирическая поэзия началась с гомосексуальной любви. Однако, к сожалению, до нас дошла лишь очень небольшая часть этого вида античного наследия.

1. Феогнид

Под именем Феогнида, который большую часть своей жизни провел в Мегаре и писал в VI в. до н. э., до нас дошло собрание максим и правил жизни в 1388 строках. Последние 158 строк полностью посвящены любви к мальчикам, особенно любимцу поэта Кирну. Последний был сыном Полипаида, знатным и красивым юношей, к которому поэт питал не только отцовские, но и любовные чувства. Он хотел научить его всякой мудрости и воспитать из него истинного аристократа. Собрание это представляет собой огромную ценность, что сделало его в античности школьным учебником, в то же время оно содержит выражения сильной любви и порой пламенной чувственной силы.

Поэт мечется между любовью и показным равнодушием, он не может обходиться без Кирна, и все же ему трудно любить скромного мальчика. Он даже грозит покончить с собой, чтобы мальчик, наконец, понял, что он потерял. В другом месте он сетует на неразделенную любовь, он испытывает симпатию к Кирну, а тот не отвечает ему взаимностью. А между тем его любимец, говорит поэт, будет прославлен благодаря ему; на всех праздниках его будут воспевать, и даже после смерти его не забудут.

2. Платон

Под именем Платона, великого философа и ученика Сократа, до нас дошло несколько эпиграмм гомосексуального содержания. Вот одна из них: «Когда я целую тебя, Агафон, я чувствую на своих губах твою душу, которая пронзает мне сердце трепещущим наслаждением». Другая эпиграмма – эпитафия на любимца Диона, «который наполнил его сердце любовным безумием». Две другие эпиграммы посвящены красавцу Астеру (звезде). Поэт завидует небесам, которые смотрят на его возлюбленного множеством глаз, когда тот, сам будучи звездой, смотрит на звезды.

3. Архилох и Алкей

Даже среди фрагментов Архилоха с Пароса, который был страстно влюблен в красавицу Необулу, что была дочерью Ликамба, есть один (фрагм. 85), говорящий о том, как «тоска по мальчику расслабляет его члены и заполняет его».

Мы уже упоминали об Алкее из Митилены, который был и поэтом и героем. В одном из стихотворений он обращается к Лику и под влиянием меланхолии говорит, что больше не станет прославлять того в своих песнях. В другом из сохранившихся фрагментов (46) он умоляет кого-то «послать за очаровательным Меноном, иначе ему праздник не в праздник».

4. Ивик

Лишь немногие из тех, кто наслаждался чтением баллады Шиллера «Ивиковы журавли», знают, что герой поэмы, чья смерть от рук жестокого убийцы вызвала всеобщее сочувствие, в древние времена назывался «самым сумасшедшим любовником мальчиков». То, что он оказывал предпочтение мальчикам всю свою жизнь, подтверждает Цицерон; даже в старости эта страсть не оставляла его, на что обращал внимание еще Платон; анонимная эпиграмма из «Палатинской антологии» обращается к нему как к «любовнику мальчиков», и в том же собрании он упомянут в кратком списке лирических авторов, как тот, кто всю его жизнь «собирал нежный цвет с убеждения и с любви юношей». Все это подтверждает его поэзия, из которой до нас дошло лишь несколько фрагментов. Можно процитировать следующий отрывок (фрагм. 1): «Весной зацветает айва, орошенная речным потоком, цветя в нетронутом саду девушек; и первые ростки винограда, охраняемые тенистыми ветвями, растут и зацветают; но для меня любовь – как фракийский северный ветер, врывающийся вслед за молнией, темный и неустанный, который исходит от Киприды с бешеной силой, – никогда не кончается и владеет моей душой всю мою жизнь».

5. Анакреонт и Анакреонтова поэзия

Анакреонт Теосский родился около 560 г. до н. э.; как упоминает Лукиан, он, всегда веселый и доброжелательный, дожил до преклонного возраста – восьмидесяти пяти лет, и даже в старости не переставал наслаждаться вином и любовью. Он написал пять томов различных стихотворений, большинство из которых не сохранилось. Вся его поэзия говорит о любви, отмечал Цицерон в «Тускуланских беседах». Хотя он не отрицал женской любви – и в некоторых стихах он жалуется на то, что красавица лесбийка отказывается играть с ним, однако в его жизни был мальчик, едва достигший зрелости, которому было предано его сердце и посвящены его стихи, нам также известен немалый список мальчиков и юношей, которые воспламеняли его сердце в течение жизни. После того как он побывал в Абдере во Фракии, мы находим его вместе с Ивиком при дворе правителя Самоса Поликрата, знаменитого и изысканного любителя искусств и всяческого великолепия, который окружил себя тщательно отобранными мальчиками. Максим Тирский пишет: «Анакреонт любит всех красавцев и превозносит их всех; его песни восхваляют кудри Смерда, глаза Клеобула, цвет юности Бафилла». В другом месте он говорит, что все прекрасное достойно любви. «Я хотел бы побороться с тобой, мальчик, ведь ты обладаешь прелестью граций», и «Благодаря моим стихам мальчики станут меня любить; ведь я пою прекрасные песни и знаю, как высказать в ответ прекрасные чувства».

Есть несколько эпиграмм, в которых поэт воспевает своего Смерда; в первой из эпиграмм – посмертная эпитафия Симонида: «Один в Ахероне, он печалится не о том, что покинул солнечный свет и проживает в царстве Лето, но о том, что покинул Мегисфа, красивейшего из юношей, а также лишился страсти к фракийцу Смерду». Из всего сохранившегося наследия по меньшей мере четыре стихотворения адресованы Смерду. Например, он пишет о бешеном желании и признается, что Эрот опять ранил его так же сильно, как кузнец бьет по наковальне.

Его любовь к Клеобулу воспылала в результате гнева самой Немезиды, как рассказывает Максим Тирский в очередной истории. Эта любовь наполнила поэта лихорадочным огнем; он молит Диониса, чтобы тот склонил к нему сердце мальчика, и сознается, что он любит Клеобула, бредит им, высматривает лишь его.

В другом фрагменте он говорит, что, когда Бафилл играет на флейте, никто не может танцевать, потому что не в состоянии отвести взора от прекрасного лица мальчика. Другой фрагмент адресован Мегисфу, который участвует в празднике, украшенный «венком целомудрия», agnus castus, растение, о котором сами древние рассказывали любопытные вещи.

Другие фрагменты посвящены Левкапсу и Сималу, хотя многие из фрагментов не называют имен возлюбленных им мальчиков. О мальчике, разносящем вино, он говорит, что «я мог бы сдаться Эроту на милость победителя». Сохранилось пять строк из песен, посвященных Эроту, «для которого люди и боги равны». Поэт вынужден сетовать на отвергнутую любовь, и в другом месте он говорит, что мог бы подняться на Олимп пожаловаться богиням любви на то, что «мой мальчик не отдал мне времени цветения юности». Он жалуется, что Эрот показался ему, когда он был уже седым, помахал золотыми крыльями и пролетел мимо. Он комично грозит Эроту, что больше не будет сочинять прекрасных гимнов в его честь, поскольку тот не ранил своей стрелой юношу, по которому страдает поэт.

Среди подражаний Анакреонту – Анакреонтовы стихи, которые датируются более поздним временем и в которых чаще всего воспевается любовь к мальчикам; особо можно отметить небольшое стихотворение, в котором поэт жалуется, что ласточка своим ранним щебетом пробудила его от сна, в котором он видел красавца Бафилла. В другом стихотворении объединены любовная и военная тематика: «Ты поешь о деяниях фиванцев, о боевых кличах фригийцев, я же расскажу о моем сражении; меня погубил не всадник, не корабль, не воин, но войско стрел, выпущенных из глаз того, кто смотрит на меня».

6. Пиндар

От Пиндара, величайшего из греческих поэтов-лириков, который жил в период с 522-го по 442 г. до н. э., до нас дошли, помимо разрозненных фрагментов, сорок пять од в прекрасном состоянии – это гимны победителям на народных состязаниях. Благочестие поэта заставило его придать новую благопристойную форму некоторым мифам, которые со временем приобрели не вполне пристойные черты. Одним из таких мифов был миф о Тантале, убившем Пелопса, сына всемогущего бога, и подавшем его в качестве блюда приглашенному на обед Зевсу, чтобы выяснить, все ли знание доступно богу. Такие страсти были неприемлемы для благочестивого поэта. В соответствии с его трактовкой мифа, Пелопс не пал жертвой, а имел столь красивую внешность, что разжег страсть в сердце Посейдона, и тот украл его, как позже сам Зевс украл Ганимеда. Пиндар разделял мнение своих современников по поводу любви к юношам, и у нас есть плохо сохранившийся фрагмент одного такого самого знаменитого стихотворения. Сами боги радовались, глядя на его дружбу с любимым Феоксеном. Передают, что Пиндар молил богов дать ему самую прекрасную вещь на свете; Феоксен был этим даром, и, когда позже поэт присутствовал на гимнастических соревнованиях в Аргосе, он, потеряв сознание, умер на груди своего любимца.

Прах Пиндара был перенесен в Фивы, где, как рассказывает Павсаний, он был захоронен на ипподроме перед Проэтидийскими воротами.

7. Феокрит

Из тридцати идиллий, подписанных именем Феокрита, который жил около 310–245 гг. до н. э., не менее восьми целиком посвящены любви к юношам, а в других часто упоминается такая любовь.

Одно, может быть самое прекрасное стихотворение Феокрита о юношах, имеет надпись «ta paidika» (возлюбленные мальчики) и содержит диалог немолодого уже поэта со своим сердцем. Разумеется, разум диктует ему отказаться от всякой любви, однако сердце подсказывает ему, что даже в преклонном возрасте сопротивляться Эроту бесполезно. «Мчится юноши жизнь, быстро скользя, словно оленя бег / завтра к новым морям, парус подняв, он поплывет опять; / Но навек потерял он меж друзей юности сладкий цвет. / Ты же, чуть вспомнишь о нем, высушит страсть даже весь мозг в костях»[154]. В другой идиллии, которая вряд ли принадлежит самому Феокриту, мы читаем о жалобах несчастного любовника, который положил конец страданиям, покончив счеты с жизнью из-за безответной любви, и о мести, которой оскорбленный Эрот наказал гордого юношу: во время занятий в гимнасии на него упала тяжелая статуя Эрота и убила его. «Счастливы будьте, кто любит. / Убит, кто хотел ненавидеть. / Те ж, кто любимы, любите. / Карает судом своим Эрос»[155].

Третье стихотворение также посвящено мальчику – жалоба на непостоянство возлюбленного, который не хочет полюбить поэта всем сердцем. Сам же поэт теперь мучается, поскольку красота возлюбленного подтачивает его силы, и вся его жизнь зависит от прихоти любимого. «Только бы ты пожелал – провожу в блаженстве я день. Ты не хочешь – тогда погружаюсь я вновь во мрак». Далее поэт напоминает, как быстротечна жизнь, и мальчика также ожидает старость: «Только плюнешь – и глядь, / вот уже ты совсем старик, все в морщинах лицо; / и вернуть нашу юность вновь мы не можем… / Вот подумай теперь, не пора ль тебе мягче стать? / Мне, кто любит тебя, без затей подарить любовь». Когда же мальчик подрастет и отрастит бороду, они смогли бы своей дружбой сравняться с Ахиллом.

Полно нежности стихотворение, в котором поэт выражает радость встречи с любимым после трехдневной разлуки и желание, чтобы их любовь была такой, какая в прежние времена процветала в Мегаре, где Диокл ввел в обычай соревнование поцелуев: «О вы, мегарцы из Нисы, искусные в весельной гребле! / Счастливы будьте за то, что из всех вы народов воздали / честь чужестранцу Диоклу из Аттики, нежному другу. / Возле могилы его собираются ранней весною / юноши шумной гурьбой и выходят на бой поцелуев. / Тот, кто устами умеет с устами всех слаще сливаться, / тот, отягченный венками, идет к материнскому дому»[156]. Поэт мечтает о взаимной любви: «Если бы дыханьем одним нас обоих коснулись эроты!»

Прелестную идиллию, которая называется «Праздник жатвы», уже старик Хайнсиус назвал «жемчужиной» среди идиллий Феокрита, она посвящена памятному дню, который поэт провел на острове Кос, возвращаясь из города с двумя друзьями. По пути они встречают козопаса по имени Ликид, которому поэт после краткой беседы предлагает отдохнуть и посоревноваться с ним в исполнении песен. Ликид с радостью соглашается и поет прощальную песнь о своем возлюбленном Агенакте, который уплыл за море:

Агенакт пусть закончит удачно свой путь в Митилену.

Даже коль южная буря к козлятам на запад погонит

Влажные волны и к ним Орион прикоснется ногою.

Если ж к Ликиду, чье сердце сжигает огонь Афродиты,

Будет он добр, – к нему пламенею я жаркою страстью, —

Чайки пригладят прибой для него, успокоят и море,

Южную бурю и ветер восточный, что тину вздымает.

Чайки, любимые птицы морских нереид синеоких,

Всех вы пернатых милее, из волн добывающих пищу.

Агенакта желанье – скорее доплыть в Митилену;

Пусть же он будет удачлив и пристани милой достигнет.

Я же в тот день соберу цветущие розы, аниса

Или левкоев нарву и венок этот пышный надену.

Я зачерпну из кратера вина птелеатского, лягу

Ближе к огню, и бобы кто-нибудь на огне мне поджарит.

Ложе мое из травы, вышиною до целого локтя;

Есть асфодел, сухостебель и вьющийся цвет сельдерея.

Агенакта припомнив, вином услаждаться я буду,

Кубки до дна осушая, губами касаясь осадка.

Будут на флейте мне двое играть пастухов: из Ахарны

Родом один, другой – ликопеец; и Титир споет нам

Песню о том, как когда-то о Ксении Дафнис томился[157].

Потом Феокрит говорит друзьям о том, как понравилась ему песня, и отвечает своей песней, в которой повествует о несчастной любви своего друга Арата, знаменитого врача и поэта Милета, который влюбился в красивого, но капризного Филина: «Вы, эроты, чьи щечки румянее яблок, / нынче в красавца Филина метните вы острые стрелы, / крепче метните! Зачем беспощаден он к милому гостю? / Сам же как плод перезрелый; недаром красотки / смеются: «Горе, ах горе, Филин! Тебе красоваться недолго!» Затем он советует другу забыть капризного Филина: «Больше не станем, Арат, у дверей мы томиться. / Пусть-ка отныне Молон отличается в этой палестре, / с нами ж да будет покой»[158].

Чтобы утешить Арата, чье врачебное искусство не может излечить его от злого недуга, посланного ему Эротом, Феокрит пишет длинную эпическую поэму о страсти Геракла к Гиласу, о похищении последнего нимфой источника и об отчаянном страдании одинокого героя.

8. Литературные безделицы из других греческих поэтов

В одном из своих стихотворений Праксилла, жизнерадостная и обладающая практической мудростью поэтесса, рассказала о похищении Хрисиппа Лаем, а в другом – о любви Аполлона к Карну.

Как передает Афиней, Стесихор, «который был весьма эротичен», также написал стихотворение, которое уже древние называли «песнь о мальчиках». Однако от этого стихотворения ничего не сохранилось.

Бакхилид вспоминает себя среди мирно занимающихся юношей в гимнасиях, на праздниках и приводит песню о мальчиках.

«Сколиа» – так назывались застольные песни, которые пели на пирушках, когда вино развязывало языки мужчин, их пели в основном гости по очереди, часто это были импровизации. Одна из таких импровизаций сохранилась: «Хотел бы я стать лирой из слоновой кости; тогда мальчики стали бы плясать со мной дионисийский танец» (Сколий, 19).

Мало что сохранилось из произведений Биона Смирнского, младшего современника Феокрита. Из его стихотворения о Ликиде можно привести следующие строчки: «Я пою не о Ликиде – о другом, но моя песнь звучит как погребальная; Я пел о чудесах Эрота и Ликида, и моя песнь, воспевающая их красоту, звучала мощно и возвышенно».

В другом стихотворении он обращается к вечерней звезде Гесперу: вечерняя звезда, которая льет свет на чудесного ребенка Пеннорожденной, волшебная звезда, чье искусство – драгоценность синей ночи, хотя она настолько слабее луны, насколько ярче других звезд, о милый друг, пока я пою, мой возлюбленный пастушок светит мне вместо луны, поскольку молодая луна слишком быстро закатилась. Я не вор и не разбойник с большой дороги – не потому я здесь оказался в ночное время, – но я – любовник, а любовники нуждаются в помощи.

И наконец, в восьмом стихотворении перечисляются влюбленные пары друзей, оно воспевает тех, кто обрел счастье взаимной любви– Тезея и Перита, Ореста и Пилада, Ахилла и Патрокла.

С. Стихотворения из «Антологии»

Мы уже столь часто прибегали к цитированию отрывков сотен эпиграмм из «Антологии», что теперь нам остается обратиться лишь к стихотворениям на гомосексуальную тему в соответствии с нашей особой темой. Например, Антистий пишет: «Клеодем, мальчишка Евмена, слишком мал, но такой маленький, он прытко пляшет среди других мальчиков. Смотри-ка! Он даже опоясал бедра шкурой пятнистого оленя и украсил свои светлые волосы миртовым венком. Пусть он скорей вырастает, всеблагой Вакх, чтобы мой маленький прислужник мог возглавить пляски юношей». Эпиграмма Луциллия звучит почти современно: «Чтобы избежать подозрений, Аполлофан женился и прошел женихом по площади, говоря: «Завтра у меня появится ребенок». Когда же наступило завтра, его все еще сопровождало подозрение в любви к мальчику, а не ребенок».

Двенадцатая книга «Палатинской антологии» целиком посвящена любви к мальчикам (258 эпиграмм из 1300 строк), ее рукопись имеет заголовок «Мальчишеская муза Стратона». Кроме Стратона, стихами которого открывается и заканчивается собрание, там представлены девятнадцать других поэтов, среди которых довольно известные имена; кроме того, там имеются тридцать пять безымянных эпиграмм. Книгу можно назвать гимном Эроту; бесконечно повторяется один и тот же сюжет в вариациях, разнообразных как сама природа.

1. Стратон из Сард

Этот поэт жил во время правления императора Адриана, он сочинил собрание эпиграмм о красивых мальчиках, и двенадцатая книга «Антологии» содержит девяносто четыре стихотворения под его именем.

Собрание открывается не обращением к музам, как это было характерно для античности, но обращением к Зевсу, который в древности сам показал пример мужчинам, украв Ганимеда, и поэтому считался покровителем любви к мальчикам. Тема поэта отличается от других, писавших о любви к мальчикам: «Не ищи на моих страницах Приама у алтаря, не найдешь и скорби Медеи или Ниобы, ни Итиса в его дворце, ни соловьев в листве деревьев, о которых писали прежние поэты. Ищи на моих страницах нежную любовь, связанную с веселыми Грациями и Вакхом. И да не будет здесь мрачных лиц».

Муза Стратона связана с мальчиками, но, поскольку для него нет разницы и он не чувствует потребности выбирать, он воспевает все прекрасное. Ничто не может сопротивляться такой любви, она сильнее поэта, который всякий раз освобождается от ее ярма, но постоянно твердит, что это выше его сил. Если мальчик красив и к тому же он столь привлекателен, что каждый может видеть, что грации стояли у его колыбели, тогда поэт не может нарадоваться; разумеется, чем ярче красота, тем чаще жалобы, что она скоротечна и быстро проходит.

Страстное чувство находит отражение в стихах, и двенадцатая книга «Антологии», соответственно, содержит ряд очень эротичных эпиграмм, которые, возможно, оскорбят чувства современных людей.

2. Мелеагр

Мелеагр из Гадары в Келесирии, о стихах которого, посвященных девушкам, мы уже говорили (с. 211), в юности жил в Тире. Здесь нам не приходится говорить о девушках и более уместно говорить о красоте мальчиков, и, хотя число его возлюбленных довольно значительно, все же самому любимому из них – Мюиску (Мышонку) – он посвятил более всего своих эпиграмм.

Из шестидесяти стихотворений Мелеагра в двенадцатой книге «Антологии» тридцать семь адресовано мальчикам, чьи имена нам известны, и не менее чем восемнадцати посвящены отдельные стихотворения; к тому же упоминается еще столько имен, что можно лишь удивляться такому их количеству, если предположить, что все они реальны, а не являются поэтическим вымыслом, или если допустить, что о некоторых из них поэт говорит неоднократно, однако называя их разными именами. В любом случае Мелеагр твердо убежден в предпочтительности любви к мальчикам и приводит для этого новый и неожиданный аргумент: «Киприда, которая сама является женской ипостасью, воспламеняет нас страстью к женщине, однако Любовь управляет нашим стремлением к мужчине. К чему я склоняюсь, к мальчику или к его матери? Уверен, что даже Киприда скажет: «В этом поединке побеждает ребенок».

«Когда воспламеняется Эрот, тогда выбор сделан и побеждает страсть. Это понятно, так как Эрот стал играть с душой поэта в кости уже в самом нежном возрасте. Но за всем наблюдает внимательный взгляд поэта, который удовлетворяет страстную жажду прекрасного, наслаждаясь красотой мальчиков, поскольку Эрот властен над его сердцем, а он выбирает мальчиков».

«Все напрасно, душа пленена и пытается вырваться, как птичка из клетки. Сам Эрот лишил душу крыльев, зажег в ней огонь и никакого утоления не дал страждущему, кроме горячих слез. Все стенания напрасны, поскольку Эрот разжигает страдания внутри души».

Но все это, полагает поэт, вполне естественно, ибо мальчик настолько красив, что даже Афродита предпочла бы его собственному сыну. «Он получил красоту у самих граций, которые однажды встретили и обняли его; этим объясняется очарование его юного тела, его милая болтовня и затаенный, но красноречивый язык его глаз. Желать его – уже значит любить, даже когда он стоит поодаль, даже если он вынужден отправиться за море. Поэт завидует кораблю, волнам и ветру, которые могут наслаждаться присутствием его возлюбленного; он хотел бы стать дельфином, чтобы, усадив мальчика на спину, мягко и нежно отвезти его туда, куда ему нужно».

a) «Любовь принесла мне под покровом ночи сладкое сновидение о смеющемся восемнадцатилетнем мальчике, все еще носящем хламиду; и я, во сне прижимая нежную плоть к моей груди, отбрасываю пустые надежды. И все же желание памяти распаляет меня и в моих глазах все еще дремлет сон, который принес мне это крылатое воспоминание. О душа, больная любовью, прекрати, наконец, даже во сне попусту воспламеняться красотою образа».

b) «О южный ветер, сопутствующий мореходам, от меня, больного любовью, ты унес вторую половину моей души – Андрагафа. Трижды счастливы корабли, трижды благословенны морские волны, и четырежды – ветер, что несут корабль моего мальчика. Быть бы мне дельфином, чтобы на моих плечах он мог пересечь море и взглянуть на Родос, дом сладостных юношей».

Поэт раздражен, когда его отвлекают раньше времени от сладких снов, и грозит глупому петуху, с пением которого заканчиваются его мечтательные сны, ругая его последними словами, в результате чего концовка получает комический эффект.

В другом месте поэт отправляется в морское путешествие. Уже преодолены все опасности странствия по морю, он радостно покидает палубу корабля и ступает на землю; и здесь судьба нагоняет его в виде стройного мальчика; новая любовь – начало новой жизни.

В другой раз он говорит: «Сладостно смешивать сладость меда с неразбавленным вином, и сладостно быть красивым, если кто-то хочет мальчика. Как Алексид любит кудрявого Клеобула, так сладка любовь, медовый напиток Киприды».

О Мюиске (Мышонке): «Сладостен мальчик, и даже имя его для меня сладостно и полно очарования. Как мне его не любить? Ведь он красив, клянусь Кипридой, с головы до пят красив; и если он приносит мне боль, – что ж, любовь всегда мешает горечь с медом» и еще: «Лишь одно кажется мне прекрасным, лишь одного ищет мой взор – смотреть на Мюиска, для всего остального я слеп».

Особенно горячо поэт превозносит глаза Мюиска: а) «Сладки дети, помоги мне, Любовь, ведь Мюиск подобен солнцу, которое затмевает звезды»; b) «Мы связаны, моя душа, Мюиск, стремится к тебе, в тебе вся жизнь, которая покинула мою душу. Ведь твои глаза, милый мальчик, способны разговаривать даже с глухим, а твои ясные брови – если ты нахмуришь их – меня окружает зима, но если ты весел – весенние цветы зацветают вокруг»; с) «Твой взгляд озаряет твою милую красоту: смотри, какое пламя вырывается из твоих глаз»; d) «Глаза твои излучают сияющую красоту: твои глаза излучают блеск, подобный блеску молнии; может, это Эрот, о мальчик, дал тебе это оружие? Славься, Мюиск, ты принес мужам пламя любви, изливая его на смертных и на меня, подобно волшебной звезде».

Ранее поэт насмехался над глупцами, которые легко попадаются в сети Эрота, но Эрот не обошел и его: «Я пленен. Я, который некогда смеялся над влюбленными, поющими серенады для юношей. А у твоих дверей, Мюиск, любовь настигла меня, написав на мне: «Трофей Целомудрия».

И не только Эрот участвует в его триумфе, сам Мюиск радостно поздравляет себя, поскольку он преуспел в преследовании упрямца: «Мюиск, ранив меня, которого не могла ранить даже Любовь, в грудь своим взглядом, воскликнул: «Это я поверг его ниц, бесстрашного, и смотрите, у моих ног невежество сомневающейся мудрости, написанное на его лбу! Но я, собравшись с духом, сказал ему: «Милый мой, чему ж ты удивляешься? Любовь самого Зевса низвергает с Олимпа на землю». Но очень скоро он согласен быть побежденным, поскольку уверен в любви своего Мюиска, его радость омрачается лишь опасением, как бы Зевс не отобрал себе его мальчика.

Из многочисленных стихотворений, посвященных другим мальчикам, мы приведем лишь некоторые: «Когда, изнемогая от жажды обладания, я целовал нежную плоть мальчика, и, упившись им, я освободился от жажды и сказал: «Зевс-отец, пьешь ли ты поцелуй нектара с губ Ганимеда, и такое ли вино он переливает в твои губы? Ведь теперь, когда я поцеловал Антиоха, прекраснейшего из мальчиков, я пил сладкий нектар его души». «Если я вижу Ферона, я вижу все, но когда я вижу все и не вижу Ферона, я вновь ничего не вижу».

«Я увидел Алексида, идущего по дороге в полдень, когда лето наливает соком свои плоды; в мои глаза ударили два луча: любовный луч из глаз мальчика и лучи солнца. Солнечные лучи ночью отправились отдыхать, но луч любви разгорался все ярче в моих снах, разожженных красотой. Ночь, которая дает другим отдых, принесла мне муки, рисуя в моей душе образ, подобный яркому пламени».

«Боль начинает терзать мое сердце, ибо жаркая Любовь, которую он разжег, терзает мое сердце острыми когтями и, смеясь, говорит: «Вновь, о несчастный любовник, ты будешь жестоко уязвлен, мучимый сладкой истомой». С тех пор, видя среди других мальчиков нового красавца, похожего на Диофанта, я не могу ни уйти, ни выдержать этого».

3. Асклепиад

Асклепиад Самосский считался учителем Феокрита, которого он превозносил как человека и поэта. Эпиграммы, подписанные его именем, отмечены изяществом формы и нежностью чувств; одиннадцать из них сохранились в разделе «Муза мальчиков», из которых мы приведем следующие: «Вино проявляет влюбленность. Никагор отрицал, что он влюблен, но множество тостов вынудили его признаться».

«Да! Он обронил слезу и уронил голову, и у него особенный, опущенный вниз взгляд, и венок вокруг его головы – не на месте».

В другой эпиграмме поэт представил, как маленького сына Любви его мать обучает письму и чтению. Однако результаты обучения неожиданны: вместо написанного текста нежный ученик вновь и вновь читает имена двух красивых мальчиков, которые связаны узами нежной дружбы, – нежное прославление юношеской дружбы, как это написано в эпиграмме (163) самого поэта.

4. Каллимах

Каллимах из Кирены в Северной Африке жил около 310–240 гг. до н. э. Это был самый знаменитый поэт александрийского периода. После того как он закончил обучение в Афинах вместе с поэтом Аратом, уже нам известным, он оказался в Александрии, сначала как прославленный учитель и грамматик, а затем при дворе Птолемея Филадельфа как один из главных хранителей и собирателей всемирно прославленной Александрийской библиотеки. Его литературная деятельность была связана с научным направлением, но он также был склонен к поэзии. В оставленных им эпиграммах слышны эротические нотки, и в двенадцатой книге «Антологии» сохранилось не менее двенадцати его эпиграмм, которые воспевают красоту юношей и посвящены таинствам Эрота. Он знает, как разнообразить этот неисчерпаемый предмет новым поворотом мысли: «Охотник в горах, Эпикид, идет по следу каждого зайца и убивает оленя, пробираясь по снежному лесу. Но если кто-нибудь скажет ему: «Смотри-ка, вот лежит раненый зверь» – он не станет его подбирать. Так же и моя любовь: она преследует летящую добычу, но улетает прочь от того, кто лежит уже раненный любовью, на тропе».

5. Другие поэты

Кроме великих поэтов, которые здесь были представлены, в двенадцатой книге «Антологии» есть поэты не столь прославленные, которые оставили эпиграммы, посвященные любви к мальчикам.

От Диоскорида (II в. до н. э.) сохранился ряд эпиграмм:

«Зефир, мягчайший из ветров, верни мне моего милого странника Евфрагора, даже если ты его встретил, не пройдя расстояние пути в несколько месяцев длиной; ведь для любовника даже краткая разлука тянется как тысяча лет».

Рианс Крита (жил в III в. до н. э.), по происхождению раб, начинал как школьный наставник в школе борьбы для мальчиков. Его предпочтение любви к мальчикам заметно и в его поэзии: из одиннадцати сохранившихся эпиграмм шесть посвящено мальчикам, иногда фривольных, однако умных и исполненных изящества. Он был филологом, подготовил хорошие издания «Илиады» и «Одиссеи» и прославился как эпический поэт, особенно эпосом о второй мессенской войне.

Мы уже цитировали его поэму «Лабиринт мальчиков, из которого нет выхода», но здесь мы приведем еще один отрывок: «Дексионик, поймав черного дрозда с помощью птичьего клея под зеленым платаном, держал его за крылья, и эта священная птица жалобно кричала. Но я, милая Любовь и цветущие грации, с радостью оказался бы дроздом или тем черным дроздом, чтобы кричать в его руках и лить счастливые слезы».

Эпиграмма Алкея из Мессены нежна и полна чувства: «Зевс, господин Пизы, увенчанный у подножия Кроноса Пейфенора, второй сын Киприды. О, господин, молю тебя, не обращайся в орла и не укради моего виночерпия, как троянского мальчика. Если я принесу тебе дар от муз, который ты одобришь, обещай, что богоподобный мальчик останется со мной».

Алфей из Митилены вносит свежую струю своей эпиграммой из шести строк: «Несчастны те, кто живет без любви; ведь без любви трудно что-либо делать или что-либо говорить. Я, например, сейчас такой вялый, но стоит мне поймать взгляд Ксенофила, я летаю быстрее молнии. Поэтому я призываю всех мужей не сторониться, но преследовать сладостное желание; ведь любовь – оселок души».

Автомед поражает юмористическим подходом к предмету: «Вчера я ужинал с наставником мальчиков Деметрием, блаженнейшим из людей. Один возлежал на его коленях, другой наклонился на плечо, третий приносил ему блюда, четвертый прислуживал виночерпием – прелестный квартет. Для смеха я спросил его: «А что, милый друг, ты наставляешь их и по ночам тоже?»

Евен находит новое выражение для неподражаемого «люблю и ненавижу» Катулла: «Если ненавидеть – значит страдать, и любить – значит страдать, из двух страданий я выбираю лучшее из страданий».

Юлий Леонид имеет собственное представление о красоте своего любимца: «Зевс, может быть, присутствует на празднике эфиопов или, превратившись в золото, проникает в покои Данаи; но странно: увидев Периандра, он не похитил с земли прекрасного юношу; может, бог больше не любит мальчиков?»

Наконец, мы отобрали три из тридцати пяти анонимных эпиграмм из двенадцатой книги «Антологии».

«Преследующая меня любовь не возбуждает во мне желания к женщинам, но заставляет пылать страстью к моему полу. Иногда, воспламененный Дамоном или глядя на Исмена, я даже испытываю боль, которая не проходит. Но не только на них смотрю я, но глаза мои, бешено вращаясь, попадают в сети других таких же».

В другом месте желание ведет поэта после обильных возлияний: «Я буду петь ему серенаду, потому что я вдрызг пьян. «Мальчик, прими венок, который я омочил своими слезами». Путь длинный, но я пройду его не напрасно; самая полночь и темень, но Фемисон для меня – лучший факел»[159].

Автор следующей эпиграммы неизвестен: «Когда Менехарм, сын Антикла, выиграл состязания в борьбе, я увенчал его десятью мягкими головными повязками и трижды его поцеловал, всего испачканного кровью после поединка, но кровь эта была мне слаще мирра».

Таким образом, собрав этот цветник из двенадцатой книги «Антологии» – музы мальчиков Стратона, – мы переходим теперь к так называемой поэзии кинедов, чьим самым ярким представителем был Сотод, о котором мы уже упоминали.

Первоначальным значением слова cinaedus (кинед) было «любовь к мальчикам», в непристойном смысле; затем название перешло к профессиональным плясунам определенного рода неприличных танцев, которые нам знакомы по произведениям Плавта и Петрония, а также из сцен настенной живописи виллы Дориа Памфила в Риме, эти пляски сопровождались очень вольными, а на современный взгляд – весьма непристойными песнями. От них дошли лишь очень незначительные фрагменты. Борец Клеомах из Магнесии влюбился в такого кинеда-исполнителя и в девушку, которая была при нем, и был вынужден исполнять эти характерные диалоги со сцены.

В соответствии с Афинеем, каждый пел песню, прославлявшую любовь к мальчикам, написанную Селевком (начало II в. до н. э.), из которой сохранились две строчки: «Я тоже люблю мальчиков; это более прекрасно, чем чахнуть в тенетах брака, ибо в смертельном сражении твой друг всегда будет на твоей стороне».

D. Проза

Было бы излишне предлагать весь список отрывков, относящихся к педерастии в греческой прозе, поскольку мы уже довольно подробно обсудили греческих прозаических авторов. Поэтому достаточно назвать произведения, в которых особенно много места уделяется этому вопросу.

Сохранился трактат, приписываемый Демосфену, под названием «Эротик», в котором очевидно влияние платоновского «Федра». Он представляет собой восторженную эклогу в форме писем мальчика по имени Эпикрат. Каким бы приятным и достойным прочтения ни был этот маленький трактат, филологи пришли к выводу, что он не принадлежал перу великого оратора. Наиболее значительным представителем гомосексуальной прозы в древнегреческой литературе остается, разумеется, «Пир» Платона, написанный через семь лет после праздничного застолья, которое устроил друзьям трагик Агафон по случаю своей победы в драматическом состязании в 416 г. до н. э. На этом пиру присутствовали Сократ, Федр, Павсаний, Евриксимах и Аристофан. После того как с угощением было покончено и начались возлияния, по предложению Федра темой для обсуждения была избрана власть и сила Эрота. Таким образом, это наиболее прекрасное сочинение Платона, столь разнообразное по стилю и столь богатое примерами, глубоко обоснованное со многих точек зрения, подлинный гимн Эроту, уникальный во всемирной литературе. С помощью остроумно придуманного мифа Аристофан определяет любовь как поиск половинки некогда цельного человека (разделенного пополам богами) своей второй половины. Кульминационным пунктом речи Сократа является его определение любви как стремления к бессмертию, которое оплодотворяет женское тело, способное вынашивать и производить на свет потомство, а душу мальчиков и юношей наделяет мудростью и доблестью. По определению Сократа, Эрот достигает самого высокого идеала, который можно вообразить: чувственное и духовное сливаются в чудесной гармонии, с логической точностью дающей результат: истинно хороший наставник должен также быть и хорошим педофилом (любовником мальчиков), то есть учитель и ученик должны взаимно любить друг друга в едином стремлении достичь наибольшего совершенства. Как только Сократ закончил свою речь, наверное, самую прекрасную, когда-либо написанную по-древнегречески, в разговор вступает слегка пьяный Алкивиад, возвращавшийся с другого застолья; он произносит панегирик Сократу, который весь светится от удовольствия при виде любимого создания, как если бы тот вознес его к высотам надчувственного интеллектуализма и почти нечеловеческого самоконтроля.

По сравнению с «Пиром» диалог Платона «Алкивиад» кажется бесцветным. Он связан с любовными отношениями Сократа и Алкивиада, испорченного, но вызывающего всеобщее восхищение любимца, и развивает мысль о том, что будущий наставник людей вначале должен решить для себя, что ему подходит к взаимной выгоде обоих.

Любовь к мальчикам также трактуется и в «Федре» Платона, названном так по имени его любимца. Диалог происходит за городскими стенами в полдень в тени развесистого платана под стрекот кузнечиков на берегу Илисса. Все более и более набирая высоту, диалог, наконец, подходит к Сократовому определению Эрота, в соответствии с которым педофилия является требованием первоначальной красоты мира идей.

Принадлежит ли диалог «Эрасты» («Любовники») Платону или нет – неясно. Он назван так по имени одного из двух мальчиков, с которыми Сократ ведет беседу на тему о том, что обладание многообразными познаниями еще не является признаком истинного философа.

Излюбленной темой философской литературы было рассмотрение вопроса, следует ли всегда предпочитать любовь мужчины к женщине любви к мальчикам. Из многочисленных произведений, посвященных этой проблеме, сохранился трактат, который ошибочно приписывают Лукиану, – «Две любви», то есть два рода любви.

В этом диалоге происходит спор между двумя приятелями, коринфянином Хариклом, который ратует за любовь к женщинам, и афинянином Калликратидом, который превозносит любовь к мальчикам.

Лукиан, который выступает арбитром, высказывает свое суждение в словах, наилучшим образом характеризующих представления греков о любви: «Браки полезны людям в жизни и в случае удачи бывают счастливыми. А любовь к мальчикам, поскольку она завязывает узы непорочной дружбы, является, по-моему, делом одной философии. Поэтому жениться следует всем, а любить мальчиков пусть будет позволено одним только мудрецам. Ведь ни одна женщина не обладает полной мерой добродетели. А ты, Харикл, не сердись, если Коринф уступит Афинам»[160].

То, что «Две любви» пользовались огромной популярностью в античности, следует из того факта, что это маленькое произведение нашло нескольких подражателей, самый известный из которых – Ахилл Татий. В заключительных главах второй книги своего романа он точно так же трактует проблему, которая описана в произведении «Две любви» в виде двух противоположных мнений.

В романе Ксенофонта Эфесского, рассказывающего о любви Габрокома и Антии, присутствует гомосексуальный эпизод, в котором Гиппотой рассказывает, как на его родине в Перинфе он был страстно влюблен в мальчика по имени Гиперант. Но когда мальчика купил богатый византийский купец Аристомах, Гиппотой тайно за ними последовал, убил Аристомаха и убежал со своим любимцем.

Около Лесбоса их корабль попал в сильный шторм и потерпел крушение, во время которого Гиперант утонул, и ничего не оставалось неутешному Гиппотою, как поставить прекрасный могильный памятник своему мертвому любимцу, после чего с горя он подался в разбойники.

Философ Максим Тирский, который жил в период правления императора Коммода (180–192), постоянно поднимал вопрос любви к мальчикам в многочисленных своих произведениях. Так, например, в его диатрибах, то есть рассуждениях об Эроте Сократа, мы находим рассуждение на ту же тему, по поводу которой высказывался еще гермафродит Фаворин, наиболее образованный и выдающийся философ периода правления Адриана.

1. Любовь к мальчикам в греческой мифологии

После всего, что было сказано о любви греков к мальчикам на основании свидетельств письменных источников, предположение о том, что она играла значительную роль в греческой мифологии, полностью подтверждается. Действительно, содержание мифов о богах и героях эллинов настолько насыщено мотивами педофилии, что Р. Байер даже написал на эту тему монографию. Было бы неплохо перечислить здесь любовные отношения греческих богов и героев с мальчиками, поскольку они по большей части принадлежат к наиболее прекрасным цветам греческой поэзии, однако соображения места не позволяют привести полный пересказ мифов, связанных с педофилией греков, тем более что есть фундированная диссертация Байера, которая представляет собой хотя и не совсем полную компиляцию, но, тем не менее, достаточное перечисление мотивов педофилии в греческой мифологии. Мы можем, следовательно, отослать читателей к этой работе и напомнить здесь лишь о том, что с самых древних времен более или менее подробное перечисление мифов о мальчиках-любимцах и их любовниках уже существовало в письменном виде. Следы подобных списков сохранились у некоторых авторов, например у Гигина, Афинея и других; однако самый полный список дошел от отца церкви Климента Александрийского, который записал следующие пары: «Зевс любил Ганимеда;

Аполлон – Кинира, Закинта, Гиацинта, Проба, Гила, Адмета, Кипариса, Амикла, Троила, Бранха, Тимния, Пара, Потуя и Орфея; Дионис любил Лаона, Ампела, Гименея, Гермафродита и Ахилла; Асклепий любил Ипполита; Гефест – Пелея; Пан – Дафниса; Гермес – Персея, Хриса, Ферса и Одриса; Геракл – Абдера, Дриопса, Иокаста, Филоктета, Гила, Полифема, Гэмона, Хона и Эврисфея».

На основании даже этого списка, содержащего в основном имена богов и их любимцев, можно представить себе огромное количество мотивов педофилии в греческой мифологии.

2. Шутки и жесты, основанные на гомосексуальных отношениях

До сих пор мы рассматривали любовь греков к мальчикам с серьезной стороны, однако широко известное выражение Горация о том, что «ничто не запрещает говорить правду с улыбкой на устах», также приложимо и в случае эфебофилии, как и к другим аспектам человеческих отношений. Сохранилось множество примеров острот, дошедших до нашего времени. Это, разумеется, не отражает духовную сторону любви, но в большой степени именно ее чувственный посыл направлялся с помощью жестов и шуток, и здесь мы приведем лишь несколько примеров такого рода, сохранившихся до наших дней.

Мы уже объяснили значение слова «кинед», однако постепенно им стали называть полумужчин, которые копировали поведение женщин, красили лицо и повторяли их жесты. Одна сатира из «Антологии» так отзывается о них (xi, 272): «Они не хотят быть мужчинами, но и не родились женщинами; они не мужчины, поскольку позволяют использовать себя как женщин; они мужчины – для женщин и женщины – для мужчин». Аффектированное поведение таких мужчин часто высмеивал Аристофан: «А ты, созданье юное, ты кто, скажи. Я, как Эсхил в «Ликурге», допрошу тебя. Откуда ты, девоня? И наряд к чему? И что за жизнь беспутная? И для чего кимвал с шалинкой женской? Лира – с лентами? Игральный мяч с сережками?

Не вяжется. Как сочетать меч воинский и зеркало? Ты кто, дитя прелестное? Мужчина, да? А что меж ног? Где сапоги? Накидка где? Ты – женщина. Быть может? Где же грудочки? Скажи! Молчишь? Раз отвечать не хочешь мне, тебя по этим песням разгадаю я»[161].

Менандр описывает поведение кинеда с легким намеком на Ктесиппа, сына Хабрия, о котором говорили, что он продал даже камень с могилы отца, чтобы жить не отказывая себе в удовольствиях.

В комедии такие женственные мужчины имеют женские имена. Например, Аристофан пишет о женственном Сострате, и вместо мужского имени Сострат он называет его Состратой, а вместо Клеомен – Клеоменой (Облака, 678, 680). Кратин высмеивает «мальчиков-прелестников», называя их «девчушками»; или женский артикль автор комедии ставил иногда перед мужским именем.

Всегда находились такие, которые придумывали новые, подходящие к случаю прозвища, может быть не всегда остроумные; из множества таких прозвищ можно привести ругательное слово katapugon (от слова puge, задница), которое было распространенным и хорошо известным читателям греческой комедии; таким же распространенным было и оскорбительное прозвище euruproktos (широкая задница)[162].

Прозвище, которое не нуждается в пояснении, strobilos (пируэт), лишь однажды встречается у Аристофана[163], а наиболее часто употребительным было прозвище batalos. Слово объясняется отрывком из Евполида, где оно употребляется как синоним «задница». Было таким и имя собственное, и Плутарх писал об изнеженном женственном флейтисте по имени Батал, высмеянном Аристофаном в комедии. Более безобидным было слово paidopipes (кокетка, мальчик, строящий глазки) и purropipes (золотоволосый мальчик, строящий глазки), которое также часто встречается в комедии.

Насмешливым прозвищем для педофила было слово alfustes, первым значением которого было название вида рыбы. Сатирический перенос значения объясняется Афинеем (vii, 281): эти рыбы, бледно-желтого цвета, а в некоторых местах пурпурные, «всегда ловились парами, одна плыла за хвостом другой». С тех пор, если кто-то ходил за кем-то «хвостом», тех древние авторы называли «алфюстами», то есть нескромными и эротически извращенными. Шутливое это прозвище стало еще более знаменитым благодаря тому, что это слово у Гомера и у более поздних авторов стало отличительным эпитетом мужчин. В умной, но труднопереводимой эпиграмме Стратона, в которой в неприличном значении используется музыкальный термин, также есть намек на педофила, называемого словом alfestes.

3. Дополнительные замечания

Фаний из Эреса рассказал такую историю: «В Гераклее, в городе на юге Италии, мальчика по имени Гиппарин, красивого и из знатной семьи, полюбил Антилей, который, несмотря на многие усилия, не мог добиться взаимности. В гимнасии он всегда находился рядом с ним, постоянно повторяя, как сильно он его любит и сделает все, что тот ни пожелает или ни прикажет. Мальчик ради шутки приказал ему принести колокол с крепостной стены, который строго охранялся Архелаем, тираном гераклеотов, полагая, что тот никогда не сможет выполнить задания. Однако Антилей, тайно пробравшись на стену, внезапно напал на стражника и убил его, забрав колокол, а затем, когда пришел к мальчику – который сдержал свое обещание, – они стали очень близки и с тех пор очень любили друг друга. Случилось так, что сам тиран влюбился в юношу, и, когда он стал ему угрожать, Антилей убедил юношу не подвергать опасности его жизнь отказом тирану, поскольку тиран имеет власть привести в исполнение свое желание и угрозу; после этого, однако, он сам напал и убил тирана, когда тот выходил из дому, и, сделав это, убежал бы и скрылся, если бы не попал в стадо овец, которых гнали по улицам города, где и был пойман. После того как горожане освободились от власти тирана, жители Гераклеи воздвигли бронзовые статуи и Антилею и мальчику, а также приняли закон, по которому в будущем запрещалось гнать стадо по улицам города».

Наконец, не стоит удивляться и тому, что, благодаря красоте мальчиков, их использовали в качестве дани. Уже у Гомера Агамемнон предлагает обиженному Ахиллу принять в знак примирения нескольких красивых юношей.

Далее, у Геродота мы читаем о том, что эфиопы ежегодно обязаны были поставлять царю персов, кроме чистого золота, 200 ящиков слоновой кости, двадцать слоновьих бивней и пять мальчиков; каждые четыре года жители Колхиды посылали 100 юношей и 100 девушек; и этот вид дани существовал еще при жизни Геродота.

Эти мальчики были при дворе персидского царя либо пажами, либо виночерпиями, либо наложниками. Однако еще большая угроза нависала над этими мальчиками, что видно из отрывка Геродота, в котором он рассказывает, что Периандр, знаменитый правитель Коринфа, послал 300 мальчиков из Керкиры (Корфу) – сыновей самых известных семей острова – ко двору царя Алиатта в Сарды, чтобы кастрировать их и использовать в качестве евнухов. О том, как жители Самоса, на которых была возложена обязанность доставить их, спасли мальчиков и в память об этом учредили праздник, который справляли еще во времена Геродота, можно узнать у самого историка. Из последнего отрывка, весьма интересного с точки зрения истории цивилизации, ясно, что многие жители сделали своей профессией кастрацию мальчиков. Геродот рассказывает: «Вместе с этими сыновьями царь отправил и их воспитателя Гермотима родом из Педас, самого главного из царских евнухов. Педасийцы же живут севернее Галикарнаса. У этих педасийцев, по рассказам, случается нечто диковинное: всякий раз, как жителям города или их соседям угрожает в скором времени какая-нибудь беда, то у тамошней жрицы Афины вырастает длинная борода. И это случилось у них дважды.

От этих-то педасийцев и происходил Гермотим. Он отомстил за нанесенную ему обиду самой страшной местью, которую я только знаю. Гермотим был взят в плен врагами и выставлен на продажу в рабство. Купил его хиосец Панионий, который зарабатывал себе на жизнь постыднейшим ремеслом: он покупал красивых мальчиков, оскоплял их, привозил в Сарды или в Эфес на рынок и там перепродавал за большие деньги. У варваров же евнухи ценятсядороже, чем неоскопленные люди, из-за их полной надежности во всех делах. Панионий оскопил уже много других мальчиков, так как этим ремеслом он жил, и, между прочим, этого Гермотима. Впрочем, Гермотим не во всем был несчастлив: из Сард вместе с прочими дарами он прибыл к царю и спустя некоторое время достиг у Ксеркса наивысшего почета среди евнухов»[164]. При царе Дарии евнухи даже получали высокие посты при персидском дворе; Вавилон и другие части Ассирии должны были присылать ему в качестве дани, кроме 1000 талантов серебром, также 500 кастрированных мальчиков.

Город Лебадея, сам по себе незначительный, был с древнейших времен известен из-за очень древнего священного оракула Трофония. Сам Павсаний обращался к этому оракулу и подробно рассказывал о том, как готовили того, кто хотел получить от оракула ответ. Среди прочего его отводили к реке Геркине, протекавшей через долину, «где два мальчика из города, около тринадцати лет, которых называли Гермы, натирали его маслом и мыли, а также оказывали ему все услуги, которые обычно оказывают мальчики». Их имена, видимо, объясняются тем обстоятельством, что Гермес был покровителем мальчиков и юношей, и по этой причине в каждом греческом гимнасии были алтари и статуи этого бога[165].

В прелестной эпиграмме Никия из «Антологии» описываются мальчики, которые возлагают венок на статую Гермеса в гимнасии. Гермес «стоит там как покровитель гимнасия, украшенный вечнозелеными растениями, гиацинтами и фиалками».

Из «Эротика» Клеарха из Сол сохранился следующий отрывок: «Ни один льстец не может быть верным другом, ибо время умаляет ложь того, кто притворяется другом. Но истинный любовник прославляет любовь ради цветущей юности и красоты».

Глава VI

Сексуальные извращения греков

Насколько здоровы были сексуальные отношения греков, показывает тот факт, что те выражения сексуальных явлений, которые объединяются под названием «сексуальная психопатия», играли чрезвычайно малую роль в этих отношениях. Это утверждение было бы несостоятельным, если бы гомосексуализм считался у них сексуальным извращением; однако то, что подобное утверждение верно (о малой роли сексуальных извращений) – по крайней мере в отношении греческой гомосексуальности, – мы постараемся доказать.

Конечно, в Древней Греции существовали и извращенные формы любовных отношений, и с точки зрения научной логично рассмотреть их в книге по истории секса; тем не менее здесь я буду краток, поскольку уже существуют известные работы Розенберга, Блоха, Форберга и других, в которых собрано достаточное количество материала.

1. Миксоскопия[166]

Даже название этого извращения не является древнегреческим словом, так что самый факт, который состоит в том, чтобы стимулировать и удовлетворять половой акт с помощью подглядывания, был явлением редким в Греции, так что я не могу привести отрывка, его подтверждающего; также не могу сказать, существует ли графическое изображение тех, кто практиковал такое извращение. Когда Кандавл, как мы уже рассказывали, находил удовольствие в том, чтобы показывать другу свою обнаженную жену, мы можем говорить о миксоскопии в широком смысле, поскольку это не Гиг хотел получить удовлетворение от созерцания чужой жены, но муж, который побуждал его так поступить, и неизвестно, делал он это для удовлетворения своего полового инстинкта или просто из тщеславного желания похвастаться перед другим мужчиной своей красивой женой.

2. Трансвеститы

Для тех, кто находит сексуальное удовлетворение в том, чтобы наряжаться в платья противоположного пола, придуман термин «трансвеститы». Такого рода извращение, которое уходит корнями в эмбрионально-андрогинную природу всякого человеческого существа, было не чуждо грекам, хотя об этом явлении сравнительно мало свидетельств античных авторов. Я часто упоминал об использовании этого явления в религиозных культах. На празднике Котиттий в Афинах, который проводился в честь Котитто, богини чувственной любви, имели место пляски мужчин в женских одеждах. На этом празднике церемониальные шествия, которые поначалу лишь символически имели отношение к сексу, постепенно перешли в оргии, так что, по свидетельству Синесия, «тот, кто участвовал в оргиях Котитто, приравнивался к кинеду». Сексуальное возбуждение мужчин, вероятно, усиливалось, если они носили парики, имитирующие женские прически в дополнение к женскому платью. Италийские празднества Котитто, о которых упоминает Гораций, особенно были знамениты, однако отмечены только женскими оргиями.

Эпиграмма Асклепиада рассказывает о красивой девушке по имени Доркия (Олененок), которая любила наряжаться мальчиком, и «в коротком плаще, обнажавшем ее бедра, она извергала из глаз любовный огонь».

Ктесий рассказывает о том, что правитель Вавилона Амар любил появляться в женском наряде и украшениях, и, когда он так наряжался, 150 певиц и танцовщиц сопровождали застолье (Аф., xii, 530).

3. Эксгибиционизм

Если под эксгибиционизмом понимать нарочитый показ половых органов перед своим или противоположным полом, легко понять, что такого рода извращение было в Греции явлением очень редким. В те времена была прекрасная возможность наблюдать совершенно обнаженных мужчин; таким образом, никому не приходило в голову из любопытства или из потребности удовлетворить собственное сладострастие частично обнажаться. Вопреки фактам, наблюдаемым в наши дни врачами и юристами, в древние времена в Греции следовало говорить о женском эксгибиционизме, если о нем вообще можно говорить. Самый древний пример – Баубона, жена Дисавла в Элевсине, у которой нашли приют маленький Иакх и Деметра, когда она искала свою дочь Персефону, украденную Гадесом. Чтобы как-то отвлечь расстроенную мать, Баубона обнажилась, что привело Иакха в такой восторг, что Деметра невольно вынуждена была рассмеяться.

Намеренное обнажение в танце кордакс (см. с. 137) также отчасти носило эксгибиционистский характер.

Диодор пишет о женщинах Египта: «Когда после естественной кончины священного быка, посвященного Апису, появлялся другой, лишь женщинам позволялось смотреть на него в течение сорока дней; но они делали это, подняв свои одежды и показывая свои интимные части богу».

Большинство изображений Приапа и Гермафродита имели намеренно эксгибиционистскую направленность.

Все эти явления, о которых мы говорим, рассматриваются современной сексологией лишь косвенными проявлениями эксгибиционизма. Единственный известный мне отрывок, где можно говорить об истинном эксгибиционизме, принадлежит Феофрасту, когда он описывает характер «Нескромного» (Характеры, 11): «Этот бесстыдный, встречая женщин, любит задирать свой хитон и показывать им то, что находится под ним».

4. Пигмалионизм

Пигмалион, мифический царь Кипра, был настолько очарован статуей девушки, которую он изваял, что влюбился в свое произведение из слоновой кости и не успокоился до тех пор, пока Афродита, уступая его жарким мольбам, не оживила статую, после чего у них родился сын Пафос, по имени которого назван знаменитый город на Кипре. С тех пор любовь к статуе или изображению называется пигмалионизмом (см. Овид., Метам., х, 243, сл.).

Этот случай подробно описан в произведении Лукиана «Две любви». Юноша из знатной семьи, который влюбился в знаменитую статую Афродиты Книдской работы Праксителя, целые дни проводил в ее храме, и «утром, едва из постели, намного опередив рассвет, он приходил в храм и только после заката неохотно шел домой; целый день сидел он против богини, все время устремив на нее свой взгляд. При этом он шептал неясные слова и украдкой произносил любовные жалобы… А когда страсть его разгоралась еще сильнее, он покрывал надписями всю стену, и нежная кора каждого молодого дерева славила прекрасную Афродиту. Наравне с Зевсом чтил он Праксителя, и всякая прекрасная драгоценность, хранившаяся у него в доме, становилась приношением богине»[167].

Это не единственный случай, когда юноша влюбился в Афродиту Книдскую. Филострат пишет, что о подобном случае рассказал Аполлоний Тианский, который пригласил к себе юношу, излечив его от этой пагубной страсти. Он сказал ему, что не годится людям иметь любовную связь с богами, и, остерегая его, напомнил об Иксионе, который понес суровую кару в подземном мире за то, что возжелал Геру. «Вот так он сумел излечить это безумие, и юноша ушел и принес жертвоприношение богине, чтобы заслужить ее прощение».

Элиан рассказывает о молодом знатном афинянине, «который безумно влюбился в статую Агате Тюхе (Доброй Судьбы), что поставлена перед Пританеем. Он целовал, и обнимал ее, и сходил с ума от желания, моля власти города продать ему статую за деньги. Когда его предложениеотклонили, он украсил статую лентами, венками и ценными украшениями, совершил жертвоприношение и, рыдая, покончил с собой» (Пестрые рассказы, ix, 39).

Плиний передает, что юноша с Родоса влюбился в статую обнаженного Эрота работы Праксителя.

5. Бичевание, садизм, мазохизм

Бичевание обычно связывают с религиозными мотивами, поскольку наивное или перевозбужденное состояние ума допускает, что человек, поступающий так, особенно угоден богам, когда он добровольно уничижает себя, бичуя свое тело или даже отчасти себя калеча. Так объясняются бичевания и кастрация, которые мы уже обсуждали, они являются составной частью различных культов, таких, как шумные оргиастические праздники Кибелы. Такое самоуничижение нашло отражение в многочисленных эпиграммах «Палатинской антологии».

То, что такая жестокость, как бы странно это ни звучало, имеет корни в желании сексуального удовлетворения, было доказано современной сексологией, и здесь связь религии с сексуальностью находит удивительное подтверждение. Этим я могу объяснить широко известные наказания бичеванием спартанских мальчиков перед алтарем Артемиды Орфии и подобные же наказания девочек на празднике Диониса, называемом Скиерия в Алее в Аркадии, который назывался, как мы уже отмечали, праздником «нечестивой Афродиты».

В древнегреческой литературе я не встретил сцен садизма или мазохизма[168]. Это еще одно доказательство здоровой основы жизни греков, на чем вновь и вновь настаивает автор, и что, однако, непросто было бы утверждать, исходя из отрывков, например, латинских, а не греческих авторов.

Отчасти мазохистский характер носит история Геракла и Омфалы. Великий герой становится рабом лидийской царицы Омфалы, и свою унизительную службу он несет, даже переодеваясь в женское платье, а Омфала наблюдает за ним, надевая львиную шкуру. И все-таки в данном случае вряд ли можно говорить о настоящем мазохизме, поскольку здесь не присутствует основная его характеристика – чувство сексуального удовлетворения от страданий партнера, о чем история Геракла и Омфалы вовсе не рассказывает.

Такжсе в рассказе Плутарха о Деметрии, где тот показывал послам следы от шрамов, оставленные на его теле гетерой Ламией, «которую Деметрий долго любил уже отцветшую и стареющую», нельзя усмотреть истинного проявления мазохизма.

6. Содомия

Содомия, в соответствии с абсолютно неверным, однако принятым определением – совокупление с животными, – нередко упоминается в греческой античности, однако только в мифах и романах или, как в случае с сицилийским пастухом Феокрита, как случайная импровизация.

О мифах, использующих содомские мотивы, я упомяну: Зевс в образе лебедя преследовал Леду, в образе змея – Персефону; Пасифая влюбилась в быка и имела с ним сексуальные сношения, плодом этих отношений стал Минотавр, «бык-получеловек, человек-полубык», как называет его Овидий (Наука любви, ii, 24).

7. Некрофилия

В доказательство насильственной практики обладания мертвым телом я могу привести лишь три случая из греческой античности, один из которых – Демоэт, который имел связь с утонувшей девушкой. Во втором отрывке речь идет не о греке, а о египтянине. Геродот передает: «Тела жен знатных людей отдают бальзамировать не сразу после кончины, точно так же, как и тела красивых и вообще уважаемых женщин. Их передают бальзамировщикам только через три или четыре дня. Так поступают для того, чтобы бальзамировщики не совокуплялись с ними. Действительно, говорят, был случай, что один из них совокупился со свежим трупом женщины и был пойман по доносу своего товарища»[169].

И наконец, тот же самый Геродот рассказывает, что известный правитель Коринфа Периандр осквернил тело своей умершей жены Мелиссы сразу после того, как – возможно, случайно – убил ее.

Глава VII

Дополнения относительно сексуальной жизни древних греков

1. Отношение древних греков к половым органам

Под именем Мелеагра до нас дошла эпиграмма (Ант. Пал., v, 192): «Если увидишь Каллистона голым, скажешь: «Вот стоит двойная сиракузская буква, перевернутая кверху ногами»[170].

В Греции часто пекли сладости в форме фаллоса. Как мы уже упоминали, мужчинам нравилось, чтобы женщины удаляли волосы с интимных частей, которые либо выщипывались, либо прижигались. Комический поэт Платон говорил о «миртовых зарослях, выдираемых рукой», и, в соответствии с Аристофаном, женщины использовали для этой цели горящий светильник, как – если только наше понимание верно – это видно на картине, опубликованной Моллом; горячий пепел также использовали в этих целях. Очевидно, депиляция была правилом, поскольку пышная растительность южных женщин, очевидно, мешала видеть сам орган, во всяком случае, из многих отрывков ясно, что греческих мужчин радовало гладкое лоно, а не покрытое волосами. Например, у Аристофана в «Лисистрате» (148 сл.) читаем: «Когда сидеть мы будем, надушенные, в коротеньких рубашечках в прошивочку, с открытой шейкой, грудкой, с щелкой выбритой, мужчинам распаленным ласк захочется, а мы им не дадимся, мы воздержимся. Тут, знаю я, тотчас они помирятся»[171].

Аристофан в то же время довольно часто описывает и женские желания: «Но когда убеждающий сладко Эрот и Киприда, рожденная морем, золотую тоску в наши груди вдохнет и расправит желаньями члены, и упругую силу мужам подарит, и протянет их руки к объятьям. Вот тогда назовут нас Эллады сыны Разрешительницами сражений»[172].

Косвенным показателем, поскольку игра слов непереводима, является ряд строк в комедии Аристофана «Женщины на празднике Фесмофорий», в которых постоянно говорится о ягодицах. В «Лисистрате» лаконец восхищенно восклицает: «Ее ягодицы неописуемо прекрасны», а в «Мире» слуга говорит: «Девушка вымылась, как прекрасны и гладки ее ягодицы». Кокетливое движение этим местом, которым женщины обычно привлекали мужчин, в соответствии с фрагментом комедии называлось peri-proktian.

Именно эта часть тела страдала, когда детей наказывали розгами или палкой, что известно из рисунков вазовой живописи или из отрывка Геронда (vii, 13); в Национальном музее Неаполя хранится ваза, на которой изображены два полуобнаженных юноши, лежащие на ложе и повернувшие головы в сторону женщины, которая задрала одежды, чтобы показать обнаженные ягодицы.

2. Кастрация, обрезание, перетяжка

О самокастрации жрецов культа сирийской богини Галлоты Лукиан (О сирийской богине, 50) рассказывает следующее: «В определенные дни толпа собиралась в храме; многие жрицы и жрецы, посвятившие себя богам, о которых я говорил, справляют мистерии, режут себе руки и бьют друг друга по спинам. Это действо сопровождается многочисленными звуками флейт, барабанов, а иные распевают гимны и священные песни. Все это происходит вне пределов храма, и участвующие в этих церемониях не заходят внутрь. В эти дни жрицы безумствуют; когда обрываются звуки флейт и церемония заканчивается, многие становятся неистовыми, безумие охватывает и некоторых пришедших посмотреть на церемонию, после чего происходит то, о чем я собираюсь рассказать. Юноша, чья очередь выпала на этот раз, сбросив одежды, с громким криком врывается в середину толпы и поднимает меч – один из тех, что здесь хранятся многие годы именно для этой цели. Крепко зажав меч, он мгновенно оскопляет себя и бежит по городу, неся результат содеянного в руке. В том доме, куда он бросит то, что он отрезал, он получает женское платье и украшения». Так происходила кастрация. Когда проходит восторженное возбуждение от самооскопления, многие жертвоприношения «великой матери» приносятся теми, которые кастрировали себя, среди них кимвалы и трещотки, ножи, которыми было совершено нечестивое деяние, и «нежные волосы, которые юноша столь горделиво прежде откидывал назад». Об этом свидетельствуют анонимная эпиграмма в «Антологии» и другие авторы.

Хотя оргиастические культы имели восточное происхождение, родственный культ Реи Кибелы весьма рано проник в Грецию, хотя и в более мягкой форме, поэтому самооскопление здесь было крайне редко, если действительно такие вещи случались.

Самооскопление могло происходить и по другим причинам, как это описал Виланд в своем произведении «Com-babus», который основывался на античных источниках.

Лукиан приводит следующий рассказ жреца сирийской богини. «Когда Стратоника, жена ассирийского царя, предприняла паломничество для строительства храма, царь пожелал, чтобы в пути ее охранял его близкий друг Комбаб. Напрасно молодой человек, опасавшийся столь долгое время находиться наедине с красивой женщиной, умолял его отказаться от этой затеи. Все, что он получил, – это отсрочку на семь дней, после чего в присутствии нескольких свидетелей он вручил царю небольшую запечатанную шкатулку, чтобы тот верно хранил ее, поскольку в ней содержится самая дорогая вещь из всех, что он имеет. Царь также опечатал шкатулку и поручил ее на хранение хранителю царской сокровищницы. Итак, они отправились в путешествие, и случилось то, чего опасался Комбаб. Стратоника, которая за долгое время привыкла к радостям супружества, влюбилась в красивого молодого человека, однако ее притязания были отвергнуты и повторилась история Потифара или Федры. Отвергнутая женщина в письме к царю обвинила ее скромного спутника, или, как полагает Лукиан, что более вероятно, другие донесли об этом царю, который приказал Комбабу вернуться и бросил его в темницу, обвинив в совращении своей жены. Когда настал день суда, Комбаб попросил царя вскрыть шкатулку, которую он вручил царю перед тем, как отправиться в путь, для доказательства своей невиновности. После того как царь убедился в целостности печати, он ее вскрыл и обнаружил там забальзамированные гениталии своего несчастного друга. Царь в слезах обнял его и почтил самыми высокими почестями. Позже показывали бронзовую статую Комбаба в мужском одеянии, но с женской фигурой. От этого, говорят, пошел обычай многих галлов оскоплять себя, после чего носить женское платье и исполнять женские обязанности» (Лукиан. О сирийской богине, 19, сл.).

Гераклид Понтийский в своей книге «Об удовольствиях» пишет, что некий Дейний, владелец парфюмерной лавки, вел беспорядочный образ жизни и промотал свое состояние. Когда он истощил все физические возможности, он отрезал себе инструмент своей похоти, сожалея о том, что тот не может более быть ему полезен.

Как рассказывается в «Одиссее», в древние времена жил некий царь по имени Эхет (деспот), «всех людей истребитель». Бродяг и нищих грозили отослать к этому деспоту, который отрежет им нос и уши, оторвет интимные части и бросит на съедение собакам.

Был ли Эхет исторической личностью, неизвестно. Однако определенно известно, что в Древней Греции кастрация применялась также и в качестве наказания. Одиссей подобным образом наказал неверного козопаса Меланфия, отрезав ему нос, уши и руки и бросив его гениталии на съедение собакам.

Если в случае с Меланфием нельзя говорить о кастрации в полном смысле слова, скорее речь идет о жестоком искалечении перед убийством, существует в то же время немало примеров действительной кастрации, особенно мальчиков, которые вынуждены были прожить жизнь в таком состоянии. Конечно, это скорее относится к Востоку, а не к Греции. Например, Гелланик рассказывает, что вавилоняне были первыми, кто ввел в обычай эту жестокую процедуру, а Ксенофонт считает, что в Персии ее ввел Кир Старший. В соответствии с широко распространенным мнением, у истоков такой практики стояла женщина, и не кто иная, как ассирийская царица Семирамида.

Евнухов использовали в качестве прислужников в святилищах Кибелы и Артемиды в Сардах и в Эфесе. Под угрозой кастрировать ионийских мальчиков персы перед морским сражением у острова Леда сумели привлечь на свою сторону ионийцев, а после одержанной победы привели свою угрозу в исполнение.

Иногда кастрацию предпринимали и по причинам сластолюбивым; ничего такого, однако, не было в Греции, но известно о Меде, который, в соответствии с Клеархом (Аф., xii, 514д), «кастрировал многих из тех, кто его окружал, чтобы усилить сексуальное удовлетворение».

То, что сексуальное влечение – которое, разумеется, берет начало в голове, а не в интимных органах, – ни в коей мере не исчезает при кастрации, было хорошо известно грекам, как показывает эпиграмма Стратона (Ант. Пал., xii, 236), в которой говорится о евнухе, который держал целый гарем мальчиков.

В романе Филострата «Жизнь Аполлония Тианского» читаем: «Евнухам также присуще чувство любви, и желание, которое зарождается в них через глаза, ни в коем случае не исчезает, но остается и разгорается».

Иногда выхолащивали женщин, чтобы остановить деторождение. Разумеется, это тоже не чисто греческое изобретение. Например, Ксанф в своей «Истории Лидии» сообщает, что «лидийский царь Адрамитт был первым, кто кастрировал женщин, чтобы использовать их вместо мужчин-евнухов». Этот отрывок не совсем понятен, здесь речь может идти об удалении яичников, чтобы женщина не могла зачать.

Замечание Страбона о том, что «египтяне делали обрезание новорожденным младенцам и удаляли женскую часть, как это делали иудеи», кажется, имеет другое значение; речь, очевидно, идет об обрезании крайней плоти клитора – этот обычай до сих пор сохраняется у некоторых арабов, коптов, эфиопов и персов, а также среди племен Центральной Африки. В некоторых случаях такая практика была достаточно разумна, поскольку, например, «у африканских женщин клитор может быть слишком большим, как кожаный клапан».

В результате всего сказанного можно утверждать, что кастрация была известна грекам, однако предпринималась среди них лишь в крайне редких случаях. Эллинское чувство прекрасного восставало против такого варварства, и они не ценили, как на Востоке, последствия кастрации, как это описано у Лукиана (Две любви, 21): «Их дерзость дошла до такого тиранического насилия, что даже железом оскверняют они природу: истребив в мужчине его пол, они находят более обширные пределы для своих наслаждений. А те, жалкие и несчастные, чтобы дольше быть мальчиками, перестают быть мужчинами: двусмысленная загадка двойственной природы, они не остались теми, кем родились, и не приобрели качеств того пола, в который перешли. И то, что делается, дабы продлить им цветение юности, заставляет их чахнуть и преждевременно стариться. Они считаются детьми – и одновременно успели стать стариками, даже недолгое время не побыв мужчинами. Так нечистое сластолюбие – наставник всяческой мерзости, – изобретая одно бесстыдное наслаждение за другим, доходит до такого порока, который и назвать прилично нельзя; лишь бы ни один вид беспутства не остался неиспытанным!»[173]

Разумеется, есть противоположное мнение Ксенофонта, который высказывает иную точку зрения. В «Киропедии» Кир приходит к заключению о том, что нет на свете более преданных и верных друзей, чем евнухи. Я не хочу углубляться в подробности этого очень интересного поворота мысли, поскольку это привело бы нас к обсуждению восточных, а не греческих представлений.

С другой стороны, «перетяжка» была весьма обычной вещью в Греции. Крайняя плоть оттягивалась, заводилась вперед за кончик пениса и завязывалась шнуром или узкой лентой. Это делалось с той целью, чтобы предохранить головку от повреждения в случае, если крайняя плоть соскользнет назад при выполнении гимнастических упражнений или других активных движений.

Когда сатиры изображались на вазовой живописи «перетянутыми», это делалось намеренно в качестве шутки, вроде «пояса невинности», если можно так выразиться. У римлян, как часто упоминается, на крайнюю плоть прикреплялась своеобразная застежка (fibula), чтобы сделать совокупление невозможным, однако я не могу припомнить, чтобы я читал об этом у греческих авторов.

3. Афродизиаки

В античности было известно множество средств, способных вызвать эрекцию или излечить от импотенции. Классическим и самым старым примером может служить отрывок из Еврипида, где Медея говорит старому Эгею, что у нее есть снадобье, которое даже ему позволит произвести на свет потомство. Древние обладали средствами, способными продлить частые совокупления, в их число, например, входил satyrion (видимо, разновидность ятрышника), или толченый перец, смешанный с крапивным семенем, или винный уксус, в который добавляли растертый в порошок pyrethron (пиретрум девичий). На эти средства указывает Овидий (Наука любви, 415) как на вредные для организма; а безвредные средства – лук, дикая капуста (brassica erica), яйца, мед и шишки пинии.

Все эти и другие возбуждающие сексуальное влечение средства были известны и грекам. В греческих любовных папирусах сохранилось много рецептов, усиливающих эрекцию. Вряд ли стоит здесь приводить в подробностях эти возбуждающие средства, которые использовали греки, но можно привести несколько примеров.

Pyrethron – название растения, которое «разжигает пламя любви». Чаще всего среди эротических возбудителей упоминается лук, а также двустворчатая раковина, крабы, улитки и яйца, о них говорит и комик Алексид как об особенно действенных. Дифил произносит: «Луковицы трудно усваиваются, хотя полезны и укрепляют желудок; они очищают, но ослабляют зрение, а также стимулируют сексуальное влечение».

В эпиграмме Лукиана некий киник, о котором идет речь, отказывается от люпина и редиски, «поскольку настоящий мужчина не может быть рабом своего желудка». Но когда на столе появляется крепкий белоснежный лук, он с жадностью его поедает. Виланд, возможно, прав, когда интерпретирует эту сцену как высмеивающую чувственность киников.

В 414 г. до н. э. Аристофан поставил на сцене комедию «Амфиарей», где вывел «очень жалкого старика», который с молодой женой идет к оракулу Амфиарея в Оропе на границе Беотии и Аттики, к помощи которого прибегали люди в разных прискорбных обстоятельствах. Этим двоим во сне было явлено желаемое откровение. В комедии старик просит о возврате ему желания и молодой силы. Как именно это произошло, фрагменты не дают удовлетворительного объяснения; однако, соединяя разрозненные фрагменты, мы узнаем, что в качестве лекарства перед стариком ставится блюдо из чечевицы, которое, очевидно, считалось стимулирующим половую активность[174].

Старыми авторами в качестве стимулирующего и лечебного средства часто упоминается местный массаж – во все времена излюбленное, хотя и не всегда действенное средство.

Врач Феодор Присциан в IV в. н. э. написал медицинский трактат, сохранившийся до наших дней. В этом трактате он перечисляет и средства, излечивающие мужскую импотенцию. Там, в частности, сказано: «Пациента должны окружать красивые девушки и юноши; также полезно читать эротические книги, которые возбуждают желание и в которых откровенно описываются любовные истории».

4. Непристойности

Греческий язык обладает большим количеством непристойных слов и более или менее истинными непристойностями, основанными на игре слов, большинство которых собраны Морицем Шмидтом в большом издании Гезихия (v, 88). Естественно, много таких слов можно встретить в комедии, так что я позволю себе здесь несколько дополнительных замечаний.

Во «Всадниках» Аристофана (1384 сл.) встречаем:

Колбасник

Прими ж за это от меня скамеечку.

Входит мальчик со скамеечкой.

И мальчика, чтоб за тобой носил ее.

А пожелай, так встанет сам скамеечкой.

Народ

Счастливец я, былое возвращается.

Колбасник

Что скажешь ты, как мир я поднесу тебе

На тридцать лет? Эй, нимфы мира, выгляньте!

Выбегают танцовщицы, нимфы мира[175].

Однако у Аристофана и вообще в старой комедии слово aischrologia, то есть откровенная и неприкрытая непристойность, встречается гораздо чаще, чем huponoia, в котором завуалирована непристойность и двойной смысл, однако оно лучше приспособлено к новой комедии, о нем-то справедливо и говорил Аристотель.

Характерный пример можно встретить в любовном романе Ахилла Татия, в котором добрая половина речи жреца Артемиды (viii, 9) состоит из непристойностей и двусмысленностей.

В одной из эпиграмм «Палатинской антологии», обращенной к танцовщику, использовано слово из области музыкальных терминов, под которым скрывается непристойный смысл.

Во все времена существовал обычай писать непристойные слова, выражения, стишки и рисовать картинки на стенах общественных зданий, и можно с уверенностью утверждать, что и грекам он был не чужд, хотя никаких неопровержимых свидетельств, естественно, до нас не дошло. Калинка пишет, что на стене отхожего места в Эфесе была обнаружена вполне пристойная эпиграмма.

5. Инцест

Суждение греков об инцесте, как и у всех наивных народов, было менее суровым, чем в наше время, об этом говорит и греческая мифология, например, Зевс, отец богов и людей, женат на своей сестре Гере. Тем не менее инцест отвергался общественным мнением, и очень скоро в Греции появились весьма суровые наказания за это преступление. Из Исайи мы знаем, что женитьба на ближайших родственниках была запрещена уже в древности, также под запретом был брак между братом и сестрой; позже к этому стали относиться более терпимо в случае, если брат с сестрой были детьми от разных матерей. Кроме этих ограничений, родственные браки не были редкостью – даже брак между сестрой и братом в старых консервативных семьях не был делом неслыханным вплоть до V в., примером чему может служить брак Кимона и Элпиники; и в самом деле, греки, жившие в Египте, переняли там этот обычай, где такие браки существовали испокон веков с той целью, чтобы приданое оставалось в семье. Хорошо известно, что Птолемей II (285–247 гг. до н. э.) после женитьбы на сестре Арсиное взял второе имя Филадельф («любящий сестру»). Чтобы удержать приданое в семье, существовал закон, по которому дочь-наследница, то есть девушка, которой досталось наследство родителей, обязана была выйти замуж за неженатого родственника.

Естественно, в связи с этим было много случаев вырождения. Например, в Афинах, как сообщает Андокид о некоем человеке: «После того как он женился на дочери Исхомаха и прожил с ней меньше года, он также соблазнил ее мать и жил и с дочерью и с матерью, держа обеих в одном доме». Алкивиад, говорят, совершал еще более безумные поступки, если верить тому, что о нем говорит Лисий (с. 16).

В любом случае общественное мнение не одобряло инцест, как можно заключить из многочисленных мифологических сюжетов, в которых он представлен как явление отвратительное. Можно также припомнить всем известную и отчасти уже обсужденную историю Эдипа, который – хотя и сам того не зная – женился на собственной матери Иокасте, или историю Кавна, который полюбил свою сестру Библиду.

Мотивы инцеста нередко выносились на сцену, как, например, у Еврипида в трагедии «Эол». Эта трагедия не сохранилась, однако ее сюжет известен по пересказу Сострата: у царя Эола было шесть дочерей и шестеро сыновей, старший из которых, Макарей, влюбившись в свою сестру Канаку, принудил ее к сожительству. Когда об этом узнал отец, он послал дочери меч, которым она себя убивает. Тем же мечом Макарей кончает с собой. Когда в трагедии прозвучали слова: «Не важно, нечестиво деяние или обыкновенно, если оно доставляет удовольствие» – в театре поднялся гул, поскольку зрители были возмущены такой фривольной трактовкой, их возмущение успокоил лишь Антисфен, который изменил строку на следующую: «Бесчестье остается бесчестьем, независимо от того, приносит оно удовольствие или нет».

Аристофан часто обвинял эту трагедию Еврипида в нечестивости. В другом месте он связал определения «вызывающее» и «варварское» с существительным «инцест»; однако он указывает на сюжет, уже обозначенный у Гомера, который обнаруживает шестерых сыновей Эола живущими с его шестью дочерьми в счастливом браке[176].

Наконец, можно упомянуть об инцесте в сновидениях, даже гомосексуального рода, что было делом обычным, судя по тому, как подробно разбирают эту ситуацию толкователи многочисленных сонников.

6. Скатология (изображение физиологических актов)

Термин «скатология», обычно употребляемый в современной сексопатологии, происходит от слова skor, skatos, что означает «говно», «экскремент». Эти выделения человеческого тела привлекают детей и часто стариков, впавших в детство, в гораздо большей степени, чем многие себе представляют. Осуществляются скатологические эротические желания чаще всего в местах скопления народа, где стены и по сей день порою покрыты непристойными и эротическими надписями и рисунками. То же, вероятно, было и в Древней Греции, что само по себе понятно, хотя в точности мы этого доказать не можем. Однако огромная разница состоит в том, что в те времена скатология находила открытое выражение в литературе и искусстве, а не только в порнографии, как это происходит сегодня. Легко понять, что большинство примеров изображения физиологических актов можно отыскать в комической и сатирической поэзии, хотя серьезное изображение процесса выделения этих испражнений не приветствовалось, вроде, например, таких, как наставления простодушного поэта-земледельца Гесиода о моче.

Вот и Геродот сообщает, что у персов было запрещено плеваться или мочиться в чьем-либо присутствии.

Когда маленькие дети хотели справить малую нужду, их матери или няньки говорили им sein, а если более серьезную нужду – они говорили brun.

О том, как люди справляют малую нужду, часто говорится в комедии. Например, в «Облаках» Аристофана простодушный Стрепсиад объясняет дождь тем, что Зевс помочился в решето. В «Лисистрате» предводитель хора стариков жалуется на женщин, которые «обливали их водою из кувшинов, и теперь их одежды мокрые, как будто они сами их обмочили». Писающие мальчики упоминаются в «Мире».

Ночной горшок в Греции назывался словом amis. На пирушках распущенных завсегдатаев часто можно было слышать обращение к прислуживавшему мальчику, чтобы тот принес горшок. В соответствии с отрывком Евполида (с. 15), это новшество было введено Алкивиадом, а Афиней приписывает авторство сибаритам[177].

По нашим представлениям мы вряд ли могли ожидать даже упоминания об этом сосуде у серьезного трагического автора. Но у Эсхила уже Одиссей говорит: «Вот негодяй, который однажды запустил в меня смешным оружием, вонючим ночным горшком, и не промазал; он ударился о мою голову и потерпел крушение, рассыпался на куски, при этом запах вовсе не напоминал содержимое флаконов для духов». Нельзя понять, принадлежал ли этот отрывок трагедии или, как предположил Уэлкер, сатирической драме. Афиней, который приводит этот отрывок, обвиняет Эсхила в том, что он превратил гомеровских героев в посмешище, однако в пьесе Софокла «Собрание ахеян» (предположительно это сатирическая драма) эта сцена воспроизведена в тех же выражениях.

Ночной горшок называли разными словами, такими, как urane, enuretra, uretris; ночной горшок для женщин в форме ладьи назывался skafion, слово перешло в латинское название scaphium. В берлинском антиквариуме хранится ваза, на которой изображена прелестная девушка в дорическом хитоне, которая, склонив голову и выставив вперед указательный палец правой руки, обращается к юноше в виде Эрота, который спешит к ней с увесистым ночным горшком в форме ладьи; также стенная роспись из Помпей изображает пьяного Геракла, сзади которого Силен мочится на его правую ногу. Довольно частым сюжетом вазовой живописи была сцена, изображавшая, как пьяные сатиры специально используют сосуды, вовсе для этого не предназначенные, для облегчения мочевого пузыря.

Невоздержанность на пирушках и пьяных застольях вызывала также необходимость в применении плевательниц, которые назывались skafe или lebetion. Во фрагменте комедии Аристофана один из гостей просит принестиперо, которым он щекочет у себя в глотке, после чего его выворачивает наизнанку.

Экскременты и другие отвратительные выделения часто упоминаются в комедии; обычное латинское слово для этого действия – сасаге, а греческие слова chedzein, kakkan позже вошли в детский язык.

Не без вдохновения и очень красочно описана сцена испускания ветра из желудка в «Облаках» Аристофана:

«Сократ. До отвала наевшись рубцов отварных на гулянии панафинейском, ты не чувствовал шума и гуда в кишках и бурчанья в стесненном желудке?

Стрепсиад. Аполлон мне свидетель, ужасный отвар! Все внутри баламутится сразу и гудит, словно гром, и ужасно урчит. И шумит, и свистит, и клокочет. Для начала легонько, вот этак: бурр-бурр, а потом уж погромче: бурр-бурр-бурр. Тут нельзя удержаться, до ветра бегу, а в утробе как гром: бурр-бурр-бурр-бурр»[178].

Слуга в «Богаче, который разбогател» употребляет свежий чеснок для очищения после испражнения.

Наверное, самая гротескная скатологическая сцена, представленная в театре, – сцена из «Лягушек», в которой бог Дионис с перепугу испражняется, а Ксанфий подтирает его зад губкой.

Из живописных изображений я бы упомянул помпейскую роспись, которую Хеллиг описывает следующим образом: «В камышовых зарослях стоит гиппопотам с широко раскрытой пастью, который смотрит на голого карлика, который, стоя на краю лодки и выставив вперед зад, испражняется в глотку животного. Он удовлетворенно раскинул руки и вопросительно оглядывается на животного».

Еще более часто, чем описание испражнений, встречаются в сатире слова, изображающие испускание ветра, намеренно или нечаянно (porde, bdeo).

7. Дополнительные замечания

В греческой литературе часто встречаются осфрезиологические пассажи, то есть такие, в которых речь идет об эротических запахах (см. Лисистрата, 686).

Филострат пишет мальчику и просит его вернуть посланные накануне розы, которые он разбросал по кровати, «ведь они теперь содержат не только собственный запах, но и аромат твоего тела» (Письма, 18).

Жители Аргиры в Ахайе говорили, что Селемн был красивым юношей, которого полюбила морская нимфа Аргира. Случилось, однако, так, что его красота увяла, а нимфа к нему остыла, и он умер от любовной тоски, после чего Афродита превратила его в ручей, который излечивал искупавшихся в нем людей от любовных мук. Павсаний, который рассказывает эту историю, добавляет: «Если это правда, то самое большое богатство не столь ценно для человечества, как воды Селемна».

Элиан рассказывает: «Один юноша влюбился в гетеру из Навкратиса, Архедику. Она была высокомерна, непокладиста, а кроме всего, брала большие деньги и, несмотря на это, вскорости покидала того, кто их заплатил. Злосчастный юноша ни на что не мог рассчитывать, так как совсем не был богат. Как-то ему во сне привиделось, что он обладает Архедикой; с тех пор юноша исцелился от своей страсти»[179].

Подобную историю рассказывает Плутарх, который добавляет, что гетера затем потребовала плату «за ночь любви», несмотря на то что она случилась лишь во сне. «Один египтянин был влюблен в гетеру Тониду, но та назначила огромную плату, а потом ему привиделось во сне соитие с нею, и страсть его сразу иссякла. Тогда Тонида через суд потребовала назначенной ею суммы. Выслушав обстоятельства дела, судья велел ответчику отсчитать все деньги сполна, положить монеты в сосуд и провести несколько раз перед глазами гетеры, а истице – забрать тень сосуда, ибо сон – не более, чем тень действительности. Другая гетера Ламия считала этот приговор несправедливым. Ведь желание гетеры получить деньги, рассуждала Ламия, тень не уняла, а сон страсть влюбленного утолил»[180].

Диодор Сицилийский пишет: «На острове Кирнос (Корсика) на роженицу вовсе не обращают никакого внимания. Мужчина ложится и имитирует роды, иногда проводя вэтом положении по нескольку дней». Автор «Аргонавтики» Аполлоний это подтверждает и добавляет, что мужчины лежат на ложе с покрытыми головами, а женщины приносят им еду и готовят и омывают их, как новорожденных.

Страбон то же пишет о кельтах, фракийцах и скифских племенах: «Например, эти женщины обрабатывают землю, а после родов укладывают своих мужей вместо себя и ухаживают за ними; нередко они рожают во время полевых работ и тогда отходят в сторону к какому-нибудь источнику и сами моют и пеленают ребенка… Посидоний передает рассказ своего друга, как он нанял мужчин и женщин копать землю и как одна из женщин, почувствовав родовые схватки, отошла немного в сторону от места работы и родила; а после родов тотчас же вернулась на работу, чтобы не потерять платы; хозяин сам увидел, что женщина работала с трудом, но сначала не понял причины этого, пока под конец дня не узнал и не отпустил ее с работы, заплатив жалованье; женщина понесла ребенка к ручейку, обмыла его, спеленала тем, что у нее было, и благополучно добралась домой»[181].

Заключение

Мы завершаем наш труд, в котором попытались дать представление о «нравственности» греков в довольно узком смысле этого слова, и мы надеемся, что выполнили свою задачу. Прежде всего наш читатель узнал, что древнегреческая культура во всех своих проявлениях уходит корнями в представления, связанные с сексуальными отношениями. И это касается не только собственно «любовного аспекта жизни», но и религии, искусства и литературы, общественных и государственных отношений, развлечений и радостей общественных праздников и театральных представлений, короче, везде сексуальные отношения являются главенствующей составляющей. Эротика, следовательно, – ключ для понимания греческой культуры в целом, а отсюда следует вывод, что знакомство с эротическими представлениями греков – необходимое условие для углубленного восприятия жизни Древней Греции. Поэтому целью настоящей работы было стремление восполнить пробел в наших знаниях о жизни эллинов.

Однако если эротика – первооснова древнегреческой культуры и центр, вокруг которого вращалась эллинская жизнь, из этого следует вывод, что подход греков к эротике был, в сущности, наивным и естественным до такой степени, что вряд ли таковой кажется приемлемым в наши дни. Поскольку понятие «греха» было чуждо даже греческому языку, постольку понятие «нравственность» или ее отсутствие было связано лишь с несправедливостью по отношению к другим, с оскорблением государства и с преступлением. Греческая «мораль» была не связана с проблемами сексуальных отношений, кроме случаев, когда речь шла о незрелых мальчиках и девочках или когда сексуальные отношения сопровождались насилием. Во всяком случае, любой грек мог распоряжаться своим телом по своему усмотрению; то, чем занимались люди, вышедшие из подросткового возраста, не волновало ни судей, ни общественное мнение, поэтому никто не чувствовал себя оскорбленным, когда речь заходила о сексуальных отношениях со всей откровенностью и без всякой ложной скромности.

Грекам было присуще удивительно совершенное понимание красоты, дионисийская радость прославления человеческого тела, возвеличенного для них даже эротическим действием, если только такие действия основывались на взаимной любви, то есть в конечном счете на восхищении красотой.

Отсюда и педерастия была для них не пороком, но лишь другой формой любви, не враждебной браку, а необходимо дополняющей его и признанной государством; она обсуждалась с такой непредубежденностью, что становилась предметом размышления величайших умов, таких, как Сократ, Платон и Аристотель. Благодаря тому что радости любви не были окутаны тайной и не считались чем-то греховным и запретным, и – далее – благодаря практически безграничной чувственности греков – они облагораживались стремлением к прекрасному, их сексуальная жизнь развивалась очень бурно, но и была завидно здоровой. Что это так, можно заключить по тому, что сексуальные извращения, которые стали столь плачевным фактом современной жизни, редко встречаются в Древней Греции, и у классических авторов трудно найти даже намеки на подобные отношения.

Принимаясь за этот труд, мы полагали, что греческая мораль должна быть известна и понятна тем, кто хочет получить верное представление о жизни и культуре эллинов; к этому можно добавить пожелание перенестись в духовные отношения античных времен Древней Греции, а не делать поспешных и поверхностных выводов об эллинской этике с точки зрения стандартов современного общества. Каждый, кто способен освободиться от моральных представлений Нового времени и непредубежденно вдуматься в представления античности, непременно поймет высокую нравственность эллинов, высшим идеалом которой была гармония «красоты телесной и духовной».

Примечания

1

Пер. В. Вересаева.

2

Пер. Н.И. Гнедича.

3

Сминдурид славился в античные времена своей любовью к роскоши. Во времена Афинея жители города Сибариса в южной Италии были известны своим обжорством и любовью к возлияниям. Сарданапал, последний царь Ассирии, был настоящим развратником.

4

Греческая мифология приводит имена четырнадцати его любовников.

5

Почтенный Мегаклеид, возможно, был не столь далек от истины; во всяком случае, в комедии Геракл сплошь и рядом оказывается типичным любителем наслаждений, который стремится ко всякого рода удовольствиям. Старейшим поэтом, который описывал его только как страдальца, был Стесихор.

6

Для понимания этого отрывка следует учитывать, что лавки в античности, даже еще и сегодня, как часто на юге, выходили на улицу. Здесь описывается процесс депиляции, то есть удаления лишних волос. Стоит заметить, что речь здесь идет не столько о волосах в интимных местах (что у женщин считалось уродливым, но придавало особый шарм мужчинам), а скорее об уродливой волосатости ног у греческих мальчиков.

7

Светоний передает (Юлий Цезарь, 52), что Курион то же самое говорил о Цезаре.

8

Пер. Н.И. Гнедича.

9

Пер. В.А. Жуковского.

10

Пер. В.А. Жуковского.

11

Пер. В.А. Жуковского.

12

Пер. С.П. Маркиша.

13

Пер. А. Артюшкова.

14

Пер. А.И. Пиотровского.

15

Пер. А. Артюшкова.

16

В «Законах» (vi, 771) Платон даже требует, чтобы молодые люди перед свадьбой имели возможность увидеть друг друга нагими, насколько это позволяли приличия. Возможно, в отдельных случаях так и происходило, однако вряд ли было повсеместным обычаем.

17

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

18

Пер. С.И. Соболевского.

19

Пер. М.Л. Гаспарова.

20

Пер. С.И. Соболевского.

21

Пер. С.П. Кондратьева.

22

Пер. М.Л. Гаспарова.

23

Пер. М.Л. Гаспарова.

24

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

25

Пер. А. Артюшкова.

26

Пер. С.И. Соболевского.

27

Пер. С.И. Соболевского.

28

Пер. Б.В. Горнунга.

29

Пер. С.В. Шервинского.

30

Пер. Н.И. Гнедича.

31

Пер. Н.И. Гнедича.

32

Пер. А.И. Пиотровского.

33

Пер. А. Пиотровского.

34

Пер. А.И. Пиотровского.

35

Пер. С.П. Маркиша.

36

Пер. А.Н. Егунова.

37

Пер. В.А. Жуковского.

38

Пер. А.И. Пиотровского.

39

Пер. Г.А. Стратановского.

40

Пер. М.Л. Гаспарова.

41

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

42

Пер. С.П. Кондратьева.

43

Пер. С.П. Маркиша.

44

Пер. В.А. Жуковского.

45

Пер. А.И. Пиотровского.

46

Пер. М.А. Кузмина.

47

Пер. Б.В. Казанского.

48

Пер. Н.И. Гнедича.

49

Пер. Г.А. Стратановского.

50

Пер. В.А. Жуковского.

51

Пер. Н.П. Баранова.

52

Пер. В.С. Соловьева.

53

Пер. М.И. Рижского.

54

Пер. Г.А. Стратановского.

55

Пер. Н.И. Гнедича.

56

Пер. Н.И. Гнедича.

57

Пер. С.С. Сребрного.

58

Пер. В.Г. Боруховича.

59

Пер. М.Л. Гаспарова.

60

Пер. Г.А. Тароняна.

61

Пер. В.В. Вересаева.

62

Пер. С.А. Ошерова.

63

Пер. М.Л. Гаспарова.

64

Пер. В.В. Вересаева.

65

Пер. В.В. Вересаева.

66

Пер. С.П. Кондратьева.

67

Пер. Ф.А. Петровского.

68

Пер. Ф.А. Петровского.

69

Известно, что Одиссей, чтобы избежать участия в этом походе, притворился безумным, запрягши в одну упряжку для плуга лошадь и быка.

70

Пер. О. Цыбенко.

71

Пер. А.Н. Егунова.

72

Пер. Б. Ярхо.

73

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

74

Относительно гиппомана существуют разные мнения: 1) аркадское растение, приводившее лошадей в крайнее возбуждение; 2) мясистый нарост на лбу новорожденных жеребят, употреблявшийся для изготовления приворотных снадобий; 3) выделение кобылиц, которому также приписывалась способность привораживать кого-либо.

75

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

76

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

77

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

78

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

79

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

80

Эта поговорка использовалась при удачной находке и означала «найденное пополам». В другой эпиграмме говорится: «Грудь прижата к груди, и соски касаются сосков припечатав губы к сладким устам Антигоны, мое тело на ее теле; об остальном я умалчиваю, и лишь один светильник тому свидетель».

81

О Протагориде ср. Сюземиль, ii, 396; об Асоподоре, Роде.

82

Пер. С.П. Кондратьева.

83

Пер. А. Артюшкова.

84

Пер. В. Чемберджи.

85

Пер. В. Чемберджи.

86

Пер. В. Чемберджи.

87

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

88

Пер. И.Ф. Анненского.

89

Пер. М.Л. Гаспарова.

90

Пер. В.И. Иванова.

91

Пер. А.И. Пиотровского.

92

Самый древний отрывок в греческой литературе, в котором женская грудь сравнивается с яблоками, это отрывок 40 Кратета (ФАК, i, 142), где она также сравнивается с плодами земляничного дерева.

93

Пер. С.В. Шервинского.

94

Пер. М.Л. Гаспарова.

95

Пер. С.В. Шервинского.

96

Широко известный термин восходит к Первой книге Моисея, где сын Иуды Онан практикует нечто совершенно отличное от того, что ныне понимается под онанизмом, так называемый coitus interruptus или reservatus.

97

Первая научная работа относительно этого явления была написана лозаннским врачом С.А. Тиссо в 1760 г. и озаглавлена «De L'onanisme ou dissertation physique sur les maladies produites par la masturbation».

98

«Керкилад» образовано от «керкос» пенис, «Андрос» означает город мужчин.

99

Пер. В.В. Вересаева.

100

Пер. В.В. Вересаева.

101

Пер. В.В. Вересаева.

102

Пер. М.Л. Гаспарова.

103

Пер. А. Парина.

104

Пер. М. Дмитриева.

105

О жизни в Коринфе срв. Дион Хризостом, 37, 34, который называет его самым распутным из всех прежде существовавших и поныне существующих городов. Замечание о тысячах храмовых девиц исходит от Страбона, viii, 378.

106

Пер. М.Л. Гаспарова.

107

Пер. М. Ботвинник.

108

Харибда также имя гетеры: ср. Аристофан. Всадники, 248.

109

Коттаб игра, у которой было множество разновидностей, излюбленное развлечение на пьяных застольях. Игрок должен был выпустить струю вина изо рта на маленькие весы или в плоский металлический сосуд, помещенный на маленьких бронзовых фигурках, так чтобы этот сосуд перевесил другую фигуру, а затем на другую фигуру и так поочередно. Или вино выплевывалось изо рта в маленькую плавающую урну, которая должна была утонуть.

110

Пер. А.И. Пиотровского.

111

Анаитида вавилонское божество, чей культ по-разному справлялся в разных местах. В Армении он сопровождался культовой проституцией; в Каппадокии и на Понте богине поклонялись в священных городах гиеродулы мужчины и женщины.

112

Пер. А.И. Пиотровского.

113

Пер. М.Л. Гаспарова.

114

Пер. Л. Остроумова.

115

Пер. С.В. Шервинского.

116

Пер. Б.В. Казанского.

117

Пер. Б.В. Казанского.

118

Пер. М.Л. Гаспарова.

119

Пер. Б.В. Казанского.

120

Пер. «Разговоров гетер» Лукиана Б.В. Казанского.

121

Ответ построен на игре слов: histus означает «станина ткацкого станка», и «мачта», и «капитан корабля».

122

Пер. Г.А. Стратановского.

123

Пер. Г.А. Стратановского.

124

Пер. Г.А. Стратановского.

125

Пер. А. Артюшкова.

126

Пер. А. Артюшкова.

127

Пер. С.А. Ошерова.

128

Кнуты для порки рабов изготавливались из телячьей шкуры.

129

Пер. С.К. Апта.

130

Гезихий отмечает, что корень bon означает «большой», но также и «много»; он может быть связан со словом bus (бык). Тот же автор утверждает, что среди спартанцев они означали определенный вид больших мальчиков и слово bupais могло выводиться из того же корня.

131

Пер. В.А. Жуковского.

132

Пер. В.С. Соловьева.

133

Пер. М.Л. Гаспарова.

134

Геспер греческое название планеты Венера, которую в античности почитали самой прекрасной звездой.

135

В оригинале «магическое колесо любви, которое захватывает жертву».

136

Пер. В.В. Вересаева.

137

Пер. М.Л. Гаспарова.

138

Пер. Н. Казанского.

139

Пер. Н.С. Гинзбурга.

140

Это очень примечательный факт. Люди не боялись ставить статуи своих любимых мальчиков в храме Геры, которая была покровительницей женщин и брака.

141

Пер. В. Ярхо.

142

Стоит отметить, что эти же самые слова меняли свое значение, иногда обозначая довольно возвышенные вещи вначале они обозначали мужскую дружбу; позже политические сообщества и, наконец, мужскую проституцию. Слово относили в основном к мужской проституции, но иногда употребляли и в отношении проституции женской.

143

Пер. А.И. Пиотровского.

144

Пер. С.П. Кондратьева.

145

Район Керамик был специальным местом встречи любителей мальчиков. Мальчиков всегда можно было в большом количестве найти во многих цирюльнях, в парфюмерных лавках, в приемных лекарей, в банях и в других местах, особенно в пустынном и темном Пниксе, на холме к западу от Ареопага, окруженном развалинами, где процветала мужская проституция.

146

Пер. Б.В. Казанского.

147

Удивительно суровым, например, было наказание смертной казнью для человека, который пробрался в школу для мальчиков (Эсхин. Тимарх, 12). Закон гласит: «Владельцы гимнасиев не должны допускать, чтобы кто-то старше возраста самих мальчиков проникал вместе с ними на праздники Гермеса; в противном случае он должен быть наказан в

соответствии с законом о насилии над телом». То, что этот закон, который представляет нас полными варварами, мог существовать только «на бумаге», явствует из обычая греков проводить большую часть времени сплетничая в гимнасии или палестре. Этот закон также относился лишь к запрету на определенное время, то есть на время празднования Гермеса. Схолиаст так объясняет запрет, упомянутый Эсхином: «Во внутренних частях школ и палестр были колонны и капеллы с алтарями музам, Гермесу и Гераклу. Здесь же находились краны с питьевой водой, и многие мальчики под предлогом утоления жажды приходили сюда заниматься аморальными вещами».

148

Пер. С.И. Соболевского.

149

Пер. С.И. Соболевского.

150

Похищение наиболее примитивная форма, связанная с брачными отношениями, и похищение Ганимеда Зевсом или Миносом было выдумано, чтобы связать его этиологически с любовью к мальчикам.

151

Пер. Г. Церетели.

152

По Овидию (Фасты, iii, 407), мальчик погиб случайно, срывая с дерева гроздь, обвившую ясень, и, сорвавшись вниз, разбился, а Дионис вознес его к звездам на небо, и тот стал звездой под названием Vindemitor (сборщик винограда).

153

Следует заметить, что сотрудники Британского музея не согласны с интерпретацией господином Лихтом этой скульптурной группы: фигура, которую обнимает Дионис, женская и изображает не Ампела, а персонификацию виноградной лозы.

154

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

155

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

156

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

157

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

158

Пер. М.Е. Грабарь-Пассек.

159

Фемисоном звали и любимца царя Антиоха I. Он был родом с Кипра и любил одеваться как молодой Геракл то есть был обнаженным, одетым лишь в шкуру льва, переброшенную через плечо, вооруженный луком и стрелами и палицей. В таком виде люди ему поклонялись (Пиферм у Аф., vii, 289ф).

160

Пер. С.А. Ошерова.

161

Пер. А.И. Пиотровского.

162

Гротескным преувеличением было lakkoproktos от lakkos цистерна.

163

Мир, 864, где так обращаются к сыновьям Каркина, трое из которых были танцовщиками, называя их «крутящиеся кривляки». Strobilon использовали вместо paidon.

164

Пер. Г.А. Стратановского.

165

По Плутарху, Нума, 7, мальчик, прислуживавший жрецу Юпитера при жертвоприношении, назывался Камиллом «подобно тому, как Гермес в качестве помощника часто назывался греками Кадмилом». Интересно, что в «Деяниях», после того как Павел излечил «калечного с самого рождения» в Листре, восторженная толпа считала его Гермесом (Меркурием), который снизошел на землю.

166

От корней mixis (сексуальное слияние) и skeptein (смотреть).

167

Пер. С.А. Ошерова.

168

Слово «мазохизм» восходит к имени Леопольда фон Захер-Мазо-ха, который описал этот вид извращений с прибавлением окончания изм. Медицинский словарь Данглисона (1893) дает следующее определение: сексуальное извращение, при котором один из партнеров находит удовлетворение в подавлении своей личности, вплоть до использования насилия и жестокости со стороны другого партнера. Противоположное явление называется садизмом (от маркиза де Сада) форма извращения, отмеченная особенной жестокостью.

169

Пер. Г.А. Стратановского.

170

В соответствии со схолиастом, двойная согласная «пси» была изобретена сиракузянином Эпихармом (Плин. Ест. история, vii, 56). Если эту букву перевернуть кверху ногами, то при развитом воображении можно представить половой член; Каллистон должен был быть гермафродитом. Маловероятно, что были изменены сразу две буквы К и Th, а также t на ch, то есть получается Thallischion «с тугими мышцами ягодиц».

171

Пер. А.И. Пиотровского.

172

Пер. А.И. Пиотровского.

173

Пер. С.А.Ошерова.

174

Комедия, как всегда у Аристофана, имеет под собой не только шутливую, но и вполне серьезную политическую основу. Можно предположить, что под стариком здесь имелся в виду афинский народ, который очень ослабел за семнадцать лет войны и которого следует излечить всеми доступными способами.

175

Пер. А.И. Пиотровского.

176

Инцест между отцом и дочерью иногда всплывает как мифологический мотив, например в истории о Гарпалике, которая была изнасилована отцом и жестоко ему отомстила (Парфений, 13), или в ужасном рассказе о Микерине и его дочери (Геродот, ii, 13): срв. также Лисий. Алкивиад, 1, 41. Аристофан (Осы, 1178) упоминает некоего Кардопия, который жил в греховной связи с матерью.

177

Еще более отвратительный пример есть у Петрония, 27 в рассказе о пире Тримальхиона. По сторонам стоят два кастрированных мальчика, один из которых держит в руках серебряный ночной горшок (matella). Когда Тримальхион щелкает пальцами, он подставляет под него горшок. Освободив мочевой пузырь, он приказывает подать воды, моет руки и вытирает их о волосы одного из красивых мальчиков.

178

Пер. А.И. Пиотровского.

179

Пер. С.В. Поляковой.

180

Пер. С.П. Маркиша.

181

Пер. Г.А. Стратановского.

Content

Ганс Лихт
Сексуальная жизнь в Древней Греции

Принятые в тексте сокращения

Введение

Жизненные идеалы греков

Всемогущая роль чувственности в жизни греков

Часть первая

Глава I Замужество и жизнь женщин

1. Греческая женщина

2. Свадебные обряды

3. Дополнительные сведения

Глава II Человеческая фигура

1. Одежда

2. Нагота

3. Гимнастика

4. Конкурсы красоты и еще раз о наготе

5. Бани

Глава III Праздники

1. Национальные праздники

2. Другие праздники

3. Представление об андрогинном происхождении жизни

4. Еще раз о народных праздниках

Глава IV Театр

А. Аттическая трагедия

1. Эсхил

2. Софокл

3. Еврипид

В. Аттическая Комедия

1. Ферекрат

2. Евполид

3. Аристофан

4. Алексид

5. Тимокл

6. Менандр

Обзорные и дополнительные замечания о трагической и комической поэзии

С. Сатирическая драма. Пантомима. Балет

Глава V Танцы, игры, пища и т. п

Танец и игра в мяч. Еда и застолье. Законы гостеприимства. Гостиницы

Глава VI Религия и эротика

Глава VII Эротика в греческой литературе

А. Классический период

1. Эпическая поэзия

2. Лирическая поэзия

3. Проза

В. Период эллинизма

1. Поэзия

а) эпическая и лирическая поэзия

b) стихотворные произведения из «Антологии»

с) фарс, поэзия кинедое, мимы, буколическая поэзия, мимиямбы

2. Проза

С. Переходный период

1. Поэзия

2. Проза

D. Послеклассический период

1. Софистика. География. История. Другие жанры

2. Любовный роман и любовные письма

3. Философия

Е. Поздний период

1. Поэзия

2. Проза

Часть вторая

Глава I Любовь мужчины к женщине

Глава II Мастурбация

Глава III Однополая любовь

Глава IV Проституция

1. Общие замечания

2. Публичные дома

3. Гетеры

4. Суеверия и секс

5. «Разговоры гетер» Лукиана

6. Храмовая проституция

7. Еще раз о гетерах

Глава V Мужской гомосексуализм

1. Общие замечания

2. Терминология

3. Возраст мальчиков и греческий идеал красоты

4. Красота мальчиков в греческой литературе

5. Красота мальчиков в греческом искусстве

6. Анализ греческого идеала мальчиков

7. Еще раз о любви греков к мальчикам

8. Мужская проституция

9. Этические воззрения греков в отношении любви к мальчикам

10. Мнения за и против

11. История любви греков к мальчикам

12. Местные детали

А. Эпическая поэзия

1. Мифологический доисторический период

2. Гесиод

3. Фанокл

4. Диотим и Аполлоний

5. Нонн

В. Лирическая поэзия

1. Феогнид

2. Платон

3. Архилох и Алкей

4. Ивик

5. Анакреонт и Анакреонтова поэзия

6. Пиндар

7. Феокрит

8. Литературные безделицы из других греческих поэтов

С. Стихотворения из «Антологии»

1. Стратон из Сард

2. Мелеагр

3. Асклепиад

4. Каллимах

5. Другие поэты

D. Проза

1. Любовь к мальчикам в греческой мифологии

2. Шутки и жесты, основанные на гомосексуальных отношениях

3. Дополнительные замечания

Глава VI Сексуальные извращения греков

1. Миксоскопия

2. Трансвеститы

3. Эксгибиционизм

4. Пигмалионизм

5. Бичевание, садизм, мазохизм

6. Содомия

7. Некрофилия

Глава VII Дополнения относительно сексуальной жизни древних греков

1. Отношение древних греков к половым органам

2. Кастрация, обрезание, перетяжка

3. Афродизиаки

4. Непристойности

5. Инцест

6. Скатология (изображение физиологических актов)

7. Дополнительные замечания

Заключение

Примечания