Маша Трауб

Пьяная стерлядь (сборник)

Моя огромная благодарность Ксении, Ольге, Оле, Ольге Ивановне, Насте, Ларисе, а также всем женщинам, без которых наша жизнь не была бы такой, какая она есть. Всем тем, кто любит, чувствует, страдает, пускается в авантюры, живет с открытыми сердцем и душой. Тем, кто не потерял способность плакать и смеяться одновременно. Тем, кто каждый день проживает так, как может прожить его только женщина.

Маша Трауб

Иван да Марья

— Катюш, ты к папе съезди, узнай, как он там…

— Хорошо, мама, съезжу.

— Подарочек ему собери какой-нибудь.

— Да, мама, не волнуйся.

Катя сидела у кровати матери, и ее трясло от бессилия, злобы и такой всепоглощающей ненависти, что ни о чем другом она даже думать не могла.

Мать умирала. Это началось лет восемь назад. Катя работала в городе, мать жила в деревне.

— Катюш, надо бы плиту по весне поменять, — позвонила ей однажды мать.

— Мам, мы же только новую поставили, два месяца назад, — удивилась Катя.

— А ты еще обещала мне стиралку на Восьмое марта подарить, — тоном капризного ребенка сказала мать.

— Так я и подарила, — еще больше удивилась Катя.

— Мне тяжело руками стирать, а старая машинка совсем не крутит, — продолжала мать, как будто не слышала.

— Мам, у тебя в ванной стоит новая машина. И плита тоже новая. Мы ее вместе выбирали. Забыла?

— Ничего я не забыла, — ответила мать обиженно. — А вот ты про меня совсем не помнишь. Живи, мать, как хочешь. А если плита взорвется? Ей же столько лет, сколько тебе! И руки у меня уже совсем не держат — выкрутить пододеяльник не могу! А тебе все равно!

— Хорошо, мам, приеду, все поменяю, — сказала Катя, чтобы прекратить этот бессмысленный разговор.

Оказалось, что у матери Альцгеймер, она знала о диагнозе, но скрывала его от Кати.

Началось с плиты и стиральной машинки, которые в памяти матери остались старыми и нуждались в замене. Потом стало хуже.

— Ты почему столько времени не звонишь? — закричала мать, позвонив. Катя поговорила с ней накануне.

— Мамуль, мы же вчера с тобой разговаривали…

— Я тебе уже три часа дозваниваюсь! Ты же знаешь, что я на этом новом телефоне цифр совсем не вижу. Три часа звоню и попадаю не туда. А если со мной что-то случится? Как я тебе позвоню? И кстати, почему ты не подходишь к домашнему телефону?

— Мам, я же тебе сто раз говорила — звони мне на мобильный. Я всегда с ним. Домой я только к вечеру добираюсь.

— А как звонить на твой мобильный? А сколько мне это будет стоить? Квитанция придет? Я же до сберкассы не дойду!

— Мам, у тебя там над телефоном записочка висит с цифрами. Я тебе в прошлый раз написала все. Ничего сложного.

— Мне привычнее звонить тебе на домашний. Его я помню.

— Хорошо, только не нервничай.

Катя разрывалась между работой и заботами о матери. Она платила соседке, чтобы та следила за ней, мыла полы в доме, приносила еду. Женщина оказалась хорошей, внимательной, но мать была недовольна. Каждые выходные Катя рвалась в деревню. Недалеко вроде бы, но за субботу и воскресенье она выматывалась так, что работа в офисе ей казалась отдыхом. Катя приезжала в деревню и начинала уборку — мать жаловалась на пыль, грязные окна, пол в пятнах. Была недовольна сиделкой — та неряха, все вечно переставляет с места на место — ничего найти нельзя. И гладит плохо, с одной стороны, абы как. И полы моет шваброй, а не руками. И готовит плохо — суп и то нормальный сварить не может.

— Мам, у тебя же диета. Тебе нельзя жирное, жареное, — убеждала ее Катя.

— Это ты специально выдумала, чтобы мяса мне не покупать, — стояла на своем мать.

Когда Кате на работе предложили в командировку на две недели, она легко согласилась — хотела уехать, чтобы под любым предлогом не звонить матери, отодвинуть от себя ее болезнь.

— Мам, мне нужно уехать. Я не приеду в выходные.

— Ну и не надо. Ты и так тут целыми днями толчешься, — ответила мать. — У тебя хоть работа-то есть? Чего ты дома сидишь? Надо работать. Я в твои годы…

Катя уехала. Но сердце было неспокойно. Она так и не смогла расслабиться, отключиться и хоть на время забыть о том, что ее ждет дальше. Вернувшись, прямо из аэропорта она отправилась к матери.

— Ты чего? — та встретила ее на пороге, как будто ждала. — Что-то случилось?

— Нет, мам, просто приехала тебя навестить.

— Так вчера же только была!

— Мам, меня не было две недели. Я только вернулась из командировки.

— Не морочь мне голову! Какая командировка? Ты же даже не работаешь! Мою пенсию уже потратила! Сама заработать не можешь и меня обираешь!

Кате исполнилось пятьдесят. Теперь она осталась одна — не нужная ни матери, ни единственному сыну, который жил своей жизнью. Сыну от нее нужны были только деньги. Матери вообще не понятно, что было нужно.

Катя держалась за работу руками и ногами, понимая, что тянуть их обоих придется до последнего. Ей нужна была работа, чтобы куда-то уходить, хотя бы шесть часов не думать о том, что ее ждет дома. Сын опять станет сидеть перед компьютером с остекленевшим взглядом. Мать позвонит, и Катя по первым словам будет пытаться понять, в каком она состоянии. Просвет или опять все плохо? Сын бабушку ненавидел и считал ее старой сумасшедшей старухой. Впрочем, мать он тоже ненавидел, потому что она ему ничего не дала в жизни — ни квартиры, ни денег, ни машины. Он считал, что Катя ему должна. Когда она к нему подходила и спрашивала, как дела, сын надевал наушники и погружался в свой виртуальный мир.

Катя с этим смирилась. Давно.

Как-то она приехала к матери, та вроде была «в себе».

— Катюш, у тебя ребенок-то есть? — вдруг ласково, жалостливо спросила мать.

— Есть, сын, твой внук, — ответила Катя.

— А откуда ребеночек? Ты же замужем не была, — удивилась мать.

Катя действительно родила сына для себя, без мужа. Но мать сделала свой вывод — раз дочь не была замужем, значит, у нее нет ребенка, значит, и внука нет.

На выходные Катя уговорила сына приехать в деревню:

— Бабушка болеет, надо ее навестить. Я тебя очень прошу.

— Она же все равно ничего не помнит. Зачем? — спросил он, не отрывая взгляда от мерцающего монитора.

— Затем! — крикнула Катя.

Сын приехал в субботу, а Катя вырвалась в деревню в воскресенье. Мать придвинула тумбочку к двери своей комнаты, забаррикадировалась и не открывала.

— Мам, открой, это я! — закричала Катя.

— Кто это? — отозвалась из-за двери мать. — Не открою!

— Что с ней? — спросила у сына Катя.

— Чокнулась, — равнодушно пожал плечами сын. — Еще вчера закрылась и не открывает.

— Мам, мама, открой! — Катя скребла дверь.

Наконец мать приоткрыла дверь на узкую щелку. Из комнаты пахну́ло мочой.

— Мам, ну ты чего? — ахнула Катя.

— Быстро заходи. — Мать дернула ее за руку, втащила в комнату и опять пододвинула тумбочку. Откуда только силы взялись?

— Что ты? Что случилось?

— Мужик в дом залез. Ходит со вчерашнего вечера. Как хозяин. Убить меня пришел.

— Мам, это не вор, это твой внук. Приехал тебя проведать.

— Какой внук? У меня нет внука. Откуда? Ты еще и замуж не вышла.

Катя села на кровать, не зная, что делать дальше. Мать согласилась выйти из комнаты только после того, как внук громко прокричал, что он уходит и больше не вернется — это было чистой правдой.

Потом мать перестала узнавать даже Катю.

— Ты кто? — спрашивала она.

— Катя, твоя дочь, — терпеливо отвечала Катерина.

— А где Настя?

— Скоро придет.

Настя была той самой сиделкой, которая приглядывала за матерью в течение недели.

— Ты не так все делаешь, позови Настю, она знает, — говорила мать, когда Катя перестилала постель, мыла ее в ванной или кормила из ложечки супом. — Настя мне больше нравится, а ты совсем безрукая.

Катя уже даже не плакала. Просто кивала и звала Настю, суя ей в карман деньги за неделю и за срочный вызов в выходной день.

Нет, это еще был не конец. Еще через год мать вдруг стала узнавать Катю, ждала ее, требовала приехать только ради того, чтобы задать один вопрос: «Как там Ванечка?»

— Ты к нему ездила? Съезди. Как он? — спрашивала мать Катю, когда та, измотанная, выпотрошенная, приезжала с сумками в деревню.

— Все хорошо, — отвечала Катя.

— А ты ему подарочек отвезла? Одеколон ему купила? Он любит одеколон. Не болеет он?

— Не болеет. Все нормально, — отвечала Катя и задыхалась от злости.

Ванечка, Иван Петрович, был Катиным отцом, мужем матери. Бывшим. Давно бывшим. И только он остался в ее памяти, в которой стерлись дочь, внук и даже любимая Настя. Только о нем она беспокоилась, спрашивала и переживала. Больше никто для нее не существовал — только ее Ванечка. Для нее он был самым ценным, самым главным. Ее прошлым и настоящим.

Катя простить этого матери не могла. Все простила, все забыла, но в свои уже немолодые годы она становилась маленькой девочкой, которая все помнила так же остро, как и много лет назад. Ничего не прошло. Время не вылечило.

Иван Петрович Козлов — мужчина с безупречными именем и фамилией, репутацией, биографией и рабоче-крестьянской родословной — родился под Ленинградом. Окончил инженерно-строительный техникум, поступил в институт, откуда и ушел в армию, на войну. Судьба его берегла. Он не умер, не был ранен, не попал в плен. Конец войны он встретил практически здоровым молодым мужчиной, лишь отлежался в госпитале после контузии, не такой уж и тяжелой, как он это преподносил.

Куда тяжелее была любовь к Ивану его лечащего врача — Клавдии Степановны, которая не хотела с ним расставаться и не выпускала из госпиталя. Эта женщина полюбила своего пациента, этого молодого, сильного, статного мужчину, как может полюбить женщина, лишенная всего — быта, дома, семьи, мужа, — и спасла его от гибели. Держала в госпитале до последнего, до Победы, назначая лечение и обследования. Она не хотела его терять. Не могла выписать и отправить на фронт, поэтому подделала документы и карту, приписала тяжелую контузию. Защитила. Думала, что бережет для себя.

Он не был ей благодарен и совершенно не собирался жить с ней после Победы. Новую жизнь он представлял себе с кем угодно, но только не с докторшей. Он спал с ней, назад на войну не рвался. Считал, что все так, как должно быть, все честно — он получает уход, заботу медсестричек, а платит за это тем, что может дать мужчина женщине. Иван не любил ее, не жалел, не был признателен. Он ею пользовался, считая, что она пользуется им.

Он расстался с Клавдией Степановной легко и радостно, под звук праздничного салюта, стук граненых стаканов, наполненных медицинским спиртом, разбавленным водой. Он получил от нее все, что хотел. Начиналась новая жизнь, и в новой жизни врачица с отекшими ногами и мешками под глазами была ему не нужна.

Из госпиталя Иван вышел героем, победителем. Медсестрички, две из которых были его любовницами, плакали навзрыд и подарили букеты полевых цветов. Он был удивительно хорош в военной форме, любовно отутюженной, в начищенных до блеска сапогах, с медалями на груди, которые дались ему легко. Так же легко, как любовь женщин. Он уходил из госпиталя радостно, спокойно зачеркнув прошлое. Пока он махал безутешным медсестричкам, Клавдия Степановна выпила полстакана спирта, в котором тщательно размешала горсть таблеток. Ее не успели откачать. Иван так об этом и не узнал.

Учитывая безупречную репутацию, биографию и происхождение, Иван Петрович Козлов был направлен на ответственную работу — занял пост коменданта в маленьком городке под Кенигсбергом, который вскоре переименовали в Калининград. Ему выделили дом, двор и дали в руки власть. Для полного счастья и окончательно безупречной биографии не хватало только жены, которая, впрочем, нашлась очень быстро.

Катина мать приехала в этот городок по зову сердца и Сталина — преподавать в советской школе. Она была правильная, идейная комсомолка, будущий член партии, учительница, круглая сирота. Идеальный вариант.

Ивану, который еще в госпитале понял, что женщины его любят только за то, что он мужчина, ничего не стоило очаровать молодую учительницу Машеньку Сидорову, умницу, но далеко не красавицу, что ему было и не нужно. Иван давно понял — чем более непривлекательной ощущает себя женщина, тем в большей степени она становится ему благодарной. Он тщательно проверил будущую жену на предмет родственных связей, происхождения и остался доволен.

Машенька Сидорова влюбилась в него сразу и навсегда. Нельзя было не влюбиться. Комендант с собственным домом. Фронтовик, красавчик, плотный, широкий в плечах, высокий, наделенный властью. После войны — уникальный мужской экземпляр, заботливо сохраненный Клавдией Степановной.

Свадьбу сыграли по меркам послевоенного времени пышную, и Машенька переехала к мужу, в новый двухэтажный дом, который приходила убирать домработница — немыслимая роскошь. Каждое утро Машенька подходила на цыпочках к ванной — огромной комнате, украшенной изразцами, — и смотрела, как муж собирается на работу. Иван знал за собой один недостаток — плохие волосы, жидкие и блеклые, поэтому голову он брил так же, как щетину, — опасной бритвой, которую точил на специальном ремне.

Это посоветовала еще та врачица, Клавдия Степановна, лично побрив ему однажды голову. Она поднесла к его лицу зеркало и сказала, что он очень красивый. Она смотрела на него и любовалась. Этот взгляд Иван заметил и не забыл. С тех пор тщательно обрабатывал затылок и сбривал даже брови. Безволосый, он притягивал к себе взгляды женщин, а отсутствие бровей внушало им страх — панический, на бессознательном уровне. Машенька была тиха и покорна. Замирала, как жертва перед палачом.

Мужа она любила безумно и так же безумно боялась. У Ивана была еще одна особенность — отсутствие мимики. Он умел владеть лицом. Только глаза в момент эмоционального всплеска — обычно прозрачные, голубые с жижей, — темнели, наполняясь зеленцой — подгнившими водорослями. По цвету глаз Машенька определяла настроение мужа.

С этим страхом соперничал только ужас перед живыми угрями, которые плескались в огромных баках для белья, стоявших в ванной. Иван любил жареных угрей, и живые твари никогда не переводились в баках. Машенька не находила в себе сил даже заглянуть в бак, где копошились склизкие, проворные рыбины. Угрей вылавливала и готовила домработница — молчаливая женщина из местных, тайно влюбленная в своего хозяина и брезгливо относившаяся к Машеньке.

Машенька не знала других мужчин, кроме Ивана, и все принимала как должное. Только дома ей было плохо и страшно. Она боялась и угрей, и мужа, и домработницу, поэтому задерживалась на работе, отдавала себя всю детям, ходила на собрания, брала общественную нагрузку и по вечерам тщательно готовилась к вступлению в партию.

То, что она беременна, Машенька обнаружила не сразу. И очень удивилась. Она все знала про Сталина, про партию, но ничего не знала про себя как женщину.

Еще месяц она страшилась сообщить мужу, что ждет ребенка. Боялась, что он ее «заругает». Но Иван даже обрадовался. Ему нужен был ребенок как важный пункт в анкете.

Машенька родила девочку, которую муж назвал Катей. Машенька не спрашивала, почему именно Катей, — постеснялась.

Как настоящая комсомолка, будущий член партии, Машенька не собиралась превращаться в мещанку и с радостью отдала дочку на попечение домработницы, заново окунувшись в мир собраний и совещаний. Она была нужна там, на работе, где под ее надзором находились детишки, которых нужно было учить любить Сталина. Машенька мечтала построить идеальную советскую школу, которая будет соответствовать гордому имени Зои Космодемьянской, которое носила. Она не жалела на это ни сил, ни времени.

…Дочка Катя сразу же прикипела к домработнице и горько плакала, когда мать или отец брали ее на руки. Машенька не ревновала, даже была рада, что дочка понимает, насколько важна для матери работа. Домработница вцепилась в Катю мертвой хваткой и не выпускала из своих рук.

Катя помнила и огромный дом, и то, как они с отцом ходили на берег моря — он сажал ее на плечи и нес, держа за руки. А она замирала от восторга, высоты и счастья. Катя помнила, что домработница наряжала ее в красивые платья, играла с ней в куклы, немецкие, трофейные, и вплетала в косы банты. Ее детство было настолько счастливым, насколько это было возможным в те годы.

Что произошло потом, Катя не помнила. Ей было лет одиннадцать, когда для нее началась новая жизнь.

В хрущевское время отец потерял работу, и семья была вынуждена переехать в другой город. Он занимался строительством, вечно в разъездах, дома его практически не бывало. Катя с матерью ездили за ним — из города в город, всякий раз обживаясь на новом месте. Машенька устраивалась в ближайшую школу, не зная, надолго ли в ней задержится. Не было больше ни собраний, ни турпоходов. Она стала бледной тенью себя прошлой — вечно запуганной, уставшей, хмурой. Жила в ожидании мужа, таскалась за ним, как побитая, выброшенная на помойку блохастая собака, которая все равно возвращается к своим хозяевам.

Катя тогда уже почти по-взрослому смотрела на отца, который тоже стал другим. Чужим, страшным, посторонним мужчиной.

Она его раздражала и прекрасно это чувствовала, поэтому старалась не попадаться отцу на глаза. Он стал жестоким. За малейшую провинность снимал с гвоздя ремень, на котором точил свою опасную бритву, и лупил дочь. Доставалось и Машеньке, хотя она не пыталась прикрыть Катю, не вмешивалась.

Что произошло с отцом, Катя так никогда и не узнала, зато запомнила его именно таким, каким он был тогда: лысым, безбровым, жестоким, малознакомым мужчиной, не имевшим ничего общего с папой, катавшим ее на плечах.

Отец мог не дать Машеньке денег на продукты, о новых ботинках для Кати можно было даже не заикаться, но себе ни в чем не отказывал. Он любил бурки, пальто с каракулевым воротником. Одевался, наряжался, подолгу стоял перед зеркалом — ему это нравилось.

Когда они приезжали в новую квартиру, отец заходил первым и осматривал помещение. Он всегда выбирал себе самую большую, лучшую комнату. Или, если это была коммуналка, — самый просторный угол, отгороженный ширмой. Это была его территория, на которую он заходить запрещал. Мать приучила Катю убирать в комнате отца так, чтобы ни одна вещь не была сдвинута с места.

В обязанности Кати входила и уборка ванной для отца. Если в доме ее не было, отец покупал себе огромную ванну, и Катя ведрами со двора носила в нее воду. Отец грел воду ручным кипятильником и лежал, пока вода не остывала. Катя вытаскивала грязную воду на улицу, отдраивала ванну так, чтобы она была идеально белой. Они с матерью мылись в корыте — цинковом, которое висело на гвозде в коридоре. Залезть в ванну они не имели права — отец брезговал.

После ванной он требовал вареников — с вишней или с картошкой и луком. Катя с Машенькой по ночам лепили вареники, чтобы у него всегда было наготове любимое блюдо.

По вечерам Иван запирался в комнате и подолгу сидел с ручным арифмометром, что-то вычисляя, или поливал фикус, который возил с собой. У него не было друзей, к ним никогда не приходили гости, они тоже никуда не ходили. Катя не могла пригласить в дом подруг и не могла пойти сама — ее никто не звал. Да и отец бы не позволил.

Вся семья, то есть Машенька и Катя, жили по жесткому режиму, который нельзя было нарушать. Как в казарме. Они завтракали в одно и то же время, Катя должна была лежать в постели ровно в девять тридцать вечера и ни минутой позже. Она не могла даже включить свет, чтобы почитать. Отец вообще считал, что книги — это зло и ненужная прихоть. Он читал только газеты.

Помимо арифмометра и фикуса, у отца была огромная физическая карта Советского Союза, которую он возил за собой и вешал на стене в своем «кабинете». Когда у него было плохое настроение, он звал Катю, давал ей в руки указку и требовал перечислить все союзные республики со столицами, показать границы.

Катя географию ненавидела. Около карты ей становилось плохо в буквальном смысле слова — перед глазами плыло, накатывала тошнота, она еле держалась на ногах. Она знала, что за ошибку отец ее выпорет, но ничего не могла с собой поделать. На нее находил такой ступор, что она даже Москву найти была не в состоянии. Отец кричал, что она идиотка, дебилка, снимал со стены ремень и лупил ее, как сидорову козу.

Уже будучи взрослой, Катя пыталась понять происхождение этих приступов жестокости, агрессии и ненависти.

Однажды мать подала ему на ужин уже остывшую картошку. Отец вообще любил все горячее, обжигающее, чтобы шел дым или пар. Он схватил табуретку, ударил по столу, отломав ножку, и этой самой ножкой избил Машеньку. Та не сопротивлялась, считая себя виноватой — да, получила по заслугам. Так ей и надо. Эта покорность Катю удивляла, возмущала — она не могла понять, почему мама все это терпит. И главное, почему отец стал таким? Он никогда не пил, не курил. У него не имелось психических заболеваний, тяжелых ран, которые давали бы о себе знать.

Два раза в год отец отправлялся в госпиталь на обследование — поправить здоровье и подлечиться. Ездил неизменно в теплые места — Туапсе или Майкоп. Возвращался всегда с арбузом. Огромным, спелым, который резал лично, ровными дольками, забирая себе на тарелку сахарную серединку.

— А можно мне серединку попробовать? — попросила однажды Катя.

— Нет, — ответил отец.

— Тебе жалко?

— Жалко.

Катя тогда не сдержалась:

— Мам, я тоже хочу серединку, хоть чуть-чуть. Почему он всегда ее ест?

— Ты совсем, что ли, страх потеряла? — Отец изменился в лице.

— А что я такого сделала? — чуть не закричала Катя. — Я просто попросила немножко серединки!

— Иди вон отсюда.

— И пойду!

Катя схватила с тарелки отца кусок, запихнула в рот и выбежала из кухни.

До вечера она бродила по городу, замерзла, проголодалась и с ужасом представляла, что будет, когда она вернется.

Дома стояла тишина, отца не было, мать спала. Катя пробралась на свою кровать, схватив на кухне кусок хлеба, и юркнула под одеяло.

Утром, когда она проснулась, мать сидела на стуле уже одетая.

— Ты поедешь в интернат, — сказала она.

— В какой интернат? — Катя ожидала любого наказания, но не этого.

— В обычный интернат. Собирай вещи.

— Зачем?

— Так отец велел.

— Надолго?

— На сколько надо, на столько и поедешь. Пусть государство тебя воспитывает, я больше не могу.

— Мам, прости меня! — закричала Катя. — Не отправляй меня в интернат! Я больше не буду!

— Это решено, — отрезала мать.

Катя прожила в интернате три года. Сначала она плакала почти каждую ночь, но потом привыкла. Там было много девочек и мальчиков, у которых, как и у нее, родители были живы. К некоторым даже приезжали, привозили гостинцы. К Кате мать ни разу не приехала, хотя она ждала ее каждый день.

Интернатская жизнь мало чем отличалась от лагерной. Катя помнила, что в комнате жили еще пять девочек. Все носили одинаковую одежду, много работали — чистили картошку, мыли полы, пропалывали грядки на огороде. Четкий распорядок, все по часам. После такой монотонной, тяжелой работы не хотелось ни думать, ни мечтать. Было одно желание — добраться до кровати, упасть и забыться хоть на пару часов. Есть хотелось все время.

За полгода Катя научилась воровать, стоять на стреме, драться, быстро бегать.

Через полгода она сбежала из интерната и добралась до дома — голодная, еле державшаяся на ногах. Мать стирала во дворе белье.

— Мамочка, — кинулась к ней Катя и заплакала. Не хотела плакать, запретила себе, но не выдержала.

— Ты чего здесь делаешь? — Мать вытерла распаренные руки о фартук. В тазу лежали рубашки отца.

— Я домой хочу, — сказала Катя.

— Иди назад, — велела мать.

— Мам, я есть хочу.

— Вот дойдешь до интерната, там и поешь, — ответила мать и отвернулась.

Катя постояла еще и пошла на дорогу, надеясь, что мама окликнет ее. Но мама так и не позвала. Катя вернулась в интернат, где ее наказали — посадили на хлеб и воду на неделю.

То, что мать ее тогда даже не накормила, даже куска хлеба не дала, Катя помнила всю жизнь.

Три года Катя прожила с клеймом «интернатская». Она привыкла к ненависти, к тому, что ее считают уголовницей. Тогда же она узнала, что такое первая любовь и первое предательство. Тогда же она стала ненавидеть людей и особенно отца. Его она ненавидела больше всех на свете. Именно из-за него она попала в интернат.

Катя рано начала приобретать женские формы. О том, что такое лифчик, она понятия не имела, да и не было ни у кого из девочек лифчиков. Все ходили в одинаковых коричневых тяжелых платьях, от которых начинался нестерпимый зуд по всему телу. На платье под мышками оставались следы от пота — белые, ничем не смываемые разводы. Соль въедалась в ткань намертво.

Она привлекала внимание мальчиков — сначала как партнер по играм, потом уже как девушка. Ей свистели вслед, Катя тут же рвалась с места и дралась с наглецом в кровь, на равных.

На Восьмое марта у себя под подушкой она нашла подарок — красивую чашечку с миниатюрной десертной ложечкой и записку: «От Валеры».

Валерка был сыном директрисы интерната. Его побаивались, раз и навсегда признав лидером, хотя он спал в точно такой же комнате на шесть человек, на точно такой же кровати с проеденным клопами матрасом, ходил в интернатской одежде и точно так же, как и все остальные, воровал хлеб из столовой. Правда, у него в отличие от остальных детей водились деньги. Он покупал кулек семечек и грыз их на глазах у всех, смачно сплевывая шелуху. Иногда покупал бублик и делил его на равные части между своими друзьями.

Катя замерла с чашечкой в руках. Она никогда еще не получала подарков. Мать с отцом, с тех пор как она попала в интернат, не присылали ей ничего даже на Новый год. А из того, что Катя помнила, были козья ножка, подаренная отцом для черчения, и теплые рейтузы от матери. Никогда ей не дарили ничего красивого, ненужного и оттого ценного.

Катя каждый вечер разворачивала чашечку, любовалась ею, представляла, как будет пить из нее чай, держала в руках ложечку и засыпала почти счастливая.

А вскоре Валерка поделился с ней семечками, насыпав в ладонь целую горсть, они сидели на скамейке и лузгали их. С того самого дня больше никто не свистел ей вслед, никто не задирался, не лез в драку.

Постепенно они с Валеркой начали разговаривать, рассказывать друг другу о себе. Оказалось, что он такой же одинокий, такой же не нужный никому, как и Катя. Хотя она все равно считала его счастливым — Валеркина мама была рядом, он ее видел каждый день. Его не бросали. Однажды они с Катей даже поцеловались.

— Не бойся, я тебя не дам в обиду, — торжественно пообещал Валерка.

Для Кати, которая привыкла защищать себя сама, эти слова были все равно что признание в любви. Даже больше. Намного больше. Она была нужна Валерке, а Валерка был нужен ей. Они были вместе.

Это произошло на уроке географии, которую Катя продолжала ненавидеть. Они бегали по классу перед началом урока. У Кати было хорошее настроение, она гналась за Валеркой, который должен был повесить на доску карту. Катя бежала между партами и смеялась.

— Давай еще, беги! — улюлюкали мальчишки Валерке, который в последний момент уворачивался, перескакивал через парту. Катя никак не могла его осалить.

Краем глаза она заметила, что мальчишки показывают на нее пальцем и смеются. Она продолжала бежать, но чувство радости улетучилось. Что-то было не так.

— Беги! — подзадоривали Валерку мальчишки. — Пусть еще кружок сиськами потрясет! — Это крикнул кто-то из подхалимов. То ли тщедушный, вечно сопливый Гарик, то ли жиртрест Витька.

Катя остановилась как вкопанная.

— Ткни ее в сиськи! Ткни ее! — закричали мальчишки.

Валерка тоже остановился и изо всей силы концом скрученной карты ткнул Катю в рано развившуюся грудь. Ткнул так сильно, что Катя охнула и упала.

— Ура! Победа! — заорали мальчишки.

Для Кати это стало предательством, хуже которого не было. Это был позор на весь класс, на весь интернат. Это был удар от человека, которому она доверяла.

Больше Катя с Валеркой не разговаривала, хотя он и написал ей записку «Прости меня», которую она нашла у себя под подушкой. Подаренную Валеркой чашечку Катя растоптала, после чего собрала осколки в совок и выбросила. Ложечку она гнула, пока та не сломалась.

Она видела, что Валерка чувствует себя виноватым, что он сам не знал, как это получилось, но простить его так и не смогла. А еще она не могла понять главного — почему Валерка вдруг изменился, почему ее предал? Почему он поступил так же, как ее отец, — в один момент стал жестоким и готов был сделать больно? Грудь, кстати, у Кати болела еще месяц, синяк долго не проходил. И если Катя и собиралась простить Валерку, то боль в груди от малейшего движения рукой давала о себе знать и напоминала об обиде.

Хотя именно благодаря Валерке она вернулась домой.

На перемене все играли в любимую игру — кидались мокрой тряпкой, которой вытиралась доска. Катя не принимала участия в игре. Сидела за партой и делала вид, что читает. Тряпка — грязная, вся в меле, попала ей в голову. Она повернулась, чтобы посмотреть, кто бросил. Бросал Валерка. Не в нее, а в тщедушного Гарика, который присел и избежал удара. Катя сама себя не помнила. Она схватила чернильницу со стола и запустила в Валерку. Тот не ждал удара, и чернильница благополучно влетела ему в лоб, залив чернилами лицо.

В этот момент в класс вошла директриса.

— Кто это сделал? — спросила она, увидев своего сына, у которого из разбитого лба текла кровь, смешанная с чернилами.

Все показали на Катю.

Буквально через два дня за ней приехала строгая и суровая мать — из интерната ее исключили.

— Я не специально, я не хотела, — промямлила Катя, но ей никто не поверил.

Дома все оставалось как прежде. Мать работала, отец опять уехал на лечение в госпиталь. Катя была предоставлена сама себе — мать махнула на нее рукой. Она могла по три дня не появляться дома, мать бы и не заметила.

Кате было тоже все равно. Каждый день, каждый вечер, каждую свободную минуту она думала о Валерке. Она вспоминала, как они грызли семечки, как сидели на лавочке и разговаривали, как целовались. Катя держала в руках кружку и вспоминала ту самую чашечку, которую ей подарил Валерка. Держала в руках алюминиевую гнутую ложку и представляла, что держит ту самую десертную ложечку. Она ругала себя за то, что разбила, не сохранила подарок. Ругала за то, что уже не помнит Валерку так четко, как ей бы хотелось. Она скучала по нему, по интернатской жизни. Катя даже просилась у матери назад, в интернат, но мать посмотрела на нее как на больную.

— Тебе место в психушке, — отрезала Машенька и погрузилась в проверку тетрадей.

Катя была согласна на все — на психушку, на побои, на издевательства отца, лишь бы вернуться к Валерке, лишь бы увидеть его хотя бы еще один раз. Увидеть, запомнить — какие у него были руки, какие глаза. Она закрывала глаза и представляла себе Валерку, близко-близко. У него были веснушки, совершенно точно. Только на носу и крыльях носа. Больше нигде. Конопушки она помнила, а цвет глаз — нет.

Она дала себе слово найти Валерку и никого больше никогда не любить. Ведь он был совсем не виноват! Это все мальчишки, которые его подзуживали. А она? Тоже хороша! Катя ненавидела себя. К тому же она начала комплексовать из-за своей груди, продолжавшей расти, из-за волос под мышками и на ногах, которые она боялась сбрить, а спросить у матери не осмеливалась. Она решила, что никому, кроме Валерки, не будет нужна. Никто на нее больше и не посмотрит, что было в принципе недалеко от истины. В новой школе Катю боялись как бывшую интернатовскую. Она была резкая, ничего не боялась, вела себя как уголовница, — материлась, умела курить, дралась. У нее были свои законы выживания, по которым она жила. Она никогда никого не закладывала, за пущенную сплетню била нещадно. Не лебезила перед учителями. Ходила в том же коричневом платье, в котором приехала из интерната, и, если кому-нибудь из девочек приходило в голову сделать ей замечание или отпустить нечаянное слово, она снова пускала в ход кулаки. Катя была изгоем в классе. Одинокой, зачумленной девочкой, которой сторонились.

По вечерам Катя писала длинные письма Валерке — о том, что произошло в школе, о распустившихся ромашках, обо всем, что было важным и неважным. Ни одного письма она так и не отправила — потому что не знала адрес интерната, не было денег на конверт и марки. А еще потому, что хорошо знала — все письма читает лично директриса и только после этого, уже вскрытыми, передает детям.

Катя ждала письма от Валерки. Надеялась, что он ей напишет. Каждый день бегала к почтовому ящику, но письма не было.

Она не могла знать, что Валерка ей писал, но его мать сразу же отправляла письма в мусорную корзину, даже не читая, — была уверена, что такая переписка к добру не приведет.

Валерку Катя запомнила на всю жизнь. Так же как и его подарок — фарфоровую чашечку с тонюсенькой ручкой.

Катя выучилась, уехала в город, поступила в институт. Отец с матерью, видимо, развелся и совсем пропал из их жизни. Уехал в командировку и не вернулся.

К матери Катя приезжала на каникулы, и каждый раз на следующее утро после возвращения дочери Машенька клала перед ней на стол бумажку с адресом.

— Съезди к отцу, узнай, как он там. Жив, здоров? Проведай его, — просила мать.

В первый раз Катя согласилась. Отец, судя по адресу, нацарапанному на бумажке, лежал в госпитале в Туапсе.

Катя поехала, разыскала госпиталь, медсестра сказала, что отца можно найти на главной аллее.

Где искать отца, Катя знала и без медсестры. Шахматы. Он прекрасно играл в шахматы, запойно, самозабвенно. Если в пансионате или в госпитале имелась шахматная аллея с выложенными на земле черно-белыми плитами и большими деревянными фигурами, отец был там. Нет, шахматисты играли, расположившись на лавочке. Большие фигуры — для детей, для развлечения. Но место всегда было неизменным.

Катя спросила у медсестры, куда идти. Та махнула рукой. Катя шла по аллее, задумавшись, и не сразу поняла, что навстречу идет отец.

Он прекрасно выглядел — в шелковой отутюженной пижаме, чисто выбритый, пахнущий «Шипром». Он шел, насвистывая под нос мелодию. Катю он тоже не заметил.

— Папа, — окликнула его она.

Он посмотрел на нее, и Катя пожалела, что окликнула — отца перекосило. Довольная улыбка сменилась гримасой — это был оскал ненависти. Настоящей, лютой, животной ненависти.

— Что тебе надо? — спросил он.

— Ничего, — ответила Катя. — Мама просила тебя найти.

— Зачем? Что вам от меня надо? — Отец непроизвольно брызгал слюной.

— Ничего не надо.

— Чтобы я тебя больше не видел. И матери передай, чтобы тебя не подсылала, — сказал отец и быстрым легким шагом пошел к главному зданию.

Катя вернулась домой на ватных ногах, с ощущением, что ее окунули в бак с нечистотами. Она не могла забыть оскал на лице отца.

До этого момента она его все-таки любила. Помнила, как он носил ее на плечах. Он был ее отцом. Катя не могла выбросить его из памяти, избавиться так же легко, как отец от нее.

Но этой встречи ей хватило сполна. От дочерней любви ничего не осталось. Нельзя любить человека, который ненавидит тебя так сильно.

— Ну что, ты его нашла? Как он себя чувствует? Болеет? Кушает? Госпиталь хороший? Ему процедуры делают? — Мать с надеждой смотрела на Катю. Она не спросила, как дочь сдала сессию, какие у нее соседки по комнате в общежитии, хватает ли ей на жизнь стипендии. Мать не задала ни одного вопроса. Катя только сейчас поняла, почему мать обрадовалась, что дочь приезжает на каникулы домой. Катя решила, что мама соскучилась по ней, а оказалось, что она хотела отправить ее к отцу. Сама мать поехать не могла — боялась, не решалась, так что Катины каникулы пришлись очень вовремя.

— Все хорошо. Он передавал тебе привет, — ответила Катя.

— Правда? — Мать аж зашлась от счастья. — А что он сказал? Не похудел?

— Нет, там кормят четыре раза в день. Играет в шахматы, — ответила Катя.

— А что еще?

Мать ждала, жаждала подробностей. Ей нужна была информация, которую она обдумывала бы каждый вечер, каждую минуту, представляя себе бывшего, но все еще любимого мужа.

Став уже взрослой, женщиной с незадавшейся личной жизнью, матерью-одиночкой, Катя поняла, что мать всю жизнь любила только отца. Замуж она так и не вышла, хотя за ней ухаживал массовик-затейник из местного Дома культуры. Но вот как можно любить такого мужчину, как можно было ради него сдать родного ребенка в интернат, Катя так и не смогла понять. Да, такое было время — тяжелое. Да, такое было поколение — военное. У них все перевернулось, все встало с ног на голову. Дети для них никогда не были самым главным в жизни. Они искренне считали, что государство воспитает из их сыновей и дочерей достойных членов советского общества, будущих коммунистов. Они верили в свои идеалы, в работу на благо партии, а «мещанство» для них было ругательным словом. Катя все понимала, но простить не могла. Так и жила с комплексом интернатской девочки, загубленной, задушенной, выброшенной за ненадобностью. Не знала, что такое семья, и не смогла построить свою. Не знала, как отдавать любовь, и каждую минуту ждала удара заточкой под ребра. Не понимала, что такое быть женщиной.

Она рано обрела привычку рассчитывать только на себя, встала на ноги, начала работать, зарабатывать. Другого пути у нее не было. И это единственное, чему ее научили, — быть одной. Она приезжала к матери урывками, пусть на два дня. Привозила деньги, продукты. Мать никогда ее ни о чем не спрашивала, никогда не благодарила. Принимала все как должное.

Но каждый раз наутро, дождавшись, когда дочь проснется, Машенька выкладывала на стол бумажку с очередным адресом, по которому можно было найти отца.

— Съезди к папе, посмотри, как он там, — просила она.

Катя ехала. Находила очередной пансионат или госпиталь, где ей давали адрес отца. Она искала нужный дом, квартиру. Дверь открывала женщина, представлявшаяся отцовской женой. Отца дома обычно не было — он или гулял в парке, или играл в шахматы в Доме культуры.

Катя возвращалась домой и докладывала матери — все хорошо, питается замечательно, четыре раза в день, ходит на процедуры, деньги вот передал.

Катя выдавала матери свои, кровные, заработанные, отложенные деньги. Мать радовалась, как девочка. Целовала конверт и надеялась, что однажды муж к ней вернется.

Даже когда у Кати родился сын, мать его не приняла как внука. Мальчик был приложением к Кате, и у Машеньки никакие душевные мускулы не дрогнули.

Тогда Катя действительно поехала искать отца — сказать ему, что он стал дедом. Она нашла его в Туапсе. В справочной ей дали адрес. Катя поехала. Дверь ей открыла очередная жена, которая сказала, что Катин отец ушел на вечерний моцион. Скоро вернется.

Катя пошла в ближайший парк, спросила у прохожего, где собираются шахматисты, и нашла там отца. Он сидел на лавочке, в красивом костюме, в очках в золотой оправе, выбритый, моложавый, уверенный в себе. Катя подумала о маме, которая никак не могла быть женой этого мужчины — подтянутого, пышущего здоровьем, холеного, умытого, отутюженного, надушенного.

Катя так и не подошла к нему. Не смогла. Перед глазами стоял его животный оскал. Второй раз она этого видеть не хотела. Она ненавидела его и за мать. Та ни разу не ездила отдыхать, подлечиться. Ей даже в голову такое не могло прийти. Мать никогда не жаловалась, боль и болезни переносила на ногах — отца очень раздражало, когда она лежала с температурой. Он не верил в то, что она действительно простудилась. Болеть в их семье мог только он.

Если плохо себя чувствовала мать или заболевала Катя, отец испытывал неудобства. Он раздражался, даже впадал в ярость оттого, что все идет не так, как он любит, не так, как он привык. Детский кашель вызывал у него головную боль, запах лекарств — изжогу, а больная жена — презрение.

Катя хорошо запомнила один случай, когда мать добегалась до воспаления легких. Вставала, готовила, утюжила рубашки. Слегла только после того, как температура подскочила до тридцати девяти.

— Надо «Скорую» вызвать, — сказала Машенька мужу.

— Зачем? Я здоров, нормально себя чувствую, — удивился тот.

— Мне плохо. Вызови врача.

— Обычная простуда, что ты выдумываешь?

— Пожалуйста, вызови врача.

— С тобой одни проблемы! — Отец нехотя набрал номер «Скорой», и мать увезли в больницу в тот же вечер.

Он навестил ее один раз — пришел узнать, как долго она пробудет в больнице. Врач сказала, что не меньше двух недель. Отец кивнул и уехал в командировку, оставив Катю-школьницу одну, без денег и еды. Катю подкармливали соседки. Они же выдавали девочке яблоки, котлеты, пироги, чтобы она отнесла маме в больницу.

И даже после этого Машенька не развелась с мужем, не бросила его, ни словом не попрекнула. Его эгоизм она считала нормальным и готова была простить все, даже то, что ему наплевать и на нее, и на родную дочь, ребенка, которого он, не задумываясь, бросил на произвол судьбы. Не умерла же с голоду, значит, все нормально. Соседки подкормили? На то они и бабы, чтобы готовить и кормить. Не его это дело, не его забота.

Потом Катя даже не ездила искать отца. Уходила к соседке на дальнюю улицу и просилась переночевать. Соседка знала, что у Машеньки «не все дома», и Катю жалела — кормила, укладывала спать на свою кровать. Катя возвращалась домой, как будто от отца — с деньгами, подарками. Мать примеряла новый халатик, ночнушку, нюхала колбасу, и у нее даже мысли не возникало, что бывший муж не в состоянии выбрать женскую одежду и уж тем более купить колбасы.

Прошло много лет. Кате казалось, что пролетела целая жизнь. Мать была уже совсем плоха — жаловалась на боли в ногах, желудок болел. Машенька превратилась в старушку — больную, сгорбленную, седую насквозь. Она тяжело, натужно кашляла, простужалась от малейшего сквозняка, могла есть только перемолотую пищу. Стала забывать, какой на дворе месяц. Даже с первого взгляда было видно, что мать больна. Но для Машеньки жизнь остановилась в том времени, когда она была счастливой — полной надежд девушкой, комсомолкой, подающей надежды учительницей. Машенька забыла, сколько ей лет, забыла, что ее любимый муж давно с ней развелся, забыла, что единственная дочь давно выросла. Зато она помнила угрей в баках для белья, пальто мужа с каракулевым воротником, от роскошного вида которого она теряла дар речи, помнила маленькую Катю в красивом платье, берег моря, вдоль которого они гуляли втроем. Машенька осталась в том времени, в котором, как ей казалось, она была по-настоящему счастлива.

Она перестала просить дочь съездить проведать отца. Катя сама ей рассказывала, что они виделись, разговаривали, у отца много работы, он передал деньги. Машенька кивала и счастливо улыбалась.

Катя так и не поняла, почему мать всю жизнь любила этого мужчину. Была ли это любовь или какое-то другое чувство — зависимость, жертвенность, боязнь остаться одной? Но она и так всю жизнь оставалась одна, пока муж разъезжал по курортам, где он находил других женщин, которые соглашались готовить, обстирывать, облизывать, пресмыкаться. Недостатка в этих странных, слабых, одиноких, на что-то надеющихся женщинах — чуть моложе, чуть старше, более или менее привлекательных — отец не испытывал никогда.

Он с ними легко сходился и так же легко расставался, не вспоминая, не задумываясь о том, насколько больно обидел их, уходя. Они для него были обслуживающим персоналом, как медсестры в госпиталях — все на одно лицо. Ни к одной из них он не чувствовал благодарности, признательности, нежности и уж тем более привязанности. Ни одну из них не вспоминал добрым словом. Да никаким словом не вспоминал.

Машеньку, которая любила его всю свою жизнь и продолжала любить до самого конца, Иван считал безвольной дурой, обузой, надоедливой мухой, которая жужжит, попав в клейкую ленту, вывешенную над обеденным столом на веранде, и никак не хочет умирать. Трепыхается, приклеившись лапками, брюхом, борется за что-то, надеется вырваться. Дочь Катя оказалась для него лишней проблемой и раздражителем, который появился в его доме. Она не была для него живым человеком, не была надеждой, счастьем, радостью. Эта девочка, которая унаследовала от него только плохие волосы и больше ничего, мешала ему жить — криками по ночам, соплями, вынужденными тратами и постоянным присутствием. От нее он не мог избавиться.

Катя тоже не могла забыть отца, как ни старалась. Она рано начала седеть и лет с тридцати собирала с расчески целые комья волос, которые скатывала в шарик и выбрасывала в унитаз. Она делала начесы, чтобы придать прическе пышность, и каждое утро, собираясь на работу, вспоминала отца. Она не могла брить голову так, как он. Понимала, что его брутальность — от комплексов. У матери, напротив, даже в старости были роскошные, струящиеся по плечам волосы с рыжиной, натуральным завитком. Мать мыла голову только хозяйственным мылом, а умывалась — дегтярным. Никакие шампуни не признавала. От нее всегда пахло этим сочетанием хлорки и дегтя. Катя тоже по примеру матери одно время перешла на хозяйственное и дегтярное мыло, но ее тошнило от одного запаха. Да и волосы лучше не стали.

Мать болела, Катя ухаживала за ней, как могла, в надежде услышать хоть одно «спасибо», хоть одно «прости». Она мечтала, что мама ей обрадуется, поблагодарит за деньги, за новые шторы, за новый халат. Или просто так. Ни за что. Признает, что вырастила хорошую дочь — честную, умную, работящую.

В последние месяцы, уже перед самой смертью, мать стала совсем невыносима. Она листала альбом с фотографиями и ждала отца.

— Он не присылал телеграмму? Когда приедет? — спрашивала мать. — Надо бы вареничков налепить.

— Налепим, — отвечала Катя.

— И ванну помой, он любит чистую, — говорила мать.

— Помою.

Когда у матери случались просветы в памяти, Катя подсаживалась к ней на кровать и искала ответы.

— Мам, а почему мы так часто переезжали?

— У отца была новая работа. Чтобы ему было удобнее ездить, — отвечала мать.

— Но почему так часто?

— Не знаю, значит, так было нужно. Его очень ценили на работе. Он всем был нужен.

Катя не поленилась и нашла причину переездов. Отец спекулировал на нарядах на строительство, подделывал бланки отчетов. Кладка кирпича, вывоз мусора — он мог приписать многое. Подписывал бланки начальник строительства. Видимо, они делили на двоих. Иначе откуда у отца были деньги на очки, костюмы, одеколоны? Катя вспомнила, что однажды к ним в дом пришли люди в форме. Отец был в госпитале. Люди провели обыск и ушли. Машенька плакала еще несколько дней — не от страха за себя, а от страха за мужа. На себя и на дочь, которой отец мог сломать жизнь, ей было наплевать.

Катя, осознав, сколько у отца было денег, сколького он лишил их, однажды не выдержала и рассказала матери, что отец — обычный вор, спекулянт и это просто чудо, что его не арестовали, не поймали за руку и не посадили лет на двадцать пять, а заодно и их с матерью. Машенька, выслушав рассказ дочери, начала махать руками, задыхаться и биться в конвульсиях. У нее случился инсульт, и Катя, выхаживая мать, дала себе слово больше не упоминать об отце. Ничего не рассказывать. Придумать для матери тот мир, в котором она жила. Ей не нужна была правда. Она свято верила в то, что ее муж — честный коммунист, прошедший войну, контуженый — вел социалистическое строительство на благо Родины.

Машенька оставалась коммунисткой до самой смерти. Она уже не узнавала внука, Катю воспринимала как чужую женщину, которая почему-то хозяйничает в доме, но упорно слушала радио и смотрела телевизионные программы. Она требовала отвезти ее на избирательный участок, чтобы проголосовать за коммунистов, съесть пирожок с капустой и шоколадную конфету из буфета. Машенька трепетно хранила партбилет, где были проставлены все взносы, которые она перечислила родной партии. Она считала Сталина отцом всех народов и не верила в репрессии и ГУЛАГ — так же, как отказывалась верить в многочисленные измены мужа. Портрет Сталина Машенька повесила на стене, а фотография мужа всегда стояла на прикроватной тумбочке. Одинаковые злобные лица смотрели со всех сторон и доводили Катю до истерики. Она не имела права их снять и убрать подальше — для матери они были иконами.

— Катя, мама умерла, приезжайте, — позвонила Настя.

Катя заплакала — и она, и мать отмучились. Все кончилось для них обеих. Катя приехала. Настя помогала с устройством похорон.

На прикроватной тумбочке лежала фотография — Машенька с Иваном в день свадьбы.

— Она звала Ванечку, — сказала Настя.

— Я знаю, — ответила Катя.

По ту сторону забора

Лариса собиралась на дачу. Майские праздники она терпеть не могла. Ничего нового они не обещали. На соседнем участке опять соберется многочисленная семья. Они разделили двенадцать соток на много крошечных огрызков, по числу родственников-наследников, на каждом поставили стол, стулья и сколотили домишки. Друг от друга отгородились зарослями малины, которая никогда не давала ягод. Но родственники думали, что, как всегда, не успели — опять первой обобрала невестка или сноха, та, которая по ту сторону кустарника. Но на майские праздники они неизменно устраивали примирение — сдвигали свои столы в один под двумя яблонями, которые плодоносили, как могли, маленькими кислыми яблочками, и жарили шашлыки. Кто-нибудь из зятьев включал в машине с открытыми дверями радио. Музыка орала, соседи напивались, бурно выясняли отношения, вспоминали малину и ненавидели друг друга до следующих майских праздников.

Ларису, как соседку, всегда звали в гости. Отказаться было невозможно — себе дороже. Она приходила, садилась на стул с продавленным сиденьем и погружалась в чужую личную жизнь. В середине ужина зять хозяина участка, Витька, начинал к ней приставать. Его жена немедленно устраивала истерику. Это продолжалось из года в год, как запланированный аттракцион. Ничего не менялось — все шло по старому сценарию. Витька придвигался на стуле к Ларисе и клал ей на коленку свою огромную лапищу. Лариса аккуратно убирала лапу, Витька хохотал и со второго захода пытался залезть уже под юбку. Лариса однажды надела джинсы, и Витька на минуту впал в ступор. Но не растерялся и полез ей под кофту, нашаривая грудь.

— Ах ты, сволочь! — начинала кричать жена Витьки.

Для продолжения отношений Лариса была им больше не нужна. Каждый год в мае они собирались разводиться, каждый год Витька садился в машину и уезжал в соседнее село, где около магазина продолжал напиваться с мужиками. А жена стояла около ворот и причитала, что муж обязательно разобьется.

Единственное, что примиряло Ларису с дачей, так это местный крохотный рыночек, на который она любила ездить. Там продавались домашний творог, хорошее мясо, квашеная капуста. Лариса покупала молодой чеснок, зеленую фасоль с прозрачной кожицей, черемшу, запах которой всегда любила.

Она ведь могла и не ехать на дачу. Остаться в Москве, смотреть телевизор, гулять в парке. Но что-то ее тянуло туда, к соседям, к запаху шашлыка — ритуал, который она боялась нарушить. Такой же, как шампанское на Новый год, от которого у нее начинались изжога и головная боль. Так же и сейчас — она ела непрожаренные или подгоревшие шашлыки, бог знает сколько времени пролежавшие в уксусе, пила с соседями водку, отдающую сивухой, и занюхивала веткой петрушки.

В этот раз все начиналось как обычно. За забором соседи сдвигали столы. Горел мангал. Женщины бегали из дома в дом с тарелками и тазиками.

— Лариска, мы тебя ждем! — крикнул из-за забора Витька и хохотнул.

Лариса села в машину и поехала на рынок.

Она купила творог, зелень и мясо. Уже на выходе обернулась, увидев незнакомую надпись: «Говяжьи яйца».

— Здравствуйте, — подошла Лариса к продавщице, — а яйца дорогие?

— По сто пятьдесят рублей.

— А почему так дорого?

— Да не дорого. Берите. Наоборот, отдаю подешевле. Перед праздниками продать надо.

— А они вкусные?

— Очень. Свеженькие! Берите, не пожалеете.

Лариса стояла в раздумье. Она все еще не могла понять, почему яйца называются говяжьими. «Наверное, куриц кормят мясом, и они несут яйца со вкусом говядины. Получается, что так, — решила Лариса. — Но неужели курицы едят мясо? Они же вроде травоядные, а не плотоядные. Интересно, а это не вредно?»

— А яйца у вас крупные или мелкие? — спросила Лариса продавщицу.

— Средние, — ответила та. — Но могу вам выбрать те, что побольше. Брать будете?

— Давайте десяток. Только в два лотка, и резинкой перетяните, чтобы они у меня не побились, — попросила Лариса.

— Кто не побились? — не поняла продавщица.

— Так яйца же.

Они еще долго смотрели друг на друга. До обеих дошло одновременно. Лариса покраснела, а продавщица начала хохотать.

— Ну вы даете! — Она даже икать стала от смеха.

— Это вы даете. Почему вы написали «говяжьи яйца»? Говядина же женщина.

— Кто — женщина? — перестала смеяться продавщица.

— Говядина! — ответила Лариса, начиная злиться. — У нее яиц быть не может. Мужчина — это бык! А их ребенок — теленок!

— Чей ребенок? — не поняла продавщица.

— Говядины и быка!

— Что вы мне голову морочите? — продавщица тоже начала нервничать. — Я же для вас это пишу! Чтобы красиво было! Все для вас — для покупателей! Бычьи яйца — некрасиво, а говяжьи — очень… как это… интеллигентно, вот! А телятины у меня нет! Так брать будете?

— Не буду, — обиделась Лариса. — Напишите правильно, тогда возьму.

Она развернулась и гордо пошла к машине.

— Тьфу ты, ну не дура ли? — крикнула ей вслед продавщица. — Замуж выйди, тогда начнешь в яйцах разбираться!

— А при чем тут замужество? — взбеленилась Лариса. — К грамматике русского языка это не имеет никакого отношения!

— Зато к жизни имеет! — не задержалась с ответом продавщица.

Лариса вернулась домой. У соседей уже расселись.

— Лариска! Только тебя ждем! — крикнул ей Витька.

Она села за стол, выпила водки и решила нарушить соседскую традицию длинных тостов:

— Давайте уже выпьем. — И рассказала про говяжьи яйца — ей нужно было с кем-то поделиться.

— Вроде интеллигентная женщина, — тихо сказала сноха хозяина. — А такие неприличные истории рассказываете.

— А я и не знал, что ты такая… — Витька положил Ларисе руку на коленку раньше времени. — Только я не понял, в чем прикол-то? Ты это с намеком рассказала? Так я и по-простому пойму, — зашептал он ей на ухо.

— Ах ты, сволочь! — закричала Витькина жена.

Дальше все шло по привычному сценарию майских праздников.

Зинка одноглазая

Зинаида Афанасьевна шла по деревне и строго смотрела по сторонам своим одним глазом. Ее здесь уважали и побаивались — старуха могла и клюкой огреть, а рука у нее была тяжелая не по годам. Да и за словом в карман не лезла — могла и матюкнуться так, что у местных алкоголиков дар речи терялся. И молодую соседку — нагловатую и хамоватую — могла приложить так, что та сразу начинала плакать и впредь старалась помалкивать.

Зинаида Афанасьевна пользовалась своим положением — слепой немощной старухи, которой все сходит с рук, хотя на самом деле она была доброй, справедливой, по-девичьи смешливой. Любила и водочки выпить, и закусить вкусно, и разговоров умных послушать. Людей любила особенных, отличных от других. Тех, кто «с придурью», как говорили у них в деревне. Пускала к себе дачников на лето — то художника, который рисовал тусклые пейзажи, то непризнанного поэта, который читал ей по вечерам стихи — бездарные, плохие до омерзения. Однако оба были хорошими, добрыми мужиками — никчемными, неустроенными, бессемейными, но незлобивыми, искренними, что Зинаида Афанасьевна считала главным критерием.

Жила она в огромном доме почти на самом берегу реки. Когда-то до их деревни даже рейсовый автобус не доходил. Нужно было пять километров добираться на велосипеде или пешком, чтобы погрузиться в дряхлый, разваливающийся, рычащий и пышущий жаром из-под капота автобусик — иначе не попадешь ни в магазин, ни в поликлинику. И трястись на нем по лесной дороге, собирая любителей ягод и не очень трезвых грибников.

А потом деревня вдруг стала золотым местом. В нее потянулись разбогатевшие дельцы, скупая дома и землю — тут и вид из окна, и рыбалка роскошная, и воздух от сосен, и за отдельную плату — охота.

Дома скупали партиями. Ломали до основания лачуги и деревянные, полусгнившие избушки, в рекордные сроки выстраивая на их месте дворцы за заборами.

Приходили и к Зинаиде Афанасьевне. Предлагали большие деньги. Очень большие — можно было купить квартирку в соседнем городке, где и канализация, и центральное отопление, и поликлиника в двух шагах. Но Зинаида Афанасьевна уперлась, как упиралась всегда, когда на нее давили. Упрямая была старуха. Еще с молодости такая.

Один молодой бизнесмен решил бабулю припугнуть — пообещал домик ее сжечь вместе с ней. Зинаида Афанасьевна ухмыльнулась и, забравшись на старый велосипедик, еще мужнин, поехала в отделение милиции, где работал Славка, соседкин сын, которого Зинаида Афанасьевна помнила еще младенцем и гоняла по деревне крапивой.

Славка, как увидел Зинаиду Афанасьевну, сразу же заерзал в кресле, вспомнив, как горела попа после удара крапивой, и пообещал защитить и «разобраться». Зинаида Афанасьевна зыркнула на него своим единственным глазом и угостила пирожками с яблоками, которые тот любил с детства.

Славка не подвел — молодого бизнесмена посадили за мошенничество в крупных размерах. Тот так и не узнал, что именно Зинаида Афанасьевна привлекла к нему внимание правоохранительных органов. Думал, конкуренты заказали.

Но больше с предложением продать дом к Зинаиде Афанасьевне никто не обращался. Прошел слух, что одноглазая бабка — ведьма и от нее лучше держаться подальше, а то и в «казенный дом» попадешь.

В новостройки, которые выросли рядом с домом Зинаиды Афанасьевны, новые жильцы привезли жен, детей и закрыли их за высокими заборами. Но жены и дети потихоньку начали выползать, выходить и рано или поздно оказывались на участке Зинаиды Афанасьевны. Жены приходили за молоком — она держала трех коз. Дети обожали играть с ее собакой — здоровенной дворнягой Пушком, не пойми каких кровей, которая позволяла таскать себя за хвост, лезть в пасть и садиться на загривок.

Бабулю уважали. Женщины делились с ней горестями, и у Зинаиды Афанасьевны всегда находился дельный совет. Она никого не осуждала, верила в настоящую любовь и обладала не по годам свободными взглядами. Даже когда соседка Ленка, пряча глаза и смущаясь, попросила на пару часиков приглядеть за сынишкой, Зинаида Афанасьевна только хмыкнула, и в глазу засверкали хулиганские искорки. Она все про всех знала, но никому ничего не рассказывала: хранила чужие тайны и всегда могла сослаться на плохое зрение — ничего не видела.

Эта самая Ленка крутила роман втайне от мужа. Зинаида Афанасьевна поняла это сразу. Ленка, которая выскочила замуж за деньги, за большие деньги, и сразу же родила сына, была хорошей женщиной. Наивной, дурной, влюбчивой, но хорошей. Мужа она терпеть не могла, но смирилась — и вот вдруг влюбилась. Да так сильно, что не оторвать. Трепыхала, горела, умирала от любви. И убежала бы, куда глаза глядят, если бы не сын, которого муж пообещал у нее отобрать, если она хоть раз посмотрит на сторону.

Ленка мучилась, сгорала, спадала с лица и не знала, что делать и как жить дальше.

Зинаида Афанасьевна, с полгода посмотрев на ее страдания, на то, как она сходит с ума и спивается по вечерам, тихо вмешалась. Позвала Ленкиного мужа на чаек, посидела с ним часик, и тот дал развод. И сына оставил.

Что сказала Ленкиному мужу Зинаида, какие нашла слова, так никто и не узнал. Ленка целовала Зинаиде Афанасьевне руки, готова была мыть ей ноги и пить воду. Она потом еще много лет приезжала к ней с подарками и очень скоро привезла показать новорожденную дочку. Ленка светилась счастьем, а за Зинаидой Афанасьевной закрепилась слава колдуньи, но доброй, хорошей, которая по женской части — судьбу устроит, отведет несчастье, приворожит. Зинаида Афанасьевна только ухмылялась.

На самом деле Ленкиного мужа и не пришлось уговаривать. Тот тоже был не без греха — крутил роман на стороне, собирался разводиться, только не знал, как сказать да как бы избежать проблем и истерик. Но Зинаида Афанасьевна про истерики не поверила, а вот проблема была одна — муж боялся, что Ленка при разводе отсудит не только часть дома, но и часть бизнеса. А вот бизнес он отдавать никак не хотел. Да и суды Ленкиному мужу были совсем некстати. Зинаида Афанасьевна кивнула и сказала:

— Она не будет претендовать на бизнес, а ты не отберешь у нее сына, станешь самым лучшим воскресным отцом на свете и алименты — в срок, нормальные. — И на всякий случай пригрозила: — Если поскупишься, на ребенка не дашь или еще что устроишь, так я вмешаюсь, понял. Ты же помнишь, что с тем мужиком случилось, который мой дом хотел купить?

Ленкин муж кивнул и согласился.

Так что Зинаида Афанасьевна особо ничего и не сделала. Она просто очень долго жила на этом свете и очень хорошо знала человеческую натуру — слабую, трусливую, грешную и тщеславную. Время шло, а люди не менялись.

Но никто так и не решался спросить, где она потеряла глаз и как так вышло. Только Ленке она рассказала эту историю, поддавшись порыву, когда та, засучив рукава дорогого платья, вымыла начисто ей пол в доме, перемыла окна и нагладила белье. Они сидели в саду, Ленкин сын обнимался с Пушком, а дочка спала в коляске. Было безветренно и как-то удивительно хорошо. Новый Ленкин муж умело рубил дрова, складывая их в аккуратную поленницу. В такие моменты хочется или молчать, или говорить о сокровенном.

Зинаида Афанасьевна родилась где-то под Калугой, в бедной семье — пятеро детей, нищета, голытьба. Зина, старшая из дочерей, тихая, работящая девочка, красивая, с роскошными волосами, большими карими глазами, с раннего детства была приучена к тяжелому труду — носила воду, следила за младшими детьми, готовила. Когда ей было семь лет, ее ударила копытом взбеленившаяся ни с того ни с сего лошадь. Кобыла была отцовская любимица — Зорька. Зина кормила ее морковкой и сахаром, обтирала мягкой щеткой и расчесывала гриву. Была она старая, но умная, добрая, послушная. Что на нее вдруг нашло? Какая вожжа под хвост попала?

Удар пришелся прямо по глазу. Глаз вытек, и сделать ничего было нельзя. Да и никто ничего и не собирался делать. Ни докторов, ни денег на это не было. Несчастный случай, что не редкость в деревнях.

Зинина мать плакала, причитала, требуя отправить Зорьку на скотобойню. Но отец и сама Зина встали на сторону лошади.

— Мамочка, не убивай Зорьку! — плакала Зинаида. — Я и с одним глазом все делать буду.

— Что Бог ни делает, все к лучшему, — сказал отец. — Зинку проще замуж отдать будет. Перебирать женихов не станет. Выйдет за первого, кто посватается. Бабе красота не нужна, от нее одни беды.

Зина ходила с пустой глазницей, прикрывая левую часть лица волосами. Но в деревне ее все звали Зинка одноглазая, так что скрыть недостаток не было никакой возможности. Прозвище не считалось обидным, просто констатация факта. Зину в деревне любили.

Ее мать распрощалась с надеждой выдать дочь замуж и со временем с этим смирилась — надо было младших детей ставить на ноги, дел по дому невпроворот, а Зинаида — главная опора.

Но отец, который больше всех детей любил свою старшую дочь и чувствовал свою вину — не доглядел за Зорькой, не усмотрел, — сделал ей подарок на шестнадцатилетие. Вместе с паспортом из сельсовета Зина получила от отца новый глаз — стеклянный протез в красивой баночке, со специальной тряпочкой, которой его нужно было протирать.

Протез был маловат, поэтому Зина носила его по особым случаям — на танцы, на базар, в город выехать.

Зине было восемнадцать, когда на танцах ее увидел Николай — двадцатипятилетний молодой красавец. Он приехал под Калугу шабашить — строил, печки выкладывал. Зина ему сразу понравилась — было видно, что девушка скромная, без гонору. И красавица, каких поискать. Странно, что при такой красоте еще в девках сидит.

Николай недолго ходил вокруг да около — решил, что надо брать, пока невесту из-под носа не увели. Выпив после работы самогона, который он любил запивать парным молоком, пошел свататься. Зина опешила и быстро кивнула, соглашаясь. Николай ей тоже сразу понравился, но Зина боялась, что такой красавец на нее никогда даже не посмотрит.

Родители благословили тут же, пока жених не передумал или пока «добрые» люди не доложили, что невеста одноглазая. Но вот что удивительно — вся деревня как воды в рот набрала. Молчали. Никто Зину одноглазой не называл. Как сговорились. Николаю только хорошее про Зину как бы невзначай говорили — честная, ни с кем не гуляла, хозяйка, каких поискать, — золото, а не девушка. Быстро сыграли свадьбу, на которой Зина была в протезе, с пышной прической, прикрывающей часть лица.

Жили они хорошо, можно сказать, очень хорошо. Николай шабашил, пил самогон, запивал парным молоком и был доволен жизнью. Зина вела хозяйство и к мужу была не в претензии — не хуже, чем у других, а то и лучше.

Что на него нашло в тот вечер, никто не знал. Николай выпил больше обычного. Зина, подавая ему ужин, мягко сказала:

— Ну что ты все пьешь? Хватит, может…

Николай вскочил из-за стола и махнул кулаком. Так неожиданно, что Зина даже увернуться не успела. Сам он вообще не понял, как это вышло.

От удара у Зины выскочил из глаза протез и покатился под стол. Николай смотрел, как глаз с глухим стуком ударился о ножку стола, отскочил и, докатившись до другой ножки, остановился. Николай икнул и потерял сознание, рухнув как подкошенный.

Зина перетащила его на кровать за печку, а сама легла в прихожей на топчане. Глаз она решила найти с утра, поскольку сил никаких не было.

Часов в шесть утра Николай проснулся — в туалет сходить и воды попить. Проходя мимо жены, мирно спавшей на узеньком топчанчике, он вдруг вспомнил, как ударил ее спьяну. Николай наклонился над любимой женой и осторожно отодвинул с лица прядь. На месте глаза была пустота.

Он схватился за голову, замычал и выскочил из дома. Не помнил, как добрался до фельдшерицы, как вытащил ее из постели, как сумбурно пытался рассказать, что лишил жену глаза. Вышиб одним ударом. Он плакал, бил себя кулаками по голове, умолял фельдшерицу быстрее собираться и ехать — может, можно глаз на место вернуть?

Между тем Зинаида проснулась, умылась и полезла под стол, чтобы найти свой протез. Глаз лежал за ножкой стола. Зинаида его помыла и вставила на место. Приготовила завтрак и пошла будить мужа. Того дома не оказалось. Зинаида начала волноваться — куда его понесло с утра пораньше? Времени всего семь утра. Она вышла на крыльцо в тот момент, когда Николай подъезжал к дому вместе со злой фельдшерицей, которая уже успела дать ему валерьянку.

— Доброе утро, — поздоровалась Зина, — что случилось?

Николай посмотрел на жену — с двумя глазами, улыбающуюся, свежую, спокойную и опять застонал.

— Тьфу, — возмутилась фельдшерица. — Колька, ты допрыгаешься, я тебя в ЛТП сдам! Напьются до чертиков, а мне потом расхлебывай. Вези меня назад! Быстро!

— Клянусь, больше никогда пить не буду. Ни грамма в рот не возьму! — причитал по дороге Николай.

Еще месяц после этого он действительно ходил трезвый, тихий и шелковый. Любые просьбы жены исполнял. Посмотреть на нее лишний раз боялся. Не мужик стал, а тряпка и подкаблучник. К тому же перестал играть на баяне, шутить и веселиться так, как только он умел. Зинаида скучала по своему прежнему мужу — оболтусу, но с невероятным обаянием. Скучала она и по баяну — любила слушать, как муж играет. А играл он, только когда выпьет.

На Восьмое марта, когда Николай торжественно принес жене в подарок кулек с шоколадными конфетами, Зинаида не выдержала.

— Сядь, пожалуйста, у меня к тебе разговор есть, — сказала она и поставила на стол графин с самогоном. Придвинула к мужу крынку его любимого парного молока для «запивки».

— Убью, — тихо сказал Николай.

— Кого? — не поняла Зинаида.

— Обоих! Кто он? Ты от меня уходишь? — Николай вдруг понял, насколько сильно любит жену и боится ее потерять.

— Да ну тебя, я ж не о том, — отмахнулась Зинаида. — Я про глаз с тобой хотела поговорить.

— Ну прости ты меня, не знаю, что на меня нашло! Я ж больше никогда! Клянусь! Пальцем не трону! Я же даже пить не могу! — Он упал перед женой на колени.

— Ну ладно. — Зина в последний момент передумала говорить мужу правду. Сама не знала почему.

Жизнь шла своим чередом. Николай пил в меру. Зинаида забеременела и родила дочь — Зою.

Николай на радостях запил. Гулял всю неделю, что Зина была в роддоме, и продолжал отмечать событие после того, как привез жену и Зою домой. Дочка была копия он — с рыжими кудряшками.

В тот раз он совсем был не виноват. Пришел домой пьяный, на ногах плохо держался. А Зина таз с водой как раз выносила — пеленки постирала. Николай покачнулся и упал прямо на нее. Зина не удержалась и тоже упала. Глаз опять выскочил. Николай как-то встал на ноги и начал поднимать жену. Поднял, всмотрелся — жена опять без глаза.

Он замычал и выскочил из дома. Пил еще неделю. Зина мужа не видела. Знала, что по друзьям кочует, — соседи докладывали. Наконец он вернулся домой. Зина за эту неделю много чего передумала и приняла главное решение — протез, который уже сильно натирал, она решила больше не носить. На новый не было денег, да и времени — не с маленькой же дочкой по больницам ездить.

С того самого дня, когда Николай вернулся к любимой жене и дочке, Зина стала главой семьи. Муж отдавал ей всю зарплату, пил только с ее разрешения и даже укачивал дочку. Зинаида ходила гордая и одноглазая.

Николай жену побаивался, но любил безумно. Говорил, что никогда ее не бросит — сам искалечил, сам и доживать с ней будет.

Жили они хорошо, душа в душу. Николай ни разу не дал Зинаиде повода для ревности или для недовольства. В дочке Зое он души не чаял. Был хорошим мужем и отцом.

Зинаида горевала, когда муж заболел. Она знала, что он скоро умрет, раньше нее. Знал это и он. Зинаида ходила за ним до последнего. Никому не доверяла. Растирала, перекладывала, выносила утку, обмывала, подстригала. Николай смотрел на нее и беззвучно плакал — только слезы из глаз текли.

Уже перед самой его смертью Зинаида рассказала ему, что глаза лишилась еще в детстве. Всю правду рассказала — про кобылу Зорьку, про то, что в деревне ее звали Зинка одноглазая, про то, что и не чаяла выйти замуж, поэтому так быстро согласилась, поэтому и родители были рады. Но обернулось все по-другому. Зинаида была счастлива с мужем. Так счастлива, как и не мечтала. И другой жизни ей было не нужно. И другого мужа тоже.

— Ты не виноват, ни в чем не виноват, — сказала Зинаида, поглаживая мужа по руке. — Это ты меня прости, что так долго молчала. Надо было тебе сразу все рассказать. Прости меня.

Николай ей не поверил. Заплакал, думая, что жена специально грех с его души хочет снять.

Он умер у нее на руках. Перед смертью еще раз взглядом попросил прощения за то, что поднял руку. Зинаида его, конечно же, простила. Он в последний раз поцеловал жену сначала в здоровый глаз, а потом в пустую глазницу.

Счастливый брак

Настя возвращалась с работы домой. Солнце припекало. Было так хорошо, как бывает только весной. Хотелось романтики, счастья, прилива жизненных сил, смеяться по пустякам и сделать сразу тысячу дел. Насте даже показалось, что птицы начали петь, а прохожие — улыбаться.

Ее обогнала пара — юноша и девушка. Они явно были влюблены так, как можно любить в восемнадцать. Чтобы сердце колотилось, руки тряслись, голод не чувствовался. Чтобы подскакивать в шесть утра, бежать, ехать, сходить с ума от того, что прошло уже десять минут, а любимый еще не позвонил. Умирать от разлуки, ждать, дергаться, рваться. Девушка смотрела на юношу влажными глазами лани и боялась лишний раз вздохнуть. Он крепко держал ее за руку и чувствовал себя мужчиной — совсем взрослым, опытным и сильным. Они побежали дальше по тропинке, куда-то торопясь, не замечая луж и всех вокруг. Насте на минуту стало жаль, что она уже никогда так не будет бежать, ныряя по щиколотку в лужи, с задранной на спине футболкой и уже никогда не будет так смотреть на мужчину — покорно и доверчиво.

Через пятьдесят метров на тропинке между домами перед ней появилась еще одна пара — пожилые мужчина и женщина. Обоим было далеко за семьдесят. Они шли, крепко вцепившись друг в друга, склонившись головами и прильнув телами. Женщина то и дело прижималась к мужчине, а он бережно держал ее за локоть и заботливо вел мимо луж. Они медленно шли, явно в парк на прогулку. Шли так, как ходят каждый день люди, давно и хорошо знающие друг друга, чувствующие каждый шаг другого. Прикипевшие, прильнувшие друг к другу душами и телами.

Настя смотрела на эти спины, и слезы наворачивались на глаза. «Вот она, настоящая любовь. Одна и на всю жизнь. Такое бывает. Бывает! — думала она. — Вот мое будущее, я буду точно так же идти рядом с мужем. Счастливые браки бывают!»

Поскольку Настя шла быстрее, чем эта прекрасная пара, то скоро оказалась за их спинами.

— Что ты говоришь? — почти кричала женщина. Видимо, она плохо слышала.

— Я говорю, что мне опостылел твой голос! — ответил тихо мужчина.

— Что? — прокричала женщина, не расслышав.

— Я говорю, опостылел! — закричал в ответ мужчина.

— Что? Суп остыл?

— Голос мне твой о-пос-ты-лел!

— Что ты кричишь? Говоришь в сторону, а я тебя должна слышать! Что я, по губам должна читать? Ты же знаешь, что я свой слуховой аппарат дома забыла!

— Ты и с аппаратом ничего не слышишь, — тихо ответил мужчина.

— Что?!

Настя обошла пару и пошла дальше. Не знала, то ли ей плакать, то ли смеяться. Птички перестали петь, а солнце выключили. Лужи стали просто лужами, а весна — промозглой слякотью.

«С другой стороны, это как посмотреть. Все зависит от ракурса. Лучше бы не подходила к ним на близкое расстояние», — оборвала она себя.

Илона Давидовна

Это была новостройка — четыре дома, образовывавшие каре, вход через арку. В центре — детская площадка. В угловом доме справа, на первом этаже, расположились сразу несколько очень нужных в бытовой жизни заведений. Была здесь и крошечная пекарня, размером в три квадратных метра, молчаливый пожилой хозяин которой пек свежий лаваш, вытирая пот вафельным полотенцем с бабочками. Он не делал хачапури или пиццу, он пек только лаваш, лично разминая пальцами тесто и приклеивая блины к стенке печки. Продавала лаваши его тихая и улыбчивая жена, которая не могла брать денег с ребенка. Местные мальчишки это прекрасно знали, подбегая к лавочке и демонстративно начиная рыться в карманах. Добрая женщина выдавала лаваш на всех и счастливо улыбалась. Потом, конечно, матери этих мальчишек заносили деньги, женщина, улыбаясь, отмахивалась. Деньги приходилось забрасывать в окошко. Жена хозяина складывала мелочь в одноразовый пластиковый контейнер, а бумажки бережно убирала в коробку из-под чая. И даже десять рублей мелочью отправлялись в одноразовую тару, а десятирублевая купюра — в красивую банку.

Рядом, стена к стене, было ателье с висящим над дверью колокольчиком. Здесь тетя Рая подшивала брюки, юбки и джинсы, а ее муж точил ножи. Ателье, не имевшее вывески, так и называлось у местных — «У тети Раи». При этом никто не знал, как звали ее мужа. А встык к ним примыкал салон красоты под вывеской «Анжелика». В просторечье оно звалось «У Арама» и было знаменито рекордно низкими ценами за мужскую стрижку. За сто рублей можно было обслужиться у Наташи, которая стригла быстро и коротко, рассказывая про своего сына, который сначала учился в Суворовском училище, а потом где-то служил. Наташа ничего не могла с собой поделать и, даже если просили «не снимать много», за разговором о любимом сыне оставляла уставной сантиметр, так, чтобы торчали уши. За сто пятьдесят рублей можно было попасть к Араму — мастеру-виртуозу. К нему приезжали стричься аж из центра города, а все успешные мужчины райончика записывались к нему заранее. Его переманивали в другие места, но он хранил верность своему салончику размером с кухоньку, со старой мойкой и стенами, нуждавшимися в покраске. Один бог знает почему. Наташа с Арамом сосуществовали мирно — Наташе доставались окрестные мальчишки, Араму — не мальчики, но мужи. При этом оба категорически отказывались стричь и укладывать женщин, хотя те и просили. Так что салон был чисто мужским, как цирюльня из XIX века, как пережиток прошлого, что произошло случайно, и никто не думал делать из этого событие и уж тем более рекламу и деньги. Никто не задумывался и над тем, чтобы переименовать салон, дав ему «мужское» имя.

Администратором работала девушка Анжела, по слухам, дочка хозяйки салона, в честь которой он и был назван. Анжела была глуповатой, но доброй, пытавшейся всем угодить девушкой. Она все путала, никогда не могла все правильно записать, рассчитать время и хоть что-то сделать толком. Каждый раз, когда клиент приходил в назначенное время, Анжела долго смотрела в журнал записи, ахала, бледнела и начинала судорожно оглядываться в поисках помощи и спасения. Иногда, в особо сложных случаях, у нее случался приступ панической атаки. Говоря проще, она начинала хватать воздух ртом, и в чувство ее могла привести только Наташа, умевшая вовремя дать затрещину и побрызгать из пульверизатора водой.

Местные жители быстро разобрались в обстановке и заскакивали в салон «на удачу». Если Арам был свободен, он стриг или говорил, когда подойти. А мальчишки, которых матери отправляли к Наташе, забегали за лавашом или смотрели, как муж тети Раи точит ножи.

Эти новостройки, несмотря на официальный статус района столицы, были маленьким местечковым колхозом, деревней, в которой все друг друга знали если не по имени, то хотя бы в лицо, старались уважать соседей и жить мирно.

Поэтому, когда в угловом доме, в самом крайнем от арки подъезде, долго стоявшем пустым с вывеской «сдается», расположилась стоматологическая клиника, местные жители были крайне возбуждены. Первыми возбудились пенсионеры, которым нужно было поменять мост или сделать новый протез. К ним присоединились люди посостоятельней — те, кто думал отбелить зубы. Ну и не обошлось без суматошных мамаш, которым нужно было поставить пломбы детям. В салоне, в ателье и даже в лавашной обсуждалось, какие цены выставит клиника — доступные или такие, что не подойдешь? А будут ли скидки для пенсионеров и детей? А врачи хорошие? Все-таки окраина, кто здесь работать-то будет?

Но руководство новой клиники было больше озабочено ремонтом, чем информированием населения. Перед входом в клинику появился бородатый длинноволосый мужчина, который лепил из гипса льва — с гривой и толстыми лапами. Мальчишки, да и девочки, собирались вокруг скульптора кружком и смотрели, как он работает. Добрая продавщица лаваша приносила скульптору на обед свежий хлеб. Тетя Рая не пожалела мужниных рабочих брюк. Арам подстриг его прямо во дворе, рядом со львом.

Он лепил льва долго, все лето. Дети, которых в новостройке было много, проложили новый маршрут прогулки — после детской площадки, качелей, каруселей, они шли ко льву, чтобы погладить ему гриву, ткнуть в глаз маленьким пальчиком или посидеть на спине. Молодежь назначала свидания «у льва». Про клинику, которая все никак не открывалась, говорить перестали, а лев уже стал местной достопримечательностью. Среди старших школьников и студентов распространилась верная примета — посидишь на спине у льва, подложив под себя зачетку или учебник, — сдашь экзамен.

И лишь владельцы не только квартир в новостройках, но и дачных участков недоумевали: зачем лепить льва, когда можно купить готового? Вон и статуи продаются, и женщины с веслом вместе с рассадой и садовыми гномами.

Наконец на всех подъездах появились объявления — открывается стоматологическая клиника. Пенсионерам и детям — скидки. Доступные цены. Над подъездом прибили красивую вывеску «Дантист», но местные жители ее проигнорировали. Клиника называлась в народе «Лева», «У Левы». Прошел слух, что владелец клиники — зубной врач по имени Лев.

— Еврей, значит, хороший доктор, — шептались старушки, прохаживаясь языком по старым, требующим замены протезам.

— Надо отвести туда Сашеньку, говорят, что главный врач — гений. Зовут Лев, — рассказывали друг другу мамаши.

Но главным врачом клиники оказалась симпатичная женщина, благодаря достижениям косметологии неопределенного возраста — Королева Илона Давидовна. Статная, с высокой грудью и крепкими ногами, сохранившая талию блондинка с тщательно убранными в стильную «дулю» волосами.

В районе решили, что Илона Давидовна — жена того самого гения Льва. В клинике работали и другие врачи, но все хотели попасть на прием именно к Илоне, потому как стоматологом она оказалась очень хорошим, внимательным — работала на совесть. Мужчины, приходившие к ней отбеливать зубы, любовались вырезом на ее халате — в меру глубоким, но оставлявшим простор для фантазии. Детям Илона дарила жвачку или зубную нитку. Мамашам терпеливо показывала на зубном протезе, как правильно чистить детям зубы.

Клиника быстро вписалась в местный колорит. Илону Давидовну полюбили в лавашной лавке, куда она заходила почти каждый вечер, чтобы купить домой горячий лаваш. Куривший на ступенях салона Арам провожал ее долгим страстным взглядом. Тете Рае Илона Давидовна поставила новый мост, и та, даже сидя за швейной машинкой, непроизвольно улыбалась.

Гипсовый лев, как уже было сказано, продолжал работать местной достопримечательностью — работники стоматологии присаживались на его спину, когда выходили покурить, а местные алкоголики выпивали со львом на двоих и вели долгие разговоры о смысле жизни. Спина его была всегда гладкой и чистой, отполированной многочисленными попами. И все было ничего, пока однажды у местного участкового Вадика не разболелся зуб. На самом деле его звали Вадим Сергеевич, но все его звали Вадик. Участковый был юн, активен и инициативен, лицо — как наливное яблочко, с румянцем во всю щеку и детскими, чуть припухлыми губами.

Вадик считал новостройки своей вотчиной, которую он обходил с дозором, знал всех и вся, вникал в бытовые разборки, выступал, когда надо, третейским судьей. Вадик был хороший парень, такой образцовый участковый, который любил свою профессию. Романтик в душе, он сохранил удивительную по нынешним временам честность и верность форме. Местные жители его любили, как любят чуть придурковатого соседа — активного, чудного, странного, но в целом безобидного.

Вадик был не женат, о чем очень беспокоились бабули, которые считали, что такой золотой парень пропадает зря. При этом он не был замечен в порочных связях, что, в общем, тоже вызывало вопросы. Но не в этом дело.

Так вот, у Вадика с утра вдруг резко разболелся зуб. Часов в пять он встал, потому что терпеть боль уже не мог, прополоскал рот пищевой содой и выпил таблетку анальгина — последнюю в упаковке. Зуб на время затих, но уже к семи дергал так, что терпеть не было никаких сил. Вадик ходил по квартире, держась за щеку. Периодически он подходил к зеркалу, внимательно смотрел, как щеку раздувает, оттягивал пальцем губу и пытался разглядеть больной зуб.

В семь тридцать он не выдержал, надел форму, взял удостоверение и пошел к соседям. В квартире напротив никто на звонок не открывал. Вадик звонил и звонил, не отрывая палец от кнопки, пока не вспомнил, что соседи еще неделю назад уехали на дачу. Он застонал, потому что зуб опять дернул, и стал звонить в квартиру, которая справа. Там жила Ленка, работавшая официанткой в ресторане. Вадик нажал на звонок. Ленка открыла не сразу — заспанная, пришедшая с ночной смены.

— Что случилось? — спросила она.

— Слушай, у тебя анальгинчика нет? — спросил Вадик.

— Щас посмотрю.

Ленка, протирая глаза, пошла в ванную рыться в лекарствах.

— Нет, только аспирин. Не подойдет? Еще зеленка есть.

— Слушай, ты баба или как? Почему у тебя в доме даже анальгина нет? — заорал вдруг Вадик. — А если что-то случится? У тебя даже лекарств первой необходимости нет!

— Ты чего орешь? Что случилось? Ты у меня еще огнетушитель попроси, — огрызнулась Ленка, которая устала как собака и мечтала вернуться в постель.

— Надо будет, и огнетушитель проверю! — гаркнул Вадик и вдруг застонал.

— Что с тобой? — В Ленке проснулась жалостливая женщина.

— Зуб болит. Не могу больше, — признался Вадик и как-то скис.

— Зайди к тете Рае. У нее всегда все есть, — посоветовала Ленка.

— Точно! — обрадовался Вадик и побежал по лестнице двумя этажами ниже, где жила тетя Рая из ателье.

На этот раз дверь открылась практически сразу. На пороге стоял муж тети Раи.

— Что случилось? — тихо и испуганно спросил он, как пугаются неожиданных визитов людей в форме.

— Тетя Рая дома?

— Рая, тут к тебе Вадим Сергеевич пришел, — вежливо сообщил куда-то в глубь комнаты муж.

— Кто? — откликнулась тетя Рая.

— Вадик, участковый, — уточнил муж, как бы извиняясь за то, что обращался недостаточно уважительно.

Тетя Рая, свежая и улыбчивая, вышла в прихожую.

— Ой, что с тобой случилось-то? — ахнула она. Ей хватило одного взгляда, чтобы оценить обстановку.

— Мне анальгин нужен, — сказал Вадик.

— Сейчас, пойдем на кухню. Я тебе отвар заварю и таблеточку дам, — засуетилась тетя Рая.

Она быстро заварила какой-то мутной травы, выдала таблетку, проследила, чтобы Вадик на ее глазах прополоскал рот и выпил лекарство, не переставая при этом говорить:

— Иди сейчас же к Илоне Давидовне. Таблетка с отваром тебе только на пару часов боль снимут. Надо к ней. Она очень хорошая. Мне мост такой сделала!

— Мне на работу надо, — сказал Вадик.

— Не убежит твоя работа. Иди к Илоне.

Вадик слушал, стараясь поменьше говорить — от каждого движения щекой зуб дергало так, что в голове звоном отзывалось.

— И давно у тебя зуб-то болит? — уточнила тетя Рая.

— Давно, но сильно сегодня с пяти утра.

— Вон и щеку как раздуло! Смотри, гной разольется, и умереть от флюса можно!

— Прямо так и умереть, — поморщился Вадик. — Сейчас таблетка подействует, и нормально.

— Ничего не нормально! Ты что, маленький?

— Нет, просто я зубных с детства боюсь.

— Илону бояться не надо. Иди сейчас же. Прямо к открытию. Она тебя примет без очереди и записи! Тут два шага. И потом уже на работу свою пойдешь! Иди, я сказала!

Вадик кивнул и поплелся в стоматологию. Там он посидел на спине у льва, держась за щеку, и встретил Илону Давидовну, которая шла на работу, звонко цокая каблуками.

— Здрасте, — сказал он.

— Срочно в кабинет, — ответила Илона.

Вадик, измученный болью, исстрадавшийся, покорно кивнул и сел в кресло, чуть поскуливая и тяжело вздыхая. Он не видел ни высокой груди Илоны Давидовны, туго обтянутой халатиком, ни узкой, подчеркнутой пояском халата талии. Открыв рот и закрыв глаза, вцепился в салфетку, которую выдала ему медсестра, чтобы он мог вытереть рот.

Илона Давидовна сделала укол, разрезала десну, вырвала зуб, попросила прополоскать, сплюнуть и так далее. Случай Вадика оказался очень запущенным.

— Как же вы столько времени проходили с таким зубом? — удивилась Илона Давидовна, но Вадик в ответ только выразительно застонал.

Наконец он на слабых ногах сполз с кресла.

— Так, дома будете полоскать, выпейте анальгетик, немножко поболит. Если есть возможность, полежите, поспите, но завтра к утру должно быть лучше, — сказала доктор, выписывая рецепт.

— Мне на работу, — прошамкал Вадик, опять схватившись за щеку.

— Нет, исключено. Если нужен больничный, я вам выпишу. Когда отойдет заморозка, нужно выпить таблетку и лучше уснуть. Работать вы все равно не сможете. Если появятся вопросы или что-то будет беспокоить — сразу ко мне. Все понятно?

— М-м-м, — ответил Вадик.

Он пришел домой, по дороге зайдя в аптеку, купил полоскание и лег на диван, следуя совету врача. Через час никаких симптомов не проявилось. Заморозка постепенно отходила, но никакой боли Вадик не чувствовал. Он осторожно ощупывал языком десну, дырку в ней и даже подошел к зеркалу, чтобы убедиться в том, что флюс спадает и щека приобретает нормальные формы.

Через полтора часа Вадик стоял в ванной и лихорадочно сплевывал полоскание. Десна болела, боль отдавала в голову — по чуть-чуть, но с одинаковыми промежутками. Вадик выпил таблетку, лег на диван и закрыл глаза. Уснуть не получалось — боль становилась все сильнее. Вадик встал и пошел опять полоскать.

Еще через полчаса, измучив пульт от телевизора, чтобы отвлечься, перепробовав все позы, чтобы уснуть, Вадик не выдержал — достал из шкафа бутылку водки и налил себе в рюмку. В ушах отчего-то звенел голос соседки Ленки, которая, не найдя анальгина, посоветовала:

— Выпей водки — лучше всякого анальгина.

Вадик глотнул водки. Потрогал языком десну. Пощупал щеку. Прислушался к ощущениям и осторожно глотнул еще. Вроде бы стало лучше. Боль отступала. Вадик налил еще полрюмки, выпил и вернулся на диван, как советовала Илона Давидовна. На полчаса он провалился в дурной муторный сон и проснулся от нестерпимой боли. Он пошел на кухню и налил себе водки в рюмку до краев. Но долгожданного облегчения водка не принесла — боль была невыносимой. Вадик считал, что умеет ее терпеть, мужик ведь. Настоящий. Но никак не думал, что зубная боль так его доконает. Он ходил по комнате кругами, как раненый зверь. Наконец, когда уже стемнело, часов в семь вечера, не выдержал. Его раздражали телевизор, свет, звуки, доносившиеся со двора. От полоскания десну начинало дергать сильнее. Вадик сел за стол и заставил себя выпить еще. И еще.

В стоматологической клинике рабочий день тем временем закончился, врачи разошлись по домам. Илона Давидовна купила лаваш, бросила томный взгляд на Арама, который судорожно затянулся сигаретой, и поехала домой.

Не ушла с работы только Галка, сидевшая на ресепшн. Она долго искала работу и никак не могла найти. Новая клиника, которая открывалась в отдаленном районе Москвы, была единственной, в которую ее брали без опыта работы, солидного резюме и прочих требований. Илона Давидовна, поговорив с Галкой пять минут, посадила ее на ресепшен и не прогадала — Галка была умницей, аккуратисткой и очень ответственной. Для девушки же приход в клинику стал судьбоносным. Здесь, на спине у льва, она познакомилась с Лешей — вчерашним выпускником университета, молодым, но перспективным юристом, который стригся у Арама и пришел отбеливать зубы к Илоне Давидовне. Леша увидел сначала Галкины ноги, которые она переплела так, что халатик задрался до бедер, увидел Галкины ямочки на щеках и влюбился. Так вот Галка часто задерживалась на работе под разными предлогами, чем покорила сердце Илоны Давидовны, которая считала, что та трудится, не покладая рук, хотя Галкина голова была занята только одним — дождаться Лешку, который в семь заканчивал работу и спешил к ней. Галка закрывала дверь клиники, выключала свет и уходила на склад — маленькую комнатушку, где стоял диванчик и лежали препараты. Там они с Лешкой проводили упоительные часы, переживая все чувства, что переживают влюбленные, которым негде больше встречаться. Дома у Леши — второй подъезд в третьей от клиники новостройке — встречаться было нельзя: он жил с мамой и младшей сестрой, с которыми Галку еще не пришло время знакомить.

В тот вечер Галка, как обычно, тщательно убрала рабочее место, выключила компьютер и ушла в подсобку — подкрасить губы в ожидании Лешиного прихода. Тот не заставил себя ждать, и вскоре из подсобки донесся звук хлопнувшей пробки от бутылки шампанского, Галкин смех и Лешин шепот. Но именно в тот день по какой-то странной случайности и оплошности Галка забыла запереть входную дверь в клинику, чего с ней никогда раньше не случалось — она была из тех девушек, которые по нескольку раз проверяют, положили ли зонтик в сумку и на месте ли кошелек.

Пока она целовалась с Лешей в подсобке клиники, Вадик допил бутылку водки и решил действовать. Он вспомнил, что Илона Давидовна предлагала ему звонить и приходить, если будут проблемы. Проблемы у него были — десна продолжала ныть и кровоточить. Водка больше не действовала, во всяком случае, так решил Вадик.

Он опять облачился в форму, взял удостоверение, табельное оружие и пошел в клинику. Вадик дернул дверь, которая оказалась открытой.

Он совершенно не представлял, что будет делать дальше. Был измучен болью, зол, несчастен. Водка плескалась где-то в районе солнечного сплетения. Подкатывала тошнота. В коридоре было темно. Вадик огляделся и увидел женщину в белом халате, точь-в-точь похожую на Илону Давидовну — те же формы, та же талия, грудь и убранные в пучок волосы. Блондинка. Женщина стояла и улыбалась Вадику.

— Здрасте, — сказал Вадик, — у меня десна болит.

Женщина молчала, продолжая улыбаться.

— Я говорю, больно мне. Сильно, — повторил он, но женщина так и не ответила.

— Что мне делать-то? — Вадик перешел на крик.

Женщина не отвечала.

Вот что тогда на него нашло? Вадик рассвирепел, достал пистолет и, зажмурившись, выстрелил в женщину. Судя по всему, попал в область живота. После этого он выскочил из клиники, добежал до дома, хлебнул водки прямо из горла и наконец свалился на кровать почти замертво.

Утром он проснулся поздно. В голове шумело, но боли уже не было. Вадик умылся, прополоскал рот, долго рассматривал в зеркале десну, широко раскрыв рот и оттягивая пальцем щеку, и в этот момент все вспомнил. Как вчера убил женщину, врача, Илону Давидовну. Хладнокровно и спокойно. Спьяну. Вадик даже вспомнил, что попал в живот. Он сидел на краю ванной, горько плакал и не знал, что делать дальше.

Потом надел парадную форму, собрал все документы, вещи и пошел к соседям. Опять долго звонил в дверь, пока не вспомнил, что они все еще на даче. Тогда он позвонил в дверь Ленки, которая долго не открывала.

— Что опять? — спросила сонная Ленка, недавно вернувшаяся со смены.

— Я Илону Давидовну убил.

— Не поняла, — честно сказала Ленка.

— Врачицу. Стоматолога, — терпеливо объяснил Вадик.

— Как убил? — тут же проснулась Ленка.

— Выстрелил в живот, — ответил Вадик и рассказал, как все было.

— Пить будешь? — Ленка полезла в тумбочку.

— Буду.

Они выпили. Помолчали. Ленка не знала, что сказать.

— Может, тебе показалось? — спросила она наконец.

— Нет, точно убил. Или ранил. — В глазах у Вадика промелькнула надежда на чудо.

— И что теперь делать будешь? — спросила Ленка.

— Не знаю, не знаю… — заплакал Вадик.

— Давай ты к тете Рае сходишь? Она тебе валерьянки даст.

Вадик кивнул и пошел к тете Рае. Дверь открыл ее муж.

— Таблетку? — спросил он.

— Да, — ответил Вадик. — А тетя Рая дома?

Тетя Рая вышла в коридор.

— Мне бы валерьянки, — сказал Вадик.

— А что случилось? На тебе лица нет! — ахнула тетя Рая, роясь в пакете с лекарствами. Вадик выпил валерьянки и рассказал про то, как убил Илону Давидовну.

Муж тети Раи достал водки и плеснул Вадику в рюмку. Вадик покорно выпил.

— Что мне делать? — спросил Вадик, глядя с надеждой на соседей.

— А что теперь поделаешь? — всплеснула руками тетя Рая. — Надо идти сдаваться.

— Да, я пойду, — кивнул Вадик. — Только это… Я вам ключи от квартиры оставлю? Цветы у меня поливайте, пожалуйста.

— Конечно, конечно, — сказала тетя Рая.

— Все, я пошел.

— Ну, с богом. — Тетя Рая перекрестила Вадика.

Он понуро шел мимо детской площадки в сторону арки. Почти дойдя до гипсового льва, он свернул в лавку, где пекли утреннюю порцию лаваша. Вадик лаваш не очень любил, но запах свежего хлеба чуть не заставил его плакать.

— Мне один, — сказал Вадик, и продавщица с улыбкой выдала ему самый горячий, только из печки. Вадик откусил кусок и начал жевать.

— А я врача убил, — сказал он жене хозяина пекарни. — Она мне зуб вылечила, а я ее убил. Теперь меня в тюрьму посадят.

Та ахнула. Ее муж вытер руки полотенцем в бабочках и налил Вадику мутной настойки из бутылки без этикетки.

— Сам делаю, — сказал хозяин пекарни, и это были первые слова, которые Вадик от него услышал. Настойка была замечательная, на травах, чуть горьковатая, вкусная. Вадик аж зажмурился от удовольствия, выпил до дна и закусил лавашом.

— Вкусно? — спросил хозяин пекарни, уже по лицу поняв, что Вадику очень вкусно.

— Можно мне еще? — вежливо спросил Вадик, подставляя рюмку.

Хозяин налил еще. Они сидели за крошечным столиком на шатких табуретках, а жена хозяина подала им отварное мясо, зелень и еще пару лавашей.

Вадик подробно рассказал про зуб, про то, как полоскал, как больше не мог терпеть, как выпил водки исключительно в целях обезболивания, как пошел уже вечером и выстрелил в живот этой прекрасной женщине, у которой не только тонкая талия, но и золотые руки.

К лавашной лавке подтянулись Арам, Наташа, тетя Рая с мужем и даже Ленка. Места внутри уже не было, и они вынесли стол на улицу, благо было тепло. Они сидели, пили настойку, закусывали лавашом и обсуждали, что делать дальше. Со стороны казалось, что они отмечают какой-то праздник — настроение у всех было хорошее, настойка — прекрасная, теплый лаваш хрустел.

В это время рабочий день в стоматологической клинике начался, как обычно. Первой пришла Галка, которая рассталась вчера с Лешей плохо — он никак не хотел знакомить ее с мамой и сестрой, а Галка женским нутром чувствовала, что их тайные свидания в подсобке пора прекращать.

Галка переоделась, подкрасила губы, проверила журнал записи и пошла в подсобку, чтобы убедиться в том, что там все в порядке. И вдруг увидела Илону.

Илоной в клинике называли картонный манекен, который стоял в коридоре, на самом видном и почетном месте — известная актриса, изображенная в полный рост, призывала принимать витамины. Илона Давидовна очень любила эту актрису и втайне гордилась своим с ней сходством. Про то, что манекен окрестили Илоной, она знала, но ей это даже льстило. Никто в клинике любви Илоны к актрисе не разделял, и манекен, если честно, всем очень мешал. В приемной едва помещалась Галка со своей стойкой, два диванчика, цветок в кадке и бойлер с питьевой водой. Галка каждый раз вздрагивала, когда поднимала глаза — картонную фигуру действительно можно было принять за живого человека, особенно по вечерам, когда Галка выводила Лешу из клиники. Ей казалось, что Илона Давидовна неожиданно вернулась и уволит Галку прямо на месте за то, что она устроила в подсобке комнату свиданий.

Тут у Галки и вовсе пропал дар речи. Она окаменела на месте: манекен был раскурочен, в области живота зияла огромная дыра. Как и когда это случилось, Галка даже представить себе не могла.

Но надо было что-то делать. Галка взяла себя в руки, подняла манекен, который оказался неожиданно тяжелым, и понесла на ближайшую помойку. Там она аккуратно положила его за мусорку и вернулась в клинику, гадая, что будет дальше и что сказать Илоне Давидовне, когда та обнаружит пропажу манекена. Но по большому счету Галка была даже рада, что избавилась от этого картонного чудища. Она передвинула кадку с цветком, пошире расставила диванчики и долго стояла, оценивая, как изменилось пространство. Наконец она кивнула сама себе — стало светлее и просторнее.

Между тем застолье перед лавашной шло своим чередом. Вадик был уже сильно пьян и рассказывал про свое детство и юность, травил анекдоты, какие-то байки. Он тепло обнимал Ленку, жал руку мужу тети Раи, слушал истории Наташи про сына и обещал взять его на работу в милицию. А хозяину пекарни обещал пожизненное покровительство. За разговорами и выпивкой про главный повод как-то и забыли — напомнила Анжела, которая сидела на уголке стола и очень переживала, что Арам и Наташа не принимают клиентов, которых, впрочем, и не было.

— Так вы пойдете в милицию? — вдруг, не выдержав, спросила Анжела, и за столом все разом замолчали. На нее посмотрели так, будто она сказала что-то неприличное и разрушила теплую атмосферу.

— Пойду, — кивнул Вадик.

— Подожди, может, попозже пойдешь? — заботливо предложила тетя Рая. — Твоя милиция от тебя никуда не денется.

— А вы ее точно убили или только ранили? — спросила Анжела и опять все посмотрели на нее с осуждением. — А что я такого спросила? — удивилась и обиделась она.

— Не знаю, — честно ответил Вадик.

— Так надо узнать.

— Как? — Вадик, да и все остальные посмотрели на нее как на сумасшедшую.

— Позвонить, и все, — ответила она.

— Кому? — осторожно уточнила Ленка.

— Не кому, а куда. В клинику. И спросить Илону Давидовну. Там скажут, где она — в больнице или в морге, — объяснила Анжела.

— Ну что ты такое говоришь? Помолчала бы! — ахнула тетя Рая.

— Пусть звонит, — неожиданно поддержал Анжелу хозяин пекарни.

Та подскочила со стула и кинулась в салон звонить в клинику, хотя можно было пройти три метра и зайти прямо в двери и спросить там. Но никому это даже не пришло в голову. Как не пришло в голову хотя бы позвонить и узнать, что натворил Вадик. До этого додумалась только девушка, которая даже клиентов на нужное время не могла записать.

Анжела вернулась быстро. Все это время за столом молчали.

— Ну что? — спросила тетя Рая. — Не томи уже, рассказывай.

— Сказали, что она не может подойти к телефону.

— И все?

— И все.

— Значит, точно убил, — заплакал Вадик.

— Или ранил, — поспешила его успокоить Ленка.

Анжела набрала номер клиники и спросила первое, что пришло ей в голову:

— А Илону Давидовну можно к телефону?

— Нельзя, — гаркнула Галка, — она не может отвечать на звонки.

Галке было не до пациентов. Она переживала, что заметят пропажу манекена. Но никто из врачей и медсестер даже внимания не обратил на то, что в коридоре чего-то не хватает. Тем не менее Галка продолжала нервничать и поэтому была не в настроении говорить по телефону.

— Спасибо, — вежливо ответила Анжела.

Вадик выпил еще настойки и еле сидел за столом. Хозяин пекарни и муж тети Раи подхватили его под руки и понесли домой, рассудив, что являться в таком виде в милицию нельзя. Тетя Рая шла впереди, открывая двери.

Вадика аккуратно положили на диванчик, прикрыли пледом и оставили спать. Все разошлись по своим делам.

Часа в четыре пополудни Вадик проснулся. Сначала он не мог понять, почему опять лежит в форме на собственном диване, но минут через пять в памяти восстановилась приблизительная хронология событий. Он вспомнил, что убил или ранил Илону Давидовну, что так и не явился в милицию, что все утро пил и прогулял работу, за что ему могут влепить выговор. И что делать дальше — совершенно не понятно. На протрезвевшего Вадика навалился весь ужас от содеянного, страх за собственное будущее, чувство вины и все остальные чувства, вместе взятые. Но все это заглушало одно желание — покурить. Вадик, видимо, забыл сигареты на столе, и в доме больше не было ни пачки. Ему зверски хотелось курить. Но так же сильно он боялся выйти на улицу, где его ждала неминуемая расплата за содеянное. Вадик еще некоторое время полежал на диване, но так больше продолжаться не могло. Он решил сходить за сигаретами в ближайший магазин, спокойно покурить и уже потом идти сдаваться. Выскочив из дома, он рысью пробежал мимо салона, лавки, ателье и клиники. Бежал, не поднимая головы. Закурил он прямо у магазина, жадно затянувшись.

Назад Вадик шел уже медленно, затягиваясь и наслаждаясь последними минутами свободы. Румянец с его щек сошел, он понял, что чувствует преступник, жаждущий избежать наказания, — загнанный, затравленный, испуганный зверь.

Проходя мимо клиники, он не удержался и поднял голову. Вальяжно прислонившись крутым бедром к спине гипсового льва, на крыльце стояла Илона Давидовна. День выдался тяжелым, и она, улучив минутку, вышла покурить и подышать воздухом. Вадика она увидела и кивнула ему, улыбаясь. Тот застыл как столб.

— Вадим, добрый день. Вас ничего не беспокоит? Вы себя нормально чувствуете? — доброжелательно спросила Илона Давидовна.

— Ой, ё… — Вадим присел от ужаса, неумело перекрестился, после чего на всякий случай три раза поплевал через левое плечо.

Он бегом вернулся в магазин, купил две бутылки водки, пиво и, едва оказавшись дома, выпил, не закусывая. Но долгожданное забытье не наступало. Перед глазами стояла фигуристая докторша, курила и звала его к себе приветливым жестом.

В дверь позвонили.

Вадик опять перекрестился и пошел открывать, думая, что пришли за ним.

— Ты как? — На пороге стояла Ленка, решившая заглянуть к соседу перед сменой. — Опять пьешь? С ума сошел?

— Да, сошел с ума, — подтвердил Вадик серьезно и рассказал Ленке, что видел Илону Давидовну у льва. Курила, спрашивала, как он себя чувствует.

— Не, что-то тут не так, — сказала Ленка. — Ты сиди, я пойду разберусь. Только никуда не уходи.

Ленка побежала в стоматологию, где ее встретили Галка и Илона Давидовна собственной персоной. Ленка рассказала им про Вадика, про убийство, но Илона Давидовна никак не могла понять, в чем, собственно, дело и из-за чего такая паника. До Галки дошло быстрее. Она рассказала, что утром увидела расстрелянный манекен, который вынесла на помойку. Пришлось признаваться и про Лешу, и про то, что оставила дверь клиники открытой. Галка плакала и просила ее не увольнять — мол, вон целый день прошел, а отсутствия манекена никто и не заметил, что было чистой правдой. Даже Илона Давидовна не заметила.

Галка плакала, Ленка хохотала, а Илона Давидовна сидела с серьезным видом.

— Он хороший, правда, — сказала Ленка. — Вы должны его успокоить.

— А если бы он в меня выстрелил? — Илона Давидовна вдруг представила себя на месте картонного манекена.

— Не выстрелил бы, — заступилась за соседа Ленка. — Это он спьяну.

— Только не увольняйте меня, — причитала Галка. — Хотите, я манекен обратно принесу?

— Хочу, — немедленно отозвалась Ленка.

Галка побежала на мусорку, благо мусор еще не вывозили, нашла расстрелянный манекен и приволокла его в клинику.

— Пожалуйста, помогите, вы же врач. Вадик с ума сойдет, — убеждала Ленка Илону Давидовну. — Да он больше ни капли в рот не возьмет.

— Нет, я боюсь, а вдруг он ненормальный? Как можно манекен перепутать с живым человеком? — не сдавалась Илона Давидовна.

— Да я сама вас с ним путала! — воскликнула Галка. — Вы ж на эту актрису похожи как две капли воды!

Илона Давидовна улыбнулась, довольная комплиментом, и немного оттаяла.

В это время на пороге клиники появился Арам. Илона Давидона непроизвольно выпрямила спину и совершенно сознательно расстегнула пуговку на халатике так, чтобы была видна ложбинка.

Какие слова нашел Арам, ни Ленка, ни Галка не знали — они вышли покурить. Сидя на спине у льва, они почти подружились. Галка рассказала Ленке про своего Лешу, и Ленка, которая знала Лешину маму, пообещала поспособствовать знакомству и замолвить словечко.

Арам вышел из клиники под руку с Илоной Давидовной, которая шла с осоловевшими от счастья глазами. Ведь она жила без мужа очень давно, и муж ее был вовсе не Лев и не гений. Ей очень хотелось любви и счастья. Арам ей нравился, а от его взглядов она чувствовала себя Венерой.

В квартиру Вадика они зашли все вместе. Сначала вошла Ленка, потом Илона Давидовна, вслед за ней Галка и уже потом Арам, который тащил за собой расстрелянный манекен.

— Вот! — Ленка показала на Илону Давидовну и манекен.

Вадик впал в ступор. Пришлось бежать к хозяину пекарни за наливкой и лавашом, к тете Рае за таблетками и в магазин за остальной закуской. Сидели хорошо и весело. Вадик переводил взгляд с манекена на живую Илону Давидовну, выдыхал и вливал в себя прекрасную наливку. Илона Давидовна смотрела только на Арама, а Арам смотрел на нее. Галка сбегала за Лешкой, который топтался на пороге клиники, недоумевая, почему она не ждет его, как обычно. Она привела Лешу к Вадику, и Вадик с Арамом объяснили ему, что на такой девушке, как Галка, надо непременно жениться. Леша пообещал. Ленка убежала на вечернюю смену, вызвав вместо себя тетю Раю с мужем. Все было хорошо и душевно.

— Жаль, — вдруг сказал Вадик.

— Чего? — удивилась тетя Рая.

— Такую красивую вещь испортил, — ответил он, показывая на манекен. — Но вы, Илона Давидовна в сто раз красивее!

Илона Давидовна улыбнулась и посмотрела на Арама.

Пьяная стерлядь

Аня сделала то, что давно хотела, — вышла замуж. Так уж случилось, что мужа она нашла в Петербурге, куда приехала в компании друзей. То есть она ехала с подругой, подруга ехала с бойфрендом и со своей коллегой, которую сопровождал муж, причем явно чужой, что сути дела не меняло. Зачем Аня вообще согласилась на эту поездку, она плохо понимала.

Среди Аниных знакомых были те, которые обожали Питер, и те, кто его уважал, но не любил. Сама она относилась ко вторым. Наверное, сказалась еще студенческая поездка на выходные с любимым на тот момент мужчиной, который как раз был из первых. Он мечтал показать Ане белые ночи, мосты, фонтаны, дворы-колодцы и музеи. Он мог подолгу стоять около каждой таблички на доме, каждой завитушки на фасаде. Аня в первую же белую ночь, промерзнув до костей, начала страдать циститом и ни о чем, кроме туалета, думать не могла. Частые позывы к мочеиспусканию разрушили любовь, и она сразу по приезде в Москву с любимым рассталась, впрочем, без всякого сожаления. Тот, кстати, так и не понял, что случилось, — ведь все было так прекрасно: удивительный город, пронизывающий ветер с Невы и сама Нева… Аня запомнила Питер по кафешкам, в которых был отвратительный кофе, зато были туалеты. И если молодого человека Аня спустя некоторое время вспоминала с некоторой теплотой, то Питеру свой цистит она простить так и не смогла.

И вот подруга предложила съездить на выходные. Аня рассказала подруге про цистит. Та долго хохотала и сказала, что за эти годы изменился не только Питер, но и сама Аня. В общем, Аня согласилась.

В туалет она захотела сразу же после прибытия поезда на вокзал. В ту же минуту Аня поняла, что Питер ее тоже не простил — обещали солнечный и почти безветренный день, но Аню встретил моросящий дождь и рекордное понижение температуры. Пока знакомые раскладывали вещи в снятой на выходные квартире и планировали культурную программу, Аня курила рядом с магазином, ожидая открытия. Она мечтала только об одном — купить свитер. И теплые колготки.

Купив все это, она переоделась прямо в примерочной, но ситуация уже была безнадежной — Аня хотела в туалет. Все время. Добежав до аптеки, купила лекарство, выпила таблетку и стала ждать результата.

Компания между тем стояла в очереди в музей, потом собиралась ехать в Петродворец и обедать в каком-то прекрасном ресторане. Они все время целовались, обнимались, смеялись и восторгались всем на свете. Аня, выпив еще одну таблетку, страдала. Ей хотелось залезть в горячую ванну, а потом под одеяло.

Все повторялось, как тогда, — Аня мерзла, в музеях и в кафе первым делом бежала в туалет. При этом ее ужасно раздражали целующиеся парочки, беспричинно хохочущие и тискающиеся, как подростки.

Правда, к обеду таблетки подействовали. Компания в это время сидела в ресторане с видом на Неву, и Аня впервые за все утро посмотрела вокруг себя не мутным, а вполне осмысленным взглядом.

Коллега ее подруги как раз в это время закричала и кинулась обниматься к мужчине, сидевшему за соседним столиком и оказавшемуся ее однокурсником. Мужчина, которого звали Сергей, пересел за их столик, рядом с Аней. Ему нельзя было отказать в обаянии. Выпив водки и закусив солянкой, Аня начала оттаивать. Она даже почти согрелась и стала улыбаться.

Сергей вызвался показать те достопримечательности, которые может показать только местный житель, но тут у Ани опять случился приступ цистита, и она убежала в туалет. Когда она вернулась, за столиком остался только Сергей — подруга и коллега испарились. Аня была обречена на общество малознакомого мужчины. Она выпила еще таблетку, еще одну стопку водки и решила, что терять ей нечего.

— Ну что, еще посидим или погуляем? — спросил Сергей.

— Я хочу в горячий душ и под одеяло, — ответила Аня.

— Понял, — сказал Сергей и привез ее в свою квартиру, поскольку ключи от той, где остановилась Аня, были то ли у подруги, то ли у коллеги.

Аня отогрелась в душе и сидела на кухне, завернувшись в теплый плед. Может, таблетки подействовали, может, вино, которое они пили с Сергеем, но Аня осталась у него на ночь и на следующий день, едва успев к поезду. Сергей не звал ее гулять по городу и не требовал, чтобы она вылезала из постели. Так что Анина мечта, можно сказать, сбылась.

Однако осталось неясным, что на нее нашло, когда она согласилась выйти за Сергея замуж. Какое-то затмение.

Свадьбу сыграли сначала в Москве, а потом в Питере. Аня переехала к мужу. Но ненадолго — через три месяца супружеской жизни она вернулась в Москву. Нет, они не развелись, не поругались. Просто Аня физически не могла жить в Питере и рассудила, что Сергею не нужна вечно мерзнущая и все время писающая жена. Тем более, в Москве ее ждала любимая работа, а в Питере она так и не нашла себе применения. Сергей же отказывался переезжать в Москву по тем же соображениям — в Питере у него была работа, и ему там «хорошо дышалось».

Они решили жить на два города. Идея была странной с самого начала, но Аня решила, что гостевые браки бывают гораздо крепче, чем союзы под одной крышей. Они люди современные, без предрассудков. К тому же быть замужней женщиной уже было пора по возрасту, и ее история любви и жизни на два города со стороны выглядела очень романтичной. Ей даже завидовали, особенно подруга и ее коллега, которые считали, что именно они поспособствовали Аниному счастью.

Сначала Сергей чаще приезжал в Москву, потом чаще стала ездить Аня. И ни разу она не приезжала с пустыми руками. Сергей заказывал ей по списку, что привезти из Москвы — начиная с книжных новинок и заканчивая едой, которую по каким-то причинам нельзя было купить в Питере.

Собственно, с этого и начинается история.

Сергей оказался гурманом. Он любил вкусно поесть. Домашненького. Аня приезжала и готовила, убеждая себя в том, что раз в две недели, а то и раз в месяц можно постоять у плиты. Еще один плюс такого брака — а то бы каждый день варила, жарила и парила.

— Анют, а привези мне стерлядки… — попросил по телефону Сергей перед очередной встречей.

— Из Москвы? А в Питере нельзя купить? — удивилась Аня.

— Здесь такой нет. А ты выберешь лучшую. Так хочется, просто умираю.

— Стерлядь и в Африке стерлядь, — сказала Аня.

— В Африке нет стерляди, — ответил Сергей. — Ну привези, пожалуйста. И приготовишь мне с лучком и лимончиком.

Аня все-таки была самоотверженной барышней. Она понимала, что статус замужней женщины накладывает на нее определенные обязательства, и приготовление стерляди — одно из них.

— Как я довезу стерлядь в поезде? — спросила Аня, обдумывая, в какой таре везти рыбину.

— А ты на самолете. Два часа, и ты уже у меня, — предложил Сергей. — Только чтобы живая была!

— Я или стерлядь? — пошутила Аня.

— Стерлядь, конечно, — не понял шутки Сергей.

Аня вздохнула и поехала в подмосковный рыбсовхоз вылавливать рыбину. Она выбрала не самую большую, но самую красивую, как ей показалось.

— А как мне ее живую довезти? — спросила Аня у продавца.

— Так мы ее тюкнем слегка, и довезете! — радостно ответил тот.

— А в чем ее везти? В пакете? Не знаете? — уточнила Аня. — Мне только до Питера. В самолете.

— Так это вообще не проблема! — еще больше обрадовался продавец. — Вы сейчас как выйдете, пройдете прямо метров сто, потом направо, там палатка будет. Купите чекушку водки.

— Зачем? Я не пью, — испугалась Аня.

— Да не вам, а рыбе! — захохотал продавец.

— Рыбе? Зачем?

— Лучший способ. Дайте ей водки — и все. Она весь полет у вас проспит и будет свеженькая. Только перед самым вылетом дайте! Так все рыбу возят. Не вы первая.

— Хорошо, поняла, — сказала Аня, хотя, если честно, ничего не поняла. Но она взяла оглушенную рыбину, которую продавец аккуратно «тюкнул» по голове, и пошла искать палатку. Там она купила чекушку водки, как было велено, и поехала в аэропорт, прижимая рыбину к груди.

В аэропорту рыба не подавала признаков жизни, и Аня уже надеялась, что ее не придется поить водкой. Сама она выпила коньяк — для храбрости и просто потому, что очень захотелось выпить.

До посадки в самолет оставалось еще полчаса. Аня сидела и пыталась сосредоточиться на книге. Тут пакет с рыбой на ее коленях зашевелился. Аня подскочила от испуга. Рыба проснулась. Аня кинулась в туалет, доставая из сумки чекушку. В туалете она положила пакет рядом с раковиной и начала открывать водку. Крышка никак не поддавалась. Наконец Аня дернула посильнее, выплеснув половину в раковину. Она бережно развернула пакет — стерлядь смотрела на нее мутным, несчастным взглядом.

— Сейчас, потерпи, сейчас, — приговаривала Аня. — И как тебя поить? — Она осторожно открыла стерляди рот и принялась вливать водку. Рыбина заелозила и начала бить хвостом.

— Ну что тебе надо? Пей давай! — Аня настойчиво продолжала реанимировать рыбину.

В душе она была против убийства животных и уж тем более против их мучительной смерти. Ей было очень жалко стерлядь, тем более что она впервые держала в руках живую рыбу — с жабрами и внутренностями. Контуженую, но живую. А теперь по ее вине эта рыба должна быть еще и пьяной.

— Ну прости, — попросила рыбину Аня.

— Куда ж ты льешь? Все в раковину! — вышла из туалета дородная тетка. — На жабры ей лить надо! На жабры! Давай сюда! — Тетка захватила стерлядь и точным движением вылила ей остатки водки на жабры.

— А вы откуда знаете? — спросила Аня тетку.

— Так все знают, — пожала плечами та. — Все так возят. Тоже мне, секрет! Только мало водки. Надо еще. А то не довезешь. Беги за водкой, я за ней прослежу.

— Нет, не надо, спасибо, я сама, — быстро сказала Аня, понимая, что оставить стерлядь посторонней женщине не сможет ни за что.

Аня побежала к кафе, купила еще водки и бегом вернулась в туалет. До посадки оставалось пять минут. В туалете она опять развернула рыбину и аккуратно полила водкой на жабры, как делала тетка.

Аня шла на посадку, чувствуя себя полной дурой и преступницей — с пьяной рыбиной в руках и с сознанием того, что жизнь прожита впустую. Все знают про водку, которую надо лить на жабры, а она не знает. И эта несчастная стерлядь открыла ей глаза на то, во что она ввязалась, — на ее «гостевой» брак, на то, что она мотается туда-сюда, понимая, что это не так уж и нормально, как она себя убеждала и почти убедила. Она не знала, чем занимается Сергей в ее отсутствие, но их жизнь нельзя было назвать совместной. И брак был каким-то фиктивным, не настоящим. И в Питер Аня лететь не хотела совсем. Тем более с живой рыбой на руках. Еще в туалете она допила остатки водки, чтобы рыбине было не так одиноко, и теперь почувствовала, как к горлу подступают слезы.

В самолете она положила пакет на верхнюю полку. Начали взлетать. Вдруг сверху началось шевеление и хлопки, которые становились все чаще и все звонче. Сидевшие рядом пассажиры нервно оглядывались. Аня молчала, как партизан, боясь признаться, что там у нее рыба. Кто-то из пассажиров вызвал проводницу:

— Там звуки странные.

Бортпроводница прислушалась.

— Господа, кто везет рыбу? — спросила она.

— Я. — Аня покрылась красными пятнами.

— Доставайте, — велела проводница.

— Понимаете, муж попросил привезти свежую рыбу… — начала объяснять Аня. — Он живет в Питере, я в Москве. В Питере не могу, у меня там цистит все время. Вот и езжу… А он попросил рыбу…

— Тамар, у нас водка есть? — крикнула проводница своей коллеге, прервав Анин монолог.

— Да!

— Так, давайте, я заберу вашу рыбу, а когда прилетим — отдам, — предложила бортпроводница.

— Я ее водкой уже поила, — промямлила Аня.

— Это бывает от перемены давления. Рыбы реагируют и просыпаются. — Стюардесса говорила совершенно серьезно.

— Хорошо, — кивнула Аня и отдала трепыхавшуюся в пьяной агонии стерлядь. После этого заплакала.

— Ну что вы так расстраиваетесь? Довезем мы вашу рыбу. В лучшем виде. Мы и не такое довозили. Плакать не надо. Виски будете?

Аня кивнула.

Бортпроводница принесла ей виски в маленькой бутылочке и унесла стерлядь.

— Ну вот, долетели, — сказала проводница после приземления, отдавая Ане рыбу. — Она еще поспит чуток, но через часик очнется.

— Скажите, а вы случайно не знаете, — вдруг спросила Аня, — алкоголь в рыбе чувствоваться не будет? Вроде как она мариновалась в нем…

— Ну, помойте ее хорошо, и все, лучку зеленого добавьте, не репчатого, а зеленого, лимончика, и отлично все получится, — посоветовала бортпроводница.

— Спасибо, — еще раз поблагодарила Аня и прижала стерлядь к груди.

Сергей ее встречал на выходе.

— Привет! — обрадовался он. — Как долетела?

— Долете-ли, — поправила его Аня и шмыгнула носом. — Плохо мы долетели.

— Кто это — мы? — не понял Сергей.

— Я и рыба. Вот держи. Ты хоть представляешь, что мне пришлось пережить? — Аня не выдержала и заплакала.

— Ты пила, что ли? — спросил Сергей, при поцелуе почувствовав запах.

— Пи-ли, — опять уточнила Аня. — Мы со стерлядью. Она водку, а я виски.

— Так, ты что-то совсем у меня того… — серьезно и даже испуганно проговорил Сергей.

— Это не я того, а ты — извращенец. Рыбы ему свежей, видите ли, захотелось. А то, что она страдает и мучается, ему все равно. — Аня уже кричала, не сдерживаясь.

— Кто мучается? — уточнил Сергей.

— Стерлядь! Я ей в туалете водку в рот вливала!

— Зачем?

— Чтобы ее живую довезти. Пьяную, но живую. Мне посоветовали. И главное, все, ну все знали, как возить рыбу, кроме меня! Представляешь?

— Угу, — осторожно ответил Сергей. — Ты ж моя золотая!

— Я или стерлядь? — уточнила Аня

— Ты, конечно, — уверил ее Сергей, хотя в это время разглядывал стерлядь.

— Только учти — я в нее влила чекушку, а сколько в нее влили проводницы — не знаю. Готовить я ее не буду. Не могу.

— Ань, ты чего? Это же просто рыба!

— Это тебе просто рыба! А мне она как родная стала. Пьяная, несчастная, замученная… — Аня уже обливалась горючими слезами. — Слушай, а давай ее выпустим, а?

— Куда? — Сергей уже смотрел на жену с опаской.

— В Неву! — радостно воскликнула Аня.

— Ты понимаешь, есть одна проблема. В Неве стерлядь не водится. Твоя будет первой. И вряд ли она выживет.

— А вдруг? Она крепкая, она столько перенесла!

— Ань, это просто рыба. Сейчас домой приедем и приготовим — с лучком, лимончиком…

Аня продолжала горько рыдать, оплакивая и судьбу стерляди, и свою заодно.

Надо сказать, что рыба стала последней каплей. Аня не смогла жить с мужем. Впрочем, стерлядь была ни при чем. Сергей в то время, когда жена находилась в Москве, столовался у другой женщины. Аня окрестила ее Жареной Курицей. Она завлекла Сергея банальными куриными окорочками под пошлым майонезом, запеченными в духовке. Сергей наелся окорочков и изменил жене. Или сначала изменил, а потом наелся, что дела не меняло.

Мужской праздник

Вика и Соня решили отметить 23 Февраля. Какого черта он им сдался, совершенно не понятно. Просто было такое настроение — что-нибудь отметить. Хоть день пчеловода. А тут как раз и повод нашелся, пусть и мужской. Вика с Соней решили, что отмечать в женской компании мужской праздник как-то неправильно. Вика полезла в телефон и позвонила Даше, их общей с Соней подруге. Даша — красавица ростом метр восемьдесят, имела обширные связи в совершенно разных кругах, от сталеваров до художников, всегда могла рассказать самую свежую сплетню и завоевать любого мужчину от Магнитогорска до Беловежской пущи.

— А где соберемся? — спросила Даша.

— Давайте у меня, — предложила Вика. — Только я готовить не буду — на дом еду закажем.

— Хорошо, я куплю вина. Даш, с тебя мужчины, — подытожила Соня.

Двадцать третьего февраля Вика с Соней сидели за накрытым столом и ждали Дашу с мужчинами.

— Представляете, никто не может! Ну вообще никто! — возмущенно закричала с порога Даша. — Всегда могли, а сегодня ни в какую!

— Ты им угрожала? — спросила Соня.

— А то! Ты же меня знаешь! — хохотнула Даша. — Как сговорились все!

— И что будем делать? — спросила Вика.

— Я есть хочу, если честно, как собака, даже не завтракала сегодня. — Даша решительно села за стол.

Соня открыла бутылку, девушки выпили, поели, выпили еще. Настроение не улучшалось. Вика включила телевизор, и минут двадцать они молча пялились на экран.

— Нет, так дальше продолжаться не может, — заявила Даша, которая не привыкла долго сидеть на одном месте.

— Согласна, — поддержала ее Вика. — Пойдемте в ресторан, что ли…

Подруги собрались и поехали в ресторан.

— А можно к нам за столик мужчин подсадить? — спросила у официанта Даша.

— Каких? — вежливо спросил официант.

— Да в принципе уже любых, — ответила Даша, а Вика с Соней дружно кивнули.

Через час они так и сидели практически одни в зале — кроме них, в ресторане коротали вечер пожилая супружеская пара и еще две одинокие барышни.

— Слушайте, что происходит? — заерзала Даша. — Тут всегда полно народу. День сегодня какой-то не такой! Поехали куда-нибудь, ну что сидеть-то? Скучно же!

— Куда? — поинтересовалась Вика. — В другой ресторан?

— Нет, хватит ресторанов. Надо подальше выбраться, — сказала Соня.

— На дачу, что ли? — спросила Вика.

— Нет, еще дальше, — настаивала Соня.

— Дальше только самолетом или поездом. — Вика подлила всем вина.

— Точно! Полетели! Первым ближайшим рейсом. В Одессу, например, — обрадовалась Даша.

— Почему в Одессу? — удивилась Соня.

— Там сейчас тепло. Плюс двадцать пять. И там опера, и Привоз, и кровянка, — размечталась Даша. — И мужчины наверняка есть. Слушайте, я ездила в Одессу, когда училась на первом курсе. И у меня там был такой роман!.. — У Даши засверкали глаза.

— Не продолжай. Мы согласны, — кивнули Вика с Соней.

— Только почему именно в Одессу? Можно в Сочи. У меня в Сочи роман был, правда, на втором курсе, — припомнила Вика.

— Не, в Одессу, — настаивала Даша.

— Давайте позвоним в аэропорт и узнаем, куда есть билеты. — Соня, как всегда, оказалась самой разумной.

— Ты — гений, — отозвались девушки. — Звони.

Соня потыкала в кнопки на телефоне, сделала очень серьезное лицо и спросила:

— А куда у вас есть билеты на ближайшее время? Будьте добры. Куда нам надо? Ну, в Одессу, например… В Одессу нет. Только завтра вечером, — прошептала она подругам. — Нет, нам сегодня нужно. А в Сочи? Завтра утром? Хорошо. Спасибо. — Она положила трубку и сказала: — Ну и ладно. У меня все равно с собой загранпаспорта нет.

— Зачем там загран? — удивилась Даша.

— Не знаю, — ответила Соня. — А давайте на вокзал поедем?

— На какой?

— На любой, можно на Киевский. Он ближе, а то опоздаем.

— Куда опоздаем? — спросила Вика.

— В Одессу! — крикнула Даша.

— Почему опоздаем? — спросила Вика.

— Не знаю, просто чувство такое! — ответила Даша.

Девушки бегом, раскидывая по столу деньги и сгребая телефоны, кинулись вон из ресторана. Они поймали машину и домчались до вокзала.

— А куда у вас есть билеты на ближайшее время? — спросила Даша, просовывая голову в окошко кассы.

— На час ночи. В Одессу.

— Берем! — обрадовалась Даша. — Это судьба! Я как чувствовала! Так, быстро поехали ко мне собираться.

Они опять поймали машину, домчались до Дашиного дома, где та открыла еще бутылку вина и побежала собирать вещи.

— Купальник не забудь! — давала советы практичная Вика.

— Ага, уже взяла.

— А зачем купальник? — спросила Соня.

— Там же море! — прокричала Даша.

— Хорошо, убедила, — кивнула Соня.

— Давайте еще ко мне заедем, — попросила Вика. — Я хоть паспорт возьму.

— Поехали.

Девушки опять загрузились в пойманную машину, заскочили к Вике, где выпили еще, а потом к Соне.

— Мамуль, я на пять сек, — заявила Соня своей испуганной маме. — Только купальник возьму, и все.

— Здрасте, Людмила Федоровна, — поздоровались Даша с Викой.

— Здравствуйте, девочки.

Людмила Федоровна посмотрела на совершенно пьяных радостных девиц в вечерних платьях и на каблуках и тихонько уточнила:

— Девочки, а зачем вам купальник? Вы куда собрались? В аквапарк?

— Не, — сморщились девочки, — мы в Одессу. Уже билеты взяли на поезд. На самолет не было.

— А что у вас в Одессе? — уточнила Людмила Федоровна.

— Там опера, кровянка и море! — мечтательно доложила Даша.

— Сонечка, — еще тише сказала Людмила Федоровна. — Возьми свитерок.

— Зачем? — удивилась Соня. — Там плюс двадцать пять. Даш, скажи!

— Да, там жарко, красиво, и у меня там был такой роман…

— Сонечка, детка, возьми свитерок, очень тебя прошу. И я бы на твоем месте кроссовки надела.

— Мам, ну что ты со своим свитерком! Я уже не маленькая! Мне тридцать пять лет! — возмутилась Соня, но, чтобы поскорее уехать и не спорить с мамой, схватила свитер, запихнула в сумку кроссовки и чмокнула родительницу.

— Девочки, а почему именно в Одессу? — не успокаивалась Людмила Федоровна.

— Какую Одессу? — спросила Вика, выходя из туалета. — Мы же в Сочи едем! Личную жизнь устраивать!

— Ладно, поехали уже, а то на поезд опоздаем! — поторопила их Даша. — До свидания, Людмила Федоровна.

Та тяжело вздохнула и перекрестила спины «девочек».

Соня, Вика и Даша опять поймали машину и поехали на вокзал. По платформе они бежали. Вид у них был достаточно странный — в вечерних платьях, на каблуках, в легких накидках не по сезону. При этом совсем пьяные.

Их остановил наряд милиции.

— И что мы тут делаем такие красивые? — спросил старший по званию.

— Уезжаем! — радостно воскликнула Даша.

— Куда? — спросил милиционер.

— В Одессу! — ответила Даша.

— В Сочи! — сказала Вика.

— Паспорта предъявите, — попросил милиционер, который понял, что перед ним не проститутки, а три совершенно сумасшедшие да к тому же пьяные девицы. Документы оказались в полном порядке.

— Девочки, может, вас проводить? — участливо предложил милиционер.

— Куда? — удивилась Даша.

— Ну, вас до поезда в Одессу, а вас, — милиционер обратился к Вике, — до Сочи.

— Да вы что? Зачем нам разные поезда? Мы же в одном купе! — удивилась Даша.

Девушки счастливо засмеялись и побежали по перрону. Еле успели заскочить в поезд, добежать до купе, как поезд тронулся.

— Ну, что будем делать? — спросила Даша, когда они отдышались и засунули сумки под сиденья.

— Есть хочется. И выпить, — ответила Соня.

— Точно, пойдемте в вагон-ресторан! — обрадовалась Даша.

Они подскочили и, цепляясь друг за друга, побежали в вагон-ресторан. Там еще выпили и закусили. Даша строила глазки брутальному мужчине за соседним столиком. Кончилось тем, что они сели играть в нарды на шоколад и коньяк. Проигравший должен был выпить рюмку и закусить шоколадкой. Даша все время проигрывала, чему совсем не огорчалась. Ей стало жарко от коньяка — вечернее платье, на радость мужчине, соскочило с одного плеча.

Соня с Викой пошли в купе — спать. Вика забралась на верхнюю полку и тут же уснула как убитая. Проснулась от возни на нижней полке. Она свесилась и увидела, что к Даше пристает какой-то мужик.

— Даш, ты или спи, или иди отсюда, — сказала строго Вика.

— Вик… — прохрипела подруга.

Вика поняла, что у Дашки странный голос, совсем не радостный и не возбужденный, и сползла с полки.

— Так, ты кто? — схватила она мужчину за плечо и отдернула от Даши. Та захрипела и закашлялась.

— А ну пошел вон отсюда! — У Вики была тяжелая, натренированная на курсах самозащиты и бокса рука, и она в один момент влепила мужика в вагонное стекло.

— Вот сучка, — разозлился он и достал нож.

Даша закричала. От ее крика проснулась Соня и тоже заорала. Вика сделала прием, который отрабатывала два раза в неделю в течение последнего года, и мужик оказался на полу.

— У него деньги, — прохрипела Даша.

Вика дала ногой мужику в живот и забрала деньги, но этого ей показалось мало.

— Я начальника поезда вызову! — крикнула она и побежала почему-то в вагон-ресторан. Чтобы мужик не ушел, она по дороге дернула стоп-кран. Мужик, едва поднявшись, свалился снова.

Начальником поезда оказался тот самый мужчина, с которым Даша играла в нарды. До первой большой остановки оставалась какая-то минута. Дальше был полный кошмар. Вику хотели оштрафовать за срыв стоп-крана. Та орала, что в поезде преступник, который на них напал, отобрал деньги и хотел изнасиловать.

— Где преступник? — спрашивал сонный и злой милиционер.

— Не знаю! Я прием применила! Между прочим, он здоровый такой! — кричала Вика.

— Так как вы его завалили, если он был здоровый? У вас что-нибудь пропало?

— Нет! Ну, как вы не понимаете? Я у него все отобрала! — убеждала милиционера Вика.

Милиционер смотрел на женщину в вечернем платье, не очень трезвую, явно москвичку, и мечтал только о том, чтобы его смена наконец закончилась.

— Вот так я его завалила! — Вика сделала прием, и милиционер оказался на полу, а Вика сидела на нем верхом. — Я ж вам объясняю, что я на курсах занимаюсь и боксом…

— Зачем вы стоп-кран сорвали? — еще раз спросил милиционер, дождавшись, когда с него слезет Вика.

— Чтобы преступник не ушел!

— Так он ушел! Спрыгнул, наверное. И ищи его теперь.

— Это же ваша работа!

— Так, девушки, давайте разойдемся по-хорошему, — предложил милиционер. — Вы не будете писать заявление, а я не буду с вас брать штраф. Договорились?

— Викуль, я спать хочу, — захныкала Даша.

— Ладно, — кивнула Вика. — Кстати, с праздником вас.

— Уже утро, вчера был праздник, — уточнил милиционер.

Наконец весь этот кошмар закончился. Поезд следовал дальше, а девушки спали.

Вика проснулась первой, свесилась со своей верхней полки и увидела, что Соня лежит с широко открытыми глазами, натянув до шеи одеяло, и смотрит в потолок, то есть не в потолок, а в полку.

— Доброе утро, — сказала Вика.

— Викуль, а мы где? — спросила испуганно Соня.

— В поезде.

— А куда мы едем?

— В Сочи, — ответила Вика.

— Нет, в Одессу, — подала голос проснувшаяся Даша.

— Девочки, я давно не сплю, но совершенно ничего не помню. Подумала, что это дурной сон. Опять задремала. Проснулась, но поезд никуда не делся. — Соня чуть не плакала. — Еще мне мама снилась со свитером в руках. К чему бы это?

— Ни к чему. Мы заезжали к тебе, — прояснила ситуацию Вика.

— Слушайте, а кто-нибудь знает, сколько нам ехать до Одессы? — спросила Даша.

— До Сочи! — откликнулась Вика.

— Девочки, а куда мы все-таки едем? — чуть не плача, спросила Соня. — Вы не помните?

Вика с Дашей молчали.

— Ладно, пойду к проводнику и все узнаю, — вздохнула Даша. — Надо еще чаю попросить. У меня во рту пересохло.

Оказалось, что они все-таки едут в Одессу, и дорога долгая — почти сутки.

— Сколько? — закричали Соня с Викой, когда Даша вернулась с чаем и информацией о ходе следования поезда.

— Почти сутки, — повторила Даша.

Девушки по очереди сходили в туалет, умылись и сели чинно за столиком. Настроение было таким, каким бывает во время жестокого похмелья.

— И что теперь делать? — спросила Соня.

— Пить дальше, — ответила Даша.

— Так ведь утро же, — пыталась вести себя прилично Вика. — С утра уже пить?

— А какие у нас варианты? — ехидно поинтересовалась Даша. — Ой, слушайте, у нас же денег нет! — ахнула она. — Вчера украли! Я вспомнила!

— Я их вернула, — гордо сказала Вика.

— А я ничего не помню, совсем ничего, — сказала Соня. — Я даже не знала, что так бывает.

— Ладно, пойдем в вагон-ресторан, хоть позавтракаем, — предложила Даша, которая даже в поезде жаждала действий.

— Я совсем есть не хочу, — сказала Соня.

— Ну а что в купе-то сидеть? Пошли! — решительно заявила Даша.

Подруги сходили в вагон-ресторан, где съели яичницу и выпили мутный кофе, от которого всех начало тошнить, и, по предложению Даши, они выпили коньяка. Стало легче.

С поезда они сходили такие же пьяные, какими садились в Москве.

— А почему так холодно? — спросила Соня. — Даш, ты говорила, что здесь двадцать пять тепла, а тут двадцать градусов мороза!

— А я откуда знаю? Ну, не май, — огрызнулась Даша.

— Мамочка, спасибо, — прошептала Соня, натягивая свитер поверх вечернего платья.

— И что будем делать? — Соня с Викой посмотрели на Дашу — инициатора поездки, которая была и виноватой во всем.

— Ну, сначала в гостиницу, потом в оперу, а потом за кровянкой, — скомандовала та.

Девочки онемели.

— А зачем в оперу? — спросила Вика.

— Затем, что мы уже в вечерних платьях, а местная опера — это все равно что Венская. Надо идти обязательно, — тоном экскурсовода заявила Даша.

— А кровянка — это что? — спросила Соня.

— Это колбаса, стыдно не знать, — ответила Даша.

— Холодно… — заныли в один голос Соня с Дашей.

— Надо выпить, — решила Даша. — Сейчас зайдем в кафе и согреемся.

— Сколько можно пить? — возмутилась Вика. — Это же невозможно!

— Ты даже не представляешь, что выдерживает организм в стрессовых ситуациях, — хохотнула Даша.

Девушки заселились в гостиницу, поели в кафе, выпили, зашли в магазин, купили свитера, в оперу пришли совершенно пьяные, дружно там уснули и проспали два часа безмятежным сном, пока их не растолкала билетерша.

— Где мы? — первой очнулась Соня.

— В Одессе, — ответила Даша.

— В Сочи, — сказала Вика.

— Какой кошмар, — пожаловалась Соня. — Я сплю, и мне снится кошмар.

В это время в Москве к Вике, которая жила в собственной однокомнатной квартире, приехали мама, Инна Владимировна, и сестра Света. Они уже больше суток не могли ей дозвониться. Телефон был отключен, чего с Викой никогда не случалось — она отвечала на звонки в любое время и каждый день звонила маме, чтобы сказать, что жива и здорова. Не дождавшись звонка от дочери, Инна Владимировна позвонила Свете и сказала, что у нее плохое предчувствие. Света, которая тоже жила отдельно, с мужем и сыном, вздохнула, накормила сына и мужа завтраком, заехала за мамой, и они уже вдвоем отправились к Вике домой.

Надо сказать, что Вика работала в банке, и Инна Владимировна — в прошлом главный бухгалтер — все время переживала по этому поводу. Как Вика ей ни доказывала, что имеет дело исключительно с бумагами, а вовсе не с деньгами, Инна Владимировна не успокаивалась. Она считала, что у дочери очень опасная работа, опаснее только у инкассаторов, и ее рано или поздно ограбят или посадят в тюрьму.

— Мам, сейчас двадцать первый век, у меня нет дома сейфа с деньгами, я работаю в солидном банке, — убеждала ее Вика.

Инна Владимировна отказывалась верить дочери. У нее самой дома стоял огромный несгораемый шкаф, который остался еще с тех времен, когда она зарплаты сотрудников держала дома.

И у Инны Владимировны, и у Светы были запасные ключи от Викиной квартиры. Они подошли к двери, но замок не был взломан, все с виду было в порядке. Они зашли в квартиру.

— Опять Вика свет в коридоре не выключила, — пробурчала Света и щелкнула выключателем. — Ой, салатики! — увидела она в комнате накрытый стол.

— Ничего не трогай! — закричала истошно Инна Владимировна, когда Света почти донесла ложку с салатом до рта.

Инна Владимировна стояла посреди комнаты, прижимала руки к груди и тихонько постанывала:

— Я знала! Чувствовала! Я так и знала!

Вся комната была перевернута вверх дном. Повсюду валялись вещи, шкаф был полностью вытряхнут. Пропали чемодан и часть вещей с вешалок. На кухне — пустые бутылки. Инна Владимировна знала, что дочь наличные деньги хранит в томике Пушкина. Сама ее этому научила — прятать в книгу.

— Пушкин! — закричала Инна Владимировна. — Пушкина полистай!

— Мам, ты чего? — Света, не знавшая о заначках сестры, решила, что мама сошла с ума, раз просит ее почитать Пушкина.

— Там у нее деньги! — кричала Инна Владимировна.

Света взяла томик Пушкина, который лежал на кухонном столе между грязных тарелок и пустых бокалов, — денег там, конечно же, не было.

— Обокрали! — выдохнула Инна Владимировна.

— Мама, не паникуй. Автоответчик мигает, давай послушаем.

У Вики был совершенно замечательный сосед — Гена. Он часто занимал у нее до зарплаты, но всегда отдавал день в день. При случае доносил ей из машины пакеты с продуктами, чинил мелкие неполадки — такой «муж на час». Сосед был добрым, мягким и честным до кристального блеска, как хорошая водка, которую Вика дарила ему на все праздники. Он очень переживал по поводу неустроенной женской судьбы соседки и волновался, когда она не отвечала на звонки или задерживалась на работе.

Света включила автоответчик.

— Вика, сука, найду, убью, — прокричал автоответчик голосом соседа Гены. — Я же тебя предупреждал, б…

Ни Инна Владимировна, ни Света не знали о существовании Гены. Инна Владимировна осела. Света наконец перестала с вожделением смотреть на салаты и тоже испугалась.

— Надо вызывать милицию, — сказала Света.

— Нельзя! — отрезала Инна Владимировна, которая, выйдя на пенсию, стала увлекаться сериалами и детективами. — А вдруг ее похитили и попросят выкуп? А если мы в милицию сообщим, то ее убьют!

— Мам, не говори ерунды! — отмахнулась Света, но ей тоже стало страшно за сестру.

— Надо ждать звонка, — решила Инна Владимировна.

— Тогда я поем, — сказала Света, которая позавтракать не успела.

— Как ты можешь думать о еде в такую минуту? — пафосно воскликнула Инна Владимировна.

Света сначала отодвинула тарелку, а потом снова придвинула.

— Я могу обзвонить морги и больницы, — предложила она. — Все лучше, чем просто так сидеть.

— Что ты такое говоришь? Как ты можешь? Это же твоя сестра! — зарыдала Инна Владимировна.

— Хорошо, я могу начать с больниц.

— Господи, я поражаюсь твоему цинизму! — заломила руки Инна Владимировна.

— Ну давай просто сидеть и никуда не будем звонить, — ответила Света, но тут же схватила телефон, чтобы позвонить мужу и сыну, которые были одни дома. Положа руку на сердце, она волновалась за них больше, чем за сестру.

— Не занимай телефон! — заорала Инна Владимировна. — Они могут позвонить в любую минуту!

— А с чего ты взяла, что ее похитили? — поинтересовалась Света. — Между прочим, она ходит на бокс и на курсы самообороны. Может, у нее новый мужчина появился?

— Ну что ты такое говоришь? — опять возмутилась Инна Владимировна. — Я бы об этом знала! Викуля бы меня с ним познакомила!

Света промолчала, решив не шокировать маму подробностями бурной личной жизни сестры. Далеко не каждого своего кавалера Вика представляла маме.

— Ну почему, почему она не звонит? — опять воскликнула Инна Владимировна.

— Потому что телефон она забыла дома. Вот он лежит.

— Она никогда не забывала телефон! Ни-ког-да! Я чувствую, с ней что-то случилось!

— Мам, не накручивай себя! — уговаривала Света Инну Владимировну.

Она достала из сумки свой телефон и позвонила мужу, чтобы узнать, как они там.

— Включи ее телефон и звони по контактам — может, кто-нибудь и знает, куда она делась, — посоветовал муж.

— Мам, давай позвоним ее подругам, — предложила Света матери.

— Света, ты думаешь, у нее есть телефонная книжка?

— Нет, но здесь ее мобильный с контактами.

— Это неприлично!

— Мам, речь идет о ее жизни и смерти. Ты считаешь, что в такой ситуации неприлично включить телефон родной сестры? — Света не переставала удивляться, как в голове Инны Владимировны переплетаются понятия о приличии и переживания за дочь.

— Нет, не смей! — закричала Инна Владимировна.

— Мам, а мы ведь в ванной еще не искали! В смысле, не смотрели, — вдруг спохватилась Света.

— Точно! А там свет горит! Конечно! Боже! Наверняка она там лежит, а мы с тобой тут сидим! — Инна Владимировна затряслась от ужаса. — Иди посмотри.

— Я боюсь, — призналась Света.

— Ты мне предлагаешь пойти? — возмутилась Инна Владимировна.

— Хорошо, я пойду.

Света подошла к двери ванной и резко ее открыла, как показывали в кино. За спиной у нее стояла Инна Владимировна, вооруженная ложкой для салата и спреем для обуви. Но в ванной было пусто. Света и Инна Владимировна выдохнули.

— Вот никогда она свет не выключает, — по-хозяйски возмутилась Света и щелкнула выключателем.

Они вернулись в комнату, сели на диван и приготовились ждать звонка от вымогателей-похитителей. Несмотря на возмущение матери, Света включила телефон сестры и пыталась подобрать пароль.

В этот момент зазвонил домашний телефон. Инна Владимировна подскочила от неожиданности, но уже в следующую секунду схватила телефон и нажала на кнопку.

— Ты чего трубку не берешь? Совсем страх потеряла? — проорала трубка.

— Сколько вы хотите? — проблеяла в ответ Инна Владимировна.

— Мать, ты напилась там совсем? Я щас приду, — пригрозила трубка.

— Мы в милицию не звонили, — сказала Инна Владимировна.

— Сколько ты выпила? — злобно прогрохотала трубка.

— Мы даже ничего не ели, — ответила Инна Владимировна. — Мы согласны на все ваши требования.

— Нет, я сейчас все-таки приду, — ответила трубка.

Через минуту в дверь начали молотить, игнорируя звонок.

Инна Владимировна припирала дверь костлявым плечиком, Света звонила в милицию под крики матери: «Не звони!»

Плечико Инны Владимировны и дверь не устояли. Гена ввалился в квартиру вместе с дверью.

— Ну, б…, сам сломал, сам и починю, — заявил дородный парень с красным лицом и тут же принялся водружать дверь на место.

Инна Владимировна сидела тихонько в прихожей и боялась издать звук. Света на кухне шептала милиции адрес.

— Что тут у вас происходит? — спросил Гена, и Инна Владимировна почувствовала, что этот разгоряченный мужик не враг, а друг.

Следующие полчаса они сидели за накрытым столом, выпивали, закусывали и рассказывали друг другу, кто когда видел Вику в последний раз, и решали, что теперь делать.

— Да, дела, — говорил Гена, подливая себе водки.

За этой мирной картиной их и застал наряд милиции, которую вызвала Света, успев рассказать про похищение, ограбление и выкуп.

— Всем на пол, — прокричал милиционер, и Гена рухнул первым.

— Мне тоже на пол? — светски уточнила Инна Владимировна тоном избалованной барышни из высшего света.

В тот момент, когда два представителя органов, сосед, мать и сестра пропавшей девушки сидели за одним столом, пили и закусывали, зазвонил домашний телефон. Все вздрогнули от неожиданности.

— Мамуль, я в Одессе! Или в Сочи! — прокричала Вика.

На этом связь прервалась.

Гена и милиционеры налили еще по одной.

— Ее увезли, и она не знает куда, — прервала всеобщее молчание Инна Владимировна.

— А почему у нее голос такой, как будто она пьяная? — спросил Гена.

— Значит, ее напоили или накачали психотропными препаратами. Я тут передачу смотрела по телевизору… — начала рассказывать Инна Владимировна.

— Мам, только не надо про передачу! — взмолилась Света.

— Ладно, нам пора, это не по нашему ведомству. — Милиционеры встали из-за стола.

— Она — гражданка России! — воскликнула Инна Владимировна. — Вы обязаны ее защищать!

— Ну, когда вернется, тогда защитим, — пообещали милиционеры.

— А если она не вернется? Я вас не отпущу! Вы не имеете права нас бросать! — Инна Владимировна загородила собой проход.

Света поставила в микроволновку мясо. Гена налил еще водки. В этот момент опять зазвонил телефон.

— Алле! Тут милиция! Немедленно отпустите мою дочь! — закричала Инна Владимировна в трубку.

— Мам, какая милиция? Я с девочками, Соней и Дашей. Скоро вернемся. Все нормально. Только представляешь, тут не плюс двадцать, а минус двадцать. А мы купальники с собой взяли! Ты не сердись! Мы в опере были! Все, пока! Целую! — задорно отрапортовала Вика.

Инна Владимировна переводила взгляд с телефона на Свету, на Гену и на милиционеров.

— Вы что-нибудь поняли? — спросила она наконец.

— Выпейте. — Гена вложил в ее слабые руки рюмку.

— Вот она всегда такая была, еще с детства! — возмутилась Света. — И ей все с рук сходило!

— Ладно, всего хорошего, — сказали милиционеры.

Света проводила милицейский наряд, принесла разогретое мясо, нарезала хлеб, сварила кофе. Гена одобрительно хрюкнул и налил всем еще по стопке.

— Господи, ну что она себе придумала? — причитала Инна Владимировна. — Ну что у нее в голове творится?

— Мозгов нет, вот и все, — сказала Света.

— Не, она не дура, — заступился за соседку Гена. — Таких баб поискать!

— Ура! Нашла! — Света в этот момент подобрала пароль к телефону. Там оказалось десять непринятых звонков от Людмилы Федоровны.

— Кто это? — удивилась Инна Владимировна.

— Сонина мама, — пояснила Света.

— Надо ей позвонить. Дай мне трубку. Я сама с ней поговорю.

Еще два часа Инна Владимировна висела на телефоне, обсуждая с Людмилой Федоровной, как тяжело быть матерью взрослой дочери. Гена чинил выбитую дверь. Света поехала к мужу и сыну, которые сидели голодные и ждали ее возвращения.

Бубликов

Таня проснулась с ощущением, что день будет отвратительный. Сегодня ей исполнялось тридцать три года. Отмечать она не собиралась и к телефону подходить тоже. Дни рождения она никогда не любила, потому что помнила только один, который можно было назвать счастливым, — когда ей исполнилось пять лет и мама подарила куклу. Пожалуй, все. Остальные дни рождения слились в ее памяти в один затяжной неудачный праздник, сопровождаемый слезами, скандалами и головной болью.

Таня встала с кровати и посмотрела в окно — на небе собирались грозовые тучи. По телевизору объявили штормовое предупреждение с порывами шквального ветра. Ничего другого Таня и не ожидала.

Она позвонила маме.

— Мамуль, я тебя поздравляю.

— Спасибо, Танюша. И я тебя поздравляю. — Мама сентиментально всхлипнула в трубку. — Знаешь, когда ты родилась, шел дождь. Такой ливень был! И ветер!

— Да, мам, ты говорила.

— Значит, будешь счастливой. Ты же в дождь родилась.

— Ладно, мамуль, я на работу опаздываю. Целую.

— Повеселись там!

— Хорошо.

Таня положила трубку. Каждый год мама говорила, что Таня обязательно будет счастливой, потому что родилась в тот день, когда ветром валило деревья и дождь лил как из ведра. Каждый год мама желала Тане повеселиться, отмечая день рождения. И каждый год Таня мечтала в этот день вообще не выходить из дома. Тем более что погода совсем не располагала к прогулкам. Но день был рабочий, и она начала искать самый большой зонт.

До работы она добралась мокрой насквозь, несмотря на зонт внушительных размеров. Таня села за стол и открыла почту. Телефон тут же начал звонить — было назначено совещание, начальница требовала отчета и явно пребывала не в духе. До обеда Таня была занята делами, хотя пару раз и проскальзывала мысль, что ее никто так и не поздравил — даже Коля, с которым Таня встречалась последние полгода.

Таня пошла на обед, взяла салат и вдруг по случаю праздника решила съесть творожную запеканку с вишней и сметаной. Таня ела запеканку, которая оказалась на удивление вкусной, и уже начала себя жалеть. В этот момент зазвонил мобильный. Она посмотрела на экран — номер был незнакомый.

— Да, — проговорила Таня, одновременно пытаясь проглотить кусок.

— Танюша, с днем рождения тебя.

Голос был женский и показался Тане знакомым.

— Это Дарья Петровна, — представилась женщина, — Колина мама.

— Да, спасибо, Дарья Петровна.

Буквально две недели назад Коля познакомил Таню со своей мамой, что Таня сочла совершенно определенным знаком. Значит, у них с Колей все серьезно, и можно ждать предложения. Не то чтобы Таня очень Колю любила и хотела за него замуж. Но он был хороший, спокойный. Таня легко представляла себе их совместную жизнь. Дарья Петровна оказалась милой, интеллигентной дамой.

— Господи, Танечка, — встретила она их на пороге. — Мне очень приятно с вами познакомиться. Коля только о вас и говорит. Вы на меня не смотрите. У меня на нервной почве так голова разболелась! Просто кошмар! Слава богу, что вы не знаете, что такое мигрень!

Таня прекрасно знала, что такое мигрень. Когда дневной свет причиняет боль, а в ушах стучит молот. Когда нет сил дойти до туалета и хочется только одного — оторвать себе голову. Но Таня не стала поддерживать тему разговора, интуитивно поняв, что в этом доме страдать головной болью может только хозяйка — вполне себе цветущая, здоровая и хорошо выспавшаяся женщина.

— Мамуль, может, тебе таблетку выпить? — забеспокоился Коля.

— Я уже выпила, сынок, не волнуйся. И все, не будем больше об этом! — Дарья Петровна пригласила Таню с сыном за стол, на котором стояли салат и диетическая рыба на пару на горячее. Идеальное правильное меню, низкокалорийное.

Впрочем, Тане очень понравилась Дарья Петровна, она чувствовала, что эта симпатия взаимна. Вечер прошел идеально. Таня сказала, что Дарья Петровна прекрасно выглядит, так молодо, что просто удивительно. На прощание они расцеловались, и Дарья Петровна предложила приезжать почаще.

— Танюша, я тебе от всей души желаю счастья, любви и всего наилучшего! — пропела Дарья Петровна в трубку, но как-то безрадостно.

— Спасибо. У вас все в порядке? — спросила Таня.

— Да, детка, все хорошо, только вот Коля… Ты меня пойми, ты мне очень, очень нравишься, но что я могу сделать?

Еще добрых пятнадцать минут Дарья Петровна заверяла Таню в своей вечной любви, говорила, что Таня — самая замечательная девушка из всех, кого приводил Коля в дом, и она была бы просто счастлива, женись ее сын именно на Тане.

В сухом остатке было следующее — Коля решил, что они с Таней друг другу не подходят, и попросил маму позвонить Тане и объяснить все как женщина женщине. То есть Коля Таню бросил, но не нашел в себе сил сообщить ей это в такой день. Дарья Петровна сказала, что Коля не видит совместной жизни с Таней, несмотря на то что она, Дарья Петровна, как раз прекрасно видит эту самую совместную жизнь.

Еще десять минут Таня успокаивала безутешную Колину маму, обещала звонить, не пропадать, заезжать в любое время. Дарья Петровна всхлипнула и еще раз поздравила Таню с днем рождения. На том и распрощались.

— И что это было? — спросила сама у себя Таня, глядя на телефон.

В общем, день рождения был таким, каким должен был быть — самым ужасным днем в году.

Таня кое-как досидела на работе. Перед выходом посмотрела в окно: продолжал лить дождь, а шквалистый ветер вырывал зонты у редких прохожих. Таня заехала в магазин, купила коньяк и, зайдя в квартиру, мокрая до нитки, выпила залпом полрюмки.

В тот момент, когда она набирала в ванну воду, чтобы полежать и успокоиться, снова зазвонил мобильный.

И опять звонила мама — только на этот раз Таниного первого мужа, бывшая свекровь Анна Андреевна, которая, впрочем, требовала, чтобы Таня называла ее мамой, и на Анну Андреевну не откликалась. Все ее звали Нюрой, так что для Тани она осталась просто свекровью, хоть и бывшей.

Таня решила, что на этот звонок она точно отвечать не будет. Не выдержит она сейчас причитаний Анны Андреевны, которая очень переживала, что Танина совместная жизнь с ее сыном не сложилась, и предлогала дружить навеки. В устах Таниной свекрови это звучало так: «Ты ж мне как доча!»

Но телефон продолжал настойчиво звонить. Таня не выдержала. Она хорошо относилась к своей бывшей свекрови. Настолько, насколько это было возможно — та ничего плохого ей не сделала.

— Танечка, поздравляю, — сказала экс-свекровь и всхлипнула.

— Спасибо. Вы что, плачете? Что-то случилось? — Таня удивилась, что все мамы, включая ее собственную, сегодня плачут в трубку.

— Саша умер. — Свекровь разрыдалась.

Сашка был первым мужем Тани. Он жил в Перми, его мама — в Киеве, а Таня — в Москве. Теперь Анна Андреевна летела из Киева в Пермь через Москву — хоронить сына.

— Танюш, я ж в аэропорту, ты приедешь, доча?

Таня за пять минут собралась, хлебнула коньяка для храбрости, поймала машину и поехала в аэропорт, где еще два часа рыдала вместе с бывшей свекровью. Таня старалась вспомнить все то хорошее, что было связано с Сашей, но в голове крутились только какие-то совершенно неуместные и не подходящие случаю воспоминания — как Сашка ей изменил, как напился вдрызг и закрыл ее на балконе, где она чуть не околела. Они оба были взрывные, хотя и отходчивые. За тот год, что длилась их семейная жизнь, Таня не помнила ни дня, чтобы они не поругались. Они были идеальными любовниками, но жить под одной крышей им было противопоказано. Сашка был ярким, творческим, увлекающимся. «Я сегодня не такой, как вчера» — эта фраза как нельзя лучше подходила ее бывшему мужу. Таня же хотела стабильности, уверенности в завтрашнем дне и спокойствия. Они развелись так же бурно, как и жили, — Сашка пришел в загс пьяный, а Таня нарядилась в черный костюм. Он хохотал и заигрывал со служащей загса, а Таня готова была его убить. И теперь всё — Сашки не было. Веселого, шебутного, обаятельного, не было. Таня не могла в это поверить.

Она проводила Анну Андреевну на самолет, вытерла слезы и решила, что бывшего мужа надо проводить по-человечески. Она зашла в церковь и заказала службу за упокой, поставила свечку. Домой вернулась разбитая, налила себе остатки коньяка и задумалась о своей жизни. Годы идут так быстро, так незаметно… Вот и Сашка умер, такой молодой, красивый. Таня горько заплакала. Ей было жаль Сашку, их незадавшуюся жизнь, жаль себя и Анну Андреевну. Она вспомнила, что именно сегодня ее бросил Коля, и поняла, что этот день рождения превзошел по несчастьям все остальные, вместе взятые, и этот день она уж точно никогда не забудет.

Таня сидела в одиночестве и плакала. Ей хотелось кому-нибудь позвонить. Поговорить, поделиться. Она не хотела звонить подругам, у которых были свои заботы. Не могла позвонить маме, которая сразу же начала бы нервничать. Таня заплакала еще горше. И набрала единственный номер, который пришел в голову, — телефон ее любимой бабушки. Бабуля терпеть не могла Сашку, была против брака Тани с ним и не скупилась на эпитеты — Сашку называла то охальником, то кобелем, то бездельником.

— Бабуль, Сашка умер, — сказала Таня бабушке трагическим голосом.

— Какой Сашка? — уточнила бабуля, которой недавно исполнилось восемьдесят шесть лет, и сообщения о почивших с миром знакомых она воспринимала как сводку погоды.

— Муж мой, — ответила Таня, сообразив, что зря позвонила бабушке. Нашла кому!

— Ты была замужем? Когда? — удивилась бабушка, иногда страдавшая провалами в памяти.

— Была. Помнишь, Саша, ты еще на свадьбе была в такой шляпке летней.

— Шляпку помню, — согласилась бабуля. — И как умер? От чего? — Бабушка попыталась поддержать светскую беседу.

— Не знаю!

— Ну и слава богу, столько он нервов тебе измотал, обалдуй, прости господи! — обрадовалась бабуля, которая, конечно же, все помнила, когда это было в ее интересах. — Хорошо, что ты с ним развелась, а то бы еще хоронить его пришлось. А это, я тебе скажу, такие хлопоты, такие траты. Знаешь, сколько сейчас стоит место на кладбище? Ужас! Хоть не умирай, чтобы в долги не влезть!

— Да, бабуля. — Таня постаралась прервать бабулины рассуждения о затратности похорон.

— Ну и чего ты рыдаешь? — уточнила бабуля.

— Жалко его. Такой молодой.

— Это единственный повод или еще есть какой? — деловито осведомилась бабуля.

— Меня Коля бросил. Представляешь? Сам не позвонил, через маму передал, — призналась Таня.

— Ну и чего ты от меня ждешь?

— Ничего. Просто хотелось кому-нибудь рассказать.

— Ты сама виновата. Вечно не тех мужиков подбираешь!

— Я не подбираю!

— Тогда почему ты одна в свой день рождения? Почему ты мне звонишь? Больше некому?

— Бабуля!!! Ну хоть ты меня пожалей!

— С днем рождения, — сказала бабушка. — Надеюсь, ума у тебя прибавится.

Таня, положив трубку, выпила еще коньяка и задумалась, что делать дальше — залезть в ванну, которая стояла наполовину наполненная, или сразу лечь спать.

В этот момент опять зазвонил телефон.

— Танька, привет, поздравляю! — закричал в трубке Сашкин голос.

Таня тут же от ужаса нажала отбой и бросила трубку на диван. «Все, коньяк больше не пью. И вообще больше не пью!» — сказала она сама себе, но трясущимися руками открыла еще бутылку. Телефон опять зазвонил.

— Тань, тут что-то разъединилось! Поздравляю с днем рождения! — прокричал Сашка.

Таня молчала. Она очень четко понимала, что с покойниками ей разговаривать нельзя ни в коем случае. Но разгневать покойника тоже очень боялась.

— Почему ты мне звонишь? — тихо спросила Таня у покойного бывшего мужа.

— Так у тебя же день рождения! Чуть не забыл поздравить! Прости, что поздно, — замотался совсем.

— Понимаю, — ответила Таня, представляя, как Сашка «замотался» со своей смертью и переходом в иной мир, куда бы он ни попал.

— Здоровья тебе и долгих лет жизни! — продолжал радостно кричать Сашка, из чего Таня заключила, что он-то все понимает про долгие годы жизни, но, судя по голосу, попал в рай и наслаждается райскими кущами.

— Ты мне больше не звони, ладно? — попросила Таня. — Я же не экстрасенс и не умею с покойниками общаться. Мне страшно. Позвони кому-нибудь еще. Кстати, я за тебя свечку поставила.

— Ты совсем там сдурела или пьяная? — удивился Сашка. — Какие покойники, какая свечка?

— Ты же умер. Я в церковь сходила, службу заказала и бабуле уже сообщила.

— Кто умер? С ума сошла? Идиотка! Как была дурой, так и осталась! Чокнутая!

— Саш, ты меня прости за все, ладно? — Таня еле сдерживала слезы. — Ты очень хороший, правда. Мне жаль, что все так получилось.

— Дура! — Сашка бросил трубку.

Утором следующего дня Таня проснулась в каком-то мороке. Проснулась не сама — настойчиво звонил телефон. Таня успела подумать, что день рождения был вчера, так что сегодня день будет удачным. Звонила Анна Андреевна, бывшая свекровь.

Оказалось, что Сашка не умер, скончался его полный тезка и однофамилец. Бывшая свекровь звонила из Перми и, прерываясь на истеричный смех, сравнивала своего сына с Бубликовым из «Служебного романа».

— Дайте трубку Саше, — попросила Таня и, когда Сашка ответил, заорала: — Ты, сволочь, даже умереть нормально не мог, как все люди! Тебе обязательно мне нервы мотать?! Я чуть с ума не сошла! И что мне теперь бабуле сказать? Что ты воскрес?

— Не надо расстраивать бабушку, — забрала трубку у сына Анна Андреевна. — Пусть себе живет спокойно. В ее возрасте такие потрясения опасны.

— Не говорить ей ничего? — уточнила Таня.

— Нет, конечно, — ответила Анна Андреевна. — Танюша, такой день сегодня хороший!

— Да, вы правы, — отозвалась Таня.

Она положила трубку, и та снова зазвонила. Это был Коля. Таня не ответила и пошла принимать душ. За окном светило яркое солнце. На небе — ни облачка.

Адюльтер

Валюше исполнилось тридцать лет. Она работала в Доме культуры, три года назад вышла замуж, но детей у нее пока не было. Она не умела тяжело переживать, долго страдать и искать ответы на вечные вопросы. Зато она умела радоваться мелочам, веселиться по пустякам и бежать по первому зову сердца. За эти качества ее любили не только коллеги и законный муж Игорь, но и любимый мужчина Петька, который в голове и в жизни Валюши прекрасно уживался с мужем Игорем. Валюша вовсе не считала, что предает Игоря, изменяя ему с Петькой. Игорь — это одно, а Петька — совершенно другое. Игорь не знал о существовании Петьки только по одной причине — он не спрашивал. А если бы спросил, то Валюша ему бы все честно рассказала. Но Игорь вполне удовлетворялся Валюшиными объяснениями по поводу частых задержек на работе — репетиции, декорации, постановки и прочее.

Если бы у Валюши кто-нибудь спросил, кого она больше любит — Игоря или Петьку, она бы ответить не смогла. Любила она обоих, но по-разному: мужа — любовью жены, а за Петькой готова была бежать на край света, правда, с условием, что скоро вернется домой.

Валюша когда-то окончила театральный институт, но, сыграв один эпизод в кино, вынуждена была признать, что знаменитой актрисой ей не стать. Впрочем, горевала она недолго — в местном Доме культуры ей тут же дали вести театральный кружок, где она была и режиссером, и актрисой, и всем, кем угодно. Она готовила постановки, репетировала, учила детей всему, чему могла. Коронным номером Валюши, за который она неизменно срывала аплодисменты, была собачка, которая греется на солнце. Валюша поджимала губы, щурила глаза, и получалась вылитая собачка. Такой милый щеночек. Дети хохотали, и Валюша вместе с ними.

— Ну покажите, покажите еще! — просили дети, и Валюша, хохоча, показывала собачку на «бис».

Так вот, Петька был для Валюши как сцена. С ним она могла быть страстной, взбалмошной, кроткой и нежной, такой, какой захочет. А Игорь был закулисьем. Он видел ее утром с отекшими глазами, больную, с немытой головой, с лихорадкой в пол-лица. Валюша была как нарисованные на куске картона цветы для декорации. Издалека — прекрасно, а если подойти ближе — халтура. Или как тяжелая торжественная портьера, которая при ближайшем рассмотрении оказывается проеденной молью, с пятнами и пыльными залежами в складках.

Валюше были нужны оба ее мужчины, что она считала вполне естественным, учитывая свою творческую и страстную натуру. Но история не про это.

У Петьки имелся маленький домик в Рязанской области, куда он любил уезжать с друзьями поохотиться и порыбачить. Ездили, конечно, в чисто мужской компании, без жен и детей. И тут случилось, что на охоту попросился давний Петькин друг — Славка, который никогда не держал в руках ружья, но очень хотел приобщиться к настоящему мужскому занятию.

Петька с радостью согласился показать другу, чем увлекаются настоящие мужчины.

— Возьми меня с собой, — попросила Валюша. — Я тоже хочу.

— Валюш, там без жен, — ответил Петька.

— А я и не жена, — нашлась Валюша.

— Логично. Но все равно нельзя. Я со Славкой еду. И что ты своему благоверному скажешь?

— Петь, мы с тобой никуда не ездили. Это же такая романтика — лес, охота, домик, — размечталась Валюша и для убедительности начала расстегивать кофточку.

Петька сдался, решив, что Валюша мешать не будет — заодно приберет в домике, где с прошлой осени никого не было. Приготовит, в конце концов.

Валюша скакала от радости, представляя себя хозяйкой тайги, а Петьку — первобытным мужчиной, который принесет ей мамонта.

Для Игоря она придумала идеальную легенду — уезжает на два дня в Клин на фестиваль детских театров. От переизбытка эмоций Валюша так убедительно рассказала Игорю, как будут выступать детские театры в Клину, что сама в это поверила. Игорь привычно не задавал лишних вопросов.

Поначалу все было хорошо. Ехали быстро, без пробок. В багажнике лежала еда — только поужинать. Выпивки тоже припасли немного — на вечер. Петька сказал, что все остальное будет на месте. Если подстрелят куропатку, то сразу ее и приготовят, с рыбой там вообще не проблема — сама на крючок прыгает, а самогон купят у местного егеря. У него не самогон — а слеза ребенка, чистейший. Ну а хлеб, сахар, чай и сосиски — в местном сельском магазине.

Петька рассказывал истории, анекдоты, Валюша хохотала. Наконец приехали в домик, натаскали дров, затопили печку, поужинали, выпили. Выпили прилично, но в меру — Петька со Славиком в четыре утра собирались выезжать на охоту.

Валюша закемарила на старом топчане, Петька заботливо прикрыл ее старым ватным одеялом.

В четыре утра Петька с трудом поднялся, растолкал Славку, который уже и забыл про охоту. Было холодно, организм требовал еще выпивки или сна.

— Ну чего мы сюда перлись? — встряхнул друга Петька. — Давай, руки в ноги и пошли! Тут всего пять километров. Зато места какие!

— Слушай, а может, на машине проедем? — подал идею Славка, который не привык к пешим прогулкам, тем более дальним.

— Пошли, хоть жопу растрясешь, ты ж из-за руля не вылезаешь! — хлопнул его по плечу Петька.

— Я не дойду, — сказал Славка. — Давай хоть поближе подъедем.

— С ума сошел? Там же места прикормленные. Туда на машине вообще нельзя! Зверь даже табак чует! — возмутился Петька, которому, если честно, тоже совсем не хотелось пять километров шагать по лесу. Но он был инициатором поездки, егерем, проводником и опытным охотником, так что стоял на своем.

— А может, ну ее, эту охоту? Давайте посидим спокойно, баньку затопим, — предложил Славка.

— Посидеть мы и в Москве могли и в баню там же могли сходить. Сначала охота, а потом банька. Или я с тобой больше никуда не поеду! Ты ж поохотиться хотел! Так пошли! — возмутился Петька.

— Петь, я вообще на ногах не держусь. У меня такая неделя была — просто кошмар, — не отставал Славка.

— Ладно, поехали, — согласился Петька. — Но за результат я не ручаюсь. Если зверя спугнем, сам будешь виноват.

Славка радостно согласился и сел на сиденье, включив обогрев.

Валюша проснулась часов в семь утра от холода, печка давно прогорела. Она нехотя встала, кутаясь в ватное одеяло, развела огонь, подбросила дров и начала убирать в доме. За уборкой согрелась.

Около десяти утра она почувствовала, что хочет есть, да и выпить бы не отказалась. Дрова кончались. Из еды оставались какие-то сухари, кусок колбасы и полбутылки водки. Валюша выпила рюмку и закусила сухариком с колбасой.

Она села к окну и стала ждать Петьку. Предполагалось, что к обеду они точно должны были вернуться.

К двенадцати дня у Валюши не осталось ни сухариков, ни водки. Петька не возвращался.

Позвонить Валюша ему не могла — связь отсутствовала, и что ей делать дальше, она не представляла. Петька говорил, что до деревни недалеко, но Валюша даже не знала, в какую сторону идти. Не придумав ничего лучшего, она легла спать, завернувшись в ватное одеяло и сверху накинув Петькину старую камуфляжную куртку.

Петька в это время говорил Славику, что не надо было ехать на машине. Они никого не подстрелили и поймали только маленького карасика. Славик говорил, что это день такой, не для охоты, и он это чувствовал. А Петька переживал, как может переживать егерь за неудачную охоту или экскурсовод, который привел группу в музей, а тот оказался закрыт.

К тому же они со Славкой порядком замерзли и были голодны, а еще больше им хотелось выпить. Оба держались, но думали об одном и том же.

Петька поехал в сельский магазин, где и встретил того самого местного егеря, славящегося самогоном.

— Петька, какими судьбами? — обрадовался тот.

— Да вот поохотиться приехали.

— И чего?

— И ничего. Вот этот, — Петька кивнул на Славку, — заставил меня на машине ехать.

— Да вы что? Вы ж всего зверя перепугали! — захохотал егерь.

— Я ему об этом и говорю! — буркнул Петька. — Слышь, а самогон у тебя есть? Нам бы заправиться.

— Обижаешь! Есть, конечно. Свеженький! Заедем ко мне.

— Давай, только по-быстрому.

Они опять загрузились в машину и поехали к егерю за самогоном.

— Петь, а может, посидим, баньку затопим, считай, год не виделись, — предложил егерь, выдавая бутылки, запечатанные бумажными пробками-самокрутками.

— Отлично! — обрадовался Славка. — Баньки сейчас очень не хватает!

— Ну, так я быстро! Сейчас и картошечки пожарим с лучком, — засуетился егерь.

Он сбегал, затопил баню и быстро приготовил ужин — жареную картошку с колбасой и луком, которую залил сверху яйцом.

Они сели за стол, разлили самогон, выпили, закусили.

— Хорошо пошло, — сказал Петька.

— А то! — обрадовался егерь. — Сейчас еще попаримся, и вообще будет отлично. Как дела-то? Рассказывай!

— Да нормально все вроде, — ответил Петька и вдруг подскочил на месте.

— Ты чего? — удивился егерь.

— Б…, я ж забыл. У меня дома Валюшка одна!

— Какая Валюшка? — удивился егерь. — Баба? Ты сюда с бабой приехал? Ты чего?

— Да навязалась на мою голову. Я думал, в доме приберется, еды приготовит. Она ж там одна совсем. Без еды и без дров. Как я про нее забыл?

— А нечего баб на охоту возить. Это последнее дело, — строго сказал егерь. — Не волнуйся, ничего с ней за два часа не случится. Пошли, быстро попаримся, и поедешь.

— Не, не могу. Прости. Надо ехать. У нее ж там даже дров нет. Я к обеду обещал быть.

— Петь, да ничего с Валюшей не будет. Там с вечера и еда осталась, и водка, и дров мы вчера накололи. Чего ты? — встрял в разговор Славка. — Я так промерз, что зубами стучу. Сейчас бы в баньку.

— Ну, ладно, — согласился Петька, который по натуре был мягкий и податливый, как топленое масло, несмотря на брутальный облик. На самом деле он тоже хотел в баню, и посидеть, и выпить еще. И сам себя уговорил, что с Валюшей ничего не случится. Да и егеря обижать не хотелось.

Посидели очень хорошо. Сделали три захода в парилку. Самогон запили пивом, которое купили в сельском магазинчике, и кровь сразу заиграла, забегала. Петька рассказывал егерю про Валюшу — какая она хорошая, добрая, смешливая, без закидонов всяких. Только замужняя.

— Так это ж только плюс! — сказал егерь.

— Ну да. Мозг мне не выедает. Но, знаешь, иногда хочется с ней вот так уснуть и проснуться. И чтоб только моя была, — признался спьяну Петька.

— Ну так и чего? Пусть разводится, и забирай ее! — Егерь не видел никакой проблемы.

— Не знаю. Ее не поймешь.

— Да баб вообще не поймешь! Давай выпьем!

Валюша в очередной раз проснулась от холода. На часах было уже четыре. Петька так и не приехал. Стуча зубами, она поднялась и пошла в туалет, который был во дворе. Потом облазила все шкафы, все тумбочки и натянула на себя все, что нашла, — старые шерстяные носки Петьки, его свитер, валенки, шапку и камуфляжную куртку, которой укрывалась. Валюша была трезвая и голодная. Она пыталась расслабиться, выдохнуть, но все равно стучала зубами. Еще раз облазив дом в поисках теплых вещей, она остановила взгляд на медвежьей шкуре, которая висела на стене над топчаном. Петька хвастался, что лично однажды подстрелил медведя, и шкура была трофеем.

Валюша, недолго думая, сорвала шубу с гвоздей и накинула на себя. В таком виде она вышла из дома. На улице, как ей показалось, было даже теплее, чем в доме. Она решила пойти в лес — набрать хоть каких-то веток, чтобы растопить печку. Сколько она лазила по лесу, собирая ветки, грибы и какие-то ягоды, не помнила, вся испачкалась, вымоталась окончательно и, крепко сжимая ветки, пошла назад, надеясь только на то, что не заблудится…

— Ладно, поехали, пора нам, — встал из-за стола Петька.

— Ты это, приезжай почаще, — пригласил егерь.

— Обязательно, скоро приедем, — ответил за Петьку Славка.

До дома они доехали быстро. Петька был добрый мужик, и Валюша ему очень, очень нравилась. В тот момент от чувства вины, что бросил ее одну в холодном доме, или от выпитого пополам с пивом самогона он готов был на ней жениться. Он почувствовал, что любит ее, жить без нее не может. И решил прямо сейчас сказать ей все — пусть разводится с мужем, пусть выходит за него и нарожает ему детей, пусть они живут, как все люди.

— Валюш, мы приехали! — закричал Петька, открыв дверь. — Валюша!

Никто не отозвался.

— Ну и где она? — удивился Петька.

— Погулять, наверное, пошла, — предположил Славка.

— Куда тут гулять? В лес? — вдруг испугался Петька.

— Да придет! Куда она денется? — Славка рухнул на топчан и через секунду уже храпел.

Валюша брела по лесу на ощупь — Петькина шапка сползла на глаза. В руках — ветки. Пару раз в лесу она все-таки заблудилась и успокаивала себя тем, что вспоминала, как называются эти сухие ветки, которые собирают в лесу для розжига. Шла, вспоминая слово. А еще думала о том, что сейчас могла бы сидеть с Игорем дома, смотреть телевизор или лежать в горячей ванне.

Наконец, уже чуть не падая от усталости, она вышла к дому. И тут же в голове всплыло слово — хворост, конечно, хворост. Они и сказку в Доме культуры ставили с детьми — «Двенадцать месяцев». Там падчерица тоже в лесу собирала хворост. Как она могла забыть? Сияя от радости, Валюша попыталась открыть дверь, но руки были заняты, и она толкнула дверь спиной.

Петька, к тому времени совершенно пьяный и несчастный, пил самогон, который дал ему егерь, и страдал сразу по нескольким поводам — что охота не удалась, что Валюша пропала, что он притащил ее сюда. Тут он увидел, что кто-то пытается открыть дверь. Петька подскочил, думая, что пришла Валюша, но в двери показалась медвежья спина. Шкура была точно медвежья, только ростом медведь был невелик. «Медвежонок, что ли?» — подумал Петька и схватил первое, что попалось под руку. Под руку ему попалась скамья, которая служила вместо стульев. Обычная деревянная узкая скамья, которую Петька сам сделал, чем очень гордился.

Петька размахнулся и со всей силы заехал скамьей по спине медвежонка. Медведь рухнул как подкошенный. «Чё это он с ветками ходит?» — удивился Петька и для верности приложил медведя еще раз, после чего осторожно подошел к зверю.

Валюшу откачивали долго. Поили самогоном, кормили колбасой. Держали около печки. Она лежала на топчане, с которого Петька одним махом свалил храпящего Славика, и стучала зубами. Лежать она могла только на животе. От малейшего движения начинала стонать.

— Ну что мне с тобой делать? — причитал над ней Петька. — Зачем ты шкуру-то напялила? Куда ты вообще поперлась?

Петька протрезвел мгновенно. Он испугался не на шутку. Валюша была бледная и онемевшая. К тому же она все время плакала.

— Что делать-то? — спрашивал Петька не пойми у кого.

— Домой ехать, — сказал Славка. — Там врачу показать. Может, ты ей позвоночник перешиб.

Валюша продолжала плакать, а Петька схватился за голову, живо представляя себе, как сделал любимую женщину инвалидом.

Кое-как Валюшу загрузили в машину. Положили на живот на заднее сиденье. Валюша стонала. Славка периодически вливал в нее самогон. Петька гнал машину, не думая о том, что его могут остановить. А если остановят, то все — права точно отберут. Но никто его не остановил.

— Ну и куда ее? — спросил Петька на подъезде к Москве.

— Домой. Она ж пьяная. Кто с ней в больнице сейчас возиться будет? — сказал Славка. — С утра, когда проспится, отойдет, будет видно. Может, и обойдется.

— А ее ко мне везти или к ней? — спросил Петька, который совсем не мог думать.

— Конечно, к ней! — ответил Славка.

— Ладно, — кивнул Петька и повез Валюшу домой.

На часах было пять утра. Петька со Славой вытащили Валюшу из машины и понесли в подъезд. И только тут до Петьки дошло, что он не знает, в какой квартире и на каком этаже она живет. Только подъезд знал, потому что пару раз подвозил Валюшу до дома. Но в квартире у нее никогда не был.

— Я не знаю, где она живет, — остановился Петька.

— Валюш, у тебя какая квартира? — спросил Славка Валюшу.

Та не ответила и опять заплакала.

— Ладно, спросим консьержку, — решил Славка.

— Так она спит, наверное. Неудобно как-то, — заволновался Петька.

— Я сам спрошу, — сказал Славка.

Они разбудили консьержку, узнали, куда нести Валюшу, и загрузились в грузовой лифт. Консьержка проводила их долгим взглядом.

Около двери Петька опять занервничал.

— Я не могу, понимаешь? Там же ее муж! — прошептал он Славке.

— Ладно, давай я сам, — ответил Славка.

Петька выдохнул и аккуратно прислонил Валюшу к Славке. Та стояла на ногах, но продолжала плакать. Она так и не произнесла за все это время ни слова.

Славка позвонил в дверь. Игорь открыл не сразу.

— Добрый день, то есть утро, — поздоровался Славка. — Вот, возьмите. — Он перевалил Валюшу на руки Игорю, откланялся и не спеша зашел в грузовой лифт.

— Вы с фестиваля? — крикнул ему вслед Игорь.

— Да, — ответил Славка, нажимая сразу на все кнопки, чтобы лифт поскорее закрылся.

Петька в это время вжимался в мусоропровод.

— А вы кто? — опять крикнул Игорь.

— Знакомый, — честно ответил Славка. — Меня попросили ее довезти до дома.

— А как зовут?

— Вячеслав.

— А что случилось-то? — спросил Игорь, но в этот момент двери лифта наконец закрылись.

Внятно объяснить мужу, почему она в таком виде вернулась с фестиваля детских театров, Валюша так и не смогла. Она продолжала плакать и застонала, когда Игорь попытался положить ее на спину. На вопрос мужа: «Что у тебя со спиной?» — честно ответила: «Петька».

Игорь не понял, при чем тут Петька, но по привычке решил не задавать вопросов.

Утром Валюша проснулась уже в своей постели и долго лежала с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Игорь ходил вокруг нее кругами, дожидаясь, когда она проснется, а Валюша думала, что сказать мужу.

Соображала она плохо, к тому же сильно болела спина. Валюша пошевелила руками и ногами, поняла, что все двигается, что позвоночник на месте, и улыбнулась. Игорь тут же среагировал на улыбку.

— Ты проснулась? Что с тобой случилось? — присел он на кровать.

Валюша долго и подробно рассказывала про ужасный отель в Клину, где было очень холодно, про промерзший актовый зал, про рухнувшую прямо на нее декорацию — какое счастье, что на нее, а не на детей. Валюша говорила так уверенно, что сама поверила в эту историю и заплакала от жалости к себе и детям.

— А кто такой Вячеслав? — спросил Игорь.

— Не знаю, — честно ответила Валюша, потому что сопоставить в голове Славку и Вячеслава была не в силах. — А кто это? — спросила она у Игоря.

— Мужик, который тебя привез домой, — ответил он.

— Не знаю! Я была без сознания! — Валюша опять зарыдала.

— Ладно, ладно, успокойся, а кто такой Петька?

— Петька? — Валюша на мгновение похолодела.

— Да, я вчера спросил, что с тобой случилось, а ты сказала — «Петька».

— Так это монтер, который за декорации отвечал! — воскликнула Валюша. — Я так рада, что я дома, — совершенно искренне призналась она. — Мне так хотелось домой, к тебе! Больше никогда никуда не поеду! Тем более в Клин!

Поверил ли Игорь в эту историю, Валюша так и не узнала. Но Петька чувствовал свою вину так остро, что не мог ни спать, ни есть. И где-то в его памяти отложилось, что он хотел сделать Валюше предложение. Хотел, чтобы она развелась с мужем и жила с ним. Только с ним. Петька настолько извел себя, что решил, что без Валюши больше жить не может. Он приехал к ней в Дом культуры и сделал предложение прямо перед той самой декорацией, на которой были нарисованы яркие цветы.

— Ты с ума сошел? Я же замужем, — растерялась Валюша.

— Разведешься, — Петька был настроен решительно, как никогда.

— А это обязательно? — уточнила Валюша.

— Ты меня любишь? — требовательно спросил Петька.

— Люблю, — кивнула Валюша.

— Тогда разведешься. Все, поехали!

— Куда?

— К тебе, за вещами.

— Может, завтра?

— Нет, сегодня!

В тот момент Петька был похож на рыцаря, принца и богатыря, вместе взятых. Он никогда раньше так не разговаривал с Валюшей. Она покорно кивнула.

Они заехали к ней домой, Петька лично побросал ее вещи в чемодан, отодвинув к стене ошалевшего Игоря.

— А вы кто? — спросил Игорь.

— Петр.

— Монтер? — уточнил Игорь.

— Не, я мент, — удивился Петька.

Игорь ничего не понял, но опять не задал лишних вопросов. Валюша все это время плакала.

Игорь, к которому Петька сам приехал «за разводом», быстро согласился. Любой бы на его месте согласился. Петька работал в милиции, носил табельное оружие и не привык, чтобы с ним спорили. К Игорю он явился в форме.

— А это обязательно? — уточнил вежливо Игорь.

— Что? — не понял Петька.

— Развод, — пояснил Игорь.

— Да, обязательно.

Игорь кивнул.

— А можно вопрос? — вдруг неожиданно спросил он.

— Ну давай, — разрешил Петька.

— А кто такой Вячеслав?

— Понятия не имею! — честно ответил Петька.

Игорь больше ни о чем не спрашивал.

Босфор

О том, что лучшая подруга моей лучшей подруги Оли собирается переплывать Босфор, я узнала еще зимой. В тот момент я лихорадочно планировала, как говорил мой муж, «бессобытийный и беспроблемный» отдых с детьми в Болгарии.

— Море как лужа, горки, ведерки, тихий час и в девять вечера отбой, — рассказывала я подруге.

— А мы поедем с Лилькой в Стамбул Босфор переплывать, — сообщила Оля.

— В смысле? — не поняла я.

— В прямом, — ответила Оля. — Соревнования есть такие — по «взятию» Босфора.

Пролив должна была переплывать Лилька, а Оля ехала в качестве болельщицы.

Лилька, которую я видела пару раз в год на днях рождениях общих знакомых, появлялась всегда поздно и неожиданно.

— А где Лилька? — спрашивала я, когда мы собирались в кафе или в ресторанчике.

— Звонила, сказала, что через полчаса будет, — отвечала Оля.

Лилька звонила через час и спрашивала, сидим мы еще или нет. За прошедший час она умудрялась оказаться на другом конце города, вспомнив, что собиралась заехать к бабушке, и опять обещала приехать через полчаса.

Она врывалась в кафе, когда мы уже собирались расходиться.

— Кофе и водку, — тут же заказывала она официанту.

Лилька всегда пила такой коктейль — быстро глотала стопку и запивала кофе, после чего начинала рассказывать истории о том, почему она задержалась. Только наша подруга умудрялась попасть в такие ситуации, в которых никто из нас оказаться не мог бы в принципе. Мы ей даже завидовали — Лилька жила насыщенной жизнью. У нее каждый день был событием.

Выпив водку с кофе и заказав еще водки и еще кофе, она начинала рассказывать. Все, кто собирался уходить, и я в том числе, тут же садились на свои места и готовы были слушать Лилькины истории. Они стоили того, чтобы остаться. Лилька была удивительной рассказчицей. Она сыпала афоризмами так же легко, как смешивала водку с кофе.

Пока Лилька со специальными часами на руке, которые показывали число «проплытых» километров, нарезала дорожки в бассейне, Оля покупала наряды, в которых собиралась поддерживать подругу с берега.

За Лилькиными достижениями следило пол-Москвы, без преувеличения. Потому что это не с детьми в Болгарию съездить, а целый Босфор переплыть. Надо сказать, что желающих было больше тысячи, о чем сообщалось на сайте, который был открыт у Лильки в компьютере и днем, и ночью. Она прошла все медобследования совершенно честно и получила справки, что физически и психически здорова, у нее нет грибка, педикулеза, венерических и прочих болезней, которые могут загрязнить Босфор или передаться другим участникам. Все справки Лилька перевела на турецкий и отправила организаторам.

В это время Лильку вспоминало пол-Москвы.

— А некоторые в Стамбул едут, да, да, — говорила мужу, который собирался ехать к маме на дачу, наша общая подруга.

— А Лилька Босфор будет переплывать, — говорила я своему мужу, который спрашивал, «какого рожна тебе не хватает для счастья».

В результате у нас в семье Босфор стал понятием нарицательным.

— Можно я пойду на встречу с одноклассниками? — спрашивала, например, я.

— Шла бы ты Босфор переплывать, — отвечал муж.

— Можно мы детей бабушке на дачу отправим?

— Босфор.

— Можно я ужин готовить не буду?

— Босфор.

То есть Босфор стал символом свободы, молодости, адреналина и юношеского счастья.

Все завидовали Лильке и даже Оле, которая была в группе поддержки.

За месяц до старта Лилька решила, что нужно потренироваться на «большой воде», и уехала плавать в Грецию вместе с Олей, которая эсэмэсками оповещала общественность о достижениях и о том, как подруга уже зарегистрировалась, купила билеты и даже новый купальник и очки. (Это была Олина идея, конечно же. Потому что кто ж переплывает Босфор в старом купальнике?)

Наконец Оля с Лилькой прибыли в Стамбул. Лилька даже в самолете не расставалась с папкой, где были распечатки с сайта о времени старта, месте сбора пловцов и прочая информация.

На следующий день они встали пораньше, заказали такси, Оля нарядилась в новое платье, Лилька на удачу поплевала на купальник, и девушки отправились на старт. До места таксист вез их минут сорок. У Лильки случился мандраж, и она клацала зубами, а Олю тошнило.

На месте старта развевались флаги, кучковалась пресса и даже летал вертолет. Но… не было ни одного пловца.

— А где все? — спросила Лилька.

— На финише, — ответили организаторы.

— Как на финише? — не поняла Лилька. — Уже уплыли?

— Нет, еще не приплыли. На финише регистрация, номерки дают, а потом всех на трех красивых кораблях везут сюда, чтобы плыть.

Надо сказать, что организаторы плохо говорили на английском, почти совсем не говорили, а Оля с Лилькой не говорили по-турецки. То есть поняли они друг друга не сразу, а после мучительных переговоров с помощью жестов и демонстрации нового Лилькиного купальника и очков.

Лилька вздрогнула всем телом пловчихи и собралась кидаться в Босфор, чтобы добраться до финиша, зарегистрироваться и приплыть на старт, как все, на корабле. Оля предлагала вызвать такси. Организаторы выловили рыдающую Лильку, которая плюхнулась в воду в платье, зажав в руке очки с купальником, и вырвали Олю из рук случайного турка на машине, который не поверил своему счастью в виде роскошной, кинувшейся к нему на шею блондинки, обещавшей все, что угодно.

Лилька, мокрая, совала организаторам в нос распечатки с сайта, где не значилось, что пловцы должны были прибывать на финиш и только потом на старт. Листы тоже намокли под Лилькиными слезами и водами Босфора, и организаторы смотрели на нее с жалостью.

Наконец пресса засуетилась, защелкали фотоаппараты, вертолет зашел на новый круг. На горизонте появились корабли с радостными пловцами. Они все были с красивыми номерками на шапочках и на купальниках, возбужденные и восторженные.

Лилька вцепилась в главного организатора и рыдала у него на плече.

Первыми с борта корабля спустили двух пловцов-инвалидов, одноногих, одного пловца без руки и одного пловца с синдромом Дауна. Все улыбались и махали руками репортерам.

— Лиль, даже даун понял, что надо сначала ехать на финиш, — совершенно неполиткорректно заметила Оля.

Лилька зарыдала с новой силой на плече у организатора, который пытался ее от себя отодрать, чтобы пойти приветствовать участников.

— И одноногие тоже поняли, что надо ехать на финиш, и однорукий понял, только ты не поняла, — продолжила Оля, девушка, надо сказать, интеллигентная, тактичная и воспитанная.

Пловцы выстроились в ряд и бросились в воду. Лилька тоже пыталась броситься следом, чтобы утопиться с горя, но ее опять удержали.

Весь следующий день знакомые знакомых, пол-Москвы, слали Оле эсэмэски с вопросами, как там поживает Босфор, покорен или нет? Оля в этот момент в огромном молле лечила свои и Лилькины нервы шопингом.

Лилька еще непременно хотела поужинать в каком-то ресторане, купить бублик и сумку от Луи Вюиттона на гранд-базаре, да такую, чтобы не отличить от настоящей.

Где-то между бубликом и поддельным Вюиттоном они заметили мужчину с сумкой с символикой соревнований. Оля с Лилькой между собой обругали его последними словами и пошли в ресторан. Мужчина остался снаружи. Он вытащил из сумки лист бумаги, что-то на нем нацарапал и размахивал, как белым флагом, показывая на Лильку.

— Я выйду к нему? — спросила Лилька то ли саму себя, то ли Олю.

— Иди, — ответила Оля, надо сказать, всегда осторожная, подозрительная и рассудительная.

На бумажке было написано имя мужчины и просьба найти его в фейсбуке. На корявом английском он объяснил Лильке, что она — самая красивая женщина в его жизни, что он готов на ней жениться хоть сейчас и что он утопится в Босфоре, если она ему не напишет.

— Слушай, а ты не на его плече рыдала? — спросила Оля, внимательно разглядывая мужчину, который слал Лильке воздушные поцелуи.

— Не помню!!! — зарыдала Лилька.

Теперь она переписывается с ним на фейсбуке. Он действительно оказался главным организатором взятия Босфора вплавь. Лилька выложила свою фотографию в том самом новом купальнике и в плавательных очках. Он чуть с ума не сошел от счастья. Они договорились встретиться на следующий год в том же месте, в тот же час. Чтобы еще раз переплыть Босфор.

А пол-Москвы, женская ее половина, тяжело вздыхает от зависти и, шинкуя капусту на борщ для мужа, тихо шепчет: «Босфор, Босфор».

Божий одуванчик

Екатерина Александровна в свои шестьдесят с небольшим — акцент Екатерина Александровна делала на слове «с небольшим», а «шестьдесят» проговаривала невразумительной скороговоркой — умудрялась попадать в самые нелепые истории, доводя свою единственную дочь Марину до невралгии.

Душой Екатерина Александровна была молода и очень переживала, что ее внутренний мир не соответствует внешнему облику.

— Мариночка, а я записалась в бассейн, купила себе абонэмэнт, — торжественно сообщила однажды Екатерина Александровна дочери.

— Мама, будь осторожна, не упади там. И не усердствуй, — посоветовала Марина.

— В чем не усердствовать? В поисках молодого пенсионера? Мне сказали, что у них в бассейне очень приличный контингент, — ответила Екатерина Александровна и хихикнула совсем по-девичьи.

— Мама, перестань меня шокировать. Какой пенсионер? — немедленно начала волноваться Марина.

— Ты права. Зачем мне пенсионер? Буду искать кого-нибудь помоложе. Как ты считаешь, я в хорошей форме?

Екатерина Александровна, держа плечом телефонную трубку у уха, придирчиво осмотрела себя в зеркале — фигуру ей сохранить удалось, что являлось предметом ее гордости.

— Мам, пожалуйста, я очень тебя прошу, давай ты просто будешь тихонько плавать. Ладно?

— Вот уж и пошутить нельзя! — ответила Екатерина Александровна, но, положив трубку, продолжала мечтать о высоком статном мужчине, с которым она может познакомиться. Косметолог, к которой Екатерина Александровна ходила регулярно, заверила ее, что сейчас все знакомятся или в фитнес-клубах, или в бассейнах, или на пробежках в парке. Ради этого Екатерина Александровна и купила «абонэмэнт», поскольку была убеждена, что еще может рассчитывать на простое женское счастье в виде любящего и заботливого мужа. Попытки найти такового Екатерина Александровна не оставляла, не подозревая, что Марина каждый раз волнуется, когда мама сообщает ей, что, кажется, нашла «своего мужчину». Почему мама не может сидеть на даче и выращивать бегонии, Марина, которая после второго развода зареклась выходить замуж, понять не могла.

При этом по внешнему облику Екатерина Александровна, как никто другой, подпадала под определение «божий одуванчик». Она имела привычку слабо вскрикивать, прижимать ладони к груди (в том случае, если имелся маникюр, а если не имелся, то она складывала на груди кулачки), носила высокую прическу с начесом, зацементированную лаком. При этом, несмотря на возраст, была игрива, кокетлива, по-детски лукава и по-детски же наивна.

На первый сеанс Екатерина Александровна собиралась долго и тщательно. Резиновая шапочка подходила по цвету к шлепкам, а гель для душа источал запах лаванды. «Чего-то не хватает, — думала она, — что-то забыла».

В вестибюле бассейна она отдала своей абонемент, взяла ключик от шкафчика и пошла в раздевалку. И только перед двумя дверями вспомнила, что забыла очки. Тщательно рассмотрев фигурки на дверях раздевалки, Екатерина Александровна решительно шагнула в ту, что справа. В раздевалке никого не было. Она разделась и пошла плавать. Соседние дорожки занимали еще две женщины и один мальчик под присмотром тренера.

Но Екатерина Александровна все равно была собой довольна — плавание ее взбодрило, освежило, она чувствовала себя молодой, гибкой и стройной.

Спустя сорок минут она стояла под горячим душем, гордая собой и своими физическими достижениями, и напевала под нос что-то бравурное. Когда она надевала нижнее белье, в раздевалке появился силуэт. Мужской. Екатерина Александровна подслеповато вгляделась и даже подошла поближе, чтобы убедиться. Это действительно оказался мужчина, который лихорадочно обматывал на бедрах полотенце.

— Женщина, вы чего? — спросил он испуганно, увидев, как бабуля наклоняется и, щурясь, рассматривает его ниже пояса.

— А-а-а-а! — закричала Екатерина Александровна. — Маньяк! Помогите!

Но она быстро взяла себя в руки, подскочила к сумке и взяла первое, что попалось под руку, — лак для волос. Так же резво она подскочила к мужчине, который застыл от неожиданности, и брызнула ему в лицо. Тот, роняя полотенце, кинулся назад в душевую.

— Господи, в бассейн спокойно сходить нельзя! — вслух произнесла Екатерина Александровна и решила пожаловаться администратору.

Она натягивала колготки, когда в раздевалке появились сразу два «маньяка» — первый и новенький.

— Сейчас милицию позову! Мне шестьдесят с небольшим, — прокричала Екатерина Александровна, воинственно размахивая расческой и распрыскивая вокруг себя лак для волос. — Предупреждаю, я буду кричать! И защищаться!

— Женщина, вы не туда попали, — миролюбиво произнес второй «маньяк».

— Хам! Наглец! — закричала Екатерина Александровна. — Только попробуй подойди! — Она подбежала к мужчине и ударила его в пах острой артритной коленкой.

— Ненормальная! А еще женщина в возрасте! — закричал мужчина.

— Это я женщина в возрасте? — задохнулась от возмущения Екатерина Александровна и принялась поливать мужчину лаком для волос и молотить его расческой, не прекращая кричать: — Милиция! Милиция!

— Полиция! — закричал мужчина.

— Извращенец! — заорала Екатерина Александровна и двинула мужчине еще раз.

В раздевалку влетели администратор и охранник.

— Маньяки! — показала она с гордостью на мужчин. Один лежал на полу и постанывал, второй вжался в шкафчик.

— Да она сама сюда пришла за нами подглядывать! — крикнул тот, который прятался за шкафчиком.

— Да на что тут смотреть? — возмутилась Екатерина Александровна. — Я вообще очки дома забыла!

Екатерина Александровна так и не признала, что ошиблась дверью. На прощание она сказала, что в бассейн не вернется, и потребовала вернуть ей деньги за абонемент. Возражений она не принимала.

Через неделю во время регулярного визита косметолог рассказала клиентке, что в бассейне появилась странная женщина — ходит и подглядывает за мужчинами в мужской раздевалке.

— Какой стыд! — отозвалась Екатерина Александровна.

Еще одним ее достоинством была удивительная способность решать свои проблемы чужими руками. Она была такой нервной, тонкой организации дамочкой, которая изумленно смотрела на мир, даже близко не представляя себе, как он устроен. Во всяком случае, делала вид, что не представляет.

Екатерина Александровна имела солидный водительский стаж — лет двадцать пять как минимум. При этом она ездила с восклицательным знаком на заднем стекле, крепко держала руль и никогда не могла запомнить дорогу. В общем, вела себя как выпускница школы вождения и менять стиль не собиралась.

В тот день она собралась за покупками. Марина обещала привезти на дачу внука, и Екатерине Александровне нужно было запастись продуктами. Она благополучно вырулила из ворот участка, проехала метров пятьдесят и, поняв, что ее неумолимо заносит влево, вернулась на участок, по-прежнему загребая влево, вышла из машины и увидела, что сдуто колесо. Екатерина Александровна задумалась — продукты были нужны позарез, запаска у нее когда-то была, но куда она делась, вспомнить не могла.

— Павлик, приходи, спасай меня, — Екатерина Александровна позвонила знакомому таджику, волею судьбы оказавшемуся в подмосковной деревне, где он подрабатывал то дворником, то пастухом, то строителем. Екатерина Александровна всегда с ним приветливо здоровалась, тот отвечал глубокими поклонами, еще не подозревая, к чему это приведет. Звали таджика, конечно, не Павлик, но так его окрестила Екатерина Александровна, и спустя время он начал на имя откликаться. Екатерина Александровна звонила ему, когда внуку нужно было собрать детскую кроватку, починить велосипед или трубу в душе, поменять газовый баллон. Отказов Екатерина Александровна не признавала. Каждая поломка была для нее катастрофой, и Павлик должен был ее немедленно спасти.

Тот покорно пришел, посмотрел на колесо и спросил про запаску.

— Нет, — горестно воскликнула Екатерина Александровна.

— Может, эвакуатор вызвать? — предложил Павлик, все еще надеясь сбежать.

— Павлуша, дорогой, спасай, внук приезжает, мне продукты нужны. Некогда мне с эвакуаторами! Золотой ты мой, помоги!

Павлик кивнул.

Он сходил к соседу и принес запаску. Показал колесо Екатерине Александровне.

— Нет, Павлик, я на таком не доеду. Я же сказала, что мне в сервис никак нельзя. У меня внук приезжает, — топнула она ножкой. — Найди мне нормальное колесо, я заплачу, ты же знаешь.

Она порылась в сумочке, вытащила кошелек и достала тысячу рублей.

Павлик тяжело вздохнул и ушел.

— Нет колес, — сказал он, вернувшись через полчаса.

— Не может такого быть! — воскликнула Екатерина Александровна и начала заламывать руки. — Делай, что хочешь! — Она схватилась за сердце.

Павлик был добрым и сентиментальным. Он опять тяжело вздохнул, пропал еще на сорок минут, но вернулся с колесом.

— Павлик, ты — волшебник! — запрыгала на месте, как курсистка, Екатерина Александровна.

Она съездила на рынок, накупила продуктов, сварила борщ и, довольная собой, села ждать дочь с внуком.

Калитка открылась, но вместо дочери с внуком зашли цепочкой сосед Витька, участковый Сан Саныч и Павлик.

— Вот! Вот оно! — закричал Витька, подскакивая к стоявшей на газоне машине Екатерины Александровны.

— Я требую объяснений! — сказала гордо та.

— Что ж вы, Екатерина Александровна, колеса у соседей свинчиваете? — вздохнул Сан Саныч, который годился ей в сыновья.

— Кто свинчивает? Я? — Екатерина Александровна прижала кулачки к груди.

— Вы, конечно. Колесо-то Виктор Иванович опознал, — сказал Сан Саныч.

— Какой Виктор Иванович? — удивилась она, и Витька с Павликом тоже удивились.

— Витькино колесо-то, от его машины! — уточнил Сан Саныч.

— Не знаю… Мое колесо… — заупрямилась Екатерина Александровна.

— Во дает, совсем уже… того… — возмутился Витька. — На голубом глазу врет, и хоть бы хны.

— Я никогда не вру! — попыталась защититься Екатерина Александровна.

— Будем составлять протокол, — постановил Сан Саныч.

— Какой протокол? Зачем? Мне некогда! У меня сейчас дочь с внуком приедут! — заволновалась Екатерина Александровна.

— Не надо протокол, — подал голос Павлик. — Я сейчас его свинчу и назад привинчу.

— Я тебе руки-то оторву, привинтит он, — заорал на него Витька.

— Зачем кричишь? Она так плакала, так страдала, так просила… Что я мог сделать? Где я ей колесо еще найду? — ответил Павлик.

— Слышь, ты, узбек, умолкни, — гаркнул Витька.

— Я не узбек, я таджик, — привычно объяснил Павлик.

— Рассказывайте, как вы в преступную связь вступили, — велел Сан Саныч.

— Какую связь? — опешила Екатерина Александровна и нервно хохотнула.

— В сговор. Рассказывайте, как вы колесо с Витькиной машины свинтили.

— Не знаю, я ничего не делала.

— По вашему заказу Павлик колесо отвинтил?

— Нет. Не по моему. Он сам.

— Но вы у него колесо просили?

— Просила. Но не Витькино.

— Другого не было, — встрял в разговор Павлик, — а ей нужно было ребенка кормить. Что я зверь, что ли? Не понимаю? Привинтил, отвинтил, на место поставил. Всем хорошо. Только мне теперь плохо. Я последний.

— Крайний, — поправила его Екатерина Александровна.

— Слушайте, не зовите меня больше вас спасать! — попросил Павлик. — Пусть вас кто-нибудь другой спасает.

— Забирайте свое колесо, — сказала Екатерина Александровна. — Мне такое даром не надо!

— Нет, я это так не оставлю! — пригрозил Витька.

Когда Марина с сыном приехали на дачу, дома никого не было, хотя калитка была открыта настежь и машина стояла на месте. Марина позвонила маме и узнала, что та в отделении милиции, воровала чужие колеса, то есть была заказчиком кражи.

Марина вздохнула, заехала в магазин за водкой и коньяком, выгребла из кошелька деньги и поехала выручать мать. Сына взяла с собой. Тот, не прекращая, ныл, канючил и просился домой, доведя Сан Саныча и всех остальных до исступления. Екатерину Александровну отпустили. Витька взял водку и деньги, Сан Саныч — коньяк. А Павлик, которому ничего не досталось, проклинал тот день, когда начал раскланиваться с соседкой.

Идеальный мужчина

Тамара поехала в командировку в Питер. Переговоры были тяжелыми, длились почти целый день, и она была даже рада тому, что назад едет на «Красной стреле». Она представляла себе, как ляжет на полку в вагоне СВ, выпьет чай из стакана в подстаканнике и уснет под мерный стук колес и бряцанье ложечки в такт ритму поезда.

За десять минут до отхода поезда Тома была все еще одна в купе. «Только бы не зашла говорливая тетка. Кто угодно, только не женщина средних лет, расположенная к задушевным разговорам, — думала она, глядя в окно. — Хорошо бы Бред Питт зашел, тьфу, нет, Джордж Клуни или Квентин Тарантино. Нет, пусть зайдет Педро Альмодовар, тогда точно не соскучишься». Тома в мыслях унеслась далеко от своего купе, перебирая в голове всех актеров и режиссеров, которые ей нравились и с которыми она была бы готова провести ночь.

Когда до отхода поезда оставалось минут пять, она расслабилась — ехать будет одна, выспится и в Москве на работу придет свежей как огурчик.

Она еще посидела немного в строгом черном костюме, при полном макияже, а потом решила переодеться — заняться все равно было нечем. Достала из сумки спортивные штаны и старую майку, потом стерла салфетками макияж и взяла газету, которая лежала на полке. Поезд наконец тронулся. Тома смотрела, как за окном медленно проплывает платформа. В этот момент дверь в купе открылась. На пороге стоял Бред Питт с глазами Джорджа Клуни, ухмылкой Тарантино и обаянием Альмодовара.

— Здравствуйте, — сказал мужчина и стал устраиваться на своей полке.

Тома лихорадочно соображала, что делать дальше — бежать в туалет и краситься заново, оставить все как есть и расслабиться или… На этом «или» Тома схватила косметичку, сказала быстро «извините» и выскочила в коридор. Сердце стучало. За те минуты, что она разглядывала мужчину, успела заметить все — и дорогой деловой костюм, и часы, и модный галстук. Мужчина был идеален во всем. Во всяком случае, с первого взгляда.

Тома быстро накрасилась в туалете, жалея о том, что не прихватила с собой костюм для переговоров, и вышла, тяжело дыша.

— Чай будете? — спросила ее проводница.

— А? — очнулась Тома. — А у меня мужчина в купе.

— Я в курсе. Чай будете? Коньяк повезут попозже, — ответила проводница.

— А пересесть нельзя? — спросила Тома.

— Нельзя, — ответила проводница и посмотрела на Тому строго, как мама. Мол, тебе сколько лет? Ты еще не замужем, судя по отсутствию кольца, к тебе в купе такой мужик подсаживается, а ты хочешь пересесть? Дура! Бегом в купе и включай женские чары! Два понедельника осталось до критического возраста — ни одной возможности упускать нельзя!

— Ладно, тогда чаю, — согласилась Тома.

Она дождалась, когда проводница вынесла ей стакан, и на слабых ногах, готовая на все, вошла в купе.

Мужчина ее мечты лежал под одеялом.

— Ну, спокойной ночи, — сказал он и выключил в купе свет.

Тома посидела в темноте пару минут и решила спросить:

— Ничего, если я ночник включу? Вам не будет мешать?

— Вы можете делать все, что хотите! — ответил он и отвернулся к стенке.

Тома включила ночник и, отхлебывая чай, попыталась сосредоточиться на газете — сон как рукой сняло, — но все равно бросала взгляды на соседа по купе. Он дышал тихо и ровно и совершенно не собирался к ней поворачиваться. На вешалке висел его идеальный дорогой костюм.

Прошло минут пятнадцать. В коридоре началось движение — повезли еду и напитки. Проводница заботливо заглянула в купе.

— Коньяк? Шоколадку? Не желаете? — спросила она, глядя на злую как черт Тому.

Та не отвечала. Мужчина тоже молчал.

— Нет, спасибо, — сказала Тома от лица купе. Проводница вздохнула и покачала головой. Тома пожала плечами — мол, что я могу сделать?

Причем ей до истерики захотелось коньяка, и разговоров по душам, и ночного бдения под стук колес.

В соседнем купе слышались голоса, смех и падали предметы — там была жизнь. Там все только начиналось, а у Томы все закончилось, не начавшись.

Прошло еще минут пятнадцать. Тома смотрела на своего соседа, который за это время так и не поменял позу. У него не торчали ноги из-под одеяла, от него не разило перегаром. Напротив. Сосед был в белоснежной футболке, на одеяле красиво лежала накачанная вполне в меру рука. В купе пахло его парфюмом.

Вдруг поезд дернулся, громко звякнула ложечка в стакане. Тома, лихорадочно вспоминая всех героев всех кинофильмов, смахнула рукой стакан. Тот упал с тихим звуком. Не таким, как она рассчитывала. Реакции от соседа не было никакой.

Тогда она встала, громко кряхтя и кашляя, и принялась поднимать стакан.

— Ой, — в голос воскликнула она и села на пол, схватившись рукой за полку соседа. — Ой! — повторила она еще громче. — Я упала!

Сосед не откликнулся. Даже от стены не повернулся.

У Томы к этому моменту накопилась масса вопросов, которыми она могла поддержать беседу, — как зовут соседа, из Москвы он или из Питера, часто ли ездит поездом и так далее. Но она считала, что хотя бы про имя должен был спросить он. Так сказать, начать разговор. Но мужчина — помесь Бреда Питта с Джорджем Клуни — продолжал спокойно спать.

Тома еще какое-то время побушевала внутри и вышла в тамбур покурить. Возвращаясь, опять столкнулась с проводницей.

— Ну что? — с вызовом спросила Тома у проводницы.

— Бывает, — ответила та.

— В смысле? — не поняла Тома.

— Пидорас, наверное, — строго и с консервативным осуждением ответила проводница.

— Нет! — гневно заявила Тома, которая, пока курила, решила начать бегать по утрам, качать пресс и вколоть себе ботокс во все места, которые морщинились.

Она зашла в купе, закрыла дверь и легла. Потом выключила ночник и лежала в темноте без сна. В соседнем купе шло бурное веселье — там рассказывали анекдоты, бегали курить в тамбур, просили еще чая и коньяка. Тома злобно завидовала.

В эту ночь она искала хоть малейший недостаток в своем попутчике. Но тот так за ночь ни разу не всхрапнул, не почесался, не перевернулся. Он даже спал идеально и продолжал пахнуть хорошим парфюмом. «Господи, он даже в туалет не ходил! — отмечала Тома часа в три ночи. — У него даже экскрементов нет!»

Она за это время дважды сбегала покурить и дважды посетила туалет — видимо, на нервной почве. Наконец забылась в дремоте на некоторое время и проснулась часов в шесть утра. Умирала, как хотела кофе. В соседнем купе угомонились часов в пять, обменявшись телефонами и признавшись друг другу в любви с первого взгляда. В четыре утра мужчина из соседнего купе кричал, что он прямо завтра пойдет разводиться, а женщина счастливо смеялась. Тома готова была их убить.

Она вышла в туалет, умылась, вернулась. Прямо при соседе, который так и не поменял позу, переоделась в свой костюм. Посидела и пошла просить у проводницы кофе.

Тома пила кофе, сидя в коридоре на откидном сиденье. Подъезжали к Москве.

— А мой сосед все еще спит, — сказала она проводнице.

— Надо же! Разбудите его! — ответила та.

— Сами его будите, — сказала Тома, и проводница не обиделась.

Когда до прибытия на вокзал оставались минуты, Тома зашла в купе. Ее сосед сидел в своем костюме, свеженький, как огурчик, красивый, как Аполлон.

— Доброе утро, — буркнула Тома.

— Доброе, — ответил Аполлон и ушел в туалет. Оттуда он вернулся еще краше, чем прежде, свежее, чем роза с утренней росой на лепестках.

Тома пыталась вытащить сумку.

— Давайте я вам помогу, — предложил сосед.

— Не надо, я сама, — ответила она зло и дернула сумку.

В коридоре, ожидая, когда поезд остановится, Тома стояла уже на пределе. Парочка из соседнего купе продолжала самозабвенно целоваться, как в последний раз перед смертью. Они цеплялись друг за друга и никого вокруг не видели. Даже мужчину, который топтался на перроне с букетом и женщину, которая озабоченно набирала номер. Телефон у целующегося мужчины звонил и звонил, его никто не слышал и не хотел слышать.

Тома стояла злая и измученная бессонной ночью. Ее сосед улыбался, глядя в окно. Ему позвонил водитель и сказал, что ждет. Тому ожидало метро.

Когда уже на выходе сосед подхватил ее чемоданчик, у нее в душе что-то забрезжило, но быстро угасло. Сосед прокатил ее чемоданчик по ровному перрону и раскланялся перед ступеньками.

Тома дошкандыбала до дома и свалилась на кровать. Дождавшись десяти утра, позвонила подруге Ритке.

— Слушай, мы совсем старые? — спросила Тома у подруги.

— Я — нет, — твердо ответила Ритка.

— А ты ботокс давно колола?

— Месяц назад, а что? — всполошилась Ритка.

Тома ей вкратце пересказала, как ехала домой из Питера.

— Голубой, наверное, — подвела итог подруга.

— Проводница сказала, что пидорас.

— В любом случае не твой вариант, — серьезно подытожила Ритка.

Первое свидание

Таня спешила на свидание. Одевалась, дольше обычного красила глаза. Сердце стучало, руки слегка тряслись. Наконец она осталась довольна собой и села обувать сапоги на высоких каблуках, которые немилосердно жали во всех местах. Свидание того стоило. Натягивая правый сапог, Таня заметила, что на колготках появилась маленькая зацепка. Если бы она спешила на работу или еще куда, то даже не обратила бы внимания на эту зацепку на щиколотке, рядом с пяткой. Но Таня спешила на свидание, которое неизвестно чем могло закончиться. Точнее, известно чем — снятием сапог и колготок. Но зацепка могла поползти, и тогда будет некрасиво и неудобно.

В моменты особого волнения у Тани всегда отказывало логическое мышление. Впрочем, как и здравый смысл. В тот вечер был ровно такой момент. Она не подумала о том, что зацепку можно просто замазать бесцветным лаком для ногтей, как делала тысячу раз. Не подумала она и о том, что можно надеть новые колготки, которые лежали прямо перед носом. Таня посмотрела на часы и решила, что пять минут у нее есть. Она схватила шкатулку с нитками-иголками и решила зацепку зашить. В принципе, это было абсолютно в ее стиле — сидеть в коридоре на диванчике под вешалкой и, задрав ногу, зашивать колготки. Хотя что мешало снять? Ничего не мешало.

Таня сделала два стежка, убедилась, что все в порядке и попробовала откусить нитку зубами. Но даже регулярные тренировки в бассейне и два раза в неделю йога не позволили ей дотянуться ртом до пятки, хотя она минут пять корячилась, сидя на полу и двумя руками подтаскивая ногу к голове. Ножницы лежали на полочке в ванной. Таня, тоже, видимо, от волнения согнувшись в три погибели, поскакала туда на одной ноге. По дороге, естественно, упала, поскольку скакала на предельной скорости.

Она рухнула на пол. Очнулась от боли — пятка горела. Иголка сломалась — половина осталась в руке, половина ушла в пятку.

Когда перед глазами перестали мелькать звездочки, Таня осторожно потрогала пятку, из которой торчала одна нитка. Она потянула за нитку и опять долго наблюдала звездопад. Таня села на пол и решила рассуждать логически. Иголка — железная, значит, нужен магнит. Она подскочила от радости, но опять со стоном рухнула на пол, по-пластунски доползла до телефона и позвонила лучшей подруге Жене.

— Привет, слушай, а где в доме может быть магнит? — спросила Таня подругу.

— В смысле? — почти не удивилась Женька, потому что у Тани всегда были странные вопросы.

— Мне нужен магнит, чтобы притянуть железо, — объяснила Таня.

— На холодильнике, сувенирные, — ответила Женька.

— Точно! — обрадовалась Таня. — Спасибо!

— А что случилось-то? — поинтересовалась Женька, но Таня уже дала отбой.

На одной ноге она доскакала до холодильника, сняла самый большой магнит в виде коровы и села на пол. В этот момент зазвонил мобильный телефон, который Таня оставила в сумке. С магнитом в руке она поскакала опять в коридор. Пятка болела все сильнее.

— Ты где? — спросил мужчина, к которому Таня спешила на свидание.

— В пробке, — ответила она. — Скоро буду!

Таня приложила корову к пятке, но ничего не произошло — пальцем она уже не чувствовала иголку. Скорее всего та зашла совсем глубоко. Она еще раз поелозила коровой по стопе, но иголка никак не притягивалась.

Таня обула тапочку на правую, больную ногу, сапог на каблуке на левую, а сапог на правую ногу взяла под мышку, чтобы потом переобуться, и в таком виде вышла на улицу. Зачем она надела сапог — одному богу было известно. До трассы она ковыляла, как раненый солдат. Тапочка промокла, и больная нога была вся в грязи. На обочине Таня поймала машину — старый «Москвич» — единственное транспортное средство, которое остановилось. Остальные машины сначала притормаживали, а потом быстро отъезжали. Таня доехала до травмпункта и вышла из машины. Молодой парень — водитель раздолбанного «Москвича» — проводил ее тяжелым взглядом. Впопыхах Таня забыла взять сумку, где лежал кошелек, но об этом она и не подумала. Сказала «спасибо» и поковыляла к воротам. Парень даже не заикнулся об оплате.

На Таню сбежались смотреть почти все.

Медсестра спросила, что случилось, и Таня подробно рассказала про свидание, про мужчину, который ее ждет в ресторане, про поехавшую петлю, попытку зашить, падение и магнит в виде коровы. Медсестра пыталась сдержать смех. Хирург хохотал в голос.

— Ну, мать, пошли, резать будем, — сказал он.

— Только быстро, — велела Таня.

В этот момент зазвонил телефон. Мужчина, ждавший Таню в ресторане, спрашивал, когда она будет и все ли в порядке.

— Когда я там буду? — зажимая телефон рукой, спросила у хирурга Таня.

Тот опять заржал. Медсестра покачала головой.

— Не знаю, через полчасика, — залепетала Таня в трубку, — тут авария на дороге.

Тане разрезали пятку, вытащили иголку и наложили несколько швов. Она проскакала в коридор на одной ноге, забрала свою тапочку, валявшуюся под банкеткой, и поскакала на улицу. После такого марафона силы ее оставили.

И только на воздухе до нее дошло, что ни на какое свидание она сегодня не доедет. Нога болела жутко. Сумки не было, денег тоже. Как добираться домой — не понятно.

Таня стояла на обочине — с сапогом под мышкой и рваными окровавленными колготками в руке и пыталась поймать машину. Когда кто-нибудь останавливался, она объясняла, что деньги дома, в сумке, а у нее пятка. Никто не хотел везти ее домой.

— Жень, ты можешь меня забрать? — чуть не плача, позвонила она подруге.

Таня сидела на банкетке в травмпункте и ждала Женьку. Опять зазвонил телефон. Она подробно рассказала мужчине про сапоги, колготки, петлю, иголку, пятку, на всякий случай уточнила про корову-магнит и про то, что она никак не могла дотянуться ртом до ноги, как ни пыталась. Честно призналась, что сидит в травмпункте и ей очень плохо. Таня надеялась, что мужчина ее поймет. Но тот не понял. И, кажется, не поверил. Больше он ей не звонил. Таня искренне не могла понять почему? Что она сделала не так?

— Со всяким же может случиться! — говорила она Женьке в машине, когда та везла ее домой.

— Нет, Тань, не со всяким. Только с тобой, — ответила Женька.

Василиск

Света полюбила Артура не сразу, не с первого взгляда. Это было странно, что они оказались в одной компании малознакомых друг другу людей. Но это было потом. А сначала от Светы ушел муж, Макс. Мужчина, которого она любила, от которого родила дочь. Он бросил ее просто и банально. Так, как бывает в пошлом кино или в дешевом романе. Или так, как бывает в обычной жизни. Макс, которому в прошлом году исполнилось сорок пять, ушел к женщине, которой едва исполнилось двадцать три. Он называл ее Сашуля. Та, как и положено, оказалась беременной, и Макс почувствовал себя мужчиной, продолжателем рода. Он мог иметь детей. Он еще много чего мог. Он мог завоевать двадцатитрехлетнюю девушку, и теперь она хотела за него замуж. Света стояла в дверях ванной, смотрела, как муж аккуратно выбривает бородку бритвой, подаренной ею, Светой. Макс ее не замечал, как не замечал последние года три.

Барышня была не первой. Света надеялась, что всего лишь очередной. Что Макс пройдет сеанс омоложения на стороне и вернется домой. Она любила его не так, как раньше. По-другому. Он был родной, свой, близкий. Он был отцом их взрослой дочери Аньки, которая вчера вернулась домой пьяная. Света ей ничего не сказала. Не было сил, да и желания, если честно. Света давно не справлялась с дочерью. Анька обожала отца и ни во что не ставила мать.

Официально они не разводились и не делили имущество. Решили, что Света с Анькой останутся в квартире, а Макс с Сашулей, которая была на сносях, будут жить на даче. Для Сашули и для будущего ребенка так полезнее — свежий воздух, коляска под деревом, тишина и детская, оставшаяся от Аньки. Там же, на даче, хранились и Анькина детская кроватка, игрушки и трехколесный велосипед.

— Хорошо, — согласилась Света.

Много лет назад, когда у них с Максом еще все было хорошо, они строили эту дачу — большую, деревянную. Жили в маленьком домике, который заодно отремонтировали и гордо назвали «домиком для гостей». Света свозила на дачу пледы, половики, тарелки с нарисованными фруктами. И теперь беременная Сашуля будет кутаться в ее плед, есть из ее тарелок. Она будет пользоваться ее, Светиными, вилками и ножами, будет спать на кровати, которую выбирала Света, и вешать вещи в платяной шкаф, который Света нашла на помойке и отреставрировала. Точно такой шкаф был у ее бабушки. Бабушку Света помнила плохо, та умерла, когда она была совсем маленькой, но шкаф запомнила очень четко, до последней ручки.

— А если мы с Анькой захотим приехать на дачу? — спросила у Макса Света.

У Аньки на даче была компания друзей. Дочь каждый год хотя бы на месяц приезжала на дачу, купалась в реке, пропадала целыми днями — ребята катались на мотоциклах, жгли костры.

— Ну есть ведь еще домик для гостей, — сказал Макс.

В этом домике они жили, когда только купили участок. Им хватало двух маленьких комнат и крошечной кухоньки. Анькина кроватка стояла рядом с печкой, от которой шло тепло. Умывались в рукомойнике на улице. Удобства тоже были во дворе. Но им было хорошо. Они часто и беспричинно смеялись.

Макс хотел снести этот домик, когда они затеяли строительство нового дома, но Света решила его оставить и тоже отремонтировать. Так домик стал «гостевым», хотя гостей там никогда не было. В домике обосновалась подросшая Анька — перетащила все свои девичьи богатства и часто убегала туда, чтобы побыть в одиночестве.

— И как ты себе это представляешь? — спросила Света. — Ты хочешь, чтобы я с твоей Сашулей по утрам раскланивалась?

— Ну хочешь, забор поставим? — предложил Макс.

— Хочу.

Макс отделил участок забором — условной границей между прошлой и будущей жизнью. Ограда была хлипкой, низкой и не доходившей до забора, который ограждал сам участок. С двух сторон его можно было обойти. Анька хохотала, когда увидела это сооружение. Не забор, а ширма. Свете было не до смеха — она решила, что Макс так над ней издевается, хоть тот и говорил, что просто не хватило досок.

Света не хотела ехать на дачу, но Анька рвалась. Она сдала экзамены и отказывалась сидеть в Москве — на даче собралась уже вся компания.

Света поехала, уступив дочери. Анька чувствовала себя абсолютно комфортно. Она, когда хотела, заходила к отцу, болтала с Сашулей и возвращалась в домик для гостей только ночевать. Света чувствовала, что там, за забором, ей лучше. Отец никогда ничего ей не запрещал, давал деньги и ни о чем не спрашивал.

Если Анька возвращалась со своих гулянок под утро, то шла сразу в дом отца — то ли по привычке, то ли специально. Ложилась на диван и засыпала мертвецким сном. Света, которая не могла уснуть, слышала, как хлопнула калитка, видела, как Анька зажгла свет в ванной.

— Она тебе нравится? — спросила Света у дочери.

— Кто? — Дочь сделала вид, что не поняла.

— Ты знаешь, кто. Сашуля.

— Нормальная. А что?

— Ничего.

— Мам, ну чего ты паришься? Все так живут. Твои семейные ценности уже не в моде.

— Семейные ценности всегда в моде, — отрезала Света.

— Папе она нравится, в чем проблема-то?

— У тебя вообще никаких проблем.

— Мам, а ты знаешь, что мир изменился? Что сейчас девочки живут с девочками, а мальчики с мальчиками. И это нормально. Сейчас даже ребенка можно родить без мужчины. Ты в курсе?

— Я даже слушать не хочу то, что ты сейчас говоришь. Ты сама себя слышишь?

Света не понимала, почему у поколения ее дочери так смещены понятия. Или им на все наплевать, лишь бы их не трогали? Отец ушел к молодой женщине, почти девчонке — ну и нормально. Мать вынуждена жить за ширмой-забором и наблюдать личную жизнь своего мужа — тоже нормально, в порядке вещей. Какие проблемы? Нет проблем. Свободные отношения.

Света прекрасно помнила, как отец ушел от них с матерью к другой женщине. Для Светы это стало ударом, от которого она так и не оправилась. Отца она не простила. Наотрез отказалась с ним общаться, встав на сторону матери. Их бросили, отец — предатель. Света никогда не пыталась понять отца, не говоря уже о том, чтобы порадоваться за него — его новой жизни, второй молодости и новым детям. Света никогда не видела своих единокровных братьев и видеться с ними не собиралась. Она думала, что Анька поведет себя точно так же. И еще неизвестно, что стало большим ударом — муж со своей ненаглядной Сашулей или Анька, которая приняла и решение отца, и Сашулю, и их будущего ребенка.

Света видела, как Сашуля с огромным животом вешает белье на улице, на веревке, которую когда-то протянула Света между двумя яблонями. Она видела, как Макс помогает ей принести тяжелый таз с бельем и лично встряхивает пододеяльник. То, чего с ней, Светой, он не делал никогда. Видела, как он гладит надутый, как мяч, Сашулин живот и смеется. Смеха мужа Света не слышала давно, очень давно.

— Я не могу. Свихнуться можно, — сказала Света.

— Так уезжай, — тут же предложила Анька. — Я с папой останусь.

Света посмотрела на дочь, гадая, в какой момент упустила ее.

— Хорошо, позови папу, мне нужно с ним поговорить.

Анька выбежала из дома с криком: «Пап, мама сваливает. Иди, она хочет с тобой поговорить!»

От этого «сваливает» у Светы внутри что-то оборвалось.

Макс не заставил себя ждать.

— Уезжаешь? — радостно спросил он. — А мусор можешь захватить? Выбросишь по дороге.

— Больше ничего не надо? Может, еще Сашулю в роддом отвезти и ребенка вашего нянчить?

— Ну зачем ты так? Чего ты злишься?

— Я не злюсь. Мне все равно. Наплевать. Живите, как хотите. Только за Анькой тут присмотри. Она, если тебе это интересно, недавно пришла домой пьяная.

— Ну и что?

— Ей пятнадцать лет!

— Ну, я и говорю, что это нормально для ее возраста. Себя вспомни.

— С тобой невозможно разговаривать. Ты меня не слышишь! Я как со стеной разговариваю.

— Прекрасно я тебя слышу, не заводись. За Анькой я присмотрю.

— Это она из-за тебя такая выросла. Ты ей все разрешал. Всегда. А я была злой и плохой. Вот она и радуется, что я уезжаю. У тебя сейчас одна Сашуля в голове, а на Аньку тебе наплевать. Она и пользуется вседозволенностью.

— Перестань. Все будет хорошо. У Аньки есть голова на плечах.

— Ладно, я поехала.

Света, садясь в машину, не удержалась и посмотрела на Сашулю. Та сидела на качелях и ела клубнику, заглатывая целыми ягодами, не жуя. Анька о чем-то говорила с Сашулей, и обе смеялись, как лучшие подружки. Света хлопнула дверью машины и погромче включила радио, чтобы заглушить этот смех — молодости, радости, беззаботности. Тот смех, в голос, который Света себе уже позволить не могла — повода не было. И не будет.

Конечно, Макса понять можно. Как мужчину. Сашуля была для него словно наливное яблочко. От нее веяло свежестью. Света выглядела на свой возраст. Она была ровесницей Макса.

«Я толстею от лет, а не от котлет», — вспомнила Света присказку, глядя на себя в зеркало.

Что делать дальше, она не знала. Не понимала, как будет делить с Максом Аньку.

Неделю Света ходила на работу, заваливала себя делами и старалась не думать ни о Максе, ни о дочери. Она каждый день звонила Аньке, но у той телефон был или выключен, или она просто не отвечала. Пару раз Свете удалось до нее дозвониться — дочь была совершенно довольна жизнью, сказала, что ей некогда, что все в порядке и Сашуля должна скоро родить. Буквально через неделю.

В пятницу вечером Света напилась в одиночку перед телевизором. Показывали мелодраму — пустую и глупую, но Света расплакалась, начав жалеть себя и всех брошенных женщин в своем лице.

Утром в субботу она собралась и поехала на дачу под предлогом, придуманным самой для себя, — проведать Аньку, убедиться, что с дочерью все в порядке, что та хотя бы ночует дома, что-то ест и ведет относительно нормальный образ жизни.

В доме было шумно. Света шла по участку к гостевому домику, поскольку другой дороги не было, прислушиваясь к звукам, доносящимся из дома. Когда она уже почти дошла до забора, из дома выскочила незнакомая женщина и выплеснула воду из таза на цветы, которые Света лично сажала на лужайке перед окнами.

Женщина ее не заметила. Света зашла в гостевой домик — следов присутствия Аньки там не было. Кровать была не разобрана, вещи не валялись. Видимо, за эту неделю здесь вообще никто не появлялся — все было так, как Света оставила перед отъездом.

На участке за забором тем временем шум выплеснулся наружу.

— Девочки, кушать! Стынет! — судя по всему, кричала женщина, которая выплескивала воду.

Света не удержалась и выглянула из-за ширмы-забора.

На участок выскочила сначала ее Анька, а потом тяжело выползла Сашуля. Они сели за стол и начали уплетать все, что там было наставлено. А наставлено там было несметно.

— Тетьоль, очень вкусно, — услышала Света голос своей дочери.

Значит, эта женщина, судя по внешнему сходству, мать Сашули, была для ее Аньки уже тетьолей.

Макс тоже вышел на лужайку и сел за стол. Женщина носилась из дома на улицу, поднося тарелки, унося грязные.

Им было хорошо и привычно. Они так сидели и завтракали не в первый раз. Анька щебетала, Сашуля периодически ойкала и хваталась за живот — малыш толкнулся, — и все дружно улыбались. Семейная идиллия.

— Ой, мама, что ли, приехала? — Анька первой заметила машину, которую вообще-то не заметить было сложно. Но они, погруженные в свою жизнь, замкнутые на себе, на своем семейном мирке, не замечали ничего вокруг. — Не должна была вроде бы. — Анька подскочила и как молодая козочка понеслась за забор.

— Привет, мам, а ты чё приехала? — спросила Анька, увидев мать.

— Захотела и приехала, — ответила Света. — А что, нельзя?

— Ну ты опять в своем репертуаре. Опять злая и накрученная. — Анька состроила гримаску.

— Я смотрю, у вас все в порядке.

— Да, а что?

— Ничего. Я волновалась. Приехала тебя проведать.

— Да все нормально. Сашкина мама приехала, тетьоля. Дом отмыть и все приготовить — папа Сашу в роддом скоро повезет.

— Я уже догадалась.

Анька молчала. Света тоже.

— Ну, и что ты тут делаешь? — спросила наконец Света.

— Да все как всегда. Гуляю, купаюсь.

— Ты там ночуешь?

— Да, там. А что?

— Что за дурацкая манера? Без своего «а что?» ты не можешь обойтись? — не сдержалась Света.

— Ладно, мам, я пойду, — сказала Анька.

— Куда?

— Туда! — Анька выкрикнула это «туда» и унеслась в дом отца — к Сашуле, тетьоле, отцу. К той семье, в которой для Светы не было места.

«Ладно, живите, как хотите», — сказала она сама себе.

Дождавшись, когда все вернутся в дом, а тетьоля перестанет носиться по участку, Света села в машину и поехала домой.

И опять включила музыку, чтобы заглушить собственные мысли. Макс никогда не любил маму Светы, свою тещу. Терпеть ее не мог. На даче теща была только один раз и сказала, что ноги ее больше там не будет. А эту тетьолю он принял и поселил ее на даче. Ел ее оладьи, борщ, и что еще там готовила эта женщина.

«Отрезанный ломоть». Почему-то именно это выражение крутилось в голове у Светы. Относилось оно к мужу или к дочери, она так и не разобралась. К обоим. Света пыталась думать рационально — Анька накормлена, под присмотром, все в порядке, — но разум отказывал. Родную бабушку Анька не то чтобы не любила, но выносила с трудом. По острой необходимости. Звонила, если просила Света. Ездить к бабушке отказывалась наотрез. Света свою мать тоже выносила с трудом, на расстоянии, но дочери этого простить не могла. Как не могла понять, почему эта посторонняя женщина так быстро стала для дочери тетьолей.

Макс тоже хорош. Зачем он притащил на дачу Сашулину маму? Или это была просьба Сашули? Она вила из Макса веревки.

Нет, Света совсем не ревновала мужа к этой девочке. Просто было обидно, что у него вроде как все есть и все хорошо, а она осталась ни с чем. Даже без Аньки. И у нее все плохо.

Света завидовала мужу. Макс совершенно преобразился. Носился как угорелый, помолодевший, похорошевший, вмиг сбросивший лет десять. А она топталась на месте. Выглядела на свой возраст, вела себя в соответствии со своим возрастом. И что ее злило больше всего, так это то, что женщины, пытающиеся выглядеть моложе, выглядят смешными, но никому и в голову не придет смеяться над мужчинами, которые хорохорятся, молодятся и заводят детей в те годы, когда природой положено возиться с внуками.

Нет, Света не была стервой. Она видела, что Сашуля искренне любит Макса, смотрит на него снизу вверх мокрыми, постными глазенками, в которых светятся восхищение и уважение. Она идет туда, куда он скажет, делает то, что он скажет. Этот мужчина для нее — всё, целый мир. Макс, который всегда был достаточно тщеславным, от Светы такого взгляда не дождался бы никогда. Она всегда сама решала, что ей делать, и ставила Макса в известность. И то не всегда. Его мнение ее совершенно не интересовало. Сашуля же и шагу не может ступить без его одобрения. Девчонка, как не могла не отметить Света, была доброй, хоть и простоватой. Ей нравилось общаться с Анькой, и Света чувствовала — дочь никто там не обидит, не обделит. Эта самая тетя Оля подкладывала на тарелку Аньке еду и кружила над ней, как курица-наседка. И то, что Сашуля решила рожать ребенка, тоже было понятно — дитя от любимого мужчины. Забеременела, значит, он скорее разведется и снова женится. А даже если не женится, то ребенка все равно признает и содержать будет.

Света дала себе слово больше на дачу не ездить, хоть ее и тянуло туда. Она хотела посмотреть за забор, следить за тем, что там происходит. Какое-то мазохистское влечение. Чтобы занять себя на выходных, она согласилась на гости — подруга давно звала, но у Светы не было никакого желания вести бессмысленные разговоры с малознакомыми людьми. Но подруга — дама с обширными связями и интересами — настояла, и Света пришла.

Там, в гостях, она и встретила Артура. Подруга называла его «Артурчик, дорогой».

Когда «Артурчик, дорогой» подсел к Свете, она посмотрела на него без интереса. Как мужчина он ее не привлек — не ее тип. Артур носил густую бороду, усы и длинные волосы. «Заросший какой-то», — подумала брезгливо Света. Он сделал ей дежурный комплимент, которому она не поверила. Подлил вина, положил на тарелку сыр и виноградину. Света интереса не проявила. Артур вежливо откланялся и ушел к хозяйке дома. Он что-то шептал ей на ухо, она смеялась. «Пустозвон. Еще один престарелый ловелас», — подумала Света. Артур, судя по виду, был младше ее, но ненамного. Хотя она могла и ошибаться — мужчина и в тридцать может выглядеть на сорок. Света еще некоторое время поразмышляла на тему возраста, который все сложнее становится определить как у мужчин, так и у женщин, и, расцеловавшись с подругой, уехала домой.

На следующие выходные подруга опять проявилась и с энтузиазмом зазывала в гости — обещала прекрасное общество. Света отнекивалась.

— Ну чего ты? — вдруг по-простому спросила подруга, выйдя из роли светской дамы.

— Сашуля родила мальчика, — ответила Света. — Анька позвонила и верещала в трубку от восторга. Она называла его братом.

— Ну, он ей и есть брат. Единокровный. А чего ты ждала?

— Не знаю. Ничего не ждала. Просто на душе пакостно. И туда я не могу поехать. Не выдержу.

— Приезжай. Поговори с людьми. Хотя бы сделай вид, что тебе интересно.

— Ладно. Уговорила.

Света поехала в гости с твердым намерением делать вид, что ей интересно. У подруги опять собралась довольно разношерстная компания, и Света не переставала удивляться, кого только подруга не пускает в дом. Был там и Артур. Он помогал хозяйке дома с бокалами и тарелками, мило общался с хозяином, за столом был душой компании, ухаживал за довольно неприятной дамой, которая сидела справа от него. Света продолжала испытывать к нему неприязнь, хотя отметила, что Артур довольно остроумен, вежлив, воспитан, начитан. «Прямо-таки Милый друг, — опять подумала Света, вспомнив Мопассана, — только постаревший. Двадцать лет спустя». Впрочем, шутки Артура были не всегда добрыми, скорее, саркастичными и даже злыми. Он видел недостатки и умело их высмеивал. С юмором, в цель, но как-то недобро, что Свету покоробило. Так, когда обсуждались работы известного художника, уже пожилого человека, исписавшегося и изработавшегося, Артур начал рассказывать скабрезные истории про последнюю жену этого художника, даму, ничего не смыслящую в искусстве, вывезенную из провинции, дурно, хотя и дорого одетую, которая истрепала всем нервы, когда курировала выставку. Все смеялись, дружно согласившись, что предыдущая жена художника хотя бы имела образование и манеры. Свете стало жаль эту жену.

— Кто он? — не удержавшись, спросила подругу Света.

— Артурчик? Он курирует выставки. Был очень талантливым художником. Сейчас не пишет, занимается организацией. Правда, он прелесть?

— Не знаю. По-моему, он злой.

— Перестань. Он прекрасный собеседник. Артурчик, дорогой, иди сюда! — позвала его подруга. — Светлана говорит, что вы злой!

Артур подошел, театрально поклонился Свете. Хозяйка дома испарилась.

— Вы знаете, чем меня привлекли? Еще тогда, на прошлой неделе? — Артур подлил Свете в бокал вина.

— И чем же? — хмыкнула Света, совершенно не расположенная к кокетству.

— У вас взгляд такой… василисковый…

Света ехала домой и вспоминала Артура. Точнее, его фразу, которая запала ей в душу, взорвала голову. «Василисковый взгляд» — от этих слов можно было сойти с ума. Никто никогда ей такого не говорил. Света приехала домой, легла и уснула с этими словами, надеясь, что утро отрезвит голову и сердце не будет так заходиться.

Утром она позвонила Аньке. Та радостно сообщила, что научилась менять памперс, что вчера они с папой купали брата и что его решили назвать Ваней. Имя предложила Анька, и оно всем понравилось. Потому что в рифму — Аня и Ваня.

— Передай папе, что я его поздравляю, — сказала Света.

— Ага, передам. Ну пока.

Света пошла варить кофе и думать о том, что вчера мужчина ей сказал, что у нее «василисковый взгляд».

Телефон зазвонил. Номер был незнакомый. Света ответила.

— Умираю, хочу кофе, — сказал телефон голосом Артура.

— И что? При чем тут я? Вам дать адрес ближайшей кофейни?

— Можете просто пригласить меня на кофе.

— Зачем?

— Ну, потому что у вас доброе сердце. И потому что я стою под вашим подъездом.

— Поднимайтесь, кофе я вам сварю.

Через полчаса Артур говорил, что ему нравится Светина грудь, Светины руки, Светина шея. Он вообще много говорил. Света закрыла глаза и решила, что раз у Макса есть Сашуля, то и у нее может быть Артурчик. Она хотела сравнять счет. Быть на равных.

Через неделю Артурчик перевез к ней альбомы по искусству, вещи, облюбовав для себя бывший кабинет Макса. Он занял территорию так ненавязчиво и так основательно, как делают тараканы. Через две недели Свете казалось, что Артур был в ее квартире всегда.

— Тебе не кажется, что мы спешим? — спросила она, глядя, как он расставляет книги.

— Мне кажется, что мы опоздали. На несколько лет, — ответил он и посмотрел на нее с любовью. Или Свете так показалось. — Если хочешь, я уеду.

— Нет, не хочу.

Через месяц она не могла без него жить. Она полюбила Артура так сильно, как никогда не любила даже Макса. Она поверила в то, что у нее василисковый взгляд, красивая грудь, роскошные волосы, что она — умница и красавица. Ей нужен был Артурчик, как воздух. И когда позвонила Анька, Света удивилась.

— Привет.

— Привет.

— Ты меня можешь забрать с дачи? — попросила Анька.

— Могу, конечно, а что случилось?

— Ничего. Просто мне в школу в понедельник. Первое сентября.

Света посмотрела на календарь. Она совершенно забыла про Аньку, которая сидела на даче с Максом и которой давно пора было вернуться в Москву.

— Да, я тебя заберу завтра, — сказала Света.

Весь вечер Света не находила себе места. Куда девать Артура? Как все объяснить Аньке? Что вообще делать? Как они будут жить втроем? Как попросить Артура уехать? И если у Макса таких мыслей не было, почему она должна отказываться от личной жизни ради дочери?

— Мне завтра нужно забрать дочь, — сказала она Артуру.

— Хорошо, — ответил он.

— Я не знаю, что ей сказать про тебя.

— Хочешь, я уеду?

— Нет, не хочу. Она поймет. Поняла же отца, — решила Света.

Света ехала на дачу за Анькой, надеясь по дороге придумать, что ей сказать.

Дочь была какая-то возбужденная, нервная и на все вопросы отвечала «все нормально». Она вывернула голову, когда они проезжали мимо одного из участков, после чего уставилась в окно.

— Ань, что-то случилось? — спросила Света.

— Ничего, — буркнула та.

— Тебя кто-то обидел? Отец?

— При чем тут отец? — взорвалась Анька и воткнула в уши плейер.

— Я с тобой, между прочим, разговариваю. Это, по крайней мере, невежливо! — От волнения Света тоже не сдержалась и сорвалась на крик. Она выдернула из уха дочери наушник.

— Что? — повернулась к ней Анька.

— Я хотела с тобой поговорить. — Света опять растерялась и начала мямлить.

— Говори.

— Понимаешь, у нас дома кое-кто появился…

— Мам, если ты завела себе мужика и поселила его в нашей квартире, то мне наплевать. Меня не трогайте, ладно? — Анька опять воткнула наушник.

Света замолчала. Так, молча, они доехали до Москвы. Света в лифте слышала, как у нее стучит сердце — Артур должен был их встречать.

— Привет, — открыл он дверь.

— Здрасте, — ответила Анька и тут же вошла в свою комнату, хлопнув дверью.

— Ты есть будешь? — спросила Света, которая рассчитывала на, так сказать, семейный ужин. Анька познакомится поближе с Артуром, они посидят, поговорят.

— Нет, — крикнула из-за двери дочь.

Начался учебный и рабочий год. Света целыми днями пропадала на работе. Анька училась. Артур сидел дома и готовил выставку. Когда Света возвращалась домой, Артур ждал ее с ужином. Анька сидела у себя в комнате и дергалась, когда Света заходила к ней без стука.

— Я же просила стучать! Я же к вам не врываюсь! — кричала Анька.

Света поняла, что за эти несколько месяцев окончательно потеряла связь с дочерью. Та закрылась, как улитка, заползла в свою раковину, и достучаться до нее было невозможно.

— Анют, давай поговорим? Ты из-за Артура такая стала? — спросила Света.

— Какая? — спросила Анька.

— Анют, ну хочешь, он уедет?

— Мне плевать. Слышишь? Я занимаюсь! Ты мне мешаешь!

— Ань, перестань так со мной разговаривать.

— Что тебе не нравится? Я нормально разговариваю.

— Анют, у папы появилась Сашуля, я тоже не могу жить одна…

— Мам, можно без интимных подробностей и без лирики. Ладно?

— Давай поговорим.

— Давай, — Анька повернулась к матери — злая, на взводе. — Кстати, ты в курсе, что твой Артурчик только при тебе такой заботливый? А когда тебя нет, он тут чувствует себя хозяином. То я посуду не помыла, то в магазин не сходила. А он, между прочим, на твои деньги живет. На те деньги, что тебе папа дает. На меня!

— Тебе чего-то не хватает? — У Светы в груди начал расти ком.

— Да, не хватает. Я хочу новый телефон, новую куртку. Я хочу, чтобы ты от меня отстала! И твой Артур тоже! Он мерзкий! Ненавижу его!

— Ты его совсем не знаешь. Нельзя так говорить! В конце концов, это мое личное дело — как и с кем жить!

— Вот и не лезь в мою жизнь. Захочу — к отцу перееду! Достали вы меня! Знаешь, как на меня твой Артур смотрит? Знаешь?

— Прекрати! Немедленно прекрати! — Света готова была ударить дочь. Она чувствовала, что Анька врет. Что Артур не мог позволить ничего лишнего. Даже взгляда.

— Ты выглядишь смешно! Мне стыдно за тебя! — закричала Анька.

— А чем мой Артур отличается от Сашули, к которой ушел твой отец? — заорала в ответ Света. — Чем? Ему можно, а мне нельзя? А мне нравится смотреть, как он живет с девчонкой и рожает на старости лет детей? Мне легко было это выдержать? А то, что ты сюсюкалась с его Сашулей, с братом, с тетей Олей — мне легко было это слышать? Ты даже не представляешь, что я пережила! Теперь папа, оказывается, хороший, а я плохая. И почему? В чем разница?

— В том, что Сашуля действительно любит папу. И меня любит, — спокойно ответила Анька. — Мне с ними хорошо, а с вами плохо. У твоего Артура одни гадости на языке. Он все время меня подкалывает. Достал уже. Он считает, что я — идиотка. Ничего не знаю, ничего не читала. Это что — такой новый вид альфонсов? Которые некрасивые, но умные? И что — дороже стоят? Сколько ты ему платишь за то, что он с тобой живет?

— Прекрати! Как ты смеешь? — Света влепила Аньке пощечину.

— Значит, я права, — сказала спокойно Анька. — Почему он с тобой живет? Ему больше негде? Или он рассчитывает на квартиру? Ты хоть понимаешь, что выглядишь как его тетушка? Тебе самой не противно?

— Все, я больше не могу. Хочешь жить с отцом — отправляйся. Я тебя отвезу. Живи с ним. Хамить я тебе не позволю. Нравится Сашуля? Живи с Сашулей. Я дала тебе все, что могла. Если я у тебя такая плохая и не нужна, уходи.

— И уйду. Не надо меня отвозить. Сама доберусь.

Анька, едва сдерживая слезы, покидала вещи в сумку и выскочила на лестничную клетку. Света заставила себя не двигаться с места. Решила проучить дочь — пусть едет, куда хочет. Пусть делает, что хочет. Пусть поймет, что ее в новой семье отца никто не ждет. Никому она там не нужна.

Макс переехал в Сашулину двухкомнатную квартиру на окраине Москвы, где она жила с матерью и младшим братом.

«Поспит неделю на раскладушке и вернется», — решила Света.

Но слова дочери про «тетушку» она не забыла. Артуру нужны были «выходы в свет», и Света ради него соглашалась пойти в гости к подруге, которая их познакомила, в гости к чете художников, чьей выставкой занимался Артур, хотя предпочла бы остаться дома.

— Слушай, а что ты знаешь про Артура? — спросила Света у подруги.

— Да ничего особенного. До тебя он жил с какой-то художницей. У нее. А до этого — с дамочкой, которая годилась ему в матери. Я ее видела один раз — такая бывшая дама полусвета, но с бывшим богатым мужем. Она устроила Артуру выставку, отправляла его в Италию.

— Что ему нужно от меня, не знаешь? — напрямую спросила Света.

— Знаю, все знают, — ответила подруга. — Свою квартиру он сдает иностранцам. Для него это дополнительный доход. Единственный, говоря начистоту. Его картины никто не покупает. Ты, кстати, их видела? Последние никуда не годятся. Он считался перспективным, но стал посредственностью. Так бывает. Я думала, что ты с ним просто развлечешься, развеешься, не рассчитывала, что у вас так далеко все зайдет. Он — альфонс. Но любит красивых и умных женщин. Желательно еще и состоятельных. В этом смысле он избирателен.

— Тогда я не в его вкусе. Я каждый день вижу себя в зеркале. И умной я никогда не считалась, да и богатой меня не назовешь. Странно, — сказала Света.

— Ты знаешь, меня это тоже удивило. Когда он стал про тебя расспрашивать. Не думала, что ты его… э… привлечешь.

— Ты сейчас меня обидеть хочешь?

— Прекрати ты эти свои моральные терзания. Сама начала этот разговор. Может, ему тихой гавани захотелось. Или планку снизил — на безрыбье. Понятия не имею.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас мне гадости говоришь?

— Слушай, тебе сколько лет? Ты чего ждала-то? Большой и чистой любви? Значит, точно дура. Старая дура.

— А ты раньше не могла мне это сказать?

— Так и ты вроде не слепая. Я думала, ты сразу все поняла. — Подруга была искренне удивлена.

— Анька уехала к Максу, — сказала Света.

— Артур не всегда бывает добр. У него злой язык. Может, он твою Аньку чем-то и обидел.

— И что мне теперь делать?

— Сама решай, что тебе нужно.

Света посмотрела на Артура, который кружил вокруг какой-то дамы с крупными бриллиантами в ушах. Света его любила, ревновала до безумия, хотела, чтобы он был только с ней. В тот момент он был для нее важнее, чем Анька. Она это поняла, признала и испугалась. Так нельзя, это неправильно, но ничего не могла с собой поделать.

— Артур, нам пора, мы уезжаем, — сказала она громко, чтобы услышала дама в бриллиантах.

Артур подскочил сразу же, помог Свете одеться, раскланялся с дамой, расцеловался с хозяйкой дома.

— Слушай, я теперь про тебя все знаю, — сказала Света по дороге домой Артуру.

— И что тебе насплетничала наша дорогая подруга? — спокойно отреагировал тот.

— То, что ты предпочитаешь умных и красивых женщин. Желательно богатых.

— Ну и что в этом плохого?

— Зачем тебе я понадобилась?

— Ты умная и красивая. Полностью в моем вкусе.

Света поверила ему. Да, ее можно полюбить. Она этого заслуживает. Света улыбнулась, но была еще одна проблема — Анька.

— Слушай, а ты Аньке ничего такого не сказал? Не могу понять, почему она уехала.

— Себя вспомни в ее возрасте. Ты разве из дома не уходила?

И опять Артур оказался прав. Света в возрасте своей дочери часто оставалась ночевать у подруг, у одной даже жила почти месяц и не считала, что это ненормально, и раздражалась, когда мать названивала ей с просьбами вернуться домой.

— Что-то мне неспокойно, — сказала наконец она.

К подруге в гости Света больше не ходила. Анька так и жила у отца. Кроме Артура, у Светы никого не было. Но про слова подруги Света так и не смогла забыть. Несколько раз она спрашивала у Артура про его работу, про квартиру. Но у того всегда находились очень разумные, очень убедительные объяснения. Да, его картины сейчас продаются плохо, но кто сейчас хорошо продается? Есть несколько проектов — он оформлял то ли книги, то ли альбомы. Он же не клерк, чтобы раз в месяц получать зарплату. Да, квартиру он сдает. Почему нет? Да, у него были отношения с женщиной. Были и закончились. Тоже как у всех. Ничего странного.

— Я тебя люблю, — сказала Света.

— Я тебя тоже, — ответил он.

— А ты чувствуешь свою ответственность за меня? Не знаю, как это назвать.

— Конечно. Я же нормальный человек. О чем ты вообще думаешь?

— Я думаю о нас, о дочери, о том, что будет дальше. А ты бы на мне женился, если бы я была не замужем?

— Конечно.

Света ему верила. А кому ей еще было верить?

Что было дальше? Совсем не то, что можно было бы предположить.

Прошло шесть лет. Света все так же жила с Артуром. Он все так же сдавал свою квартиру все тем же иностранцам. Все так же перебивался случайными заработками. Возможно, он заводил романы, но Света о них не знала.

Она по-прежнему официально была замужем за Максом. Макс к этому времени расстался со своей Сашулей, оставив ее жить у мамы, а на даче жил с Дашей, которой было столько же лет, сколько Сашуле, когда она встретила Макса. Но Макс обожал сына, помогал Сашуле материально, ни в чем ей не отказывал.

Анька после того, как отец бросил Сашулю, ненадолго вернулась домой. Поступила в институт, за который платил Макс, и выскочила замуж. Почти за первого встречного. После чего переехала жить к мужу.

Все эти события пролетели перед глазами Светы стремительно. Она устраивала свадьбу дочери, заказывала торт, помогала выбирать свадебное платье, знакомилась с женихом, но никак не могла понять, осознать, что это происходит с ней и с ее Анькой. Она смотрела на Макса, на его Дашу, которую он привел на свадьбу, и не могла поверить в то, что все это произошло с ними. Что она стоит рядом с Артуром, а ее муж — с этой девочкой, у которой хоть и испуганные, но наглые глаза. И Макс уже выглядит на свой возраст, и она тоже. А Даша не без интереса смотрит на Артура, который успел с ней переброситься парой слов. Анька с таким же интересом смотрит на своего мужа, на его родственников и, кажется, тоже не может поверить в то, что все это происходит с ней. Как будто они все уснули и им снится сон — бесконечный кошмар.

Света не могла не заметить, что Макс страдает от одышки, отчаянно потеет и раздражается, когда Даша что-то шепчет ему на ухо. Было видно, что он ею тяготится. У Светы тоже с утра скакало давление, она напилась таблеток и держалась с большим трудом. У Аньки, видимо, на нервной почве шея и декольте пошли красными пятнами, особенно отчетливыми на фоне белого платья.

— Ну как ты? — спросила у Макса Света, когда они оказались рядом.

— Нормально. А ты?

— Тоже вроде ничего.

— Устал я.

— Я тоже, — честно ответила Света.

— Сейчас бы на диванчик с книжкой.

— Точно. И поспать. Хотя бы часик. Глаза закрываются. Давление скачет.

— Береги себя. Я за тебя волнуюсь, — сказал Макс.

— А я за тебя.

— Анька еще совсем ребенок.

— Лучше молчи, а то я сейчас расплачусь.

— Давай как-нибудь пообедаем вместе.

— Давай, с удовольствием.

Они стояли рядом и смотрели на свою взрослую дочь, которая что-то раздраженно шептала на ухо своему мужу-мальчику, которому еще и бриться каждый день не обязательно. И все казалось им странным — и свадьба дочери, и другой мужчина рядом со Светой, и другая девушка рядом с Максом. Зачем они это себе устроили? Собственными руками. И уже ничего не вернешь, не начнешь сначала. Им бы встретить друг с другом старость, а не заводить новые отношения, на которые уже нет никаких сил. Может, и Анька бы не выскочила так оголтело замуж — ведь разведется скоро, совершенно точно разведется. Макс и Света подумали об этом одновременно.

— Почему ты тогда ушел к Сашуле? — спросила Света у Макса.

— Она была беременна, — ответил он. — А ты?

— Он сказал, что у меня василисковый взгляд.

— И что это значит?

— Ну, убийственный. Не смейся. Это красиво, правда?

— Из-за одной фразы?

— Ну, по сути, да. Ты никогда мне ничего такого не говорил.

— Я тебя любил. Очень.

— Ты хоть счастлив?

Макс махнул рукой, мол, не спрашивай.

— А я нет, — продолжала Света. — Раньше я боялась, что Артур от меня уйдет, а теперь он боится, что я его прогоню. Смешно даже.

— Хорошо устроился.

— Ну да. Это единственное, что он умеет — устраиваться в жизни.

— А ты?

— А что я?

— Папа, мам, вы поедете в парк с нами фотографироваться? — подскочила к ним Анька. У нее на лице застыла улыбка, которая превратилась в гримасу.

— Нет, детка, поезжайте сами, — сказала Света. Макс кивнул, соглашаясь.

Анька смотрела на них и улыбалась. Совсем как маленькая. Света вспомнила, как дочь, когда была маленькой, брала за руку Макса подводила к Свете, вкладывала его руку в ее и смотрела на них. Сейчас у нее был точно такой же взгляд. Она надеялась, что папа с мамой снова будут вместе. Как подросток, который так и не смог принять развод родителей и мечтает, что когда-нибудь они снова будут вместе. Макс, видимо, подумал о том же. Он обнял Свету и поцеловал ее. Анька чмокнула сначала отца, потом мать и убежала к своему мужу. Света перехватила недовольный взгляд Даши. Артур даже не смотрел в их сторону. Жизнь продолжалась.

Мост

Мужчину звали Сергей, и, собственно, это все, что о нем можно сказать. Больше в этой истории он не сыграл какой-нибудь значимой роли, но именно из-за него все и произошло. И если искать виноватых, то, наверное, виноват был именно он.

Сергей был выращен и воспитан матерью. Хороший мальчик. Маме — Регине Владимировне — он особых забот не доставлял. Регина Владимировна, полная женщина, которая с годами обещала стать тучной, медлительной, с одышкой и больными ногами, трудилась по партийной линии. Мужа у нее никогда не было, зато был сын Сережка. У Регины Владимировны было два костюма для партийной работы, много шпилек, которые она с остервенением втыкала по утрам в пучок, и синие тени, которые она щедро размазывала по припухшим векам. Несмотря на костюм, поведением она мало отличалась от продавщицы Зинки из местного овощного. Регина Владимировна мастерски лаялась с Зинкой из-за картошки, не уступая ей ни в громогласности, ни в хамстве, ни в изощренном употреблении матерных слов. Но дело опять же не в этом.

Сережа жил с мамой в двухкомнатной квартирке и прожил бы так всю жизнь, если бы не романтичность натуры, доставшаяся ему, по всей видимости, от неизвестного отца. Во всяком случае, самый большой скандал в их семье случился, когда Сережа отказался поступать на исторический факультет, чтобы потом специализироваться по кафедре истории КПСС, где у Регины Владимировны были «связи». Сережа тогда впервые сказал матери «нет» и даже сам испугался. Чтобы как-то успокоиться и избежать гнева матери, которая на время потеряла дар речи, он убежал во двор играть в футбол с лучшим другом Славкой из соседнего подъезда. Дружбу со Славкой Регина Владимировна никогда не поощряла, считая, что он на ее Сережу плохо влияет. Славка, который жил в полной семье, залюбленный бабушкой и дедушкой, мог делать, что хотел, и ни в чем не знал отказа или запрета.

Мальчики играли в футбол, и Сережа, стоявший на воротах, пропустил мяч.

— Ты чего, спишь? — подбежал к нему Славка.

Сережа мутно посмотрел на друга и присел на траву. Он вдруг понял, что домой ему все равно придется возвращаться. А дома — мама. И даже страшно подумать, что она ему скажет.

— Иди играй, я за тебя постою. — Славка выпихнул Сережу на поле.

Тот побежал, попытался отнять мяч, обвести и неудачно упал при игровом столкновении. Нарушения не было — мальчишки это доказали. Но Сережу с поля унесли — он сломал ногу. Верный Славка сидел с ним в травмпункте, пока накладывали гипс, и на себе донес до дома, где в буквальном смысле слова с рук на руки сдал Регине Владимировне, тут же забывшей о том, что она собиралась сказать сыну.

Когда они сидели в травмпункте, Славка спросил:

— Ты чего сегодня такой прибабахнутый?

— Мать хочет, чтобы я на истфак поступал, — ответил Сережа.

— А ты?

— А я сказал, что не хочу.

— И чего она?

— Не знаю. Я ушел в футбол играть.

— А ты куда хочешь?

— Не знаю, не решил еще. Только не на истфак. Понимаешь, у матери там связи, она хочет, чтобы я историю КПСС изучал.

— Слушай, а давай со мной!

— Куда?

— На геофизика! И к тому же ты без одной ноги! А я тебя буду сопровождать! Кстати, говорят, что сдавать экзамены со сломанной ногой — хорошая примета. Обязательно поступишь!

Сережа не знал, что делают геофизики, но в устах друга это звучало очень захватывающе. И действительно, далеко на одной ноге он бы не допрыгал, а со Славкой будет проще. Сережа кивнул в подтверждение и домой вернулся уже с готовым решением. Он боялся, что если мать спросит, куда он будет поступать, то не сможет ответить. Так что Славкина геофизика, которая звучала очень солидно, непонятно и романтично, Сереже сразу понравилась.

Вот если бы тогда Сережа не сломал ногу, если бы у него не было Славки, если бы Регина Владимировна не увидела своего любимого сына в гипсе на всю ногу и не дала слабину, ничего бы не случилось. Сережа бы поступил на истфак и никогда бы не встретил Надю.

Это случилось, когда он уже окончил институт и стал геофизиком. Работа предполагала экспедиции. Первая же экспедиция случилась в Тобольск, где и жила Надя.

Она там родилась и выросла. По отцу Надя была чувашкой. Ее папу когда-то сослали сюда не пойми за какие грехи. Надин отец преподавал историю в школе, что можно было бы счесть усмешкой судьбы. Мама девушки была музейным работником. Наденька пошла по стопам мамы и тоже стала искусствоведом. Она была тихой, болезненной, бледной, тонкокожей и тонкокостной. Такой невесомой, что Сережа влюбился в нее с первого взгляда. Он даже не подозревал, что существуют такие девушки — настолько эфемерные, настолько воздушные, что, кажется, могут растаять от любого неловкого прикосновения. Сережа не мог ждать, боялся, что Надя испарится, как видение, и прямо в Тобольске с ней расписался.

Наверное, именно этот факт так и не смогла простить сыну Регина Владимировна — то, что он поставил ее в известность по телефону: «Мама, я женился». Регина Владимировна тогда долго сидела в кресле и боялась дышать. Такое случалось часто — ей казалось, что ее лишний вес скоро подступит к горлу и задушит ее. Что жиры медленно захватят диафрагму и рано или поздно перекроют дыхание, заполонив массой грудную клетку. Поэтому она старалась дышать нечасто и неглубоко. Но после звонка сына, короткого, плохо слышимого, Регина Владимировна начала дышать глубоко и тут же стала задыхаться.

Из экспедиции Сережа вернулся в Москву вместе с Надей. Регина Владимировна открыла дверь и увидела рядом с сыном эту бледную моль в перчаточках, коротких сапожках на квадратных каблучках и в пальтишке, сшитом «в талию», на сборочке. На голове у Нади был аккуратненький беретик. Она стояла на своих каблучках и пошатывалась от усталости и волнения, как былинка. Нет, не такую невестку хотела иметь Регина Владимировна. Не такую женщину представляла рядом со своим сыном. Не эту бледную немочь с высокими скулами — явную полукровку.

Самые худшие ожидания Регины Владимировны оправдались. К быту Надя была совершенно не приспособлена. Она не могла ни картошку пожарить, ни полы помыть. Не говоря уже о том, чтобы сходить в овощной и выбить у Зинки не полусгнившую, а нормальную картошку. Чуть что Надя покрывалась пятнами, наливалась слезами и уходила в комнату страдать и плакать. Сережа крутился вокруг своей молодой жены и боялся на нее даже дышать.

Но картошка и полы были не самым главным. Главным Регина Владимировна считала то, что Надя была совершенно другой по духу — настолько чужой, что даже поговорить с ней не о чем. Надины попытки рассказать свекрови про работу в музее Регина Владимировна считала выпендрежем и пустым базаром. Пристрастие невестки к стихам, которые та читала, шевеля губами, как ребенок, только что научившийся читать, Регину Владимировну доводило до белого каления. Вместо того чтобы постирать мужу рубашки, та стишки читает. Бесконечные Надины недомогания — с полуобмороками, анемией и вечным ознобом — она считала капризами и избалованностью.

Был один случай, когда у Регины Владимировны чуть падучая не случилась. Она хотела, чтобы Надя сходила в магазин за хлебом и сыром, и зашла в комнату к невестке. Та лежала в кровати, и было видно, что вставать не собирается. Рядом на тумбочке стоял чай и лежала книжка.

— Ты заболела? — спросила Регина Владимировна, внутренне злясь на то, что теперь ей придется идти в магазин и стоять в очереди.

— Ничего страшного, — ответила Надя, — у меня по-женски.

— В смысле? — не поняла Регина Владимировна.

— Критические дни, — вздохнув и повернувшись на бок, как тяжелобольная, сказала Надя.

— И чё? — опять не поняла Регина Владимировна. — Месячные, что ли? Ты поэтому не встала и лежишь?

— Конечно, — ответила Надя, — у меня всегда так тяжело. С болями и слабостью. Я еще посплю. — Надя повернулась на бок и слабой рукой потянулась за книжкой.

Регина Владимировна так обалдела от новости о том, что критические дни не позволяют ее невестке сходить в магазин и требуют постельного режима, что даже не нашлась, что ответить. Она была не просто в ярости, а в истерике. Ну надо же, какая краля нашлась! Тоже мне! Да что ж это такое?!

Через некоторое время Надя перестала страдать отсутствием аппетита и к столу выходила регулярно — три раза в день. А иногда даже четыре раза в день хлопала дверцей холодильника. Регина Владимировна не понимала, как в такое тщедушное тельце влезает столько продуктов? Ведь жрет без конца. И если жрет, то точно не больна! Вот она, Регина, почти ничего не ест, а толстеет. Даже не ест, только смотрит и толстеет. А эта жрет и жрет, хлопает дверцей и хлопает, и хоть бы хны. И ладно бы ела по-человечески, на кухне, так нет — тащит в комнату тарелки, ест в постели. Что за придурь еще такая?

Регина Владимировна терпела полгода, долгих, очень долгих шесть месяцев, и только после этого устроила сыну скандал. Она перечисляла все то, что не умеет делать ее невестка и что за нее должна делать Регина Владимировна. Сережа выслушал мать и сказал, что он уезжает в экспедицию и ему пора собираться. Регина Владимировна онемела, Надя в соседней комнате заплакала.

Сережа уехал, и Регина Владимировна осталась с невесткой. Но это было не самым страшным. Выяснилось, что Надя беременна. Этим и объяснялись столь частые набеги на холодильник. Сережа, уезжая, просил маму приглядеть за Надей. Регина Владимировна кивнула. А что еще она могла сделать? Только согласиться.

В тот день они поругались. Регина Владимировна пришла с работы домой и увидела, что в коридоре лежит слой песка. Надя так и не удосужилась помыть полы. В раковине лежала немытая тарелка. На плите стояла грязная сковородка. Регина Владимировна схватила сковороду и пошла в комнату к Наде. Та собиралась на прогулку. На пальто она расставила пуговицы и теперь с трудом их застегивала.

— Что ж ты, б…, делаешь? — шваркнула сковородкой об пол Регина Владимировна. — Что ж ты свинарник из квартиры делаешь, сука скуластая? Сколько ж ты мое терпение испытывать будешь? За что ж ты на мою голову свалилась?

Надя натянула перчатки и в слезах выскочила из квартиры. Потом Регина Владимировна узнала, что Надя оступилась, убегая от подъезда на своих квадратных каблучках, и упала. Прохожие вызвали «Скорую», и Надю отправили в роддом с угрозой преждевременных родов.

Надя лежала на сохранении. Звонила из автомата Регине Владимировне и спрашивала, не прислал ли Сережа письмо. Сережа письма присылал регулярно — для матери и для жены. Регина Владимировна бережно хранила свои письма, а письма для невестки сжигала в большой хрустальной пепельнице.

Ее мутило от одного Надиного голоса.

— Здравствуйте, Регина Владимировна. От Сережи нет известий? — спрашивала Надя, как автомат, который говорит время, если набрать 100.

И однажды Регина Владимировна не выдержала:

— Есть известия. Он написал, что у него другая женщина.

— Не может быть, — тихо ответила невестка.

— Очень даже может! — радостно подтвердила свекровь. — Зачем ему такая, как ты, сдалась? Мужику здоровая баба нужна!

В тот же вечер Надя аккуратно взяла с тумбочки бритву, раскрутила ее и достала лезвие. В душевой она помылась, надела чистую ночную рубашку, села на пол и полоснула себе по венам.

Надю нашли очень быстро. Девушка из соседней палаты начала рожать, и ее отправили на клизму. Санитарка зашла в душевую и увидела Надю. Ее спасли. Пока спасали, у Нади начались схватки. Врачи спасли и ребенка, девочку, которая родилась семимесячной. Чудом, но спасли.

Девочку положили в кювезик, а Надю через пять дней перевезли в психиатрическую больницу из-за попытки суицида. Такой порядок, такое правило, хоть Надя и рассказывала всем, что вены пошла резать не просто так, а по очень уважительной причине — муж изменил. Но никто ее не понимал! Врач смотрела на нее и никак не могла взять в голову — зачем вены-то резать? Подумаешь, проблема — мужик на сторону ушел. Надя, как ни пыталась, так и не смогла доказать, что измена — очень даже причина для самоубийства. А что еще оставалось делать?

Уже лежа в психиатрическом отделении, она узнала, что ее дочку из роддома забрала свекровь. Лечащий врач хотела как лучше — успокоить пациентку, поэтому и сказала, что, мол, не волнуйся, с девочкой все хорошо. Бабушка забрала. Но Надя вместо радости забилась в истерике. Пришлось колоть успокоительное.

— Только не ей! Зачем ей отдали? — кричала она как полоумная.

Врач вообще-то собиралась сказать Наде, что ее тоже через неделю выписывают, но после этой истерики — совершенно немотивированной, внезапной и исступленной, ее пришлось оставить в больнице на неопределенный срок.

В это время Регина Владимировна смотрела на свою внучку, которая была похожа на отца как две капли воды, и думала, что ей делать дальше. С внучкой все было понятно — Регина Владимировна никому бы не отдала эту девочку. Эту былиночку, слабенькую, хиленькую, но такую родную, что заходилось сердце. Сережа должен был со дня на день вернуться из экспедиции. Регина Владимировна думала недолго.

Дома Сережа застал мать, которая кудахтала над детской кроваткой.

— А где Надя? — спросил Сережа, с ужасом глядя на ребенка, который заполонил собой весь дом, и на мать, которая даже не подала ему ужин.

— В психушке твоя Надя. Сошла с ума. От ребенка отказалась, — ответила Регина Владимировна и побежала к малышке, которой нужно было дать укропной водички от газиков.

— В какой психушке? — не понял Сережа.

— В обычной. Она ж у тебя с придурью. Вены себе перерезала. Из-за этого и родила Леночку семимесячной. Спасибо врачам, спасли девочку. А Надя твоя невменяемая. Сразу от ребенка и отказалась. А я забрала.

— А Леночка — это кто? — спросил в ступоре Сережа.

— Дочка твоя, моя красавица, моя золотая, рыбонька моя, — запричитала над малышкой Регина Владимировна. — Ничего, мы тебя выкормим, на ножки поставим, все хорошо будет.

Сережа не поверил матери, позвонил в роддом, где ему все подтвердили — Надю перевели в психиатрическую больницу: попытка суицида, перерезала вены в душевой. Девочку забрала бабушка. Еле спасли и мать, и ребенка.

Сережа жил дома как чужой. Он так и не нашел в себе сил подойти к дочке, такой крошечной, что было страшно даже смотреть на нее, не то что брать на руки. Он смотрел на вдруг изменившуюся мать, которая не видела никого вокруг, кроме своей внучки. Сережа боялся поехать в психлечебницу и увидеть свою жену, которая настолько помутилась рассудком, что отказалась от дочери. Он не придумал ничего лучше, чем снова уехать в экспедицию, куда буквально напросился, хотя ему даже предлагали отпуск по случаю рождения дочери. Но Сережа хотел уехать, забыться, заработаться и вернуться уже тогда, когда весь этот кошмар закончится. Ему казалось, что мать даже не заметила его присутствия, как не заметила и его отъезда.

Через полгода Надя вышла из больницы. Она поехала домой, к Сереже, надеясь, что он ее ждет, встречает, беспокоится. Она так хотела с ним поговорить, все объяснить, расспросить. Но дверь ей открыла свекровь.

— Сережи нет. Я тебя в дом не пущу. Уезжай. — Регина Владимировна выставила ей на порог давно собранный чемодан с вещами.

— А дочка? — вяло спросила Надя.

— Какая дочка? Нет у тебя никакой дочки! Уезжай, я сказала.

Надя вышла с чемоданом во двор, доехала до вокзала и села в зале ожидания. Денег не было, зато на пальце было обручальное кольцо. Надя, как в тумане, вспомнила, что видела вывеску — «Ломбард». Там она заложила свое кольцо, сережки и купила билет в Тобольск. Ехала долго. В дороге ее «просифонило», как сказала ей женщина — случайная попутчица, которая и спустила ее со ступенек поезда в родном городе. Надя из-за температуры, которая держалась последние сутки и не спадала, несмотря на то что попутчица растирала ее водкой, соображала плохо. В голове крутились только слова свекрови, что у нее нет дочери. Неужели девочка умерла? Но Надя хорошо помнила, что слышала крик малышки, чувствовала, как ее положили ей на грудь. Она помнила, что родила. Что с дочкой, хоть и семимесячной, все было хорошо. Ей даже доктор сказал, что все будет хорошо. И врач в психиатрической больнице ей сказала, что дочку забрала бабушка. Неужели что-то случилось уже дома?

Надя встала, заставила себя встать с чемодана, на котором сидела уже очень долго, и пошла на остановку. Добралась до дома, где и упала на руки матери. Та зашлась, заплакала, запричитала, начала расспрашивать. Надя пыталась рассказывать про дочь, про Сережу, про Регину Владимировну, про психушку, и было непонятно, то ли она бредит, то ли говорит правду. Пришлось вызвать врача, и Надю опять положили в больницу, на этот раз с воспалением легких.

Надя просыпалась утром и уже не помнила, где она — то ли в роддоме, то ли в психушке, то ли в Москве, то ли уже дома. На попытки вспомнить, восстановить в памяти хоть какие-то детали у нее уходили все силы, и она опять забывалась в мутном сне. Она открывала глаза и видела перед собой маму, которая сидела рядом и плакала. Иногда ей казалось, что на месте мамы сидит Регина Владимировна и говорит, что у нее, Нади, больше нет дочери и что Сережа нашел себе другую женщину. Тогда Надя начинала всхлипывать, вздрагивать, метаться по кровати так, что приходилось звать медсестру. Наде вкалывали успокоительное, и она затихала, а когда просыпалась вновь, то видела папу, который гладил ее по руке. А ей казалось, что это Сережа, и она опять начинала стонать и плакать, и опять приходилось звать медсестру. Та говорила Надиным родителям, что их дочь все-таки придется перевести в психиатрическое отделение.

Надя тяжело шла на поправку — не боролась за жизнь, не цеплялась. Даже врачи разводили руками — должна, должна была уже поправиться, а не хочет.

Пока Надина мама плакала, глядя, как ее единственная дочь угасает, испаряется, улетает, а Надин отец держал ее за руку, потому что не знал, что ему делать, из экспедиции вернулся Сережа и застал ту же картину, от которой убегал. Регина Владимировна носилась с внучкой, вся кухня была заставлена ковшиками с отварами, кашками и прочими малопонятными жидкостями. Сережину комнату Регина Владимировна превратила в полноценную детскую. Там стояла кроватка, пол оказался застлан старыми покрывалами, на которых были разбросаны погремушки, так что и не ступить.

— Мам, а где Надя? — спросил Сережа, осторожно, как по минному полю, пробираясь в свою квартиру, которую он не узнавал. Повсюду висели детские ползунки, сушились пеленки, стояли тазики с замоченными вещами.

— Домой уехала, бросила дочь и уехала, — ответила Регина Владимировна. — А ты чего ждал? Вышла из психушки, забрала вещи и умотала.

Сережа открыл шкаф, все еще не веря в то, что это происходит с ним, но мать не врала. На вешалках не было Надиных платьев, в коридоре не висело ее пальто, исчезли и ботиночки на квадратных каблучках. Не было Нади. Испарилась. Исчезла.

— Ты руки помыл? — спросила Регина Владимировна.

— Помыл, — покорно ответил Сережа.

— На, подержи Леночку, мне нужно ее кроватку перестелить.

Регина Владимировна сунула сыну девочку, которая уже была похожа на обычного ребенка. Сережа взял ее на руки. Леночка, недолго подумав, заплакала, оказавшись на чужих, незнакомых руках.

— Как же ты ее держишь? — подскочила Регина Владимировна. — Кто ж так держит? Все, иди, не мешай, мне ее уложить надо.

Регина Владимировна засюсюкала над Леночкой.

Сережа ушел на кухню, не зная, что ему делать — где спать, что есть, как помыться? И главное — что делать с Надей? Ехать за ней? Возвращать?

Он долго рылся в телефонной книжке, пока не нашел номер Надиного телефона в Тобольске. Позвонил, уйдя в ванную, сидя на унитазе и разглядывая замоченные в мыльном порошке детские вещички и висевшие у него над головой пеленки в цветочек.

— Тобольск вызывали? Говорите! — прокричала в трубку телефонистка.

На том конце провода ответил Надин папа. Сережа даже не успел ничего спросить. Тесть даже не кричал, он стонал, рычал и извергал в трубку проклятия. Его можно было понять — врачи сказали, что у Нади неутешительные прогнозы: организм отказывается бороться, и потом все равно придется переводить ее в психиатрию. Надин отец сказал зятю то, что должен был сказать: «Никогда больше сюда не звони», — и положил трубку.

Сережа сидел на унитазе, пока мать не вывела его из ступора.

— Ты там чего? Мне еще стирать! — постучалась она в дверь.

Спал Сережа в комнате матери, которая перебралась в детскую, чтобы вставать к Леночке.

Регина Владимировна не так уж далеко была от истины. Все-таки она хорошо знала жизнь. Получалось, что она даже не врала Наде, а говорила чистую правду. В последней экспедиции у Сережи действительно появилась женщина. Впрочем, они были у него и в прошлых экспедициях, но фрагментарно, случайно, не так, как эта, последняя, Наталья. Сережа влюбился в нее, но это была другая любовь. Не такая, как к Наде. Они были совсем разными. Наталья была пожестче, покрепче, потвердее внутри и снаружи. Сережа попадал в ее руки, в ее дом и чувствовал себя маленьким мальчиком, вокруг которого крутится мир, а он — центр этого мира. И если бы не Надя, он бы, не задумываясь, женился на Наташе. А еще лучше, оставил бы все как есть — в Москве Надя, о которой он должен был заботиться, а здесь — Наташа, которая заботилась о нем.

Но Наташа к этой истории не имеет отношения, если только опосредованное. Так случилось, что Регина Владимировна случайно попала в точку, взяв с потолка другую женщину, случилось, что Сережа чувствовал свою вину перед Надей. Случилось то, что случилось, и изменить ничего было нельзя.

Регина Владимировна, несмотря на заботу о внучке, от своего плана не отступала. Она выписала невестку из квартиры, что было достаточно просто, и начала готовиться к своей главной битве — лишению Нади родительских прав. Сына она ставить в известность не собиралась и только ждала, чтобы Сережа опять уехал в экспедицию.

Надя же в своем Тобольске выкарабкалась вопреки всему. Ее выписали из больницы «практически здоровой». Она ходила на работу в музейчик, приходила домой, пила чай, таблетки и уходила в комнату. Все так же куталась в одеяло, мерзла и никак не могла согреться. В глазах была такая тоска, что у ее мамы холодело сердце.

— Ну что ты так мучаешься, поезжай в Москву, — наконец сказала она.

Надя посмотрела на мать и заплакала.

Потребовалось еще три месяца, чтобы Надя собралась с силами и поехала в Москву. Как сомнамбула, она добрела до своего бывшего дома, поднялась на третий этаж и позвонила в дверь.

— Что ты сюда приперлась? Ты здесь больше не живешь! Убирайся, чтобы глаза мои тебя не видели! Выписала я тебя! Все по закону! — кричала Регина Владимировна.

Надя молчала. Слова бывшей свекрови для нее ничего не значили. Она слышала, как в комнате плачет девочка — плачет громко, требовательно. Значит, жива ее дочь. Не умерла. Значит, Надя не сошла с ума. И дочь не умерла. Все хорошо.

Надя остановилась в гостинице и утром опять поехала к своему бывшему дому. Она стояла поодаль и смотрела, как Регина Владимировна играет с внучкой на детской площадке. Услышала, что дочку зовут Леночка. И долго проговаривала про себя — «Леночка, Леночка». Сережу Надя так и не увидела — видимо, он опять был в отъезде.

Надя вернулась домой, не зная, что ей делать в Москве.

Регина Владимировна после неожиданного приезда невестки развела бурную деятельность. Очень вовремя вернулся из экспедиции сын, погруженный в ту, экспедиционную, жизнь.

— Тебе надо с Надей развестись, — объявила ему Регина Владимировна.

— Как развестись? — не понял Сергей.

— Так же, как женился. Подавай на развод и на лишение материнских прав.

— Нет, — отрезал Сергей и, как тогда, перед поступлением, выскочил из дома, испугавшись, что может сказать в ответ мать. Сам не понимая как, он оказался на футбольном поле, где пинали мяч мальчишки и несколько взрослых мужиков.

— Серега? Серега! — крикнул ему один из них.

— Славка? Привет.

Друг детства, с которым Сережа не виделся несколько лет, подбежал к нему и сел на скамейку.

— Ты как здесь? Вернулся? Где пропадал? — спросил радостный Славка. Сережа посмотрел на друга, который был явно доволен жизнью. У него было все хорошо.

Кстати, в институт Славка не поступил, провалился и не стал геофизиком.

— Вернулся, — подтвердил Сережа.

— А чего мрачный? — спросил весело Славка. — Пойдем ко мне, посидим, выпьем.

Уже дома у Славки, когда они выпили и закусили малосольной капустой, Сережа рассказал про Надю, Леночку и Наташу, которая ждет его там, в экспедиции.

— Ну и чё ты думаешь? — поинтересовался Славка.

— Не знаю, что делать. Мать хочет, чтобы я развелся.

— А ты чего хочешь?

— Не знаю. Я ведь так с Надей и не поговорил. Не знаю, что там случилось. Мать сказала, что Надя ребенка бросила и уехала.

— Слушай, но ведь получается, что все правда.

— Получается, что правда.

— А эта твоя, командировочная?

— Она хорошая. Мне с ней хорошо.

— Тогда разводись, чё тут думать. Всякое в жизни бывает. Ну, не сложилось. Ты ж нормальный мужик, тебе баба нужна рядом.

— А ты так и не женился? — спросил Сережа, чтобы сменить тему.

— Нет, — захохотал Славка, — и не страдаю. Женщины есть, приходят, готовят и уходят! Так что мне нормально.

Домой Сережа вернулся совершенно пьяный. Еле добрел. Регина Владимировна ничего не сказала. В эту ночь она спала спокойно. Знала, что ей делать дальше.

— Сереженька, расскажи мне про ту девушку, — с утра завела она разговор, поставив перед сыном тарелку с яичницей. Рядом в детском стульчике стучала ложкой Леночка.

— Про какую девушку?

— Ну, ту, которая у тебя в экспедиции.

— А ты откуда знаешь?

— Я же твоя мать, я же чувствую. Она какая? Хорошая? Не разведенная? Детей нет?

— Нет, мам, давай не будем об этом.

— Ладно, ладно, просто ты мог бы ее в Москву пригласить. Познакомить нас.

Сережа икнул. Такого он от матери не ожидал. Никак не мог предположить, что мать согласится знакомиться с еще одной «экспедиционной женой».

— Зачем?

— Затем, что я хочу, чтобы тебе было хорошо, — ласково сказала Регина Владимировна и подлила сыну чай. — Да и мне с Леночкой помощь нужна, и по дому тоже. Ты ей позвони, пусть приезжает.

Наташа приехала. Регина Владимировна посмотрела на нее и поняла, что все рассчитала правильно. Девушка была работящая, простая, рукастая. Регину Владимировну побаивалась. Замуж за Сережу хотела любыми путями. И главное, Леночка к ней пошла — и на ручки, и на коленках посидеть. Наташа была из многодетной семьи и с малышкой управлялась умело. Стирала вещи в тазу, варила кашу — видно, с детства была приучена к тяжелой работе. Регину Владимировну слушалась беспрекословно.

Сережа смотрел на эту семейную идиллию и не верил своим глазам. Так что, когда мать снова завела речь о разводе и о лишении Нади родительских прав, Сережа кивнул. На него смотрели три женщины — мать, почти жена и маленькая дочка. Против такой силы Сережа пойти не мог и отправился подавать заявление.

Все это время Надя в Тобольске то лежала в больнице «с нервами», как говорила ее мама, то была на бюллетене дома, то часами сидела в креслице в музее, уперев взгляд в стену. Из этого полуживого состояния ее вывела повестка в суд. Надя держала в руках бумажку и не могла понять, чего от нее хотят. Понятно было одно — надо опять ехать в Москву, в суд.

Надя собиралась в дорогу тщательно — надеялась перед судом увидеться с Сережей, поговорить с ним и все объяснить. Надеялась увидеть дочку. Надеялась на то, что этот кошмар наконец-то закончится.

Но она никак не могла предположить того, что ей придется пережить. С Сережей ей поговорить так и не удалось. Она даже не смогла к нему приблизиться. Он стоял, заслоненный грудью Регины Владимировны и еще одной неизвестной Наде женщины, которая держала на руках маленькую девочку. Надя смотрела на девочку, которая капризничала, и не могла понять — ее это дочка или нет? Девочка выросла и была очень похожа на Сережу. Надя уже ничего не понимала. Не понимала, за что ее хотят лишить родительских прав, почему Сережа с ней хочет развестись, почему он даже на нее ни разу не посмотрел.

Надя пыталась объяснить судье про звонок Регины Владимировны, про то, что ее сразу перевели в другую больницу, что дочку пришлось оставить, потому что она была недоношенная. Она говорила, что Регина Владимировна выгнала ее из дома и некуда было деваться. Рассказала и про то, что продала кольцо, что вернулась домой, что в поезде заболела и долго лежала в больнице. Но Надя рассказывала так сумбурно, все время плакала, что сама себе не верила. Она как будто оправдывалась за то, что сделала.

Регина Владимировна держалась спокойно, Сергей говорил только по делу. Они предоставили справку из психиатрической лечебницы, в которой Надя лежала в Москве, и запрошенную в Тобольске справку из психиатрического отделения местной больницы, где она лежала с нервным срывом. Судья посмотрела на Надю, которая могла только плакать, на Леночку, которая жалась к бабушке и к Наташе, на сумрачного Сережу, и было видно, что никак не может принять решение, хотя все очевидно, все просто. Но что-то останавливало.

— Мама! — заплакала уставшая Леночка и пошла на руки к Наташе.

Этого Надя вынести уже не смогла. Она опустила голову на колени, заткнула уши и начала раскачиваться. Потом упала на пол и забилась в истерике. Пришлось вызывать «Скорую» — Надя никак не могла успокоиться.

Пока секретарь суда металась с водой и каплями, Регина Владимировна стояла и спокойно смотрела, как бывшая невестка корчится в судорогах. Наташа в первом порыве кинулась помогать, но остановилась. Леночка заплакала. Сережа сидел, закрыв лицо руками.

Надю лишили родительских прав на основании справок из психлечебниц. Судья решила, что с такой нервной системой мать не сможет воспитывать дочь.

А Надя уже в больнице думала только об одном — почему она не узнала собственную дочь? Почему ей на секунду показалось, что это не ее девочка? И почему она, как мать, не защищалась, не рвалась, не вырвала эту девочку из рук посторонней женщины. Почему не кинулась к Сереже? Почему не сделала все возможное и невозможное, чтобы доказать, что она, и только она, — мама? Ведь можно было что-то сделать. Можно было!

У Сережи началась бессонница. Он чувствовал себя виноватым. Ведь он мог поговорить с Надей, ему ничего не мешало к ней подойти. И он этого не сделал. Зачем он поддался на уговоры матери? Зачем так поступил с Надей? От бессонницы и мук совести его спасла очередная экспедиция. Он уехал, чтобы забыться, заработаться и хоть как-то успокоить совесть.

Наверное, Надя должна была умереть, совершить еще одну попытку суицида. И тогда бы эта история закончилась. Но Надя не умерла. Она вернулась в Тобольск и даже вышла замуж. И муж у нее оказался замечательным, заботливым и любящим. Надя даже родила сына, который был похож на нее как две капли воды. И все у нее было хорошо. Мальчика она любила безумно, мужу была благодарна. Родители живы. Чего еще желать?

Каждый год в день рождения дочери Надя ездила в Москву. Подходила к бывшему дому, стояла на детской площадке или шла в парк, где гуляли все дети из окрестных домов. Она смотрела, как растет ее Леночка, которую выводила на прогулку Регина Владимировна. Бывшая свекровь с годами совсем сдала. Стала тучной, неповоротливой, ходила тяжело, было видно, что каждый шаг ей дается с трудом. Леночка была тонкой, как былиночка, почти прозрачной, худенькой, невесомой и очень подвижной. Регина Владимировна с трудом поспевала за внучкой. Сережу Надя больше ни разу не видела, как и Наташу. Даже не знала, живет с этой женщиной Сережа или нет. К Регине Владимировне Надя больше не подходила. Стояла, смотрела, как Леночка роется в песочнице, как крутит педали маленького велосипеда. Надя мысленно разговаривала с Леночкой, рассказывала ей, что она — ее мама, что приехала поздравить с днем рождения, что когда-нибудь она ее обязательно заберет.

Эта мысль поселилась в голове у Нади не сразу. Но чем больше она об этом думала, тем больше верила, что это возможно. В Тобольске она даже тайно консультировалась с юристом, который сказал, что она может вернуть себе родительские права — нужно только собрать справки, характеристики, тщательно подготовиться и ехать биться за дочь. Юрист согласился Наде помочь.

Она собирала документы — что не числится на учете в диспансерах, что имеет жилплощадь и работу, что ведет трезвый образ жизни и прочая, и прочая. Было все готово. Приближался день рождения Леночки. Надя загадала, что съездит в Москву, но попытается встретиться с Сережей и наконец поговорит с ним. Она чувствовала, что Сережа не будет против, не станет возражать. Не чужие же люди, он ведь ее любил, а она так ему ничего и не объяснила.

Надя собралась в Москву. Как всегда, прямо с поезда поехала к дому. Регина Владимировна с Леночкой уже гуляли — качались на качелях. Потом бабушка решила повести Леночку в парк. Леночка хотела еще покачаться, но Регина Владимировна настояла.

Они шли по дорожке, а Надя шла чуть сзади. Смотрела, как Леночка бойко крутит педали велосипедика, и радовалась. Ей казалось, что все будет хорошо, что все получится. Такое было предчувствие — то ли от солнца, внезапного и яркого, такого, которое вдруг пробивается поздней осенью, то ли от того, что адвокат заверил Надю, что они обязательно своего добьются и Надя получит возможность если не забрать дочь насовсем, то хотя бы регулярно ее видеть. И Регина Владимировна не сможет им препятствовать.

Регина Владимировна шла тяжело, вперевалку. На фоне тонюсенькой Леночки бабушка выглядела монументом, огромной скалой, и Надя не знала, как пробиться к дочери сквозь эту огромную женщину, которая почему-то ее невзлюбила с первого дня и, не задумываясь, лишила и мужа, и дочери. Лишила жизни. И за что она так поступила с ней, Надя не знала, хотя тысячу раз спрашивала у себя — за что ей досталась такая судьба? Леночка была уже в теплой куртке, и Надя машинально отметила, что она ей мала, рукава уже едва достают до запястья.

В маленьком, мелком, буквально по колено, прудике плавали утки. Регина Владимировна полезла в сумку и достала половину батона — чтобы Леночка могла покормить уточек. Утки устроили себе гнезда на другом берегу. Через пруд был опрокинут горбатый шаткий мостик. Надя его хорошо помнила — еще беременной переходила по нему, боясь провалиться сквозь рассохшиеся бревнышки. Мостик за эти годы так и не отремонтировали, он стонал от каждого шага.

Леночка слезла с велосипеда и послушно дала бабушке ручку. Другой рукой она крепко сжимала пакетик с хлебом. Регина Владимировна держала Леночку и толкала велосипед. Надя остановилась на берегу и решила, что дождется их и на обратном пути обязательно подойдет к Регине Владимировне. Вместе дойдут до дома, а там видно будет. Наде хватит времени все рассказать бывшей свекрови. И уж из парка Регина Владимировна ее не выгонит, как из квартиры. Не скажет — убирайся. Не хлопнет дверью.

Надя задумалась и не сразу поняла, что случилось. А когда поняла, приросла к земле. Она так и не сдвинулась с места. Стояла столбом и, как рыба, открывала рот. Она не могла закричать — мычала и подвывала от бессилия, как будто кто-то перекрыл ей клапан в горле и перерезал голосовые связки.

Навстречу Регине Владимировне и Леночке по мосту шел мужик — пьяный забулдыга, каких в парке можно было встретить часто. Мужик шел, раскачиваясь, и на середине не удержался на ногах. Взмахнув руками, он упал на Регину Владимировну, и они рухнули с мостка в воду. Мужик, хоть и был пьян, быстро встал на ноги, отряхнулся и поковылял к берегу, ругаясь матом и отплевываясь, а тучная Регина Владимировна еще долго стояла на карачках, пытаясь подняться. Она и дома с трудом вставала после мытья полов, в два захода: сначала опиралась на одну ногу, потом подгребала другую, а тут от неожиданности и из-за мокрой одежды бултыхалась в мутной луже, не в силах обрести равновесие. Но не это заставило Надю потерять голос. Не это стало причиной ее очередного нервного припадка, после которого она так и не пришла в себя.

Падая, Регина Владимировна так и не выпустила из своей ладони ручку Леночки и утянула ее за собой. Леночка же вцепилась в пакетик с хлебом для уточек и не могла себе помочь. Одной рукой она сжимала руку бабушки, другой — пакет с хлебом. Она упала в пруд плашмя, лицом, как потом сказали врачи — захлебнулась сразу же.

Надя видела, как к Регине Владимировне бросились люди, как какая-то женщина закричала, как начали вытаскивать Леночку и делать ей искусственное дыхание. Она видела, как приехала «Скорая», которая забрала Леночку. Видела Регину Владимировну, которая истошно кричала: «Лена! Лена!»

Пока одна группа людей обступила Регину Владимировну, другие прохожие стояли над Надей, которая билась в припадке. Опять закричала какая-то женщина, опять кто-то побежал вызывать «Скорую». Надя слышала, как кто-то посоветовал положить ей между зубов палку — чтобы язык не прикусила, и чувствовала, как какой-то парень засовывает ей в рот грязную кору дерева. Это было последнее, что она помнила — мерзкий, горький с гнильцой вкус у себя во рту.

Надя сначала лежала в московской больнице, потом ее перевели в Тобольск. В редкие минуты просветления она видела перед собой лицо мамы, папы и мужа. Но эти минуты случались все реже. Надя так и не выкарабкалась. Около года она провела в психиатрическом отделении и потом, наконец, отмучившись, умерла. Муж воспитывал сына сам, а Надины мама и папа остались одни и как-то доживали.

Регину Владимировну в парке видели почти каждый день. От нее старались держаться подальше, особенно мамы с колясками. Она подходила к каждой, заглядывала в глаза и спрашивала, не видели ли девочку на велосипеде. Девочка потерялась, уехала вперед на трехколесном велосипеде. Худенькая такая, в курточке красной. Не видели? Мамы отвечали, что не видели, и старались побыстрее убежать от этой страшной, огромной, расплывшейся, явно больной женщины с давно не мытыми волосами, в грязной кофте.

— Лена! Лена! — кричала Регина Владимировна на весь парк и шла дальше, подходя к очередной женщине с коляской: — Вы девочку не видели?

Тот горбатый мосток через пруд наконец рухнул. Теперь, чтобы покормить уток, приходилось давать круг в объезд. Новый мост никто ставить не собирался. Бабули, которые гуляли в этом парке каждый день, говорили, что и не надо ставить — одни беды от него, и пугали молодых мамочек рассказом об утопшей девочке.

Сережа остался жить в каком-то богом забытом городке поселкового типа, где у него случился очередной «экспедиционный роман». Домой, к матери, приезжал редко. Детей у него не было. Он и не хотел.

Лифт

Надежду Кирилловну в подъезде терпеть не могли, как и ее йоркширского терьера по кличке Максик. Она начинала скандалить уже с утра, как только выходила с собакой на прогулку. Консьержке доставалось за плохо вымытый пол, за то, что Надежда Кирилловна опять всю ночь не сомкнула глаз, слушая, как хлопает подъездная дверь.

— На ночь надо запирать, — говорила она.

— Люди же возвращаются, гости, работа, — оправдывалась консьержка Алла.

— Приличные люди по ночам не шляются, — стояла на своем Надежда Кирилловна.

Алле почти исполнилось шестьдесят, у нее были внук и беременная невестка, а еще дом в Ставрополе, в котором нужно было достраивать второй этаж. И сердце болит, и давление скачет.

Надежде Кирилловне недавно исполнилось семьдесят семь. Каждый день рано утром в розовых кроссовках она выводила Максика на прогулку. Каждый день она отчитывала Аллу то за пол, то за палисадничек, разбитый перед каждым подъездом. В обязанности консьержки входили прополка, полив и высадка новых растений. Алла не любила копаться в земле, рука у нее была тяжелая, ничего не приживалось. И Надежда Кирилловна, особенно поздней весной, сообщала Алле, что консьержка из соседнего подъезда следит за цветами лучше. И сирень у нее зацвела. А через дом даже альпийская горка есть. Очень красиво. И только около их подъезда растут чахлые бархатцы, приткнувшиеся сбоку ромашки и нет ни одного розового куста.

— Вот в Англии за такой сад вам было бы стыдно, — говорила Надежда Кирилловна.

— Мы ж не в Англии, — отвечала Алла.

— И очень жаль!

Каждый день Надежда Кирилловна сообщала Алле, что она происходит из очень древнего уважаемого рода. И если бы они были в Англии, то она была бы как минимум баронессой. И хотя здесь она — обычная пенсионерка, дела это не меняет.

Терьер Максик был под стать своей хозяйке. Он совершенно четко осознавал себя йоркширским терьером и кидался на всех собак. Большие собаки смотрели на него с недоумением и не проявляли должного уважения, отчего Максик начинал биться в истерике.

Точно так же билась в истерике Надежда Кирилловна, когда жена «главного по подъезду» решила покрасить стены в розовый цвет и выложить пол плиткой под мрамор.

— Господи, это же просто кошмар! Китч! — кричала Надежда Кирилловна. — Я не собираюсь сдавать деньги на этот ужас!

Все остальные жильцы молча сдавали: им было совершенно наплевать — розовые стены или зеленые.

С Надеждой Кирилловной, как и с ее Максиком, никто не связывался. Ее сын, судя по приклеенному на ветровое стекло служебного автомобиля пропуску и водителю, который открывал начальнику дверь, занимал не последнюю должность в правительстве. Сын приезжал проведать маму раз в две недели. Впрочем, ходили слухи, что Надежда Кирилловна действительно обладала занимательной биографией, в которой были и предки-дворяне, и первый муж — большой чиновник, и второй муж — известный то ли актер, то ли художник. Все сходились во мнении, что в свои семьдесят семь, имея сына при деньгах и власти, Надежда Кирилловна может позволить себе многое. Такого же мнения придерживалась и она сама, поэтому периодически сообщала Алле, что добьется ее увольнения, доводя несчастную консьержку до слез. Надежда Кирилловна угрожала соседке сверху проверкой силами органов опеки и попечительства за постоянный шум — трое детей не умели тихо себя вести и без конца роняли тяжелые предметы на пол, то есть «прямо на голову» Надежде Кирилловне. Несчастные дворники боялись ее как огня. Им она обещала депортацию на родину за плохо очищенный от снега асфальт и разбросанные реагенты.

Надежду Кирилловну побаивались и не любили. От нее всего можно было ожидать.

Все шло по привычному распорядку, пока квартиру в доме не купил новый жилец. И самое ужасное — он купил квартиру на одной лестничной клетке с Надеждой Кирилловной. Мужчина лет тридцати, судя по речи, без особого образования и воспитания (как заметила Надежда Кирилловна), но явно не бедный. Дом считался элитной новостройкой, так что другого жильца быть и не могло. Впервые столкнувшись в лифте с Надеждой Кирилловной, он имел дерзость не поздороваться первым.

— Добрый день, молодой человек, — строго сказала Надежда Кирилловна.

— Здрасте, — ответил новый жилец и повернулся к соседке спиной.

— Вас как зовут? — Надежда Кирилловна начала закипать. Максик, почувствовав настроение хозяйки, предупредительно тявкнул.

— А? — повернулся к ней жилец.

— Я прошу вас представиться, — потребовала Надежда Кирилловна.

— Леня.

Больше ничего Надежда Кирилловна сказать не успела. Двери лифта открылись, и Леня выскочил из подъезда, подгоняемый возмущенным лаем Максика.

— Ну и хам! — сказала Алле Надежда Кирилловна.

Алла промолчала, потому что еще вчера Леня подарил ей коробку конфет по случаю своего заселения и вообще показался консьержке нормальным парнем. А еще Алле было Леню немножко жалко — так не повезло с соседкой.

Надежда Кирилловна, обнаружив, что новый жилец не просто жилец, а еще и сосед, впала в истерику и вызвала сына. Тот приехал, но сделать ничего не мог и маму не успокоил. К тому же он вечером улетал в длительную командировку, и ему вообще было ни до чего и ни до кого, включая маму.

Следующую неделю Алла наблюдала холодную войну, которую Надежда Кирилловна объявила Лене. Поскольку только консьержка была в курсе последних событий, остальные жильцы узнавали новости не из первых рук, а в интерпретации Аллы. Сердце консьержки было на стороне Лени, поэтому Надежда Кирилловна, со слов Аллы, не давала «мальчику» никакого покоя. То Леня не закрыл дверь на лестничной клетке. То курил в «тамбуре», то есть у мусоропровода, то пришел поздно и — о ужас! — не один, а с какой-то развязной девицей, которая непозволительно громко смеялась. Да так, что Надежда Кирилловна проснулась и вынуждена была встать, накинуть халатик и в таком «неприбранном» виде выйти на лестничную клетку, чтобы сделать замечание. Леня не поливал гортензию, которая росла на подоконнике рядом с лифтом, а во вторник вообще не подождал Надежду Кирилловну в лифте, хотя прекрасно слышал, как она вышла с Максиком из квартиры. Он уехал, и двери захлопнулись прямо перед ее носом!

А в среду Леня забыл ключи от общей двери и настойчиво звонил Надежде Кирилловне, которая не собиралась его впускать и делала вид, что ее нет дома. Но сосед звонил и звонил, пока она не выдержала и открыла. А еще Леня обозвал Максика «глистой», решив, что он — сука. Такого оскорбления Надежда Кирилловна перенести уже не могла. Не придумав ничего лучшего, чем мелкое хулиганство, она запихнула спички в замок Лениной двери и в глазок с удовольствием наблюдала за тем, как сосед с помощью слесаря пытается попасть в квартиру.

С точки зрения Аллы, Леня держался молодцом. Он ни разу не пожаловался на соседку. Но чем закончится это противостояние, предсказать не могла даже консьержка.

Погожим весенним вечером Надежда Кирилловна вместе с Максиком и Леней застряли в лифте. Алла побежала за валокордином, когда узнала, кто именно застрял. Сначала ей позвонила Надежда Кирилловна, но Алла слышала только истошный лай Максика. Потом ей позвонил Леня и толком объяснил, что они застряли, а диспетчер не отвечает. Алла трясущимися руками набрала номер диспетчерской, после чего выяснилось, что Надежде Кирилловне с Леней придется ждать не меньше часа — рабочий день закончился, а бригада сейчас на вызове в другом доме, где тоже люди застряли в лифте.

Телефон в Аллиной комнатенке трезвонил безостановочно. Консьержка от испуга боялась снять трубку — там раздавались или лай, или крик Надежды Кирилловны. Алла ей уже все объяснила — что придется подождать, потерпеть, что ремонтная бригада уже едет, но та ничего и слышать не желала.

Через полчаса телефон звонить перестал. Алла вздохнула с облегчением, но через сорок минут начала нервничать — в подъезд влетел сын Надежды Кирилловны. Та не отвечала на звонки. Алла набрала номер Лени, но он тоже не ответил.

— Может, со связью что-то? — предположила Алла, представив себе самые страшные картины того, что могло случиться в лифте. Например, смерть старушки от инфаркта или от удушья. Сын Надежды Кирилловны вызывал службу спасения, «Скорую» и чуть ли не МЧС. Все они приехали практически одновременно, общими усилиями открыли двери лифта и замерли в боевой готовности.

Надежду Кирилловну достали из лифта совершенно пьяную, но очень веселую.

— Сынок, слушай, я тебе щас такой анекдот расскажу! — обрадовалась она сыну.

После чего со словами: «Аллочка, родная, я так тебя люблю!» — кинулась целоваться.

Сын смотрел на свою пьяную, семидесятисемилетнюю маму и не знал, что ответить. Следом за Надеждой Кирилловной вылез Леня, не очень трезвый, но и не пьяный в дым, как она. Он держал в руках две пустые бутылки виски и Максика, который уже не лаял, а превратился в такую плюшевую собачку. Он лизал Ленино лицо и пытался забраться ему за отворот рубашки.

— Мальчики, что за сбор? — воскликнула Надежда Кирилловна, обводя взглядом врачей и спасателей. — А что случилось-то? Знаете, бывают случаи, когда ты вот так напиваешься. Раза три в жизни. Вот у меня сегодня такой третий раз!

После этих слов Надежда Кирилловна рухнула на руки Лени, придавив Максика. С тех пор они дружили.

Митечка

Яна стояла в очереди в магазине, где продавались колготки, женское белье и купальники. По случаю распродажи здесь было много народу. Яна выбрала купальники для дочери, плавательные шорты для сына и для мужа, купальник себе и раздумывала, брать ли к нему накидку или все-таки не стоит.

Девушка, стоявшая впереди, в последний момент решила купить еще и сумку с полотенцем. Продавщица показывала рисунок и уговаривала не отказываться от выгодной покупки. Девушка сомневалась, Яна вздохнула.

— Ну хочешь, пойдем отсюда? — услышала она голос девушки, стоявшей за ней.

— Но тебе же хочется купить купальник, — раздраженно ответил мужской голос.

Услышав его, Яна повернулась. В женском магазине не часто встретишь мужчину.

Девушка, на две головы выше Яны, не была красивой, но рост и худая, почти модельная фигура, вызывали интерес. Мужчина, стоявший рядом, едва доходил ей до плеча. Она разговаривала с ним, склонив голову и ссутулившись. Мужчина Яне не понравился — недовольство, застывшее в верхней губе, тонкой, но нависавшей над нижней, вызывало неприятие на физическом уровне.

Яна отвернулась, но продолжала прислушиваться к разговору.

— Сегодня нужно заехать к маме, — сказал мужчина.

— Но мы же собирались в кино… — ответила девушка.

— Мама просила тебя привезти.

Девушка не ответила.

И в этот момент Яна узнала голос мужчины. Это был Дима, которого все называли Митей — имя, которое она терпеть не могла, хотя именно оно подходило ему как нельзя лучше — сочеталось с недовольной верхней губой, нежными щеками, которые были настолько чистыми, что, казалось, не знали бритвы, маленьким для мужчины ростом, раздражительностью по мелочам и волнистыми, как у ребенка, кудрями.

— Ты помнишь? Завтра мы идем в театр, — обратился он к своей спутнице.

— Да, я помню. — Девушка смотрела на своего спутника сверху вниз, при этом сохраняя покорность во взгляде.

Яна мечтала о том, чтобы кассирша побыстрее пробила все вещи. Та будто услышала ее немой призыв.

— Шорты для плавания для мальчика на двенадцать лет, купальные трусики для девочки на три года, шорты для мужчины, размер икс-эль, купальник третий размер, все правильно? — спросила она Яну.

— Да, — ответила Яна.

— Накидку брать будете?

— Нет, спасибо.

Вот так ее жизнь стала известна тем, кто стоял сзади. Так просто, быстро кассирша рассказала обо всем, что случилось с ней за последние пятнадцать лет. Скупая биография, вся личная жизнь, отпечатанная в чеке. Теперь все люди, стоявшие за Яной, знали, что у нее есть муж размера икс-эль, дочь трех лет и сын — двенадцати. Что сама Яна за эти годы раздалась до третьего размера, несмотря на диеты, и что она экономит деньги на накидке под цвет купальника.

На самом деле всем было наплевать, все мечтали только о том, чтобы Яна уже убралась из магазина со своими покупками, но она стояла и обмирала от позора. Вот теперь Дима-Митя знает о ней все, всю подноготную, включая интимные подробности в виде размера купальника.

Яна схватила пакет и кинулась к выходу, но не удержалась — обернулась, поймала взгляд Димы-Мити. Он ее не узнал, смотрел раздраженно. Девушка, которая была с ним, с сомнением разглядывала купальник, который уже пробивала кассирша.

Яна не могла понять, почему эта встреча так ее разволновала. Митя никогда не был ее любимым мужчиной, он не был для нее ни мужчиной, ни любимым. У них вообще ничего не было личного. Но тем не менее она хорошо помнила тот год, когда с ним познакомилась.

Ей тогда исполнилось восемнадцать. Митя был знакомым знакомых. Случайная встреча. Но никто до него после второго свидания не приводил ее в дом, чтобы познакомить с мамой. Он сразу сказал, что хочет на ней жениться, при условии, что она понравится маме. Яне было очень лестно, что кто-то захотел на ней жениться вот так, сразу, и очень хотелось понравиться Митиной маме.

Маме она понравилась, и все закрутилось помимо нее. Они ходили в театры втроем, с Митей и мамой, они ужинали втроем, даже такси до дома ей заказывала Митина мама. Она же планировала, где они проведут следующие выходные и куда пойдут в четверг через неделю.

Яна попала в омут, в оборот, из которого невозможно было выбраться. Ей совершенно не нравился Митя, но она не могла отказать его маме, которая лично ей звонила и сообщала, куда они должны пойти. Яна соглашалась, поскольку мама ждала только согласия.

Она помнила, что была мучительная вереница походов в театры, бесконечных ужинов, знакомств с какими-то людьми, которых Яна на следующий день не могла и вспомнить. И все знали, что Яна — Митина невеста, только сама она об этом не знала и совсем не собиралась за Митю замуж, но не могла сказать об этом его маме. Она вообще не понимала, зачем ходит в театры, зачем отвечает на мамины звонки и говорит, что да, придет с радостью. Мама называла ее Ясечка, и от этого имени Яну трясло, впрочем, как и от Митечки.

Ясечка и Митечка — мама планировала свадьбу. Она уже подобрала ресторан и собиралась отвести Яну в магазин, чтобы выбрать платье.

— Слушай, я так не могу, — сказала Яна Мите. — Мы же с тобой даже не целовались. Как мы можем пожениться?

— Ну, давай поцелуемся, — ответил Митя.

Яна зажмурила глаза и позволила себя поцеловать. Митя был Митей даже в поцелуе. Он обслюнявил ее щеку и тыкался верхней губой в ее плотно сжатые губы.

— Скажи маме, что свадьбы не будет, — сказала Яна.

— Я не могу. Скажи ты, — испугался Митя.

Яна говорила маме Мити, что не выйдет за ее сына замуж, во время балета. В Большом театре. И во время фуэте встала и вышла из зала. С тех пор она не видела ни Митю, ни его маму и была счастлива. Митя ей только однажды позвонил и сказал, что мама очень переживает и плачет. Яна ответила, что это пройдет, и положила трубку.

И вот теперь, спустя пятнадцать лет, за которые она ни разу не вспомнила ни Митю, ни его маму, она его увидела. Мужчину в возрасте, недовольного, раздраженного, с заметной проседью в курчавых волосах… У него ничего не изменилось: та же недовольная верхняя губа, тот же рост, маленький для мужчины. И девушка, которую он собирался представить маме.

Яна убегала от магазина, как будто за ней гнались. У нее были муж и двое детей, а у него — одна на двоих с мамой жизнь и девушка на две головы выше, с которой его явно ничего не связывало.

Уж замуж

Женька очень хотела замуж. Так иногда бывает с девушками. Она вяло ходила на работу и все свободное время строила планы, как ей все-таки выйти замуж за Володьку. Они встречались больше года, и все было в порядке, и с будущей свекровью Женька нашла общий язык. Во всяком случае, при Володьке они мило обсуждали погоду.

Так вот Володька замуж Женьку вроде бы хотел брать, но не сейчас, и не завтра, и не через месяц, а в отдаленном будущем. Женьке же хотелось точной даты. И она сделала то, что делали многие женщины, доведенные до отчаяния матримониальными планами. Она пошла в женскую консультацию, где у знакомой медсестры купила чистый бланк, но с печатью доктора. В тот же вечер она аккуратными буквами вписала в бланк свою фамилию и диагноз — беременность четыре недели. Этот бланк Женька торжественно положила на стол перед будущей свекровью и Володькой. Те дружно кивнули, но как-то безрадостно, что Женька, конечно, отметила, но решила, что ничего, переживут.

На следующий день Женька отпросилась с работы, чтобы вместе с Володькой дойти до загса и подать заявление. Учитывая беременность, можно было попросить назначить дату и пораньше, но Женька хотела, чтобы все было красиво — с платьем, новыми туфлями, рестораном и гостями, поэтому взяла себе время на подготовку — месяц.

Почти весь месяц она летала — от портнихи в магазин и обратно. Весь месяц она радостно улыбалась своему скорому счастью и под взглядом будущей свекрови повесила в их с Володькой комнате новые шторы.

— Женечка, а ты будешь продавать свою комнату в коммуналке? — спросила будущая свекровь.

— Нет, а зачем? — удивилась Женька, продолжая вешать шторы.

— Ты как себя чувствуешь? — спросила, помолчав, свекровь.

— Отлично! — совершенно честно ответила Женька.

— А я, когда Володечкой ходила беременная, так токсикозом мучилась… — вздохнула будущая свекровь.

Женька чуть со стула не упала. Она совсем забыла про свою мнимую беременность в надежде, что как-нибудь само все рассосется. Или что она успеет забеременеть от Володечки до того, как все раскроется.

Но будущая свекровь не была бы свекровью, если бы не решила проверить Женьку. Она хорошо запомнила фамилию доктора, которая значилась в справке, — Волкова, и номер поликлиники запомнила. В общем, за неделю до свадьбы она все-таки отправилась в поликлинику, где ей сообщили, что никакой доктора Волковой у них никогда не было и карты пациентки Евгении Фирсовой у них нет.

Будущая свекровь преподнесла новость своему сыну так же, как это сделала Женька — вечером, во время семейного ужина. Женька врать никогда не умела и тут же покрылась нервными пятнами. Свекровь что-то кричала про то, что аферистки в ее семье не будет никогда, Володька мямлил про отмену свадьбы, а Женька думала о том, как жалко свадебное платье — только вчера его забрала у портнихи. Замечательное платье. Просто обалдеть, какое платье.

Женька, конечно, страдала, плакала у себя в комнатке в коммуналке и не знала, что делать дальше.

— Жень, ты чего? Случилось что-то? — спросил ее на работе Серега — милый парень, рыжий, голубоглазый, с тонкими чертами лица и прозрачной, как у многих рыжих, кожей. Женьке такие никогда не нравились. Не то что ее Володечка — коренастый, плотный брюнет. И нос смешной — картошкой. Очень красивый нос. Курносенький. Женьке очень нравился Володечкин нос.

— А? — переспросила Женька.

— Что-то случилось? — спросил Серега.

— Свадьбы не будет. Меня Володька бросил, — ответила Женька и, не удержавшись, заплакала.

— Понятно. — Серега тяжело вздохнул.

— А ты чего такой мрачный? — спросила, отхлюпавшись, Женька.

— Да так, тоже неприятности на личном фронте.

Женька краем уха слышала, что у Сереги какая-то мучительная связь с женщиной, со скандалами, взаимными обвинениями, примирениями и полным отсутствием перспективы совместной жизни. Прямо боевые действия, а не жизнь.

— Слушай, у меня коньяк есть. Хочешь? — предложил Серега.

— Еще рабочий день не закончился.

— По чуть-чуть.

— Давай.

К концу рабочего дня они допили бутылку, и Серега сбегал еще за одной и за шоколадкой.

Потом он проводил Женьку до дома — она по привычке назвала адрес Володечки, и только перед домом до нее дошло, что адрес — неверный. Женька разрыдалась на плече у Сереги, и он повез ее в коммуналку. По дороге остановились около магазина, чтобы купить еще бутылку и еще одну шоколадку.

Утром Женька проснулась с дикой головной болью. Правда, днем того же дня позвонил Володька и сказал, что хочет увидеться, что он ее любит, жить без нее не может, что они будут встречаться втайне от мамы и так далее. Женька была счастлива, даже головная боль прошла.

Они с Володькой встречались у нее в коммуналке. Женька набралась терпения. Примерно через пару месяцев таких встреч ее стало тошнить по утрам, начались головокружения и приступы немотивированной то паники, то истерики. Взяв себя в руки и посмотрев на настенный календарь, она пошла в женскую консультацию, откуда вышла с совершенно официальной справкой о беременности.

И опять она сидела на кухне с Володькой и с будущей свекровью. На столе лежала справка. Женька бегала в туалет — ее мутило. Свекровь поджала губы.

На следующий день они с Володькой подали заявление в загс. И опять по случаю беременности им предложили расписаться раньше, не ждать двух месяцев. Но Женька даже думать не могла о свадьбе — ее начинало выворачивать от одной мысли о салате «Оливье» и рыбе на горячее. Да и свадебное платье нужно было перешивать, расставлять не пойми на какой размер — она активно прибавляла в области талии.

На семейном совете было решено, что они поженятся позже, когда родится ребенок. Будущая свекровь не смогла скрыть радости и поддержала решение.

Для Женьки началась обычная семейная жизнь. Она опять переехала к Володечке и на работе замучила всех рассказами о том, как к ней придирается свекровь — то они чашки делили, то суп наперегонки варили. В общем, банальный быт.

В положенный срок Женька родила мальчика, Севушку. На имени — Всеволод — настояла свекровь. Женька решила не спорить — сил не было, да и не в имени счастье. А в Севушке счастье.

Володька забрал Женьку из роддома, с удивлением посмотрел в отворот конверта и отдал ребенка назад матери. Женька погрузилась в материнство. Севушка плохо спал, Володька не высыпался, вот тогда и пригодилась ее коммуналка. Володька уезжал туда ночевать, иногда даже не заезжая домой.

Скандал разразился тогда, когда не ждали. Севушке было три месяца, и Женька завела разговор о замужестве. Надо подать заявление, подготовить все, а Севушку можно будет из бутылочки покормить. Да и свекровь посидит, пока молодые гулять будут. Володька не спорил.

Женька опять достала свое свадебное платье, которое возила за собой из коммуналки к Володьке и обратно, и пыталась в него втиснуться. В талии она проходила, а вот в груди придется расставлять. Ну да ничего. Туфли жалко. Они еще тогда, когда Женька их покупала, сильно жали, но ничего, можно было и потерпеть, а сейчас она в них даже не втиснулась. Придется покупать новые.

Женька сидела на кухне со свекровью, Володечка остался спать в коммуналке, Севушка только уснул.

— Женя, а Сева-то не в нашу породу пошел, — заметила свекровь, постукивая ложкой о край чашки, размешивая сахар. — И не в твою.

— Что вы такое говорите? — удивилась Женька. За это время ей ни разу не пришло в голову поискать в чертах новорожденного младенца черты отца или свои. Дети все друг на друга похожи. Еще сто раз изменится.

— Изменится, конечно. Только в нашем роду рыжих евреев отродясь не было, — продолжала свекровь.

— Вы с ума сошли? Какие евреи? Какие рыжие? — У Женьки оборвалось сердце. — Вы уже не знаете, к чему придраться.

— Володечка у меня бутуз был, ножки-ручки в перевязочках, попочка, щечки, а твой — худющий, длинный и прозрачный, аж светится.

Женька среагировала на слово «твой», обиделась, ушла в комнату и, не удержавшись, подошла к кроватке. Севушка спал спокойно. Сопел. Ее мальчик золотой. Ручки, носик, волосики. Такой красивый, такой замечательный, лучший на свете.

Женька смотрела на сына и вдруг ахнула. Ей прямо плохо стало. Сердце колотилось. Как же она могла раньше не заметить? Ведь сходство очевидное. Один в один!

Севушка как две капли воды был похож на Серегу: такой же нос, такие же волосы, такой же худой. Все Серегино — и глаза, и подбородок.

Женька ни разу за это время не вспомнила о той единственной ночи, пьяной, мутной, которую провела с Серегой. Да и про него не вспоминала, говоря начистоту. Серега давно уволился, и Женька даже не знала, где он теперь.

«Не может быть, такого не может быть», — сказала она сама себе.

И опять почти накануне свадьбы состоялся семейный совет. Свекровь разложила на столе фотографии маленького Володи и тыкала в них пальцем. Володька молча кивал, соглашаясь. Свадьбу опять отменили. Женька плакала.

— И что теперь делать? — спросила она у Володьки.

Тот пожал плечами. Женька его чуть не убила. Ведь если бы не свекровь, он бы ничего не заподозрил и воспитывал бы Севушку, как родного. Опять он подчинился матери, опять пошел у нее на поводу. Женька была в ярости. Она схватила чемодан, побросала вещи и переехала с Севушкой в свою коммуналку.

Володя все-таки не был мерзавцем. Втайне от матери он привозил Женьке деньги, покупал для Севушки вещи и ни разу не назвал Женьку словом на букву «б», как регулярно делала его мать.

Женька устроила Севушку в ясли и вышла на работу. А что еще оставалось делать? Но она была этому даже рада. Севушка был под приглядом, денег с помощью Володьки хватало. Да и сам Володька иногда оставался у нее в коммуналке на ночь. Конечно, скрывал это от матери, которой говорил, что переночует у друга. Женька только хмыкала.

Одно ее беспокоило — что Серега не знает о существовании сына. Женька считала своим долгом поставить отца в известность. Она от Сереги ничего не хотела, просто сказать, что вот так получилось.

Серегу она нашла не сразу. За это время он успел поменять два места работы. Наконец она дозвонилась. Переживала, как сообщить ему новость. Но, услышав его голос, успокоилась, и все получилось само собой, как-то просто и спокойно. Серега приехал в тот же вечер и долго смотрел на Севушку. Тот, как будто почувствовав родную кровь, улыбался, гулил, шел на ручки и плакал, когда Серега положил его назад в кроватку.

— И что теперь делать? — спросил Серега, разливая вино. Почему-то он улыбался, ему было радостно и хорошо. И Женьке передалось это настроение.

— Не знаю, — весело ответила она.

— Давай поженимся, — предложил Серега, разрезая яблоко.

— С ума сошел? Мы же с тобой чужие люди! И вообще — у тебя своя жизнь, у меня своя.

— Ты все еще со своим Володькой?

— Да. А ты все еще со своей воинственной женщиной?

— Да.

— Ну вот!

— Но я хочу, чтобы Сева был записан на меня, чтобы я был его отцом по документам. Кстати, ты знаешь, что мой дед был Всеволод? Просто удивительно, что ты сына назвала именно Севой.

— Это не я. Это свекровь, — захохотала Женька, хотя ничего смешного вроде бы и не было. — Если ты будешь его отцом по документам, тебе придется его содержать до совершеннолетия.

— Я готов!

Так, хохоча не пойми над чем, они все и решили. Серега даже уложил Севу спать и спел ему песенку.

— Можно я буду приходить? — попросил он.

— Конечно, когда угодно, — ответила Женька радостно и совершенно искренне.

Серега был отличным отцом, Сева его обожал. И что удивительно — за все время они с Володькой ни разу не пересеклись, хотя Женька для этого ничего не делала — не выстраивала специально графики встреч. Наверное, все дело было в том, что Володька приходил к ней, а Серега — к Севе. Володьке нужно было внимание Женьки, а Сереге — только Севушка, с кубиками, машинками, книжками и соплями. Володька, когда звонил, никогда не спрашивал про Севу, а Серега спрашивал только про сына.

Женька привыкла к такому положению вещей, и ее это устраивало. Она работала, у сына был отец, у нее — Володька. Странная семья, но какая есть. У некоторых и такой нет.

Шло время, Севушка подрастал, Женька получила новую должность. У Володьки, наоборот, все шло на спад, все не клеилось. И когда Севе было четыре года, уже Володька заговорил о свадьбе: пришел с тортом и цветами и сделал предложение. Женька совсем этого не ожидала. Чего угодно, только не свадьбы. Она нервно хохотнула. Но Володька настаивал. Готов был завтра подавать заявление в загс.

— Скажи да, не отказывай мне, мы ведь так долго этого ждали! — говорил он.

Женька не смогла отказать и согласилась. Утром они подали заявление и приготовились ждать два месяца до назначенной даты.

Женька достала свое свадебное платье, которое так и висело в шкафу, надела его и встала перед зеркалом — платье нужно было перешивать. Женька похудела. Корсет на ней болтался. Она решила завтра же позвонить портнихе. А вот в туфли так и не смогла влезть. Жалко.

Серега пришел, как всегда, в выходные. С новой игрушкой для Севы и с вином для Женьки.

— Есть повод? — спросила она.

— Вроде как, — ответил он. — Я уезжаю через два месяца. На год, за рубеж. — Серега нервно хохотнул.

— А я замуж выхожу через два месяца, — засмеялась Женька.

— Почему ты смеешься? — Серега лыбился.

— А ты почему смеешься? — Женька тоже улыбалась.

Женька всегда хохотала с Серегой — по поводу и без. Как-то так сложилось. Даже когда Севушка болел ветрянкой, они с Серегой хохотали, как безумные. Серега рисовал на пузе Севы смешные рожицы, заодно разрисовал зеленкой и Женьку, да так, что та долго оттирала цветочки на коленке.

Серега умел ее рассмешить, даже когда Женька болела сама — лежала с тяжелой ангиной и не могла говорить, шептала. Серега устроил целую пантомиму.

Сева тоже был в отца — смешливый. Палец покажи — будет хохотать.

— Ну почему все обязательно надо превращать в цирк? — продолжала хохотать Женька. — Между прочим, это серьезные вопросы! И у тебя, и у меня! Нам много надо обсудить!

— Тогда точно надо выпить. — Серега разлил вино.

Сева был накормлен и отправлен спать. Серега с Женькой засиделись, пришлось бежать в магазин еще за одной бутылкой.

— Я буду по тебе скучать, — сказала Женька.

— Я тоже. Но я стану прилетать, и вы с Севой сможете ко мне приезжать. Скажи, а ты правда хочешь замуж?

— Конечно, хочу. Я столько лет об этом мечтала! Сам знаешь. А тут вот Володька предложил. Сам. Я даже не намекала.

— И с чего вдруг?

— Что значит — с чего? С того, что он меня любит.

— Ну да. А его уважаемая маман?

Женька встала, чтобы помыть посуду. Но Серегин вопрос «с чего вдруг?» не шел у нее из головы. До нее вдруг дошло, что Володька предложил ей замужество совсем не вдруг, а потому что рядом не было мамы — Володька ее похоронил полгода назад. Женька на похоронах не была: Володька ее не позвал, а сама она решила не навязываться.

Мамы больше не было, Володька остался один, впервые за свои почти сорок лет. Некому было стирать ему рубашки, варить суп и подбирать разбросанные носки. Ему нужна была женщина, которая будет о нем заботиться так же или почти так же, как мама. Как все просто и понятно, а она напридумывала себе не пойми что про любовь, про осознание счастья.

— Ну ты чего? — спросил Серега и быстро домыл посуду.

Вино кончилось, и они перешли на коньяк — Женька всегда держала дома бутылку на экстренный случай. Серега не спешил уходить. Да и она не хотела, чтобы он уходил.

Серега остался, и Женька была этому только рада. Правда, она плохо помнила, в какой момент предложила ему остаться, и вообще плохо помнила, чем закончился вечер.

Утром она проснулась с дикой головной болью после вчерашнего загула. Серега, видимо, ушел уже под утро. Она быстро собрала Севу в сад и побежала на работу.

Через полтора месяца Женька поняла, что выйти замуж ей не судьба: она была беременна, совершенно официально, по справке от врача. Она рассматривала эту справку и не могла поверить в то, что это происходит с ней. За четыре года она так и не смогла забеременеть от Володьки, хотя очень этого хотела. Ей казалось, что так будет «справедливо». Но беременность не наступала, несмотря на все Женькины старания. А вот от Сереги — пожалуйста. И опять «по пьяной лавочке», как говорила покойная свекровь.

— Свадьбы не будет, — сообщила она Володьке.

— Почему? — удивился он.

— Потому что я беременна, и не от тебя.

Володька кивнул и не ответил. Женьке на миг показалось, будто он даже рад, что все так случилось.

Она позвонила Сереге и попросила его приехать. С вином.

— Что случилось-то? — спросил он.

— У нас будет ребенок.

— Отлично!

Женька ждала его вопросов — уверена ли она, что ребенок его, что не от Володьки, но Серега ничего не спросил. Он разлил вино и начал придумывать смешные имена.

— Ты так уверен, что это твой ребенок? — спросила она.

— Ну раз ты говоришь, что мой, значит, мой.

— И что теперь делать? С твоим отъездом?

— Ничего. Я никуда не поеду, — спокойно ответил Серега, продолжая счастливо лыбиться.

— Ты понимаешь, что это как-то все ненормально?

— Почему? Сева — это разве ненормально? Все так, как и должно быть.

— Я буду матерью-одиночкой с двумя детьми, ни разу не побывав замужем. Я уже платье перешила! Сколько ж можно?

— Ну да, смешно, — захохотал Серега.

В положенный срок Женька родила рыженькую девочку с голубыми глазками, тоненькую, с прозрачной кожицей и длинными ножками. Девочка как две капли воды была похожа на маленького Севу, а значит, на их отца.

Когда малышке, которую назвали Соней, исполнилось три месяца, Женька с Серегой подали заявление в загс. Ждать не пришлось. Их расписали сразу же по предъявлению свидетельств о рождении детей. Женька так и не надела свадебное платье, не было и ресторана, зато был семейный ужин, во время которого Серега кормил Севу, а Женька грудью — Соню. Они допоздна сидели на кухне и хохотали. Даже маленькая Сонечка улыбалась.

Content

Маша Трауб
Пьяная стерлядь (сборник)

Иван да Марья

По ту сторону забора

Зинка одноглазая

Счастливый брак

Илона Давидовна

Пьяная стерлядь

Мужской праздник

Бубликов

Адюльтер

Босфор

Божий одуванчик

Идеальный мужчина

Первое свидание

Василиск

Мост

Лифт

Митечка

Уж замуж