Эмма Герц

Вензель на плече Урсулы

Благодарю за помощь в сборе материала Тимура Алимова и Ольгу Подольскую, позволивших мне буквально следовать за ними по пятам во время тематических сессий и прочих ритуальных мероприятий, а также огромное количество людей, пожелавших остаться неизвестными, но чьи откровенные рассказы о тематическом опыте стали бесценными.

Все истории сворачиваются в кольцо.

— Спасибо тебе большое, — говорит соседка Людочка и бережно прижимает к бархатному животу банку соленых огурцов. Банка тяжела. — Я обязательно верну тебе. Съездим в погреб, и верну.

— Оставь, — отвечаю я, — мне все равно.

Людочка близоруко щурится, ее прямые ресницы частоколом торчат в неглубоких складках век, а живот ее бархатный вовсе не потому, что Людочка бесстыдно обнажена и бархат ее кожи матово блестит в искусственном свете. Просто Людочка предпочитает носить домашние костюмы из этого материала, сейчас — черный, стильно. Карман оторочен красным плюс красное яблоко на левой стороне груди. «Черное с красным — очень прекрасно», — сказал как-то Савин в легкой задумчивости.

На следующий день Людочка навестила нас во всем синем с желтыми редкими полосами. «Желтое с синим — очень красиво», — прокомментировал он же.

— А что, ты сказала, будешь готовить для новогоднего ужина? — спрашивает Людочка. Уходить она не торопится, усаживается на табурет, оплетает его ножки своими. С глухим стуком падает кокетливая белокурая тапочка. Банку ставит на стол. Людочка суп называет «первое», котлеты — «второе», что-то такое, из детства.

Она живет этажом ниже, наши сыновья учатся в одном классе, и мы немного дружим на детскую тему. Людочкиного мужа зовут Николай, он держит кафе со странным названием «Иноходец Standardbred» — увлекается скачками. В одну из наших встреч на лестнице Николай горячо и коротко рассказал мне, что для выведения элитных стандартбредных пород задние и передние ноги лошадей связывались ремнями попарно. «Да, конечно», — ответила я, не выказывая удивления. «Вот так-то!» — удовлетворенно попрощался он.

Людочка — домохозяйка. Просыпаясь утром, она надевает один из семи-восьми бархатных костюмов, заваривает мужу чай, терпеливо вылавливает ложечкой улизнувшие чаинки, прерывает их ниспадающий танец. Любит поговорить о цвете своей сумки, экологически чистых продуктах, эпиляции зоны бикини и нетрадиционных методах лечения.

Я смотрю на Людочку. Она поправляет на шее подвеску — зодиакальный знак, усыпанный брильянтовой крошкой. Как-то сказала, что ценит в брильянтах вариабельность их использования, я удивилась. Например, продолжила неожиданно Людочка, они прекрасно сочетаются с любым другим камнем, даже полудрагоценным. Больше всего я хочу, чтобы она, прихватив огурцы свекровиного изготовления, покинула мою кухню, и побыстрее.

Перевожу взгляд на высокий выдвижной ящик. Как правило, он занят крупными кастрюлями, сковородами и чугунным казаном. Посуда перемывает мне кости, жалуясь друг другу на недостаточную чистоту. Уже несколько часов там лежит нечто важное и отнюдь не кухонная утварь. Моя тайна? Глупо звучит, как в малобюджетной мелодраме, пусть. Моя тайна. Мне необходимо побыть с ней наедине.

Люда, иди на фиг.

— Ужин! — напоминает она, барабаня по столу короткими холеными пальцами. На среднем поблескивает массивное золотое кольцо с тремя темно-красными рубинами. Глядя на него, все время вспоминаю знаменитый перстень Куприна с александритами, в середине которого были инкрустированы молочные зубы его дочери.

Людочка морщит нос и чихает.

Звонит телефон. Автор статьи по сосудистой хирургии (я перевожу статью на немецкий язык). Беспокоится о сроках. «До пятого января, вы помните?» — говорит он возбужденно. Успокоительно сообщаю, что текст переведен на девяносто процентов и будет отправлен автору завтра в первой половине дня.

Людочка смотрит выжидающе и повторяет слово «Ужин», как-то растягивая его на три слога. Кладу трубку, замечаю, что она чуть испачкана майонезом, тщательно протираю полотенцем в зеленый горох.

— Собираюсь приготовить басму, — отвечаю, тереблю правой рукой сережку в ухе, прокручиваю ее, разрывая мочку, ухо горит, представляю, как оно, маленькое и розовое, становится большим и малиновым. На моих пальцах теплая кровь, кладу пальцы в рот, с жадностью облизываю. У крови вкус крови. Стивен Кинг был прав.

Людочка в ужасе. Морщит гладкий лоб, насколько позволяет ботокс. Надеюсь, теперь она уйдет. Нет.

— А-а-а, и что это за басма? — сглатывает она.

Ты тоже хочешь облизать мой палец, Людочка?

— Узбекское национальное блюдо, — бормочу полным пальцев ртом. — В казан укладываются послойно мясо, баклажаны, помидоры… Айва, морковка, картошка, капуста, чеснок, причем все крупными, очень крупными кусками. Солится, перчится, зелень обязательно… Закрывается плотно крышкой, через два часа открывается.

— И что? — уточняет Людочка.

— И съедается. — Я оглядываю пальцы. Надо было посильнее укусить. Сейчас уже неудобно снова набрасываться на них и рвать зубами. Людочка, уходи, пожалуйста, я не могу.

Встает, приставными шагами направляется к двери. Огурцы при ней, прощаются со мной, помахивая в банке смородиновыми пятернями. Я почти счастлива, сердце колотится, проталкиваясь наружу, мечтает выползти из пещеры, перелезть через забор ребер, надавать мне по морде всеми своими четырьми долями, включая желудочки. Закрываю дверь. Из своей комнаты выглядывает младший сын и осведомляется, в котором часу он отправится спать в новогоднюю ночь.

— А когда бы ты сам хотел, деточка?

— Не знаю еще, — пожимает плечами сын.

— Так и сделаем, — невпопад отвечаю я. Младший сын доволен, выкрикивает радостно:

— Не лягу спать! Не лягу спать! Ура! Ура! Ура!

Разница в возрасте между моими детьми — три года, кем-то из знаменитых педагогов она считалась оптимальной, не уверена. Когда в семье имеются два брата, невольно ожидаешь, что их будут звать как-то символично. Петр и Павел, Борис и Глеб, Кирилл и Мефодий, Гагарин и Титов. Я настаивала на том, чтобы назвать детей самыми простыми именами, так они и сделались Ванькой и Васькой, поскольку ничего проще в голову не пришло. С недавних пор старший требует называть его Иваном Григорьевичем, что объяснить нетрудно, а младший — Дольфом — это выглядит загадочно.

Неожиданно воспротивился Савин: он кричал, некрасиво дергая горлом, что не может быть его сын такой идиот, чтобы благозвучного Василия заменить неизвестно чем, собачьей кличкой, что надо больше читать, а не играть в компьютерные игры, и вот откуда все эти немецко-фашистские имена! Он даже схватил сына за шиворот с намерением потрясти, но Васька так покорно закрыл длинными ресницами ясные глазочки, что Савин детский шиворот выпустил и закрылся в туалете с газетой и журналами. Вообще, такое поведение не было характерно для мужа, уютной флегмы, и я даже какое-то время пыталась проанализировать, откуда что взялось, но потом эту затею отложила, а сегодня поутру оставила ее совсем. Не скажу, почему.

— Мама, — младший сын появляется снова, — мама, а когда дедушка подарит мне мопед?

— Когда вырастешь, деточка. — Глажу его по кудрявой голове.

— А Иван Григорьевич говорит, что дедушка мопед подарит ему, а мне никогда, — слегка ябедничает из-под руки сын, — потому что я — даун…

Возвращаюсь на кухню, какое-то время бездумно смотрю в темное стекло, вижу только свое отражение в ореоле падающего снега. Мне кажется, что, выйди я на улицу, пенопластовая крупа откажется таять на моих волосах, плечах, длинном носу и высунутом языке. Она сможет растаять только на правом, горящем ухе.

Выдвигаю высокий ящик для кастрюль. Большая корзинка простой геометрической формы. Утром мне ее вручил посыльный, мальчик-курьер, хороший парень с открытой улыбкой и чистыми ладонями бабушкиного любимца. Я удивленно расписалась в фиолетовой квитанции. Пришла в голову неоправданная мысль, что это новогодний подарок от мужа, но муж принципиально не дарит цветов, — у него принципы, не помню, какие.

Среди белых лилий с зелеными хищными стеблями и глянцевыми листьями что-то темнеет. Сильно зажмуриваю глаза, чтобы как можно крепче. Закрываю рот руками, чтобы как можно плотнее. Заставляю себя глубоко вдохнуть… и еще раз — не получается… и еще раз — не получается. Понемногу проталкиваю в ленивую трахею порциями воздух. Долго не могу взять в руки классическую «Cat-O-Nine» — «кошку», плеть-девятихвостку с хвостами из черной кожи и маленькими узелками на концах. Ею можно оставить кудрявый иероглиф на гладком бедре, можно — рваную рану, а можно снять мясо до кости.

Как Урсулу назвали Урсулой, и что произошло потом

Нефрит

Урсулина мама в детстве часто болела ангинами. В ту пору ангины было принято лечить радикально, ликвидируя миндалины. Так поступили и с Урсулиной мамой в младшем школьном возрасте. То ли этот метод действительно нехорош, то ли применили его с опозданием, но помог он мало — ангины дали неприятные осложнения. Следующий учебный год Урсулина мама, отличница и командир звездочки, пропустила — лечила пиелонефрит в трех разных городских больницах по очереди и в двух санаториях.

Проходили годы, мама Урсулы сделалась средней школьницей, потом старшей школьницей, потом студенткой, познакомилась с папой Урсулы — очень смешно познакомилась — в библиотеке. В читальном зале они в четыре руки вцепились в редкий номер «толстого» литературного журнала.

Урсулина мама совсем и забыла о своем нефрите, он ей напомнил о себе сам, когда внутриутробная Урсула впиявилась в сочную маточную стенку.

Папа Урсулы был врач, он несколько раз серьезно предлагал маме Урсулы сделать аборт, возможностей было много, да и показания налицо. Но все как-то шло, отекали ноги, сбивалось дыхание, моча содержала белок, давление росло.

Урсулина мама стоически терпела, отказалась от соли и от многого другого.

Девочка

Сначала неродившегося младенца в круглом трюме живота называли Ванькой — мальчишку хотели Урсулины родители, футболиста, хулигана, отъявленного двоечника. Ух, задаст он им жару! Урсулина мама отговорила Урсулиного папу от немедленной покупки складного велосипеда «Кама» и кожаного футбольного мяча, но аккуратную клюшку с набором шайб он все же приобрел в спортивном магазине. Тяжелые резиновые диски неустойчивой пирамидой громоздились сначала в серванте, среди парадных чашек, потом переместились на антресоль, к толстым книгам про вкусную и здоровую пищу, потом и вовсе пропали куда-то. Никто не помнил, куда.

Урсулина мама чувствовала себя все хуже, ко всему прочему прибавилась изматывающая рвота, трудно было даже дойти до женской консультации, не использовав пару урн по пути. Урсулин папа проводил свою жену в роддом, вышел на темное крыльцо и тут же сел. На ступеньку, на камень, прямо на землю, в чуть желтеющую сентябрьскую траву и сухие листья, поспешившие опасть.

Жене предстояло кесарево сечение, давление высоченное, и было неизвестно… «Побудьте рядом», — сухо прокомментировал оперирующий врач. От него слегка пахло вермишелью и сильнее — табаком. Урсулин папа испугался до икоты. «Выпейте воды», — брезгливо сказала медсестра с крутыми кудрями оранжевого цвета.

Никаких сыновей он уже не хотел. Хотел, может быть, водки и чтобы не начался дождь.

Поэтому Урсулин папа совсем не разочаровался рождению малышки, он просто как-то удивился, что все, оказывается, закончилось. Просыпался удивленным, удивлялся весь восьмичасовой день труда, приходил домой, удивленно рассматривал свою семью. Наверное, от этого удивления он и дал дочери имя Урсула.

Урсула собственным именем была удовлетворена. Некоторые приятели пробовали было ее называть Улей или даже Юлей, но Урсула обеими маленькими ручками стряхивала эти нищенские вариации с себя. Что это такое? Никаких Уль.

Подросток

Росла Урсула, росла, хорошела, училась в школе обыкновенной, училась в школе музыкальной. Сочла своим детским умом, что носителю красивого имени надо уметь играть на пианино. А также завивать длинные волосы на термобигуди, красить синим ресницы. Разговаривать на разных языках.

Разные языки давались ей хорошо, в десятом классе учительница немецкого Алевтина Михайловна приходила в дом, разговаривать с родителями, чтобы девочке дополнительно заниматься — два раза в неделю, лучше — три. На коммерческой основе. Урсула занималась дополнительно, экзамены сдала с легкостью — и выпускные, и вступительные, на филологический факультет, романо-германское отделение. Проще говоря, филфак.

Протестовал против филфака Урсулин мальчик, первая любовь, у всех бывает, вот и у Урсулы тоже случилась с синеглазым одноклассником Андрюшей. Ходили в кино, потом в кафе-мороженое, бряцали ложечками по мокрым креманкам, целовались в Урсулином подъезде, смешно тыркаясь сомкнутыми губами. Освоили постепенно, что губы надо размыкать, а языком можно прогуливаться по деснам.

Все остальное тоже освоили, прямо в выпускном классе, прямо на Урсулиной кровати-полуторке. Все получилось. Горячо целуя Андрюшу, Урсула легла на спину и широко раздвинула покрытые мурашками ноги, волновалась. Горячо целуя Урсулу, Андрюша лег сверху и дрожащей рукой — волновался — направил свой изнывающий от девственности член приблизительно туда, где его ждали. Урсула подвигала бедрами, корректируя цель, подалась немного вперед, так все и произошло. А крови вытекло совсем мало, с пятикопеечную монету алое пятно в форме цифры «шесть». Урсула с Андрюшей смеялись, что такую простыню и вывешивать было бы стыдно в благородном семействе.

Женщина?

Сам секс Урсуле не понравился. Просто движения — раз-два, и ничего больше — три-четыре… Ожидала она немного другого от секса — пять-шесть, совсем даже другого. Эротические фантазии Урсулы были ярки.

К примеру, Урсула — древняя римлянка знатного рода, ее пленяет во время нашествия варвар, наматывает ее русые волосы на руку, грубо овладевает ею на каменных плитах городской мостовой. Или так. Урсула — девственница-весталка, она теряет голову от красавчика — сына владельца булочной. Грехопадение раскрыто. Весталку, нарушившую обет, ждет страшная кара. Ее зарывают живьем в землю — в яму у Коллинских Ворот. Здесь, в черте города, с запада на восток тянется длинный земляной вал. Под землей — маленькое помещение с узеньким входом, сверху туда ставят постель, лампу с огнем, небольшое количество съестных припасов — кусок хлеба, кувшин молока или воды. Урсулу сажают в наглухо закрытые и перевязанные ремнями носилки так, что не слышно даже ее голоса, и несут через весь город. Когда носилки приносят на назначенное место, рабы развязывают ремни. Верховный жрец читает таинственную молитву, быстро бормоча непонятные слова и воздевая руки к небу. Потом он приказывает подвести Урсулу и ставит ее лицом к лестнице. Молча удаляется. Когда весталка спустится вниз, лестница убирается, отверстие засыпают землей. Через двадцать минут место казни сровняется с остальной площадью…

Или. Урсула — русская партизанка, варит в тесной печурке партизанскую еду, землянка содрогается от топота фашистских добротных сапог, врывается Клаус (или Курт), весь в черном и непременно в каске. Наматывает на руку ее длинные русые волосы, бросает в свой немецкий мотоцикл с коляской, лают собаки.

Андрюша не был похож ни на варвара, ни на красавца-булочника, да и на Курта с автоматом и губной гармоникой тоже, но он влюбленно глядел синими глазами, интересно рассказывал про музыку и аккуратно ел ножом и вилкой. Это было важно.

Так вот, Андрюша был против филфака, грубовато утверждал, что там учатся одни проститутки — об этом ему поведал старший брат, дипломник-юрист. «Ему, конечно, виднее», — ехидничала Урсула, к тому времени полноправная студентка: куплены необходимые джинсы и модные туфли, распущены по спине светлые волосы, серые глаза накрашены изобретательно.

* * *

Из личной переписки Урсулы и Андрюши

«Дорогой Андрюша!

Извини, что не отвечаю на звонки и веду себя по-свински. Хочу этому свинскому своему поведению положить конец. Встречаться с тобой я больше не могу, „друзьями остаться“ не могу тоже. Причина этому, разумеется, есть. Но раскрывать ее не хочу, извини еще раз. Если тебе проще, считай, что я нашла „другого“, хотя это и не совсем так. С тобой было классно, если сможешь, не злись на меня! Хотя я к этому готова.

Декабрь, Урсула.

P.S. Поздравляю тебя с наступающим днем рождения, желаю, чтобы ты стал такой же счастливый, как и я».

* * *

Трактир «Чем Бог послал», меню на 19.11.1992:

«Сельдь с яйцом.

Суп-гуляш.

Говяжий язык с яблочным соусом.

Пудинг из мака.

Милые гости! Трактир наш домашнего типа, поэтому блюд, не обозначенных в ежедневном меню, мы не готовим и подать вам не сможем. Зато у нас лучший в мире шеф-повар — пан Ковалевский.

С уважением и заботой

Хозяева».

* * *

Я готовлю. Во-первых, хорошо бы успокоиться. Во-вторых, надо успеть многое: Новый год, приглашены люди, продукты по километровому списку закуплены, банки с оливками вскрыты, яйца отварены, креветки очищены, селедка разделана. Под моим ножом отмытые сухофрукты: золотистые шары кураги, морщинистые личики черносливин, светлые крупные изюмины и темные мелкие изюмины. Успокоиться трудно. Грецкие орехи крошу в маслянистую пыль, миндальные орехи дроблю в пудру с ароматом цианида, розочки инжира пластую на аккуратные равнобедренные куски, мои равные бедра крепко сжаты, я должна отвлечься. Я отвлекусь.

— Ма-а-а-м, — зовет меня мой старший сын, Иван Григорьевич, прислонился к косяку, смотрит из-под густой челки, — дай что-нибудь поесть!

Я встаю, наполняю тарелку готовым оливье с курицей, многие авторы кулинарных книг называют такой салат столичным, протягиваю старшему сыну, под ногами крутится младший — Дольф. Просится в гости к приятелю на полчасика. Отвечаю, что нет, уже поздно, никаких гостей, это неудобно. А на пять минуточек, ноет младший сын. Я тверда. Дети уходят, прихватив миску с орехами, несколько раз осведомившись, когда уже можно будет съесть пирог «мазурку». «Завтра, — говорю я, — завтра».

— А сегодня? — на всякий случай уточняет Васька-Дольф.

Достаю миксер, взбиваю яйца с сахаром, постепенно добавляю муку, получившейся шелковистой массой заливаю сухофрукты, ставлю в горячую духовку. Двести двадцать градусов; я большой специалист по выпечке, большой специалист в кулинарии, хотела — и научилась. Никто не виноват в том, что мне это больше неинтересно, думаю и пугаюсь этой мысли. А мне что, больше не интересно?

— Мама, — снова объявляется Иван Григорьевич, — я складываю сумку. Никак не найду второй спортивный костюм, такой серый, не знаешь, где он?

Иван Григорьевич через десять дней уезжает на сборы. Так красиво называются удаленные от дома тренировки — вот уже четвертый год он занимается в хоккейном клубе. Малютка Дольф тоже посещает хоккейный клуб, пользуясь льготами и проторенными старшим братом путями.

Иду в мальчишескую комнату, спортивный костюм обнаруживаю сразу же — лежит на полочке, отдыхает. Вручаю Ивану Григорьевичу, тот широко улыбается моей собственной улыбкой. Знаю, что скоро он примется за безуспешные поиски кроссовок, стоящих у кровати.

— А что это ты за две недели начал собираться? — спрашиваю.

— А мне потом лень будет, — объясняет сын.

В который раз за вечер подхожу к окну: ничего нового, снег засыпал карниз, колючий ветер ломает голые деревья, швыряет мне в лицо через стекло ледяную крошку. Сейчас вернется из института муж, принимал зачеты и курсовые работы у вечерников и студентов дневного отделения, изощренно участвовал в факультетских интригах вокруг назначения нового декана. Многие хотят назначиться новым деканом, мой Савин — тоже. Возвращается.

Открывает дверь своим ключом, принес с собой морозный воздух, много, в зимней куртке принес, в руках, в большом пакете с надписью «ГЛАВПРОДУКТ». Савин красивый с этими его мальчишескими вихрами на голове, идеальной формы скулами и ямочкой на левой щеке. Но я давно не воспринимаю его красоту, как хрестоматийный утопающий не обращает внимания на особенности спасательного круга — ему в круге важно то, что круг не тонет. Мне в Савине тоже важно именно это. Однажды я разучилась плавать.

Младший сын с ямочкой на правой щеке прыгает вокруг, старший своим вниманием отца не балует, у старшего сына ямочка тоже на левой. Я улыбаюсь поверх разделочной доски, перламутровых головок чеснока, фиолетовых баклажанов, рыжих луковок — еще в шелухе, неслезливых.

— Ну как ты там? — привычно спрашиваю.

— Ага, — привычно отвечает он, подразумевая, что все в порядке, становится сзади. Давно известно, что стулья за вашей спиной превращаются в кенгуру[1]. Савин в кенгуру не превращается, моет руки, вытирает бумажным полотенцем с рельефными узорами, заглядывает в каждую кастрюлю, поводит носом, чуя холодец. Каждый раз, когда он проходит мимо высокого ящика с цветами, я пытаюсь не вздрагивать. Но вздрагиваю, как от удара плеткой. Нет, все-таки не так сильно.

— Так что, Бываловы придут завтра? — Разделываю баранину, отличное молодое мясо, брат Савина по случаю купил полбарана в какой-то деревне, где подыскивал себе дом. С недавних пор он одолеваем мечтами «иметь домик в деревне». С домом пока никак, а вот полбарана купил, — это оказалось целых тридцать килограммов, вес моего младшего сына.

— А ты их приглашала? — Муж с аппетитом ест оливки, вынимая их рукой из банки. Сначала это у него получается неплохо, но очень скоро крупная кисть застревает в банкином горле с острыми краями, муж недоволен, растирает на запястье краснеющую окружность следа. Разумеется, переложить оливки на тарелку он ленится, это делаю я.

— Их не надо приглашать. Бываловы приходят сами. Они такие скучные, Бываловы…

— Бываловы очень скучные, — соглашается Савин, присовокупляя к своей странной трапезе крутое яйцо и две холодные картофелины, — небывало скучные. А Маруська?.. Придет?

— Придет, — киваю головой.

— Козлевичей, значит, не будет…

— Разумеется, если придет Маруська, то Козлевичей не будет.

— Тебе не смешно?

— Нисколько. И тебе тоже не смешно, — напоминаю мужу.

Алеша Козлевич, прошедший муж Маруськи, в доме бывает при гарантированном ее отсутствии, иногда это действительно выглядит смешным — столько лет прошло, их дикая история вроде бы стала гораздо менее дикой за это время.

Я чищу морковь, откусываю ее тупой округлый кончик, сладко. Громко хрумкаю, муж удовлетворенно говорит:

— Ты чавкаешь, солнце.

— Я не чавкаю! — возмущаюсь я. — Не чавкаю! Не чавкаю!

Забегает младший сын, хватает морковку, убегает. Братец Кролик.

— Бываловы скучные, — продолжаю я мысль, хочу отвлечься, и отвлекусь, у меня почти уже получилось, — а Альперовские ругаются. В прошлый раз, на даче Либермана, Ирка кинула в мужа бутылкой шампанского.

— Полной бутылкой? — переспрашивает Савин.

Остро захотелось шампанского «Брют». Холодного, взрывающегося во рту тысячами звезд, белых и желтых карликов. Подайте же, подайте шампанского, излюбленного напитка буржуазии, неизменного сопровождения беглых современных дефлораций, отрады кассиров на скромном девичнике.

Если взять бутыль за блестящее горлышко, поставить рядом с собой на пол, у ног привольно расположившегося мужчины, тихонько отпивать по глоточку, обнимая губами его член, всем будет очень хорошо, и пузырьки достанутся не одной тебе.

— Бываловы скучные, Альперовские ругаются, Козлевичи не придут, а Мюллер напивается и блюет, — продолжаю я.

— Когда это Мюллер блевал последний раз? — возмущается Савин безобразной клеветой на друга детства, даже перестает жевать.

Друг детства на самом деле носит другую фамилию, просто он очень похож на Мюллера из «Семнадцати мгновений весны», с мужем они вместе учились в школе, вместе учились в институте, вместе работают на одной кафедре. Мюллер лыс с детства. Когда он блевал последний раз, не помню. Скашиваю осторожно глаза на мужа, не будет ли он отстаивать права Мюллера. Нет, не счел нужным, углубился в чтение журнала «Охота и Рыбалка». На прошлой неделе он вернулся с охоты — в Ярославской области гонялись за лосями — безуспешно.

Закончив с комплектацией басмы, я приступаю к приготовлению сациви. Курица у меня уже сварена, ее белое мясо разорвано руками на волокна, теперь предстоит уварить соус с зеленью, орехами и чесноком. Встаю к плите, коленом специально касаюсь ручки высокого выдвижного ящика с лилиями. Мне кажется, что их тяжелый аромат перебивает все запахи на кухне, даже чеснока, даже холодца.

Старший сын, неспешно перебирая ногами, появляется на пороге. Размахивает телефонной трубкой и ловко подкидывает ее.

Чудом спасаю телефон от уваривания в соусе сациви, зажимаю между ухом и плечом, говорю:

— Алло!

— Ну что, овца? — интересуется телефон. — Еды, кушаний и яств наготовила? Уготовила? Уготовала?

— Маруся, — опознаю безошибочно, — ты сама овца. Давай я тебе чуть попозже позвоню…

— Нет, погоди, — волнуется подруга, — пожрать-то завтра хоть будет чего?

— Ужас! — говорю я. — Тебе бы только пожрать! Перезвоню! А то у меня обе руки заняты черт-те чем и голова — тоже.

— А рот занят? — не унимается наглая Маруська.

— Рот особенно.

— Ха-ха-ха-ха! — заливается смехом Маруся.

Встречать Новый год с Маруськой — это что-то из детства. Впервые мы были отпущены с ней в «свою» компанию в тринадцать лет, собирались у девочки из класса, Тани. Маруся хвасталась модными заколками с подвесками — звездочками на цепочках. Размером и цветом они почти не отличались от кремлевских. Я выглядела куда менее эффектно в униформе эстонской школьницы. Папа обменивался врачебным опытом с эстонскими коллегами, и они щедро одарили его талоном на приобретение эстонской школьной формы: клетчатая юбочка, синенькая жилеточка, две блузки. Одну, с рюшами, я не надевала ни разу, рюши неблизки мне. А клетчатую юбку носила лет до тридцати.

То новогоднее торжество прошло невероятно скучно. Запомнилась пионерская игра «Пять минут правды». Все усаживались в плотный кружок на ковре, каждый мог задать товарищу вопрос по выбору: имя любимого мальчика, размер обуви, количество книг в домашней библиотеке и что там еще могло прийти в голову семиклассникам.

В десятом классе мы праздновали новогодье в обществе моей первой любви и компании его друзей, готовили зимний салат, селедку под шубой и торт. Впервые выпив красного вина, хохотали как припадочные и пытались в дальнейшем смыть цветочный орнамент с тарелок.

Будучи первокурсницами, достойно отметили праздник в университетской общаге, именно там Марусечка и обрела свое неверное счастье — Алешу Козлевича. Алеша внешне был практически неотличим от актера Игоря Косталевского, бедная Маруська не имела ни единого шанса. Вкратце историю их отношений Марусечка пересказывает так: я полюбила Алешу, а он продал меня в публичный дом.

Но мне никуда не деться и от Козлевича тоже, с его личной версией истории, с его страстью к новой жене Анжеле с лицом богини. Воздух вокруг них заворачивается маленькими смерчами и торнадо, хочется извиниться и вежливо оставить их наедине, а эти люди просто пьют травяной чай. Анжела помешана на травяных чаях.

Хорошо, что у меня сегодня много дел. Подготовка новогоднего стола — такое мероприятие, что ты носишься птицей, может быть, курицей, может быть, императорским пингвином или просто пеночкой, и тебе некогда сесть и расплакаться.

Как Урсула познакомилась с Господином, и что было потом

У однокурсницы

Просто вечеринка. У однокурсницы мать часто разъезжала по командировкам, потому что была большой шишкой в каких-то почтовых делах. Урсула раньше думала, если человек служит на почте, то непременно ямщиком. Но подругина мать, гордо шелестящая невообразимой шубой из норки цвета песка, на ямщика похожа не была, а была похожа на тогдашнюю первую леди — Раису Максимовну, по ее примеру носила перчатки даже летом, сооружала рыжие короткие кудри и улыбалась.

Однокурсницына квартира была очень крутая, модное такое слово «крутой», к яйцам не относится. Урсула, как филолог, уважала новые слова и выражения, их коллекционировала, как марки в детстве. Или открытки с животными художника Четверикова. Чтобы потом обмениваться.

У однокурсницы были пластиковые окна. «Стеклопакеты», — небрежно бросила она. Урсула долго открывала и закрывала белые створки, замирая от красоты и продуманности.

«Урсула, твою мать, — вскричала хозяйка, — холодно же, перестань!»

Наверное, она была права, конец октября не располагал к распахнутым окнам, а располагал к горячим чаям, нарезанному тонко лимону, крепким напиткам, разговорам о любви и сумасшествии — это часто одно и то же.

У однокурсницы был редкий в те времена видеомагнитофон и музыкальный центр. К центру полагались гигантские колонки, специальный фонарь и зеркальный шар — крутится в темноте, от него брызги света, для остроты веселья.

У однокурсницы кругом стояли, висели и пластались по деревянным решеткам искусственные растения, их называли «моющиеся», была даже пальма с лимонами. Пальму Урсула не одобрила за волосатый ствол.

У однокурсницы было много еды и питья. Она выставила венгерский вермут, чешскую «Бехеровку», а также «Чинзано», «Кампари» и «Джин». Урсула попробовала всего. Уселась в удобное кресло, подумала, нормально ли будет подобрать ноги. Оценила состояние присутствующих: уже кого-то вели тошнить в ванную, староста группы размахивала в танце снятой юбкой. Решила, что будет нормально с ногами в кресле. Подвинула к себе тарелку с колбасой и блюдце с лимоном.

Урсула умела — ррраз! — и уединиться, даже и в большой компании, даже и среди шумного разговора, громкой музыки, такая была девочка. Студенты танцевали под набиравшим обороты зеркальным шаром. «Рашен, рашен, рашен гелз, май беби, гив ми, гив ми онли лав!..» — надсаживалась популярная пару лет назад группа из Саратова, девочки подпевали в голос, малочисленные мальчики не подпевали. Наблюдали с дивана, негромко переговариваясь. Да и было-то их. Два человека.

Документы

На подлокотник кресла со вздохом примостилась хозяйка дома, свое хорошенькое личико она недовольно скривила, сделавшись похожей на грустного слоненка из мультика про тридцать восемь попугаев. Урсула сначала хихикнула, потом, сообразив, что делает какую-то нетрезвую ерунду, участливо спросила: «Что-то случилось?»

«Случилось, случилось, — сварливо ответила однокурсница и шмыгнула носом. — Мать звонила, сейчас какой-то дурак дурацкий приедет за какими-то документами дурацкими в дурацкой красной папке, надо отдать, прикинь, да? Обязательно, блин, сегодня!»

Урсула не поняла сначала, почему однокурсница вздумала горевать из-за какой-то ерунды, но та скоренько объяснила, что дурацкий дурак увидит несогласованное с матерью веселье, доложит, и ей здорово влетит: не будут пускать гулять, отнимут карманные деньги и так далее.

«А еще я пьяная! Пьяная! — вскричала обиженно однокурсница, шмыгнула носом и нелогично продолжила. — Давай джина выпьем, это здорово весело — пить джин».

Урсула выпила джина, однокурсница выпила джина, помолчали. Вдруг Урсула произнесла: «Давай я подожду твоего дурака на улице. Отдам папку, скажу, типа, что ты в универе, ну делаешь что-то такое, срочное. Коллоквиум отрабатываешь. Окна заклеиваешь на зиму. Стенгазету оформляешь. Участвуешь в конкурсе строя и выправки. А?»

Подруга с лицом грустного слоненка принялась обнимать и целовать Урсулу, та немного отодвинулась — из-за нелюбви к поцелуям с девочками.

«Урсулка», — с любовью произнесла однокурсница.

Захлопывая за собой нарядную подругину дверь, Урсула, как оно и бывает чаще всего, пожалела о своем благородном порыве. Выходить в осеннюю темную слякоть не хотелось, хотелось сидеть в мягком кресле, пить джин и закусывать лимоном. Она нахмурилась, поправила шарф и пристроила под мышку красную папку. Внизу хлопнула подъездная дверь, кто-то откашлялся и стал быстро подниматься, гнутые перила загудели. «Что это за шаги там, на лестнице?» — слегка развеселилась начитанная Урсула.

Лестница

Через пару минут перед ней стоял подругин дурацкий дурак. Дураком он не был, а был тем самым «новым русским», которые в анекдотах про «Мерседесы», грязные пепельницы и все такое. Только строгим. Строгий русский. Яркие глаза, короткие волосы, темно-зеленый пиджак, под пиджаком не рубашка-плюс-галстук, а просто майка, в руках — ключи от машины. Хороший одеколон или как правильно называть мужские ароматы? Туалетная вода? Урсула испуганно осознала, что стремительно глупеет. От мужчины замечательно пахло, как бы деревом, но не совсем. Деревом, на котором еще не лопнули почки. Урсула сдержанно понюхала воздух. Почему-то ей показалось очень важным узнать его имя, типа гадания: «Как ваше имя?» Смотрит он и отвечает: «Агафон». Но спросить не решилась, девичья скромность, молчала. Урсула пялилась с закрытым ртом на его широкие плечи, подбитые ватой.

Тем временем строгий русский немного прищурился и сказал: «Папку лучше отдай мне сейчас». Урсула протянула папку. «Пойдем со мной», — сказал строгий русский, повернулся и начал спускаться по лестнице, как будто Урсула побежит за ним. Да вот прямо еще, независимо подумала Урсула, и пошла следом, стараясь не отставать. Через два лестничных невысоких пролета он резко остановился, Урсула пребольно врезалась носом в его прямую пиджачную спину. Над мусоропроводом летали жирные мухи, не заснувшие на зиму, тускло светила лампочка. Строгий русский, не оборачиваясь, отчетливо произнес, почти по слогам, как бы не надеясь на Урсулину понятливость: «Встань на колени и отсоси».

«Вот уж что я собираюсь меньше всего сейчас делать, — независимо подумала Урсула, — так это становиться на колени и сосать твой член». Урсула не любила слова «хуй», оно ее пугало своим лаконизмом. «Когда я что-то говорю, надо делать», — посоветовал строгий русский, развернулся через левое плечо и намотал недлинные волосы Урсулы себе на запястье. Получился один целый виток и еще половинка. В Урсулиной голове стукнули десятки колоколов, звон был такой силы, что она не удержалась на ногах и со следующим взмахом колокольного языка неловко сползла на колени, скользя ладонью по крашеной стене в рисунках на тему любви. Глаз она не закрывала, но видела совсем не то, что должна была, — не грязноватый подъезд с выщербленными ступенями, не граффити, еще неназываемые словом «граффити», не мужчину в зеленом пиджаке и не его отутюженные черные брюки напротив своего пылающего лица.

Она видела что-то светло-красное, темно-красное, горячее, мокрое, пульсирующее, это было вокруг нее, затягивало воронкой, смыкалось над головой, покачивало на волнах, хохотало развратно. «Это же мой рот, — с легким недоумением поняла Урсула. — Я — у себя во рту». Решительно потянувшись вслепую руками к замку-молнии на брюках строгого русского, Урсула заметила, что колокола бьют уже не только в ее голове, плотно примотанной к постороннему запястью, а во всем теле — ей захотелось заплакать, даже закричать, но не для того, чтобы пожалели и отпустили, а чтобы крепче держали.

«Просил бы быстрее», — спокойно проговорил строгий русский и, словно бы подглядел в Урсулину голову, звонко хлестнул ладонью по щеке — и еще раз… всего три. Она торопливо заработала пальцами, лизнула чуть сбоку солоноватый член, занесла над ним нежную воронку рта. Урсула никогда еще этого не делала, не целовала лоснящейся напряженной головки, не облизывала твердого-твердого, чуть вздрагивающего ствола — вверх-вниз, вверх-вниз, — не сжимала слегка в ладони нежную мошонку, не пыталась поместить ее целиком в рот — не получилось, а вот по отдельности получилось. Урсула со стоном это отдельное яичко пососала. Мужчина немного поуправлял ее головой, регулируя ритм, все так же придерживая за волосы и еще за уши. Колокол отозвался внизу живота, Урсула застонала громче.

Счастливая

Это ведь не я, трезво подумала она. Урсула, плачущая от наслаждения, с членом незнакомого мужчины в распахнутом рту, была не Урсула, а нечто новое, и вот это новое приняло на чуть воспаленный от хронического тонзиллита свод горла живую, горячую биомассу со вкусом шампиньона, не пролить бы ни капли, не пролила. Мягко опустилась на заплеванный пол: это никакой не колокол, это сердце, поняла она и покинула сознание, счастливая.

Из личной переписки Георгия Кузнецова и Холодного

«Здорово, дружище!

Не знаю, вполне возможно, что я вернусь на базу раньше, чем до тебя долетит мое письмо, но написать очень хочется, хочется поделиться. Я буду писать не про NY, остров Манхэттен, Эмпайр-Стейт-Билдинг, Центральный Парк, не про авеню-супермаркеты-шмотки-колбасу-я-выбрал-свободу-желтые-такси. Странная история произошла со мной, дружище, странная и… не знаю? Ладно, пусть просто странная. По университетским делам я должен был посетить одного профессора, проживающего в богатом пригороде NY, относительно малонаселенном: величественные особняки, ухоженные лужайки, воспитанные дети, тихая благопристойность, все в лучшем духе Новой Англии. Случилось так, что в семье профессора произошло пренеприятнейшее событие, и он, обязательный и пунктуальный человек, забыл про меня и служебные нужды. На пороге меня встретила в слезах прислуга-мексиканка: иссиня-черные локоны, крохотный лепесток передника, кружевная наколка. На достойном английском она, изящно сморкаясь в бумажное полотенце, сказала, что профессор меня принять не сможет, пожалуйста, простите, мистер… Я уже совсем было собрался покинуть дом, как в глубине распахнулись высокие витражные двери, до этого закрытые плотно, и просторный холл пересек быстрыми шагами сам профессор, в домашней бархатной куртке, свободных брюках, очень расстроенный. Остановился у небольшой стойки, налил себе виски — не поверишь, почти полный стакан — и по глоткам, как воду, выпил. Отдышался, бедняга, — непривычные американцы к алкоголю в таких масштабах. Повернулся, покачнулся неловко, восстановил равновесие. Увидев меня, даже не улыбнулся дежурно, жестом пригласил следовать за ним. Когда по лестнице мы поднялись в его библиотеку, я с удивлением заметил, что бутылку виски он прихватил с собой. Бокалы нашлись по месту. Так, без слов, мы с профессором выпили. Когда он наполнял третью, рука его сильно дрожала. Очевидно, профессору наблюдать за прыгающими пальцами было внове, потому что он надолго приковал к ним свой уже несколько затуманенный взгляд. Вдруг профессор разрыдался. Ужасное положение оказалось у меня, хуже и не придумаешь. Что предпринять? Что вообще уместно делать с безудержно всхлипывающим пожилым мужчиной, старшим коллегой, наставником, большим авторитетом? Я взволнованно подал ему носовой платок, все-таки брать каждое утро два чистых платка — полезная, нужная привычка.

Профессор благодарно закашлял, осушил слезы и заговорил через время.

Когда он закончил довольно сбивчивый рассказ, то заснул прямо на антикварном кресле с подлокотниками в виде горгулий. Профессор был невероятно, чудовищно пьян, иначе он никогда, разумеется, не рассказал бы мне, что вот уже много лет секс в чистом виде его не интересует нисколько. Для поддержания работоспособности, творческих потенциалов и просто минимальной жизнедеятельности ему необходим жесткий секс, ему необходимо подчинение и боль. Его жена, покойная миссис Профессорша, была женщиной умной и к пожеланиям мужа относилась с большим пониманием, успешно его связывала, порола и так далее.

„Ханни умерла два года назад, — сказал профессор с болью, еще раз промокнув глаза. — Не угодно ли сигару?“ Из красивого деревянного ящика, предназначенного специально для сигарного хранения, достал две, одну протянул мне. Я крутил ее в руках весь остаток беседы, а он прикурил от крупной настольной зажигалки и продолжил излагать. После смерти возлюбленной супруги профессор помыкался какое-то время, осознал, что это невыносимо, и обратился за помощью в клуб. Да, в один из местных BDSM-клубов, очень даже просто, объявления в газетах, специализированных журналах, прочитал — и обратился. Там его представили молодой девушке, она назвалась госпожа Лила. Лила была очень изобретательна, их встречи стали почти ежедневными. Когда сегодня госпожа Лила в условленное время не появилась, обеспокоенный профессорским звонком глава клуба ответил, что она покинула страну, как и планировала уже давно. Профессор сказал, что сильнее удара он не испытывал.

Так, дружище, посмотрел на часы и ужаснулся — пора бежать, закончить письмо сейчас не успею, будь здоров, увидимся.

Думаю, что по прочтении ты преисполнишься тех же мыслей, что и я. Обнимаю.

Георгий».

Из личной переписки Холодного и Кошки

«…Хотелось бы обсудить это лично, предлагаю пересечься у Георгия — он взял превосходного нового повара, ввел семейное меню и наконец-таки получил лицензию, теперь у него можно выпить не только пива, но и разных коньяков, водок и вин, что для некоторых алкоголиков существенно. Извини, шучу. Но к делу. Ты обязательно должна послушать, Жорик рассказывает потрясающие вещи про нью-йоркское BDSM-community, и ведь всегда кто-то начинает, муравьиными шагами топает, обходит рамки, границы, и почему не мы? Вот, посмотри листовку — мой перевод сзади. По поводу кодов в одежде и этих пресловутых цветных платков.

Правое и левое. Существуют правила, связанные с ношением аксессуаров справа (боттомами) или слева (Топами)[2]. Происхождение традиции неизвестно, однако существует легенда о том, что она появилась во время „золотой лихорадки“ в Сан-Франциско в 1849 году, когда количество женщин было так мало, что мужчины были вынуждены играть женскую роль во время танцев в барах и носили банданы в левом или правом заднем кармане брюк, как знак того, ведут они сегодня в танце или ведомы.

Различные цвета платков — это еще один, менее распространенный код, указывающий на специфические сексуальные интересы внутри БДСМ.

Некоторые цвета и обозначения:

черный — жесткий СМ,

серый — бондаж,

темно-синий — анальный секс,

розовый — пытки сосков,

голубой — оральный секс,

красный — фистинг,

коричневый — „коричневый дождь“,

белый — мастурбация,

хаки — милитари,

желтый — „золотой дождь“,

светло-розовый — анальные „игрушки“,

лавандовый — кросс-дрессинг,

сиреневый — пирсинг,

красно-белые полосы — бритье,

бежевый — римминг,

темно-серый — латекс-фетиш.

оранжевый — немедленная готовность к BDSM-контакту (слева) или неготовность в настоящий момент (справа).

Обсуждается необходимость эмблемы BDSM. Думаю, вскоре этот вопрос будет решен…»

Трактир «Чем Бог послал», меню на 01.02.1993:

«Салат из вареной капусты с орехами и чесноком.

Суп из куриных потрохов.

Баранина с фасолью.

Крем шоколадный.

Милые гости! Трактир наш домашнего типа, поэтому блюд, не обозначенных в ежедневном меню, мы не готовим и подать вам не сможем. Зато наш шеф-повар Ковалевский очень рекомендует всем завтрашний десерт — крем из взбитой сметаны с бананами.

С уважением и заботой

Хозяева: ваш Георгий и жена его Дарья».

* * *

Я работаю дома. В основном это переводы — английский-немецкий-французский, «туда и обратно», предпочитаю немецкий, скорее всего, потому, что это — первый из освоенных мною иностранных языков. В школьном кабинете, над тускло-коричневой доской в меловых разводах, висел транспарант с высказыванием: «Eine Fremdsprache ist eine Waffe im Kampf des Lebens». Так что я сижу, таращусь в монитор, вооруженная мышью, клавиатурой и собственно орудьями, «но я успел в него воткнуть и там два раза провернуть свое орудье…».

Новогодний праздник прошел средне. Утром тридцать первого наша семья получила досрочный подарок от мэрии, как грустно пошутил Савин — отключили отопление, мы с детьми нарядились в штаны с начесом, несколько свитеров с горлышками и махровые носки. Иван Григорьевич методично измерял понижающуюся температуру в помещениях, результаты доводил до сведения. Два масляных обогревателя работали без устали, но несовременная высота потолков под четыре метра не позволяла воздуху хоть как-то согреться.

Прибывшим гостям я с порога советовала меховые пальто и прочие утеплители брать с собой, в промерзшую гостиную, где кока-кола подергивалась тонким слоем льда. Гости сначала игриво смеялись, потом растирали покрасневшие носы, прижимали к ушам ледяные ладони и мелко трусили за верхними одеждами.

Бываловы поругались из-за именно верхней одежды: жена Бывалова неожиданно запричитала, что эту морально устаревшую шубу из говнонорки больше не наденет даже для колки дров, а не то что сидеть за праздничным столом. Морально устаревшей шубе сравнялся год, дров жена Бывалова не колола никогда, о чем ей и напомнил Бывалов, разве что немного грубовато. Он сказал:

— А ты, если сейчас не заткнешься, сама пойдешь на растопку.

Когда-то жена Бывалова работала у своего собственного мужа, банкира среднего масштаба, то ли секретарем, то ли ассистентом, кем-то таким, вспомогательным. Но стремительно уволилась после одной истории, очень смешной. Как-то муж принимал в кабинете важного клиента, владельца небольшого металлургического комбината. Клиент выразил желание отметить знакомство глотком шампанского. В служебном баре у Бывалова был дорогой коньяк, хорошая водка, несколько сортов виски, а вот шампанского не оказалось. Ни глотка. Тогда металлургический заводчик подозвал бываловскую жену, небрежно сунул ей в руку несколько смятых пятисотрублевок.

— Сгоняй за шампанским, только быстро, — сказал он, не переставая что-то делать в ноутбуке.

Бываловская жена растерянно молчала, она как-то более привыкла ощущать себя банкиршей среднего масштаба и вообще городской барыней.

— Ну что стоишь? Иди уже! Не волнуйся, если быстро обернешься, мы и тебе дадим выпить. — Заводчик поднял на нее небольшие светлые глаза и ласково потрепал по щеке. — Любишь, поди, шампанское? Ах ты, пизда!..

Мюллер пришел с очередной новой девушкой. Девушка была выше его примерно на голову.

— Тише, — сказал он нам, интимно склонившись, — она библиотекарь.

— И что? — удивилась я.

— Слишком пугливая, — объяснил Мюллер.

Библиотекарь оказалась не пугливая, а очень веселая, у нее были крупные рыжеватые кудри, бледные веснушки по всему лицу и шее, а дальше было не видно, потому что верхние одежды мешали.

Альперовские начали ссориться еще у себя дома, взъерошенная Ирка грохнула о мой кухонный стол тазиком с салатом «Цезарь» и заявила, что пусть этот мудак убирается к своей блядине, она согласна. Мудак Альперовский сказал, что он уберется, пожалуйста, только пусть потом Ирка не обижается и не звонит ночами его маме с истериками, потому что у мамы сердце и камни в почках, но, несмотря на это, она каждое утро готовила Альперовскому творог и украшала блюдо вишенкой от варенья, а Ирка ни бутерброда, ни яичницы, ни пол помыть — надоело на хрен. Все это он сказал довольно спокойно и — что самое невероятное — действительно, повернулся и ушел.

Ирка успела торопливо проорать, что жалеет только о том, что мама Альперовского своевременно не сделала аборт, как дверь захлопнулась, и Альперовский запрыгал по ступенькам бодрым козлом.

Ирка стала рыдать в «Цезарь», сморкаться в накрахмаленные салфетки и сбивчиво рассказывать, что Альперовский изменяет ей с двадцатилетней блядью. Блядь — студентка местного филиала бузулукского финансового техникума, а она, Ирка, — кандидат экономических наук и заведующая отделом внедрения новых технологий.

Ирку удалось немного успокоить, влив ей в рот много текилы и выжав лимон. Сглотнув, Ирка почти весело рассказала всем, как в деревне дрессируют сторожевых собак.

Из любой можно сделать сторожевую, сказала Ирка. Берется щенок, закрывается в будке наглухо, и по будке сильно и громко колотят палкой. И так изо дня в день. И получается нервная собака, диким криком реагирующая на малейший шум. Она никогда не спит. Если ее выпустить за периметр, собака будет рвать в тряпки все, что покажется ей опасным.

Я задумалась.

И тут заголосила жена Бывалова, потому что Бывалов, на ее взгляд, чересчур увлекся пугливым библиотекарем Мюллера и якобы поглаживал ее по ноге под накинутым пальто с воротником из ламы.

Савин быстро сказал, что ламы плюются. Жена Бывалова голосить перестала и невпопад ответила, что их дочь, умница Алена, заняла первое место на конкурсе спортивных танцев среди пар чуть ли не мирового уровня и что специальная обувь для этого дела стоит пять тысяч рублей — хватает на пять выступлений, а то и на три. Савин похвалил умницу Алену и посетовал, что ни один из его сыновей не танцует спортивных танцев. Жена Бывалова приободрилась еще больше и похвасталась, что сочинение ее дочери выдвинули на литературную премию имени местного писателя, а Савин закусил губу и промолчал. Маруська смотрелась бледной, сидела в углу и нехотя цедила шампанское. От вопросов отмахнулась, объявив, что ненавидит Новый год, не имеет настроения и чтобы я шла в пень. Марусечка любит выражение: «Иди ты в пень».

После двух ночи вернулся пьяный Альперовский, подошел к жене, обнял ее и заплакал. Он сказал, что двадцатилетняя блядь его бросила, обвинив в старости и безденежье.

Такси приехали в шесть утра.

Я работаю дома, но не как Кэрри Брэдшоу, которая творит свои колонки, возлежа в кружевном белье на шелковых подушках, среди коробок с эклерами, отборными фруктами и коктейлями «Манхэттен».

Например, все утро малютка Дольф рисует карту погоды — в наши времена это называлось «дневник наблюдений за». Несколько раз уточняет у меня относительную влажность воздуха, атмосферное давление и «как стрелочкой обозначить юго-запад».

Вопрос о стрелочке ставит меня в тупик надолго. Потом вспоминаю, что Африка — внизу, а Петропавловск-Камчатский — справа.

Иван Григорьевич велит оставить ему побольше денег на разные вещи «в дорогу», — туманно объясняет он.

— Что-то, Ванька, ты какой-то борзый! — уверенно возмущается младший сын.

— Да в чем это я борзый? — не соглашается старший.

— Да во всем, — еще более уверенно отвечает ему брат.

Спасается бегством.

Кормлю семью завтраком. Он готовится каждому индивидуально, подается порционно: Савин предпочитает яичницу, Иван Григорьевич — бутерброды, Дольф — шоколадные шарики с молоком. Одеваю семью в чистые, выглаженные одежды, провожаю Савина до порога, бегу отводить младшего сына в гимназию. Каникулы закончены, третья четверть, читаю в школьном вестибюле немногословные объявления общей тематики: «Да сдайте уже денег!». Смеюсь. На обратном пути покупаю пакет со сливками — это мой единственный реверанс в сторону роскошества, кофе пью уже у компьютера, прокручиваясь влево-вправо на старом кожаном кресле, списанном с мужниной работы за «неполное служебное соответствие».

На человека, работающего дома, родные и близкие смотрят с подозрением и легкой ненавистью — еще бы, целый день сидит себе за компьютером, в тиши кабинета (нет у меня кабинета), что делает — непонятно, может, раскладывает пасьянс. Или зависает в социальных сетях. И почему человек не всегда успевает с обедом многих блюд, тоже не совсем ясно. Мог бы и успеть.

Я работаю дома. В любом офисе до обеда я бы болтала с коллегой про выращивание традесканций, после обеда — про нравы аборигенов острова Гвинея-Бисау, а наедине с собою я тупо вкалываю, вот и все.

В девятнадцать часов пять минут я занята переводом французского текста длинного договора для банка «Сосьете Женераль Восток», это очень скучно. Звонит телефон, отрываюсь от «Сосьете Женераль», отвечаю Маруське. Подруга неожиданно грустна, я это чувствую по первому гласному звуку в ее «Алло».

— Что-то случилось? — спрашиваю.

— Ага, — соглашается она безрадостно, — сейчас в аптеку ходила. Думала почему-то, не работают уже. Нет, прекрасно работают.

— А чего это тебя в аптеку понесло?

— Тестов купила на беременность. Пять штук, разных. Ты знаешь, оказывается, сейчас очень широк ассортимент тестов на беременность. И разбег цен. От сорока рублей до трехсот семидесяти…

Молча слушаю. Вопроса не задаю. Марусечка отвечает сама:

— Везде полосатятся. И в окошечках, и просто.

— Так это же отлично, Маруська! — говорю я. — Ты не переживай, пожалуйста. Мы будем с тобой шататься по врачам, все держать под контролем, ничего не пропустим… Ты, главное, не волнуйся. Ты должна быть спокойной.

— Я спокойна, — говорит Марусечка.

— Ага, спокойна, а чего голос такой траурный?

— Да как-то…

Марусечка кладет трубку, не прощаясь, я даже не успеваю ей рассказать про странное происшествие в компьютере. Перебирая музыкальные файлы в папке «Я слушаю», неожиданно обнаружила песню Татьяны Овсиенко «Давай оставим все, как есть». Ну, там она еще дальше повторяет много-много раз этот припев, и я бы на месте абонента оставила все, как есть, еще в начале композиции. Пошла опрашивать детей, аккуратно, чтобы не обидеть, просто хотела добром выяснить, зачем Татьяна Овсиенко разместилась в моем плей-листе. Дети отрицали. Дети вообще любят все отрицать, замечено. Их девизом могло быть знаменитое «Незнаком». Оставшись в совершенном недоумении, я зачем-то прослушала два раза подряд эту песню, с удовольствием удалила файл. Не могу представить, чтобы я закачала его сама. Мало того, что я не поклонница жанра вообще, так еще и к песне у меня много замечаний. Не в моем это духе — оставить все, как есть. Масштаб не тот. В последнее время я склонна к революционному переустройству общества, все отнять, поделить, потом в припадке истерического ужаса пытаться все раздать обратно, иногда применяя насильственные методы, это я понимаю. Так что происхождение песни неизвестно. Возможно ли, что она самозародилась в недрах компьютера? Он сгенерировал ее сам? Страшно теперь даже открывать папку. Неизвестно же, чего там ждать. Может, в иной день «Мужичок с гармошкой» появится. От Наташи Королевой.

Игры, в которые играют люди, ага… О чем бы ни думать, только не о красной обезьяне. Обманывать себя — тоже грех, я понимаю, но с наслаждением занимаю голову попсовыми певицами.

Я работаю дома, и в девятнадцать часов уже десять минут я не подключаюсь к Интернету, не проверяю почту, не читаю поздравлений с прошедшим от Одноклассников — я откуда-то знаю, что обнаружу там вот это письмо:

«Прошло много лет, это известно тебе, известно мне. Род деятельности моей неизменен, постоянное место жительства тоже, с супругой мы расстались год назад, детей мне она не родила, и никто другой — тоже.

В новом году запланировано открытие клиник нашей медицинской сети в твоем городе. Буду с февраля проводить у вас много времени, поначалу сниму квартиру, впоследствии приобрету какое-либо жилье. Невредно будет нам встретиться, пообщаться. Позвоню, заеду.

Что там еще положено говорить?

Понравились ли тебе цветы?

Напиши мне».

Ответ у меня давно готов, продуман, сочинен, я несколько дней знаю, что получу это письмо, вот и подготовилась, и, порхая пальцами над клавиатурой, не допуская нашествия ни ярких рыб стаями с глубин скринсейвера, ни гигантских бабочек оттуда, я напишу Ему:

«Напрасно я любила вас так сильно».

Как Урсула обманула родителей, и что было потом

Удивление

Она не собиралась обманывать родителей. Просто так получилось, строгий русский на руках снес ее, бессознательную, в автомобиль, редкую «Тойоту Короллу», черную и прекрасную, разложил на заднее сиденье, пристально оглядел. Светло-русые волосы занавесили часть бледного лица, длинные ресницы, вздернутые брови, большой припухший рот, высокие скулы. Короткая куртка, тонкое колено, дешевые джинсы, болгарские кроссовки детски-маленького размера. «Удивлен», — определил он свое состояние. Под ногами хлюпнула лужа, кленовые листья множеством желтых растопыренных ладоней покрывали асфальт. Он поднял голову: клен, да.

Затем он сел за руль, мягко тронулся, его дом был недалеко — не так уж много в городе мест, где могут позволить себе жить приличные люди. Так что немного испуганные серые глаза Урсула открыла уже в незнакомом доме, на удобном светло-кофейном диване с широкими валиками подлокотников — неужели кожаном? Нет, успокоила себя Урсула, не может целый диван быть кожаным.

Кроме дивана в комнате стояла невиданная стеклянная мебель, немного: низенький столик, треугольная этажерка, уставленная какими-то мелкими штучками, а какими именно — не видно, подставка для аппаратуры, на ней — огромный серебристый телевизор и видеомагнитофон, тоже серебристый.

На паркетном полу — темно-синий ковер с мелким узором, прямо на ковре — персональный компьютер! Дома! Блин, разве так бывает, чтобы — дома личный компьютер?! Какое богатство!

«Диван все же кожаный», — подумала она чуть погодя.

Мягко спрыгнула с роскошного дивана, прошагала по мягкому ковру к этажерке. «Ха-ха! — усмехнулась она, разглядывая антикварный английский фарфор. — Статуэтки, у бабки таких полным-полно, только у бабки балерины в основном, а тут — собачки, кошечки… мышечки…»

На нижней полке лежали вещи более интересные, но менее понятные. Урсула взяла в руки кожаную лопаточку, похожую на мастерок, покрутила, погладила пальцем приятную поверхность. Для торта? Кожаная? Странно. Может, просто сувенир? На День строителя подарили друзья?

Несколько черно-белых красивых фотографий. Урсула засмотрелась: красивая, очень коротко стриженная девушка лежала на спине, на ее плоском животе размещалось несколько свечей, воск рельефно стекал вниз, оставляя на светлой коже темные дорожки, наброском топографической карты неизвестной местности. «Марсианские реки», — сказала Урсула вслух.

Другая красивая девушка, с длинными белыми волосами, очень прямыми, с какими-то рублеными концами, стояла на коленях, на матово светящейся шее было странное темное ожерелье, просто полоска кожи, в обоих сосках торчали маленькие колечки, во рту она держала длинную тонкую трость.

А вот это что, клипсы? Урсула приложила к уху что-то серебряное, два матовых шарика, соединенных цепочкой. Ага, это для тех, у кого оба уха на одной стороне, — развеселилась она, даже хрюкнула случайно, — для камбалы.

В комнату мягкими шагами зашел строгий русский. Пиджак он снял, под ним действительно была майка — черная футболка с маленьким, вышитым на кармане цветным крокодилом. Пасть крокодила была распахнута.

Имена

Строгий русский неторопливо вынул из Урсулиной руки клипсы «для камбалы», взял ее за треугольный подбородок и отвел на диван. «Как тебя зовут?» — спросил грустно. Сам на диван не сел, смотрел на нее сверху вниз, слегка раскачиваясь на пятках.

Урсула торопливо ответила. «Господи, — сказал строгий русский. — Я буду, — сказал строгий русский, — звать тебя медведица. А твое имя по-шведски будет Бьерн. Да и по-датски», — помедлив, добавил он. Урсула не осмелилась возразить. «Позвони наконец маме, — сказал строгий русский, — она волнуется. Скажи, что остаешься у подруги, надо помочь убраться к приезду родителей…» — Урсула снова не осмелилась возразить.

— Меня называть Господин, — сказал строгий русский, — или Мастер[3]. Или Хозяин. Я непривередлив. Обращаться на «вы». Если что непонятно, переспрашивать сразу. Не быть дурой. У тебя получится.

Он вытащил откуда-то из-за спины коротенькую плеть с круглой ручкой и хвостами, сплетенными в косицы, размером не больше его собственной ладони, стукнул ею себя по бедру довольно сильно. Воздух рассекся с красивым резким звуком.

— Инструмент воздействия, — непринужденно прокомментировал. — Ты даже не представляешь, медведица, каким убедительным может быть такое воздействие…

Урсула неожиданно вытянула вперед руки. «Хочу, чтобы он меня ударил», — сформулировала она мысль.

— Нет, — покачал головой Мастер, Господин или Хозяин. — Воспитание, дисциплина — это привилегия посвященных.

«Хочу быть посвященной, — подумала Урсула. — Буду звать его Господин, ему очень подходит — Господин или Хозяин. А Мастер — это фрезеровщик дядя Вася на заводе».

— Такую одежду ты носить больше не будешь. — Господин указал рукоятью плети на джинсовые Урсулины коленки. — Ты не чернорабочий в Ливерпуле.

— Никогда-никогда? — пискнула Урсула, очень ценившая свои джинсы.

— Ну разве что в редких случаях. — Господин покрутил плеткой. — Поняла?

Урсула слегка поморщилась.

— Поняла? — переспросил он, приподняв светлые брови.

— Да, Господин, — неловко ответила она и поморщилась снова. Слово «господин» с трудом сложилось из трех недлинных слогов.

— Гримасничать можешь сколько угодно, — успокоил ее Он, — мне даже нравится. Иди, переоденься в соседнем помещении, и я жду тебя на кухне. По коридору и направо. Свет горит только там, не ошибешься. Да, сколько тебе лет?

— Девятнадцать исполнилось два месяца назад, — четко произнесла Урсула, — в сентябре.

— Неплохо, — одобрил Господин, — неплохо.

Меню

Соседняя комната служила Господину спальней. Мебель в ней была только самая необходимая — кровать гигантских размеров, смешная тумбочка из прутьев, один стул с мягкой обивкой. На стуле рыхлой горкой лежало черное платье фасона «футляр», какая-то непонятная штуковина из кружев, «пояс для чулок, сообразила умница Урсула, офигеть, я не умею это все даже надевать…»

Трезвые мысли о том, откуда в мужском домашнем хозяйстве берутся нарядные дамские одежды, в Урсулиной голове не появлялись.

Стянула узкие джинсы, пушистый свитер (модная ангорка сиреневенькая такая, чем Ему не понравилось?), несколько минут внимательно изучала сложную бельевую конструкцию, прикидывая, как же прикрепляется чулок — вроде бы так, нет, не так.

Как-то все же разобралась, пристроила, изогнувшись басовым ключом, застегивала невидимые крохотные крючочки, искоса рассматривая себя в огромном зеркале на стене, вроде бы ничего, только бледная. Пощипала себя за щеки немного, все равно бледная, ладно.

— Долго, — послышался голос Господина. — В чем дело?

С порога он внимательно ее осмотрел, коротко вздохнул, в два шага подошел. Встал рядом, его подбородок над ее макушкой, расстегнул с таким трудом застегнутые крохотные крючочки, отложил пояс, стянул с оцепеневшей Урсулы веселенькие зелененькие трусы, отбросил к двери. Усадил ее на краешек кровати, застеленной шелковым покрывалом с летящими куда-то серыми журавлями, наклонился, приблизив свое невозмутимое лицо к ее взволнованному. Обернул ее поясом, чуть придерживая за вздрагивающую спину:

— Это надевается на голое тело, никаких трусов, особенно зеленых.

Раздвинул ее дрожащие от волнения ноги, провел пальцем между. Урсула опять превратилась в колокольню, теперь царь-колокол бил внизу, ниже, ниже. Она судорожно сдвинула бедра, плотно обхватив руку Господина, насаживаясь на палец и удерживая его в себе — ох, ох, ох!!! Колокол разлетелся на бессчетное количество звенящих осколков, говорят, чугун при сверхнизких температурах так себя и ведет, разбивается, как стекло. Да, она смогла дышать снова, со стоном втягивая густой воздух. Господин провел своим влажным пальцем по ее расквашенному рту. «Оближи», — сказал он, и она с удовольствием ощутила на языке собственный пряный вкус, жадно обхватила палец, но он не позволил, высвободил.

— Получать сексуальное удовлетворение — тоже привилегия, — пожал плечами Господин. — Я жду тебя на кухне, поторопись, пожалуйста. Перейдем к чайной церемонии.

Неверными, торопливыми движениями, опасаясь порвать тончайшую сетку чулка, Урсула оделась, одернула платье, оно было немного узковато, очень рельефно прорисовывались границы лифчика, и она сняла его совсем. Так получилось лучше. Глядя в зеркало, Урсула медленно обвела подушечкой пальца по контуру рта, затем прикусила верхнюю губу… Сделала шаг.

Контроль

— Подчиниться означает отдать контроль, — сказал Господин еще, — и это твоя главная обязанность. Подчинение имеет четыре основных составляющих. По порядку — обслуживать меня, выполнять мои приказы, принимать мое управление, приносить мне удовольствие. Ты поняла? Повтори вслух.

Урсула повторила.

— Согласна ли ты с этим? — Господин отошел далеко-далеко, к кухонному темному окну, и она немедленно ощутила беспокойство и острое одиночество.

— Согласна.

— Я спрошу тебя об этом завтра. А потом послезавтра. У тебя есть сорок восемь часов, чтобы подумать. Просто скажи: «Нет!» — отчего-то рассмеялся он.

«Мастер — это не фрезеровщик дядя Вася на заводе», — подумала Урсула.

Из личной переписки Кошки и Треш

«…Происходит по-разному. Что касается меня, то я сама как-то незаметно для себя вошла в Тему. Получается, тому три года… Мы жили тогда с Томасом в Пярну, ну ты знаешь этот городок, пятнадцать улиц и холодный пляж, я скучала невыносимо, читать — не читалось, работать — не работалось… Как-то нас пригласила — не поверишь! — на концерт самодеятельной танцевальной группы приятельница Томаса, учительница в русской гимназии. Усаживаясь на старый школьный стул, я зацепила и порвала чулок. Решила, что смогу ловко от них избавиться прямо в актовом зале, что и проделала. Уловила неожиданно взбудораженный взгляд Томаса — он жадно смотрел на мои голые ноги. Тогда я стянула трусы, а чуть погодя, заведя руки за спину, — и бюстгальтер, невозмутимо сложив их в сумку. Раззадоренный Томас положил руку мне на колено и гладил его весь концерт, показавшийся мне очень длинным. Надо ли говорить, что, оказавшись дома, мы с огромным нетерпением дорвались друг до друга… После этого случая мы стали разыгрывать небольшие эротические этюды, каждый раз все более и более сложные и даже жесткие. Томас взял инициативу в свои руки, придумывал мне задания, которые я должна была выполнить, и выполнить безупречно, например, надеть плащ на голое тело и ожидать на трамвайной остановке. Томас появлялся, но ко мне не подходил, наблюдал издали, как я — незаметно для окружающих — развязываю пояс, распахиваю слегка плащ, начинаю себя ласкать… Или наоборот — имея на себе несколько слоев одежды, включая нижнее белье, корсет с подвязками, узкую непременно юбку, я раздевалась в людном месте, стараясь не привлекать внимания. Это было так изумительно-возбуждающе, могло свести с ума кого угодно… Если я не решалась выполнить какое-либо задание Томаса, меня ожидало наказание. Это называется — Воспитание[4].

В один из вечеров мы вышли из ресторана, где я освободилась от одежды за столиком, оставшись в длинной накидке из норки. Ярко светила круглая луна, все мы немного ведьмы. Прельщая Томаса, я подобрала тонкий прутик и чуть постукивала себя по обнаженным ягодицам. Он завелся с полоборота, выхватил у меня прутик и, развернув спиною к себе, нанес несколько ударов. От удовольствия я закричала. Продолжили дома…»

Трактир «Чем Бог послал», меню на 22.02.1993:

«Сельдь с овощами и майонезом.

Суп из гуся.

Бефстроганов с картофелем „пайль“.

Айва, запеченная в сметанном соусе.

Милые гости! Свои пожелания нам вы можете записать вот в этой книге, с красивой голубой обложкой. А еще мы повесили доску объявлений, около гардероба, точнее — вешалок.

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в Трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Приносим свои извинения, но 23 февраля мы заняты под банкет. Ждем вас 24-го и всегда! Наш шеф-повар Ковалевский просит продегустировать его новейшее изобретение — десерт „Желе Московит“, он утверждает, что внутри у него — мороженое. Я ему верю. И жена моя Дарья — тоже.

Ваш Георгий».

* * *

Люблю зиму. В надоевшей бардовской песне однообразно поется: «Лето — это маленькая жизнь», зимы — это большие жизни, по крайней мере у нас. Маленьким летом всего так много — соблазнов, пляжей, черешни, холодного пива, персиковых «Маргарит», прибрежных кафе со столиками, вынесенными так близко к воде, что до тебя долетают несоленые брызги. Маленькое лето многое обещает, приподнимает тебя на неустойчивые двенадцатисантиметровые шпильки, обнажает гладкие плечи, острые ключицы и тонкие колени, обманывает опасным загаром и низкокалорийным мороженым. Ты напряженно чего-то ждешь, и все вокруг напряженно чего-то ждут, а чего-то не происходит никогда. Солнце краснеет и ныряет в реку, и вот уже совсем не лето, а странное время между-между, и ты разочарованно растираешь в пустых ладонях желтеющий лист клена или тополя. Тополей у нас много. Серебристых. Серебристые тополя не живут долго, кстати, максимум тридцать лет, я уже старше любого серебристого тополя.

Зимой из соблазнов — один снег: сначала он белый, потом всякий, не сказать — грязный, ничего не обещает, но его много и хватит на всех. Зима не кончится внезапно, вероломно превратившись за ночь в цветущий (ласковый) май. Зимой можно идти, оставляя следы, оглядываться на них, найти более-менее чистый сугроб, почти девственный, и рухнуть туда навзничь, раскинув руки. Лежать долгое время, чувствовать свое тело, пальцы, с которых ты начинаешь неравномерно замерзать, с мизинца на правой и указательного на левой, представляя, как они покрываются инеем и красиво бледнеют. Закрыть глаза, придумать, что сейчас ресницы сделаются похожими на ветки серебристого тополя, и веки будет поднять тяжело, почти невозможно — это успокоит странным образом, ты скованно улыбнешься, с трудом раздвинув холодные губы.

Выхожу зимним утром из гимназии, где учится младший сын, еще темно, как это обычно и бывает в восемь утра в январе, на тихой улице движения почти нет, лишь стартуют автомобили родителей, доставивших своих деток по месту учебы. Иду пешком, и если кто-то кому-то сигналит из глубин массивного черного автомобиля, то это не может быть, что он сигналит мне.

Но это может быть мне, понимаю я, когда водительская дверка с чавканьем открывается, и выходит Он. Задумаешься поневоле, как же мне его называть теперь.

— Привет, — говорит Он без улыбки. Улыбался Он нечасто.

— Привет, — соглашаюсь я.

— Ты мне не ответила на письмо, — говорит Он.

— Я ответила, — не соглашаюсь.

Смотрю на мужчину, частью которого я была два года. Его лицо — светлые глаза, темные волосы, седины почти нет, морщин немного, зато появился прямой короткий шрам на правом виске, сейчас он белесый.

— Бандитская пуля? — Я легко киваю на шрам.

— Нет, — отвечает Он. — Беседа одна… закончилась незапланированно. Много всего произошло. Не хотелось бы разговаривать об этом на задворках детского учреждения…

— Это не задворки, — говорю я, — это парадный вход.

— Неважно, — отмахивает Он рукой, удивленный возражениями — не привык. — Приглашаю тебя позавтракать, обнаружил здесь неподалеку неплохое кафе. Забыл название. «Уругвай»?

— «Колумбия». — Повожу плечом, я никуда не пойду.

— Вперед. — Он разворачивается и направляется к автомобилю, я разворачиваюсь и иду в другую сторону, падает снег, и можно рассматривать тонкие кристаллы на темно-красной перчатке — подбирала к сумке, просто Джеки Кеннеди из местных.

Я иногда представляю себя Джеки Кеннеди именно во время того полета. На мне окровавленная одежда — жакет, юбка цвета льна, чулки, светлые туфли. Пальцы, лицо, безупречная волна волос — в крови умирающего Президента, я отвергаю все предложения переодеться, умыться, отталкиваю руки обслуги с влажными салфетками и бокалами воды, я хочу, чтобы оставалось, как есть.

Иду домой, пытаясь отвлечься от утренней встречи и от ситуации вообще. Надо обдумать день рождения младшего сына, меньше двух недель осталось, он хочет в подарок «Юного химика», был в продаже набор, содержащий массу каких-то веществ, надеюсь, не взрывчатых. А вот сейчас нет такого набора. Удивительно, сколько в нашем городе юных химиков.

Еще — много работы, технические переводы характеристик станков для моторостроительного завода, технический перевод немного пугает меня тем, что я сейчас что-то недопойму, а потом слесарю Борисову оторвет руку. Поэтому я трачу на них времени много, слишком много, такой объем художественного текста сделала бы куда быстрее. Платят одинаково.

На работе сосредоточиться особо не могу, мысли несутся по кругу, как цирковые лошади, изукрашенные лентами и коренастыми наездницами.

Мы не виделись с Ним пятнадцать лет, мои волосы острижены, мои ногти заточены под другую форму, мой вес уменьшился на пять килограммов, в моем теле в разное время жили два мальчика, ежедневно я засыпаю рядом с мужчиной, утром сталкиваюсь с ним в ванной. В моем обиходе крем с лифтинговым эффектом и антицеллюлитный, я взрослая женщина.

Нет, возражаю себе, я маленькая девочка, на месте передних зубов у меня прореха, и это смешно.

Тоже мне, маленькая девочка, займись семьей, твои сыновья, твой муж, в последнее время с ним явно что-то происходит, почему вы перестали разговаривать, твои родители, за новогодние каникулы ты не была у них ни разу, твоя свекровь — ты обещала сводить ее к доктору, возьми за руку и своди, ты должна.

Да какого черта я всегда что-то должна, а кто сводит к врачу меня, голова болит, как будто в ней напалмом выжигают остатки мозга, глаза ломит от постоянного всматривания в монитор. Вдыхаю морозный воздух вместе со снежинками, они залетают ко мне в легкие и порхают там, притворяясь то птицами, то стрекозами, то бабочками, потом немного устают и ползают жирными кольчатыми гусеницами, — я бы предпочла избавиться от них.

Так вот я иду, беседую с собой, обхожу чугунные таблетки канализационных люков, на них греются спящие собаки, чей это прелестный стих: «Многим не хватает понимания — кости, попадаемые в баки, могут пригодиться для питания уличной какой-нибудь собаки. Если вы не в мусор кость выносите, а тому, кто в ней всегда нуждается, то и вам однажды все, что просите, прямо в руки, прямо с неба свалится!..»

Захожу в магазин, замираю перед витриной. Напалм с мозгом поработал хорошо, и я забыла, что мне надо купить, — ну сливки, да, а еще? Надо что-то готовить детям, мамаша, сосредоточься. Надо еды в дорогу старшему сыну, он вечером уезжает на сборы.

— Килограмм свиных сарделек, пирожки с картошкой, четыре штуки, две шоколадки «Вдохновение» и десятипроцентные сливки — великолепный продуктовый набор.

— Не бери эти сардельки, — таинственно шепчут у меня за спиной. Вздрогнув, смотрю через плечо. Николай, муж соседки Людочки. Немного смущаюсь: выкушав напитков от горя на праздновании Нового года, я отплясывала «Русскую» на лестничной площадке, при этом задорно напевала: «Ни-кол-лай-да-вай-за-ку-рим, Ни-кол-лай-да-вай-за-ку-рим!..» По-моему, он слышал. Как и весь подъезд, впрочем.

— Не бери эти сардельки, — еще тише выговаривает сосед. — Ты думаешь, что? Когда траванешься соевым говном, с тобой рядом его производитель стоять будет, в полном составе, вместе с главным бухгалтером?

Я озадаченно молчу.

— Девушка, не надо вот этого! — уже громко командует Николай продавщице в голубом фартучке с оборочками.

Девушка быстро снимает вполне привлекательные пухлые сардельки с весов и умещает обратно в гигантский холодильник.

— Ненавижу колбасу, — опять переходит на шепот Николай. Продавщица вздрагивает всем телом.

Я кладу в сумку сливки с пирожками и прочее, выходим на улицу. Уже светло. Обрывки хлопушек, петард, серпантиновая лапша и разноцветные плевки конфетти напоминают о Новом годе и новом счастье. Задрав черный хвост, невдалеке прогуливается кошка, на ней очень быстро тает снег.

— Как отработали в праздники? — интересуюсь я состоянием дел «Иноходца».

— Да в праздники-то отлично, — вздыхает Николай, — именно-именно… В Рождество у нас медсестры гуляли, целый коллектив. Такие девочки, понимаешь ли! Белые халаты, розовые пижамки!..

— Погоди, — удивляюсь я, — белые халаты? Они в униформе, что ли, праздновали?

— У них там все непросто, — объясняет Николай, поддавая носком зимних ботинок кусок льда. — Они концерт целый показывали… Из своей жизни… Переодевались в сортире. А что? У меня в сортире с полу есть можно, я подчиненным сразу объясняю, что они реально неправы, если не убирают там каждые двадцать минут… Дело не в этом. Проблемы у меня. Сейчас расскажу. Кстати…

Николай ладонью снимает снег с непокрытой головы.

— Коктейль я новый сочинил, — горделиво говорит, — из шампанского, водки и взбитых яиц… «Конь дал галоп» назвал. Красиво, по-моему.

Захожу во двор, вижу массивный черный автомобиль у подъезда. Придерживаюсь за дубленый рукав Николая, смотрю под ноги, обнаруживаю небольшую горку монет. Нагибаюсь рассмотреть: верная примета, если находишь монету, лежащую «решкой», это к счастью. Пятидесятикопейки глумливо подмигивают мне с земли сразу четырьмя орлиными головами. Чего-то такого я и ожидала.

Он стоит рядом с машиной.

Прощаюсь с Николаем, объясняя ему, что хочу еще подышать и покурить.

— Ты ж не куришь? — удивляется Николай, подмигивая двумя глазами сразу. — Кстати, спросить хотел… У твоего Савина вроде кто-то был в мэрии? Типа главного архитектора или кого-то такого. Человека. Важного.

— Нет, — отвечаю я, — ты путаешь. У нас нет человеков в мэрии… Никаких. Важных тем более.

— А то, понимаешь, откуда ни возьмись, объявился прежний владелец моего заведения. С разными бумагами. Я особо не изучал пока, но типа — приобретение незаконно… Уголовник какой-то, реально. Приехал еще… На мою голову…

Николай расстроенно открывает подъездную дверь. Оборачивается:

— И самое прикольное, что я уже чую, что огреб большие проблемы.

Делает шаг, оборачивается снова, повторяет значительно:

— Большие проблемы. Именно-именно.

Закрывает подъездную дверь.

?

Он подходит ко мне:

— Почему мы не можем перекинуться парой слов, как старинные друзья?

По-прежнему, спрашивая о чем-нибудь, чуть прищуривает глаза.

Молчу, потом отвечаю:

— Можем, конечно. Если не будем притворяться старинными друзьями.

Смотрю на мужчину, частью которого была два года, потом не видела очень долго, потом видела только на фотографиях и несколько раз по ТВ.

Он не отряхивает снега, и снег тает на нем так же быстро, как на кошке. Смотрю сначала на его макушку, потом на голые деревья, свежие сугробы, неперелетных голубей с красными лапами.

— Как дела?

Странно слышать такой обыкновенный вопрос от человека, с которым ты пылко обсуждала необыкновенные предметы из кожи, металла, конского волоса, конопли, специальных пород дерева, разговаривала о болевом пороге и о преодолении болевого порога, о насилии и подчинении насилию. О гранях и о том, что за гранями.

— Все хорошо, — улыбаюсь я. Говорим немного о погоде, обещанной суровой зиме и ситуациях на дорогах. Мне немного смешно. Я всегда любила только умных мужчин, даже в ущерб каким-то вполне важным душевным качествам типа честности, сострадания и порядочности. С интеллектуальной составляющей у Него было в порядке. Менее проницательный человек уже бы сказал: «Слышал, ты продала квартиру, что я тебе подарил». Или: «Давно ли тебя били стеком по ступням?» Или: «Как ты выжила тогда?»

— А я вот хочу тебя удивить, — улыбается Он.

Надо что-то ответить. Сколько можно гримасничать и пожимать плечами.

— О чем пойдет речь?

— О твоем муже. Кандидате разных наук.

— Технических, — подсказываю я.

Не хочу говорить про мужа, наши отношения понемногу превратились из зажигательного коктейля в кисель из брикета, пусть это гораздо менее утомительно, но пугает. Я зависима от Савина — не финансово. Более серьезно.

— Технических, — соглашается Он, молчит, прищуривается. Я несу полную чушь:

— Савин получает гранты. Пишет статьи. Учебник вот сдал недавно. И еще один пишет. Много работает. Преподает дополнительно в современной технической Академии…

— Много работает, — повторяет Он, — молодец.

— Я не хочу удивляться про Савина, — быстро говорю я и продолжаю максимально светски: — А что у вас? Успехи? Бизнес?

— Спасибо за вопрос. Работаю в основном.

Как будто я не отыскивала на днях в Яндексе его клиники. Двадцать пять филиалов в Москве.

Смотрю на мужчину, которого не видела давно, и могу представить, каким Он будет в старости — вот без этого темного ежика волос, свежего лица и твердой линии подбородка. Со вздувшимися венами на лбу, морщинами на шее и просевшим взглядом.

— В каждом Центре два отделения — мужское и женское. Гинекология, андрология, лаборатории, ЭКО… Форма персонала разных цветов, для визуальной ориентации.

— Розовая и голубая?

— Фиолетовая и желтая, — отвечает Он серьезно, — не люблю розовый цвет.

Я помню.

Продолжает говорить, увлекается, перестаю слушать. Какие-то вопросы аренды, санэпидемстанция, пожарная охрана, всем заплатить денег, такой сегодня бизнес, планирует открыть в городе сразу три точки, потом еще три… Замечает, что я не слушаю. Достает что-то из машины — офисная папка, прозрачная, протягивает. Полагается спросить, я спрашиваю, приподняв брови:

— Что это?

— Дома посмотришь.

Откуда у Него этот шрам все-таки?

— Я позвоню.

— Не надо.

Как слаб мой голос.

Из личной переписки Инфинити и Кошки

«Мне тогда все твердили, что так дальше невозможно, надо иметь самоуважение, самолюбие, самоопределение, что там еще само? Да, не допускать самообмана. Надо негодяя скорее выгнать, не окружать своими постылыми заботами, от которых он кривится, как от лимона во рту, целого, некрупного, но с коркой. Повторяли, что это не жизнь, что я гублю себя, уже мало напоминаю женщину, и может ли считать себя женщиной та, которая преступной хитростью удерживает мужа в семье, якобы для детей, 14 и 16 лет, имеющих основания прокричать матери: правильно, что тебя папа не любит. Не буду сейчас подробности… это неважно.

Только и слышала от всех, что все проходит, и это пройдет. Не верила, ведь уже три года и три месяца каждый день спрашиваю себя: „Больно?“ И отвечаю себе: „Да“. Так что никакого мая в обозримом будущем, а сплошной февраль, неполноценный урезанный месяц, разгар сезона суицидов.

Вдобавок еще к тому моменту я давно ни с каким человеческим существом не общалась, только с озлобленными подростками — они очень сдружились против меня… Раньше дрались за игровую приставку, телефон, пульт от телевизора, шоколадку, а теперь только переглядываются понимающе: мамаша-то у нас того…

Как-то я у младшего нашла сигареты, а он очень четко про-из-нес: „Разберись сначала со своими проблемами, не сваливай с больной головы на здоровую, я буду делать то, что считаю правильным, как и ты. Еще есть вопросы, ма-ма?“

К нему более вопросов не нашлось, а себя я привычно спросила: „Больно?“, привычно ответила себе: „Да“.

Именно тогда живо прошла в темную комнату, там у блудного мужа хранятся молотки-гвозди, а также коллекция ножей. И я взяла молоток в левую руку — я левша, ты не знала? — и стукнула по правой руке, сначала несильно, по ногтю. А потом еще раз, сильнее. А потом придумала еще разные штуки с шилом и иголками. Это стало моей тайной, настоящей, я завела себе нитяные перчатки и постоянно носила их, чтобы избежать любопытных взглядов. Уровень боли — единственное, что я могла контролировать. Что последовало потом, стало очень логичным завершением моего превращения, как это я оцениваю сейчас, — из куколки в бабочку, не смейся! Ты сейчас подумала, хороша же бабочка, толстая тетка с короткими ногами, — но лучше метафоры я не подберу. Изучая газету „Еще“, к которой я раньше бы побрезговала прикоснуться даже в перчатках, я нашла твое обращение. Это был лучший день в моей жизни — за последние пятнадцать лет ручаюсь. И пусть с Мастером Валентином я встретилась только через полгода, но этого бы вообще могло не произойти… Трясу головой в ужасе… отрицаю… саму возможность этого… Я счастлива.

Ты спрашиваешь, дорогая, насколько я руководствовалась разумностью при выборе Мастера. Отдавала ли я себе отчет, что выбираю человека, которому собираюсь целиком и полностью передать все права на себя, свою жизнь и здоровье. Ведь неразборчивость и неосмотрительность может привести к самым плачевным последствиям, напоминаешь заботливо ты, поскольку после заключения договора о начале этих отношений раб уже не будет иметь возможности повлиять на решения и действия своего Мастера. Все так, дорогая, все так, но не буду обманывать тебя рассказом о какой-то особой осмотрительности…»

Трактир «Чем Бог послал», меню на 19.04.1993:

«Салат из картофеля, сосисок, зеленого лука и зелени.

Уха из судака.

Пилав из баранины.

Мусс лимонный из манной крупы.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Рады сообщить, что завтра, 20 апреля, мы наконец-то открываем наш второй зал. Долго думали всем миром и решили назвать его Кабинет. По этому случаю старый Зал, который так и назывался — Зал, мы переименовываем в Гостиную. По случаю открытия — завтра всем по 100 г водки и фужеру шампанского бесплатно, а также десерт от нашего шеф-повара Ковалевского — птифуры „Восточные“, уж не знаю, что он имеет в виду. Ваш Георгий».

Как Урсула познакомилась с контркультурой, и что было потом

Видеоряд

Оказалось, смотреть видеофильмы можно по-разному. Можно — в выгороженном фанерой зале внутри кинотеатра «Художественный», по соседству с салоном самодельной фанерной мебели. Заплатить два рубля пятьдесят копеек за сеанс, всматриваться в маленький экран телевизора с какого-нибудь пятого ряда, наклоняя голову влево-вправо — в зависимости от поведения соседей впереди.

Можно — на светло-кофейном кожаном диване, в одной руке — пульт, чтобы пользоваться правом на личную скорость получения информации, в другой — холодная кока-кола, стакан приветливо запотел — пей — не хочу. Урсула хотела. Урсула отпивала по глотку.

Чаще на диване сидел Господин, она — на темно-синем ковре. Иногда можно было лежать на животе, болтая ногами, — вариант Алисы в Стране Чудес, иногда требовалось стоять на коленях, — сначала она уточняла, но скоро по выражению Господиновых глаз научилась понимать. Сначала ей показали «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном, красавцем. Фильм Урсуле не понравился.

Литература

Господин посмотрел неодобрительно и принес книжку «Пролетая над гнездом кукушки», рассказав, что Кен Кизи написал ее в 27 лет, участвуя в государственных экспериментах насчет ЛСД и других психоделических препаратов. По-английски Урсула читала еще очень плохо, медленно, то есть она-то думала, что просто великолепно владеет языком, а вот на деле вышло не так.

Кроме «Кукушкиного гнезда» Господин велел ей прочитать три произведения Берроуза — «Голый завтрак», «Нова Экспресс» и «Внутренний кот». Тут дело пошло получше, может, потому, что написано необычно было — отрывочно и как бы ни о чем. Какой-то он сумасшедший на всю голову — утвердилась в мысли Урсула, но Господину разумно не сообщила о своих выводах. Оставила при себе, и правильно сделала. Господин очень ценил творчество Берроуза, сумасшедшего на всю голову, с восторгом рассказал, например, что в «Нова Экспресс» Берроуз впервые употребил слово «хеви-метал».

«Это контркультура», — говорил Господин. Урсула слушала.

«Контркультура, — говорил Господин, — должна не развлекать, не успокаивать, а беспокоить и тревожить. Напоминать обывателю, жующему бутерброд с салом, что мир полон горя и боли. Мучить обывателя, грызть изнутри, лишать покоя. Доказывать, что у него не получится жить „без печали и гнева“, выпивать по субботам сто граммов водки, после спокойно засыпать, пуская слюни на наволочку в горошек… Копить деньги на домик у речки…»

Урсула сначала не очень усвоила, почему домик у речки — плохо. Родители тоже копили на что-то такое. У речки.

«Театр жестокости Антонена Арто, — говорил Господин и зачитывал ей из самиздатовских блеклых рукописей, — „в том состоянии вырождения, в котором мы пребываем, можно заставить метафизику войти в души лишь через кожу. Иными словами, в сложившихся условиях театр как таковой вообще невозможен без определенного элемента жестокости, лежащего в основе… и потому я сказал „жестокость“, как если бы я сказал „жизнь““».

Урсула пыталась представить себе театр жестокости и его актеров, но в голове сменяли друг друга кадры советского фильма про Джулию Ламберт, как она учит держать паузу возможно долго, если уже пауза взята.

Господин продолжал читать, отмахивая рукой ритм: «В явленном мире, говоря на языке метафизики, зло остается перманентным законом, а благо — лишь усилием и, стало быть, еще одной жестокостью, добавленной к первой…»

А еще платочек, вспомнила Урсула, чтобы отвлечь внимание от лица и костюма, можно крутить в руках яркий платок, ну или что-то по типу. Шляпу? Зонт?

«Жестокость старше нравственности, мудрее ее, и только она сможет пробиться через защитный слой равнодушия! Арто призывает к жестокости и к ужасу, советует обратить внимание на культуру первобытных племен, радостно и с готовностью исполняющих страшные ритуалы…»

Нет, подумала Урсула, зонт — слишком громоздко. Может быть, маленькую плоскую сумку.

«Самодовольный человечек, уверенный в завтрашнем дне, должен знать, что в любой точке его маршрута могу стоять я, разминая сильные пальцы, чтобы выудить его глаза из глазниц, вырвать язык, ногти, волосы на теле и заставить все это сожрать немедленно…»

Так Урсула понимала лучше, ей нравилось, что она — вся такая контркультурная. Впускает боль в свою жизнь, чтобы стать частью мира, полного слез.

Оказалось, смотреть можно не только «Пролетая над гнездом кукушки» и ужасы про Фредди Крюгера. Можно смотреть специальные фильмы, запрещенные и от этого особенно притягательные: про отношения между людьми в стиле «доминирование — подчинение», или BDSM.

Тема

— BDSM, тройная аббревиатура, — объяснил Господин, первый раз помещая специальную кассету в пасть кассетоприемника: Bondage/ Disciplin (ограничение свободы — связывание и воспитание), Domination/ Submission (доминирование и подчинение), Sadism/ Masochism (садизм и мазохизм).

— Да, — отвечала Урсула, впиваясь глазами в картинку на экране.

Длинноволосые девушки в черных браслетах и ошейниках живописно подвешивались на крюках, вздрагивали от ударов кожаными плетьми, жадно слизывали густую сперму со своих красивых лиц, содрогались от обжигающей капели расплавленного воска.

Коленопреклоненные, с завязанными глазами, они выдавали свое возбуждение лишь прерывистым дыханием и негромкими стонами, которые могли, однако, смениться настоящими воплями при появлении в руках Доминанта отточенного ножа или ацетиленовой горелки.

Иногда это бывало и так — больно и страшно. Урсула захлебывалась криком, казалось, что ударов слишком много, петля бельевой веревки слишком туга, воздуху не пробраться в бедное горло, лезвие вонзается слишком глубоко и кровь не сумеет остановиться. Тогда она говорила «Не надо», и все прекращалось.

Господин относил ее на руках в ванную, опускал в теплую воду, брал в руки душ, заботливо смывал красную кровь и белую сперму с ее тела, гладил горящие щеки, целовал в лоб, приносил сладкий чай, клубнику и конфеты с коньяком внутри.

Иногда это бывало и так — обидно и унизительно: Урсула стояла на коленях в любом месте, угодном Господину. Молча, неподвижно. Например, час. Редко больше, но и час — этого вполне, вполне достаточно. Иногда он спрашивал ее: «Зачем ты тут?»

Первый раз Урсула не очень ловко ответила: «Чтобы делать то, что Вы скажете». Господин усмехнулся, заметив, что ответ верен по содержанию, но лучше сформулировать: «Чтобы подчиняться Вам».

Важное

Они много разговаривали. Господин мог вести себя по-разному: внимательно расспрашивать Урсулу о дне учебы, успехах, хвалить ее английское произношение, трудолюбие, настойчивость, а мог утверждать, что Урсула — рекордсменка мира по лени и глупости. Мог часами молчать. Мог интересно рассказывать о серьезных вещах:

«К середине жизни человек должен постараться выбить из себя ту чушь, которой его старательно вскармливала семья и школа, — что у любящих людей могут быть сексуальные извращения, например… Если человек забывает эту ерунду, он становится счастливее. Если нет — превращается в ханжу. Жалуется на отсутствие морали. Размахивает знаменами и транспарантами. Текст неважен. В восемнадцатом веке вышла книга „Доказательства того, что вальсирование — основной источник слабости тела и вырождения нашего поколения“».

Любимый

Урсула вслух называла Господина Господином, иногда, обезьянничая у длинноволосых девушек из специальных фильмов, — Дом, от слова — «Доминант». А себе она называла его: «любимый»: «Доставь мне боль, любимый, заставь меня подчиниться, любимый, высеки меня кнутом, любимый, порви рот пряником».

Разное

В неожиданном месте города Господин остановил свой автомобиль. Вышел, вернулся через минуту с незнакомой Урсуле девушкой. Девушка была высока ростом, немного полновата, кажется, именно это и называется — статная, красивые светло-рыжие волосы венком обрамляли веснушчатое лицо, из-под тяжелого на вид синего пальто выглядывала полупрозрачная струящаяся юбка. Тоже синяя.

— Лина, Урсула, — указал рукой Господин, — знакомьтесь.

Повернулся к Урсуле, немного поразглядывал ее бледное лицо, ровные брови цвета волос:

— Лина будет жить у меня какое-то время. Две недели, если точнее.

Урсула сначала нелепо вообразила, что статная Лина — приезжая родственница Господина из казахстанского города Уральска, но ошиблась. Лина оказалась Господинова наложница, рабыня на время, новая «сабочка»… Такие дела. Урсула, поставленная на колени, должна была наблюдать за спектаклем, разыгрываемым рыжей Линой. Она была прекрасна. Более всего ей удавался сценарий о покупке невольницы на людском рынке. Гонимая, она убедительно стонала, позволяя оценивать свои зубы, груди, наружные половые органы. Непокорная с Новым Хозяином, получала наказание в виде дюжин ударов розгами, подставляя под прутья круглые ягодицы и ярко-белую спину.

— Учись, — иногда комментировал Господин, но Урсула не могла учиться.

Она и не видела почти ничего из-за слез, беспрерывно льющихся из глаз. Ее Господин был с другой женщиной. Она не переставала плакать все две недели, четырнадцать дней и сколько там есть часов, минут и секунд. Господин никогда не возражал против проявления эмоций, любых, но все-таки остался недоволен безучастностью Урсулы и пассивностью в задуманных на троих сценариях. Она была наказана.

Стиль жизни

Утром следующего дня Урсула открыла глаза, широко улыбнулась в воздух, привстала, насколько позволяла длина цепи, прикованной к браслету на ее правой руке. Осторожно нажала на слив, зачерпнула в фарфоровой чаше унитаза свежей воды, прополоскала тщательно рот, умыла лицо, пальцем разгладила ровные брови цвета волос, отмотала туалетной бумаги, протерла голые плечи, тяжелые груди со съежившимися от холода сосками, нежный живот. Раздвинула голые ноги, рассеченные бедра приятно засаднило от прикосновений мокрой руки. Урсула не сдерживала стона. Немного покрутила шеей, затекла за ночь, поправила черный кожаный ошейник, освященный прикосновениями рук Господина, встала на колени, приготовившись сдержанно умолять: если Он позволит, она пробудет здесь взаперти еще сутки, в его власти и обретенной безопасности. Только безраздельно принадлежа Ему, можно ощутить себя свободной.

Утром следующего дня Господин открыл глаза, улыбаться не поспешил, улыбаться некогда — быть Богом непросто, правильно подметили классики советской фантастики, тотальное доминирование — тяжкий труд, нелегкая ноша полной ответственности — это дисциплинирует прежде всего тебя самого.

Он дисциплинированно прокатился на велотренажере, надо быть в форме, содержать тело соответственно Божественной роли, которую он так блестяще исполняет для светловолосой девушки, прикованной к водопроводной трубе в его туалете. Господин улыбнулся наконец — через минуту она будет просить его на коленях оставаться там еще и еще. Пожалуй, он не позволит ей этого. Богу приходится наказывать своих рабов — это входит в Божьи обязанности.

* * *

Зимний день кончается рано, уже в четыре часа смеркается, и зажигаются желтые фонари. Если встать коленями на широкий подоконник, прижаться к холодному стеклу пылающим лбом, то можно представлять себе всякие соблазнительные вещи и попутно охлаждаться. Я забираюсь на широкий подоконник, встаю на колени, прижимаюсь к холодному стеклу пылающим лбом. Ставлю рядом с собой кружку кофе, вполне можно пить кофе, не отнимая лба от стекла, в крайнем случае, немного повернуть голову. Бразильский кофе, сорт арабика, я его сварила в медной джезве, умягчила сливками, взбодрила сахаром. Пью кофе, смотрю в темное окно, переношусь в разноцветную, танцующую на карнавале Бразилию, где много диких обезьян, мужчины в белых штанах и непарногрудые сестры-амазонки на великолепных андалузских скакунах.

Они встречают солнце на девять часов позже, чем я, они провожают солнце на девять часов позже, чем я. Их солнце тоже ныряет в большую реку каждый вечер, просто моя река умеет замерзать. Они обещают быть со мной нежными, они обнимают меня сильными руками, ласково целуют в затылок, сплетают наши волосы, вручают мне колчан с отравленными стрелами, метательный нож и боевой топор, заразительно хохочут во весь рот. Я знаю, что амазонки, по легенде, жили в Греции или что их не было вообще — меня это не тревожит.

Я знаю, что у моего мужа есть другая женщина, знаю целых два часа, меня тревожит это.

Не просто другая женщина в безопасном формате — «потрахались и разошлись», а настоящая — со всеми ингредиентами, как в правильном украинском борще, рецепт В. Похлебкина: нарубленная грудинка, свинина, домашняя колбаса, свекла, лук, морковь, капуста, петрушка, помидоры, фасоль и толченное с чесноком сало. Овощи в борщ режут соломкой, за исключением картофеля, нарезаемого кубиками.

Прозрачную офисную папку, протянутую мне Его рукой, наполняли документы. Листы бумаги. Обычные листы формата А4 — наверное, «Снегурочка», финская «Galerie Оne» намного белее — никаких спор сибирской язвы, никаких каракуртов, выползающих неслышно, даже пяти сморщенных зернышек апельсина нет.

Но содержимое пакета было опасней сибирской язвы, любого ее штамма, ядовитей мстительной самки каракурта, страшнее апельсиновых зернышек. Для меня, для меня было страшнее. Десяток листов формата А4 заполняли распечатки текстов эсэмэс-сообщений с телефона моего мужа, входящих и исходящих. Понятия не имею, как он раздобыл их, подкупил менеджеров оператора связи? Наверное. Еще там были расшифровки платежей с банковских карт, авиабилеты, железнодорожные тоже и фотографии. Много разных фотографий. Гораздо больше, чем я хотела бы рассматривать коротким зимним днем. Звонит телефон, неохотно и с неожиданной болью в горле отвечаю.

— Здорово, как дела, — говорит Бывалов и отвечает себе энергично: — Все хорошо, ну и чудненько…

— Чего надо? — спрашиваю я. Бывалов никогда не звонит просто так.

— Да вот, — мнется он, — спросить хотел. А что это за девица была, с Мюллером? Которая библиотекарь.

— Спроси у Мюллера, — предлагаю я, разъединяюсь, какое-то время тупо смотрю на холодильник, безумно увешанный магнитами. Фотографии лежат неподалеку. Надо же, как случается, теперь это случилось и со мной. Глотаю — это больно. Телефон звонит снова.

— Ну что ты какая, — укоряет меня Бывалов, — я тебя как человека спрашиваю… Мне в банк, может быть, архивариус нужен! Я, может быть, этого библиотекаря трудоустроить хочу!

Бывалов кашляет у себя там, и я представляю его очень хорошо: темные волосы длиннее обычного, заправлены с одной стороны за ухо, с другой — закрывают глаз редкого светло-орехового оттенка. Кладу трубку. Горло, горло… Отыскать пастилку с эвкалиптом. Нет, надо прогуляться, а то разрыдаюсь дома, детей испугаю. Иногда не знаешь, чего от себя ждать. И лучше в такие минуты быть подальше от собственных детей. Прячу прозрачную папку-файл в кухонный шкаф, там недавно хранились лилии корзинами. Звонит телефон. Ирка Альперовская:

— Привет.

— Привет.

— Слушай, тут такое дело, сходи со мной завтра в группу.

— В какую группу, Ира?

— В группу похудания, я тебе рассказывала в новогоднюю ночь.

— Не помню.

— Ну, неважно. Там такая группа, работает специалист. И все худеют как заводные. Но я боюсь одна первый раз идти. Меня там отбуцкают.

— О чем ты вообще говоришь? Отбуцкают еще.

— Пож-а-а-а-луйста! — Ира тянет, как сирота, и я ее немедленно жалею. Соглашаюсь.

Быстро выхожу в прихожую, торопясь убежать до следующего звонка друзей. Заматываюсь в шарф, влезаю в пуховик, что самое неприятное в холодное время — приходится постоянно носить слои и слои одежд. Я немного думаю о том, какие есть варианты этого не делать, пока решения не нашла. Выхожу из непривычно тихой квартиры — у младшего сына появился в собственности ноутбук, и свободное время он посвящает его освоению. Старший сын на соревнованиях, когда же еще играть в хоккей, как не зимой.

По лестнице спускается молодая женщина в длинной шубе цвета влажного песка, по виду очень теплой. Рыжие волосы увязаны в недлинные косички. Она бережно прижимает к меховой груди настоящую корзину, плетенную из прутьев. Улыбается мне специальной улыбкой, предназначенной для незнакомых, но безопасных людей. Я кривовато улыбаюсь в ответ.

— Здравствуйте!

Удивленно киваю. На беседы на лестнице настроена не очень.

— Я ваша новая соседка, — объясняет незнакомица, — сняла девятую квартиру…

— Отлично, — отвечаю неуверенно.

Мы выходим из подъезда вместе, задеваем дверью Николая, хозяина «Иноходца Standardbred». Николай неторопливым движением осторожно берет меня за рукав, и я замечаю, что он пьян.

— Ддобрый вечер, — хрестоматийно заикается он, — ддевчонки…

Другой рукой он прикрывает покрасневшие глаза, и, когда начинает говорить тонким голосом, я со страхом понимаю, что он плачет:

— Заведение мое закрывают!.. Суют какие-то деньги, суки! Зачем мне! Зачем! Что делать? Что делать? Эти люди приехали. У них документы. Какой-то позор…

— Николай, подожди, какой позор? — Я выдергиваю свой рукав.

— Именно-именно! Позор! — горестно восклицает Николай. — В моем зале!.. В моем зале…

Из сбивчивой речи соседа я с нарастающим волнением что-то начинаю понимать. Задерживаю дыхание. Втягиваю холодный воздух. Решаюсь спросить:

— Подожди, а вообще где твой «Иноходец»-то расположен?

Николай несколько раз повторяет адрес, нажимая на числительные в номере дома: сто тридцать шесть. Да, тот самый адрес. Как это вообще могло совпасть и по времени, и по месту? И по действию. Смотрю прямо перед собой.

— Извращенцы хуевы, — ругается Николай. Будто бы рассказывает о семье болгар.

Мне надо как-то спокойно и без напряжения обдумать еще и это, глажу Николая по утепленному плечу и сочувственно бормочу что-то бесполезное: все наладится, все наладится, все будет хорошо, нисколько не веря себе. Он не верит тоже, уходит куда-то вправо, мимо подъезда, спотыкаясь, повторяя «именно-именно» и грустно матерясь.

Поворачиваю налево. Соседка решительно пристраивается рядом, что-то мелодично выговаривает ярким ртом. Приглашает познакомиться поближе, посетить ближайшую общепитовскую забегаловку, она на днях там побывала, одобрила стиль, обслуживание и сорта кофе. Ни в какую забегаловку я идти не собираюсь, собираюсь немного погулять и подумать. Но как-то так получается, что вот мы уже сидим в кофейне «Колумбия», названной так в честь Христофора Колумба, о чем сообщает постер на стене.

Новая соседка откидывает назад рыжие косицы, протягивает мне узкую ладонь:

— Полина — Я представляюсь тоже, пожимая прохладные пальцы, на среднем — чудовищных размеров перстень, закрывающий две фаланги. Желтоватый камень отражает электрический свет и отблески огня толстенькой свечи, предусмотрительно зажженной.

Полина изламывает темно-рыжую бровь:

— Редкое имя!

— Так получилось, — привычно оправдываюсь я.

— А что был за мужчинка в подъезде? — интересуется она. — Такой, в стельку пьяный?

— Николай это. Сосед.

— Какие-то у него непонятки, — догадливо говорит Полина, — по работе?

— Ага. — Мне не хочется вдаваться.

— Симпатичный такой Николай, — закрывает тему Полина, — даже очень. Люблю, когда у мужика красивые руки. Это редкость… Хотя, конечно, алкоголик — это проблема.

— Да он не алкоголик.

— Да? Еще лучше…

Она подзывает официанта, массивный перстень сковывает движения. Полина ловит мой взгляд и усмехается:

— Ну а что делать? Любовник подарил. Требует, чтобы носила, не снимая…

— Что за камень? — интересуюсь просто так.

— Конечно, брильянт! — отвечает Полина. — Желтый. Слушай, давай на «ты»?

— Разумеется, — киваю утвердительно.

— Так рада с кем-то поговорить, — сообщает она, вынимая из плетеной корзинки небольшую сумку лаковой кожи, а из сумки узкую пачку сигарет. — Ты не куришь? Молодец! А я, — она с удовольствием затягивается, — как видишь…

Официант раскладывает перед нами меню, я сразу делаю заказ — двойной эспрессо, сливки отдельно. А что, может быть, поможет от боли в горле. Полина долго изучает кофейную карту и выбирает капучино, сверху тертый шоколад.

Вспоминаю, как пару лет назад получила от мужа в подарок кофемашину, именно чтобы варить всяческий кофе, в том числе капучино. Мне вздумалось в совершенстве овладеть умением выписывать вензеля и прочие картинки на молочной пенке: для этого я терла шоколадные плитки, дробила палочки корицы, размалывала грецкие орехи. Варила кофе в большом количестве, разливала его в кофейные чашки, тренировалась. Пару недель мое утро начиналось с выстраивания в кружок пяти кофейных чашек, пяти кофейных блюдец. Сервиз был еще бабушки Савина, чуть не трофейный. Шестую чашку разбили мои дети, шестое блюдце какое-то время цинично использовали вместо пепельницы друзья семьи. На чашках летали купидоны, на блюдцах — никто. Совершенства с шоколадными вензелями я не достигла. Даже близко к нему не подошла.

Полина молча выкуривает сигарету, официант мгновенно заменяет грязную пепельницу на чистую и блестящую. Новая пепельница выполнена в форме сердца. Приносит кофе. Как комплимент — два небольших сухих печеньица. Жадно накидываюсь на свое, в расстройстве я много ем.

— Так вот… — Полина будто бы продолжает разговор. — …Любовник. Прости, если я загружаю тебя. Мне бы хотелось выговориться, если ты не против.

Я не против. Сначала думаю, что я против, но кофе хорош, Полинины сигареты пахнут карамелью, а в одиночестве я бы уже рыдала от жалости к себе.

— Мы в Интернете познакомились, — задумчиво подпирает Полина высокую скулу рукой в желтых бриллиантах. — Скажешь, идиотка я?

Закуривает снова.

— Так вот. Я тогда только со вторым мужем развелась, настроение было — лечь и плакать, но я борюсь с такими настроениями, пинцет, как борюсь!

— Пинцет?

— Да, — охотно поясняет Полина. — Я очень люблю слово «пиздец», но как-то неудобно каждые двадцать секунд его повторять — некоторые люди обижаются. Вот я и сочинила этот пинцет. Здорово получилось, да?

— Да, — нерешительно соглашаюсь я.

— Так я о чем? О любовнике. Мне начальница рассказывала, такая есть международная штуковина — система сайтов для обмена информацией между врачами мира. Например, помер у тебя пациент, ты быстро размещаешь у себя на страничке: внимание, не назначать при гонорее большие дозы мышьяка, и так далее. Вопросы там можно задавать: «Дорогие коллеги, кажется, я случайно дала пациенту мышьяка, что делать дальше, подскажите, пожалуйста…» И болтать просто так можно, почему бы нет! Так вот. Разместила я свои фотографии. И короткий текст. По-английски. В первый же вечер — двести пятьдесят сообщений! Пинцет!

— Двести пятьдесят сообщений про мышьяк?

— Тебе не интересно? — участливо спрашивает Полина.

— Прости, пожалуйста!

— Ну ладно, — прощает меня Полина, — конечно, не про мышьяк. Про себя. Я, в принципе-то, медсестра. Ну, училась когда-то, давно. Так вот… Ричард мне сразу понравился…

— Ричард? — переспрашиваю я.

— Он американец! — немного раздраженно отвечает Полина. — Стоматолог из Калифорнии… Я же говорю: по-английски написала… Так… С мысли меня сбила! С мысли! Пинцет! Да, так вот Ричард мне сразу понравился… Роскошный такой зверюга, хоть и в возрасте. «Пятьдесят пять, — пишет мне». Калифорния — это сердце мира! Пинцет, как мне хотелось в Калифорнию!

— Ричард в Калифорнии, — повторяю.

— Ну да, да… Стали переписываться. То да се. Давай, говорит, встречаться. Хочу, говорит, любить тебя и подарить на свадьбу дом. Есть у меня на примете один дом… Цветы прислал, прикинь, пинцет! Пинцет! Всемирной службой доставки, правда, пришлось восемьсот тридцать шесть рублей доплатить. Хороший букет, чайные розы, еловые ветки, еще маки вроде бы и еще что-то такое, синее. Или фиолетовое. Лаванда? Вот… А как я согласилась в Доминиканку поехать, я уж и не помню. Нет, помню! В Доминиканку меня Этьен позвал!

— Ричард позвал, — поправляю я, ну потому что Ричард же! Какой Этьен?

— Нет, Этьен! Сначала Ричард, а потом Этьен, — загадочно поясняет Полина, велит официанту повторить заказ и интересуется у меня насчет коньяку. Я соглашаюсь, пусть.

— Этьен — это француз, — объясняет она, прищурив пестрые глаза, — тоже на форуме с ним познакомилась. На форуме любителей гончарного дела.

— Ого, — восхищаюсь, — так ты любитель гончарного дела! Гончарный круг, влажная глина.

Полина смотрит на меня со сложным выражением на лице. Аккуратно стряхивает серебряный пепел. Изящный столбик рушится неопрятной кучкой.

— Пинцет. Какой круг, — говорит она, — ну какой, к черту, круг? Я писала, чтобы нашустрить себе женихов. Это же известный портал!..

Полина замолкает и смотрит в окно. Время — ночь, и на стекле причудливо вздрагивает отражение свечи, ничего более — не отражаются ни мои светлые волосы, ни ее — рыжие.

«Котенок, дорогой, придумай что-то насчет вечера! и утра! Мечтаю снова пить с тобой утром чай!»

«И я скучаю. Постараюсь как-нибудь выбраться. Целую тебя».

«Ну что, готова, солнце? Спускайся через пятнадцать минут».

«Люблю, скучаю, жду дома».

«Что взять, солнце? Как всегда? Шампанское?»

Когда-то мой бывший одноклассник прославился тем, что встречался только с Наташами, причем называя их всех Тата. Бедному Савину оказалось сложнее, мое имя встречается редко. Уговариваю себя не цитировать в уме избранное из богатой переписки моего мужа с его новой звездой. С новым именем. Я хорошо его знаю. Собеседница напротив, оказывается, уже продолжительное время беззвучно открывает рот. Включаюсь на словах:

— Средняя температура плюс двадцать семь градусов! Пинцет!

Наверное, это уже про Доминиканскую Республику. В нашем климате, учитывая бесконечный февраль, средняя температура составляет около двух.

Полина поднимает на уровень блестящих глаз коньячную рюмку в форме идеальной капли:

— За наше знакомство!

— Надеюсь, оно перерастет в крепкую дружбу, — вяло отвечаю репликой из фильма-оскароносца. Выпиваю коньяк. Ничего так коньяк.

— Так вот, шикарный отель, населен фламинго и пожилыми американцами. Для них такой отдых очень дешев, я про американцев. Вот они и таскаются туда раз в квартал… Валяются под пальмами, заплывают с дельфинами и котиками, пинцет. Мой отпуск вообще не получился! В первый же день выясняю, что Ричард меня обманывает.

— Оказывается женатым? — предполагаю я. Спрашивать, откуда взялся Ричард, если уже появился Этьен, не считаю уместным.

— Если бы… Представляешь, грязный старикашка! Говорил, что ему пятьдесят пять лет, а оказалось — пятьдесят девять! Пинцет! — Она отмахивает каждое слово ладонью с растопыренными пальцами.

— Чудовищный обман! — с сожалением гляжу на чуть вогнутое донышко коньячной рюмки. Немного дую на него. Получается негромкий свист, наверное, приблизительно так злобный отчим общался с «пестрой лентой» у Конан Дойля.

— Да! — воодушевляется претерпевшая Полина. — Да! Разумеется, после этого меня не сдерживало уже ничего… Следующим утром прилетал Этьен, и…

— Еще коньяку? — вкрадчиво осведомляется официант. На официанте зеленая жилетка, черные бархатные штаны, и он напоминает принца Зигфрида из балета «Лебединое озеро».

— Давайте сразу триста граммов, — распоряжается Полина, уже традиционно отмахнув рукой близ моего носа. Я чуть разворачиваюсь в сторону. Ветер швыряет в окно порции колючего снега; худой прохожий в старомодном пальто из драпа прикрывает ладонью лицо; неторопливо проезжают друг за другом два автомобиля, последующий в световом конусе от фар предыдущего.

Мы молчим. Дожидаемся коньяка. Зигфрид наполняет рюмки, чуть склоняя ровный пробор короткой стрижки.

— Да я бы и не поехала туда, если бы не Этьен. — Полина немного пригибается к столу, как бы сужая наш круг. — Вот еще, за семь верст киселя хлебать… Но он такой классный! Такой замечательный! Настоящий красавец, умница, и эти манеры… Уверенная рука… Взгляд исподлобья… Даже кудри его не портят!..

Полина волнуется и выуживает из сумочки кошелек, из кошелька — небольшую фотографию смугловатого мужчины в белых одеждах. Что сказать? Кудри его все-таки портили.

«Солнце, прости меня, не было времени ответить. Работаю, даже чаю не дают попить!»

«Обедаем вместе?»

«Солнце мое, конечно, вместе, жди, заеду в час, целую».

«И я тебя!»

«И я тебя!»

— Этьен прекрасен, — киваю я головой, потом еще раз киваю. — Кольцо, значит, подарил…

Бывают такие разговоры, когда любая фраза произносится невпопад, неуместна и раздражает собеседника. Помню, когда младший сын (Васька-Дольф) посещал детский сад, я, чтобы воспитательницы любили ребенка получше, заготовила подарков. Как их преподнести, думала, чтобы ненавязчиво? Необходим был повод, и повод нашелся: День учителя. Я разучила речь, с которой и обратилась к Галине Павловне: «Учитывая, что вы в первую очередь педагог… позвольте мне…»

«А я вот не признаю слово „педагог“», — прищурилась Галина Павловна.

«Ах-ах, извините, я хотела сказать — вы, прежде всего, воспитатель…»

«Ну какой же я воспитатель? — Галина Павловна поджала узкие губы так и настолько, что они практически исчезли с лица. — Во-первых, я женщина!..»

Вот и сейчас, Полина тяжело вздыхает и объясняет досадливо:

— Кольцо мне Ледорубов подарил. Я же говорю: лю-бов-ник. Этьен — практически жених…

Она одобрительно рассматривает оформленную желтым бриллиантом кисть. Заглядывает заодно на тыльную сторону ладони, проводит пальцем по линиям жизни и любви, наверное, по каким же еще.

У нее красивые запястья, очень изящные, и вот эта косточка справа — такая трогательная. Полина, безусловно, знает об этом, на ее левой руке — толстенькая веревочка золотой цепочки, на ее правой руке — эмалевый браслет яркой расцветки, бирюзовый с оранжевым — такие цвета любила Фрида Кало.

Подергиваю рукава своего традиционно черного свитерка вниз, вниз… и еще вниз. Мои запястья тоже неплохи. Но вот уже много лет в самые жаркие дни я ношу длинный рукав, и мало кто может похвастаться, что видел мои локти или, как там называются эти части рук, предплечья?

Письмо, которое Урсула никогда не написала

«1. Вы что-то говорили вчера вечером, Господин, а я не расслышала. Сначала ловко подбрасывали (жонглировали одним?) маленький желтоватый ключ, такой материал называется латунь, сплав меди с чем-то. Потом быстро открыли им мой ошейник, я не снимала его два года, ключ оказался холодным. Что же Вы могли сказать? Мне жаль, что я не разобрала слов. Наверное, это были важные слова.

2. Посмотреть в окно — прелестное утро, собрать необходимые вещи, их довольно много, лучше складывать во что-нибудь типа лукошка, в каждом лукошке — кошка, у каждой кошки — тринадцать котят. Котята выросли немножко, но есть из миски не хотят.

Бронзовый пестик от почти антикварной ступки, бронза — это тоже сплав меди с чем-то, зажимы для сосков, синяя шелковая ленточка ловко сворачивается петлей, черный кожаный ошейник — непривычно видеть его отдельно от собственной шеи, бусы искусственного жемчуга. Жемчужные серьги у меня в ушах, они настоящие. Тяжелые. Кожаная лопатка, молочно-белые свечи, спички. Это все поместить на пол, в ванную, хороший плиточный пол, коллекция называлась „Итальянский дворик“ — я полюбила терракотовые теплые тона. Шампанское достать из холодильника, коньяк налить в фужер и выпить. Свечи расставить хаотично — сюда, сюда, сюда и рядом. Шампанское откупорить. Кран открыть.

Свечи зажечь, желто-рыжие язычки пламени — тут, тут, тут и тут…

3. Ошейник не посмею надеть сама, просто смотреть, прикасаясь пальцами, какие все же слова произнесли Вы? Повязать синюю ленточку, она обхватывает шелковым объятием шею, красивый бантик, нарядно. Раздеться, я до сих пор брожу в черно-белой клетчатой пижаме, прочь шорты, прочь майку, встать на колени. Выпить шампанского. Вы никогда не разрешали мне выпивать более бокала вина, на пиво вообще наложили табу, а мне нравился его горьковатый вкус. Посмотреть в зеркало. Наверное, будет интересный шрам на плече: вчера Вы приложили сюда раскаленное лезвие ножа — один раз, потом второй, потом третий и еще поперек. „Сердце и Крест“ — такой рассказ О’Генри, причем тоже про клеймо, правда, на крупном рогатом скоте. Надо было удалить татуировку с Вашим именем. Вы удалили. Или нет, или чернила остались глубже поверхностных слоев эпидермиса, примерно в сердце.

„Какое неудобство, — шутили Вы, вычищая с лезвия ножа небольшие лохмотья жженой кожи, — что нельзя это сделать нажатием клавиши Delete“. Я улыбнулась — рассмеяться не получилось.

4. Подумала, что мечтаю о другой клавише. Restart — чтобы конец старого стал началом нового. Сейчас уже могу засмеяться. Подползти на коленях к корзинке, перебирать свои сокровища, зажимы для сосков серебряные — кокетливая вещица: как-то Вы увлеклись чтением и забыли дать мне указание снять их. Почти час я пыталась быть послушной рабыней, выдерживать боль, меня испугала потеря чувствительности, к тому же Вас всегда восхищала моя грудь, испортить ее было бы преступно. Когда зажимы были сняты Вашей рукой, то у сосков был совершенно нечеловеческий цвет — черный.

Выпить шампанского еще. Не понимаю, что может казаться женщинам унизительного в нежных словах „ползать на коленях“. Подчинение — это привилегия, ползать перед Господином на коленях — это награда, и ее надо заслужить, как право носить ошейник, татуировку с Его Именем. Вы лишили меня вчера этих прав, Господин. Я плакала, увидела в Ваших руках несколько белых листов бумаги, я знала, что это за листы.

5. Вытащить жемчужные бусы, каких применений Вы только не придумывали для этой нитки, Господин, но сейчас не время, надену на шею, перекину на спину — французский стиль. Подписанным более двух лет назад Контрактом были эти листы, так испугавшие меня, потому что чего же мне еще бояться? Чего же мне еще бояться, как не сожжения Контракта в просторной хрустальной пепельнице с отколотым небольшим кусочком в центре. Я плакала с выключенным звуком, заламывала руки с отсутствующим изображением: „Как же я, что же я, куда же я, ведь два года только с Ним, только при Нем, только для Него, меня нет, меня нет, меня нет! Боже, ну пожалей меня, ну сотвори Чудо, прошу Тебя!“

Пусть черный прах в пепельнице соберется обратно в бумагу, пусть тавро в виде креста на плече моем превратится в привычный вензель, пусть ошейник вернется на шею и застегнется, чтоб уже никогда…

6. „Боль — это инструмент“, — говорили Вы часто. „Мы раскачиваем качели. Сначала они расположены строго вертикально по оси ординат. Отклонение влево, в минус — плохо, еще хуже, ужасно, ад… Вправо — хорошо, отлично, блаженство, рай… Чем сильнее раскачать качели, тем ближе мы можем очутиться по шкале наслаждений к раю, но для этого нужно побывать как можно дальше слева. Вот здесь великолепно работает боль. Как инструмент“.

Ничего нового — истязать плоть для тех или иных целей придумали многие тысячи лет назад, мы обсуждали это с Вами много раз на прогулках, я сзади на полшага — так принято. Бронзовый пестик, кожаная лопаточка не оставляют следов, это удобно, конечно, но я любила свои синяки, ожоги, рассеченную кожу, тело хочет долго помнить любовь, разве нет? Мое послушно помнило долго.

7. Я спокойна, когда существует четкий план действий, два года планы для меня придумывали Вы, и это были лучшие планы, но я не спала ночь и сочинила тоже неплохой.

Никаких снотворных и прочих таблеток. Во-первых, их надо еще достать, что займет какое-то время, а времени нет, а во-вторых, множество нюансов — выпил излишне — стошнит, недостаточно — уснешь. Я естественным образом остановилась на вскрытии вен, дело за малым — все достойно оформить. Чтобы было красиво. Надо начинать. Воды достаточно.

8. Хорошо как, тепло, дотянуться до шампанского, выпить прямо из горлышка… Писем не писала.

Какие бывают недалекие люди: кто же это додумался резать вены поперек запястья? Вдоль, только вдоль, чтоб наверняка, и труднее было заштопать в случае чего, начинать с ведущей руки. Возьму сейчас бритву в левую руку и хорошо порежу правую… несколько раз вдоль, три-четыре, стало темно. Что это — темнеет в глазах?

9. А теперь тоже надо быстро-быстро, еще быстрее — вскрытая рука немеет… вот так… хорошо… в воду… закрыть глаза поднимите мне веки.

Нет, спасибо, это я шучу — не надо».

…Был такой великий и ужасный фрейдистский фильм «Святая кровь». Про женщину, которая убивала других женщин руками своего сына. Своих у нее не было, собственно, ее самой уже не было. А сын был метатель ножей в цирке. И вот она весь фильм убивает его руками, а он и рад бы в этом не участвовать, но никак не получается у него. А потом он неожиданно освободился от всего этого. Ну не сам освободился, но неважно. И вот в финале он, полуживой, выбирается ночью из подземелья, где должен был убить очередную жертву, но все по-другому случилось — открывает дверь, выползает на улицу, а там народу полно, полицейские сирены, и ему в лицо прожекторы, и кто-то кричит, чтобы он руки поднял вверх, и он растерянно так говорит: «Мои руки?» — и поднимает.

Из личной переписки Кошки и Треш

…Спасибо большое тебе за приглашение в гости и предложение общаться на «ты», я — «за»! Не большая я умелица писать письма, но надеюсь, ты не будешь оценивать мой опус как литературное произведение. Даже смешно. Жанровый документ времени — скорее так. Мы хотели обсудить Lifestyle — форму взаимоотношений в BDSM-парах, доминант плюс сабмиссив, и как это все вижу я. С удовольствием отвечу на твои вопросы.

Lifestyle переводится как «стиль жизни», или «образ жизни». Отсюда легко понять, что речь идет о постоянных (24/7 — 24 часа в сутки, 7 дней в неделю) BDSM-отношениях, включающих в себя психологические, бытовые, сексуальные и многие другие аспекты, в отличие от сценовых или игровых action, которые имеют четкие временные и ситуационные границы. При этом отнюдь не подразумевается, что такие отношения возможны только при совместном проживании и ведении хозяйства партнерами. Отправная точка тут — полная ответственность и, как результат, — единоличное право принимать решения — Мастера за раба во всех сферах его жизни, где ему это покажется необходимым, и, соответственно, полное подчинение раба Мастеру. При этом важны не внешние признаки отношений, а осознание их обеими сторонами. Проще говоря, раб ощущает себя собственностью своего Мастера все время, вне зависимости от ситуации и продолжительности общения с ним.

Безусловно, соблюдение трех основных принципов BDSM — Добровольность, Безопасность и Разумность — является общепризнанной нормой поведения и в ЛС-отношениях. Когда раб полностью передает Мастеру все права на себя, их соблюдение является жизненной необходимостью и условием, при котором такие отношения могут существовать вообще.

Ты знаешь, наш круг в Питере довольно-таки узок, впрочем, это наверняка можно сказать о любом BDSM-сообществе. Я знакома с пятью парами, адептами ЛС. Уверена, их может быть больше.

Теперь про Контракт. Прилагаю к письму образец, мы использовали его последнее время. Естественно, каждый пункт может быть изменен, ведь договор это и подразумевает — вариабельность.

Очень хорошо, что ты нашел единомышленников в своем городе и что организуется клуб — неплохое название «Большой Дискуссионный», оценила изящество аббревиатуры.

Контракт Мастер/раб (рабыня)[5]

Данный Контракт призван обеспечить безопасность и прочность связи обоих партнеров договором, который определяется их обязательствами по отношению друг к другу, интеракцией и взаимной близостью. Этот Контракт доброволен, но не может быть прерван, за исключением отдельных случаев, обговоренных отдельно. Он также не может быть изменен, но может быть дополнен с течением времени.

1. Роль раба (рабыни).

Раб (рабыня) полностью подчинен(а) Мастеру. Вне зависимости от ситуации желание Мастера — закон (исключением является вето раба (рабыни)). Раб (рабыня) обязан(а) угадывать желания Мастера и стараться доставить ему удовольствие, в чем бы оно ни заключалось (за исключением моментов, являющихся табу для раба (рабыни).

2. Вето раба (рабыни).

Раб (рабыня) обладает правом вето, которое может быть использовано в случае абсолютной неприемлемости рабом (рабыней) действий Мастера, а также в следующих случаях:

— когда команда Мастера противозаконна и может повлечь штраф, арест или судебное преследование раба (рабыни);

— когда команда Мастера может представлять угрозу для жизни раба (рабыни), повлечь потерю работы, семейный стресс;

— когда действия Мастера влекут за собой перманентные телесные повреждения раба (рабыни);

— когда команда Мастера влечет за собой психологическую травму раба (рабыни).

3. Роль Мастера.

Мастер полностью отвечает за жизнь, благополучие и здоровье раба (рабыни). Мастер полностью отвечает также и за данные отношения. Мастер берет на себя обязательства воспитывать раба (рабыню), заботиться о нем (ней), поощрять за правильное поведение и наказывать за проступки. Мастер имеет право требовать от раба (рабыни) выполнения установленных им, Мастером, правил.

4. Роль наказания.

Раб (рабыня) обязан(а) принимать любое наказание, наложенное на него (нее) Мастером, вне зависимости от наличия и серьезности проступка. Основные роли наказания — предохранять раба (рабыню) от намеренного злоупотребления расположением Мастера и избавлять раба (рабыню) от чувства вины за совершенные проступки. Наказание не должно повлечь за собой перманентные физические повреждения, а также в процессе наказания не может быть допущено:

— выступания крови на теле раба (рабыни). Наказание в этом случае немедленно должно быть прекращено;

— длительного нарушения кровообращения;

— прижигания;

— действий, влекущих за собой внутренние кровотечения;

— действий, влекущих потерю сознания. В этом случае наказание должно быть немедленно прекращено и не возобновляться.

5. Перманентные телесные повреждения.

Поскольку теперь тело раба (рабыни) целиком принадлежит Мастеру, то Мастер обязан заботиться о том, чтобы оно не подвергалось чрезмерным и постоянным повреждениям. Следующие состояния могут быть определены как перманентные телесные повреждения:

— смерть;

— какие-либо нарушения подвижности, включая переломы;

— какие-либо постоянные отметины на коже, включая шрамы, татуировки, ожоги, без согласия на то раба (рабыни);

— бритье раба (рабыни) без его (ее) на то согласия;

— постоянный или временный пирсинг без согласия на то раба (рабыни);

— действия, влекущие за собой какое-либо заболевание раба (рабыни).

6. Другое.

Раб (рабыня) не может искать каких-либо связей, любовных, сексуальных или BDSM-Тематических втайне и без согласия Мастера. Невыполнение этого условия может повлечь за собой немедленное разрывание Контракта или экстремальное наказание — по выбору Мастера. Мастер может иметь других рабов (рабынь) или любовников (любовниц), но обязан заботиться об эмоциональном состоянии раба (рабыни) и не допускать стрессовых для раба (рабыни) ситуаций. Положение, при котором Мастер игнорирует эмоциональное состояние раба (рабыни), может привести к разрыву данного Контракта. Мастер имеет право передать раба (рабыню) во временное пользование другому Мастеру, но обязан информировать его о положениях настоящего Контракта.

7. Конфиденциальность.

Настоящий Контракт не должен становиться достоянием общественности. Каждый из партнеров, Мастер и раб (рабыня), обязаны хранить данный Контракт в тайне в любом обществе, далеком от BDSM-сообщества. Нарушение этого правила одним из партнеров может повлечь за собой разрыв Контракта и прекращение отношений.

8. Изменения в Контракте.

Данный Контракт не может быть изменен, кроме как по обоюдному желанию Мастера и раба (рабыни) и после соответствующего обсуждения пунктов, которые желательно изменить. Он может быть дополнен также по обоюдному желанию партнеров.

9. Разрыв Контракта.

Данный Контракт может быть разорван в любой момент Мастером и никогда вплоть до истечения срока Контракта, рабом (рабыней), за исключением оговоренных выше случаев. Во всех остальных случаях раб (рабыня) может прервать действие настоящего Контракта только с согласия Мастера.

10. Подпись раба (рабыни).

Я прочитал(а) и понял(а) данный Контракт. Я согласен (согласна) передать моему Мастеру в полное распоряжение мое тело и мои мысли. Я обязуюсь слушаться его и беспрекословно выполнять все его требования. Я понимаю, что буду для моего Мастера лишь рабом (рабыней) и никем более. Я не имею права требовать от него какого-либо другого отношения ко мне. Я отдаю себе отчет в том, что буду полностью принадлежать ему, подчиняться его командам и наказываться в соответствии с его пожеланием. Я понимаю, что не смогу прервать данный Контракт без согласия моего Мастера, за исключением случаев, оговоренных в Контракте.

Подпись:…………………………

11. Подпись Мастера.

Я прочитал и понял данный Контракт. Я согласен принять моего (мою) раба (рабыню) в полное владение и распоряжаться его (ее) физическим телом. Я обязуюсь отвечать за его (ее) благополучие и заботиться о нем (ней) в силу своих способностей. Я обязуюсь воспитывать его (ее), обучать, всячески развивать его (ее) внутренний потенциал, поощрять и наказывать его (ее). Я отдаю себе отчет, что отвечаю за его (ее) физическую и эмоциональную стабильность, и готов заботиться и оберегать его (ее). Я понимаю, что данное соглашение может быть разорвано мною в любой момент по моему желанию.

Подпись:…………………………

Надеюсь, что была тебе полезной — и до скорой встречи!

Трактир «Чем Бог послал», меню на 25.06.1993:

«Салат из огурцов, помидоров и яиц.

Борщ со сметаной.

Бифштексы с отварным молодым картофелем.

Крем малиновый.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Завтра, 26 июня, в Кабинете состоится собрание Дискуссионного Клуба. Право, не знаю, о чем Клуб собирается дискутировать, но очень просили бы дражайших посетителей Гостиной громко не петь и агрессивно не танцевать. Благодарю за понимание, ваш Георгий. А жена моя, Дарья, с дочерью Марьей укатили в город-герой Москву».

* * *

На подступах к магазину, шагов с пяти (сильный туман и фонари на верхушке строящегося здания смотрятся тремя ровно сияющими звездами большой величины), заметила двух женщин в белых пальто. Одна громко говорила: «Нет! Нет! Нет!» И так далее. Вторая слушала внимательно, будто каждое «Нет» несло в себе новую информацию. Потом мы с Полиной добрались до магазина, и они — тоже. Полина листала журналы у стойки, я набрала традиционный набор продуктов плюс замороженная вишня и жидкое мыло, встретились в овощном ряду; ожидали продавца — взвесить груши (им) и лимоны (мне). Женщина-нет нервно стягивала из блестящей кожи перчатки, волосы ее были белыми, как пальто, аккуратный второй подбородочек и большой красивый рот. Вторая — стриженая, темноволосая, темноглазая, — очень тонкие брови, как в «Служебном романе», — «ниточка, удивленно приподнятая…» Она держала в красной корзинке бутылку вина, упаковку сыра и маленькую коробку пирожных. Первая не прекращала отчаянного, прекрасного в своей ярости монолога:

«Я сразу заметила это превращение, это перерождение. Он пе-ре-ро-дил-ся, вот в чем дело, и это заметно в любой, самой незначительной детали. В частности, он полюбил вареное тесто. Грибная лапша, пельмени, манты, вареники с картошкой, в ресторанах — только паста… А раньше-то никогда, да его просто воротило от этого самого вареного теста, как некоторых от вареного лука, бббуэээ!.. Губы вот так, знаешь, подожмет и плечами передергивает… Я-то, я-то ему все мясо, мясо, баранину, свинину духовую, котлеты вертела!.. Цыплята табака, куры провансаль, семгу-гриль!.. Даже чебуреки, зараза, не ел, а все потому, что пельменное тесто, нежный он у нас!.. Был. Так ведь и неспроста все, я так и подумала, с первой же его тарелки несчастных спагетти „Болоньезе“ поняла, с каждой навороченной на вилку макарониной прожевала… Завел, сука, кого-то на стороне, и это всерьез!.. Любительница вермишели… мать ее…»

Тут подошла магазинная девушка, наляпала на пакеты наклейки со штрихкодом, разошлись. Женщины в белых верхних одеждах, с грушами, пирожными, сыром и бутылкой вина, направились в отдел бытовой химии. Я тронула Полину за рукав, прошли на кассу. Ожидая расчета, уже издали смотрела на них. Блондинка продолжала говорить, взмахивая руками, длинные полы пальто взлетали, распахивались, хорошие ноги в высоких сапогах не стояли на месте — то приподнимали тело на цыпочки, то делали маленькие шаги. Будто бы хотели уже выбежать из грустного рассказа о том, как цыпленок табака и седло барашка не справились с порученными им обязанностями сделать человека счастливым.

Вздыхаю, как о чем-то личном, а это так и есть. Хватаю пакеты, иду домой. Полина разговаривает о чем-то.

— Привет! — Бывалов широко улыбается, глядя на меня.

— Откуда ты тут взялся? — спрашиваю.

— Тебя ждал. Мы можем поговорить?

— Слушай… — Я перекладываю мешки в одну руку и глажу его по плечу через одежду. Холодно, и в круге от фонаря его лицо выглядит болезненно-желтым. — …Слушай, я ужасно устала, давай завтра? Давай утром?

Бывалов пожимает плечом под оранжевым пуховиком. Полина закуривает на морозе, деревья без листьев и почти без веток отбрасывают тени, тени двигаются.

— Хорошо, — наконец говорит он, — но это важно. И лучше сегодня вечером. Я позвоню.

Проходим в подъезд. Слышится писк сигнализации автомобиля Бывалова. У него какой-то такой автомобильный парк, с ним все время происходят истории. Как-то коллега Бывалова завел роман помимо брака. Роман коллеги был бурным, все время что-то происходило, — то любовница беременела двойней, то жена выбрасывалась из окна, то официальный ребенок болел менингитом и требовал специального ухода. В результате обиженная любовница решила выместить гнев хоть каким-то путем и разбила все стекла автомобиля своего неверного возлюбленного железным прутом. Все бы ничего, но это оказался автомобиль Бывалова. Автомобили были одинаковы, за исключением номера, но на номер-то любовница коллеги и не обратила внимания. Годом позже Бывалов гостил у родственников в Германии, где осуществил свою детскую мечту и купил совершенно роскошный «Мерседес» за какую-то совершенно дикую цену. Он говорил по моде времени: «мерин». Происходило все в Первомай, и то ли фашисты, то ли антифашисты «мерина» сожгли, — там так принято, в Германии. Конечно, страховку он получил, но это было уже не то.

Распрощавшись у собственной входной двери с соседкой, попавшей в переплет из разномастных любовников, я вхожу в квартиру, грохаю на пол пакеты и спрашиваю в глубь темного коридора:

— Васька, ты вообще-то дома?

Подумав, переспрашиваю:

— Дольф, дорогой, куда ты делся?

Иван Григорьевич на сборах в древнем городе Казани. Совершенно счастливый, звонит по вечерам. Или не звонит. И я звоню ему сама. Младший сын должен быть дома. Но тихо, очень тихо. Плотная такая тишина, теплая.

Ни Васька, ни Дольф не отвечают. Обеспокоенно прохожу в комнаты. Обнаруживаю на письменном столе беленькую записку, придавленную оптической мышью: «Мама, я поехал к бабушке, она меня забрала, потому что у нас нету батарей, а трубку ты не берешь, а бабушка сказала, зачем тогда телефон?»

Действительно, думаю я, зачем. Звоню маме, слушаю ее замечания насчет беспорядка, холода в квартире, неопрятного состояния детских штанов и чего-то еще, безусловно соглашаюсь со всем сказанным, получаю индульгенцию, кладу трубку.

Мама уже несколько лет владеет собственным таксопарком, небольшим, но скандальным. Непоколебимые интонации и глаголы в повелительных наклонениях отличают ее речь и вне работы.

Прохожу в спальню, стягиваю узкие джинсы, черный опостылевший свитер, пользуясь безлюдьем, хожу по квартире в черных трусах с кокетливыми бантиками и черном лифчике в серую полоску.

Вынимаю из пакетов две бутылки темного пива «Гиннесс», четыре яблока сорта «Фуджи» — очень вкусные яблоки, молоко, сыр, полкилограмма сосисок и десяток яиц для традиционных оладьев семьи.

В детстве я очень любила писателя Эрве Базена, в особенности его почти дилогию «Супружеская жизнь» и «Анатомия развода». Содержание этих книг понятно из названий, и мне сейчас трудно объяснить, чем двенадцатилетнюю девочку привлекали будничные зарисовки из жизни французских семей среднего класса. Особенно мне запомнились слова автора о героине «Анатомии развода» — матери четырех детей, оставленной мужем. Покачиваясь от душевной боли и глотая слезы, она натягивает резиновые перчатки и начинает чистить духовку. Сердце женщины может разрываться от боли, со знанием дела говорит Базен, а руки хозяйки привычно займутся домашней работой.

Есть такая известная песня группы «Roxette»: «Listen to your heart When he’s calling for you», — экспрессивно выпевает популярный дуэт. Прислушалась к собственному сердцу. Было тихо.

При рождении своего старшего сына, Ивана Григорьевича, я соседствовала в палате с женщиной. Она знала, что у девочки внутри нее отсутствует три четверти сердца, такой порок. Но они с мужем решили, что хотят, чтобы она родилась. Они дали ей имя. Как получилось, что я забыла его? Девочка прожила менее десяти минут, но она была теплая и дышала.

Иду в спальню, спешно достаю прозрачный файл, все эти распечатки, все эти фотографии, разрываю их на возможно мелкие кусочки. Надо бы сжечь, но нет желания возиться с громоздкой пепельницей, пусть так. Отправляю кучу бумажного мусора в помойное ведро. Одна четверть сердца, оставшаяся у меня в наличии, одобряет поступок.

Захотелось как-то самовыразиться еще, например, классически порезать лучшие рубашки мужа в лапшу или просто выбросить их из окна. Представляю его на подступах к дому, обнаруживающего этакое чудо-дерево — с рубашками его любимого изготовителя. «Вот ведь как бывает, — философически подумает Савин, — я так уважаю мужские сорочки этой замечательной марки, а кто-то безжалостно выбрасывает их…»

Неожиданно рыдаю. Сморкаюсь в кухонное полотенце, нашариваю в ящике открывашку для пива — «Гиннесс» не опускается до плебейских откручиваемых крышек. Хорошо, холодно, горько.

Звонит телефон. Да не возьму я трубку.

— Алло.

— У тебя такой странный голос, — констатирует Бывалов, — сопливая, что ли? Грипп свиней? Ураганного типа. Полчаса назад не наблюдалось… Метаболизм!

— Полчаса назад… — Я делаю большой глоток пива. — …Полчаса назад мы договаривались созвониться позже вечером.

— Так вот оно и настало — позже вечером, — объясняет Бывалов.

— Ты про девушку Мюллера опять?

— Я нашел ее, — хвастается Бывалов, — сам! Не подумай ничего такого, просто поговорить с человеком хотел. Как с библиотекарем.

— Про библиотечное движение?

— Да про что же еще, — соглашается Бывалов. — Я ведь очень, ты знаешь, уважаю это движение.

— Привет Надежде Константиновне.

Отключаюсь. Телефон звонит снова.

— Алло.

— А кто такая Надежда Константиновна?

— Крупская, кто.

— И что Крупская.

— Тоже уважала библиотечное движение, — на последнем издыхании отвечаю.

Сейчас мне кажется, что я правда издохну.

Мужу я не изменяла ни разу. Не из-за повышенной моральной устойчивости. Может быть, потому что не хотела будить лиха, я ведь угомонила его с большим трудом. Может быть, потому что работала дома, с людьми встречалась неохотно, предпочитая укрываться в своей комнате с ноутбуком, книжками и яблоками. У Савина все было по-другому.

Я болтаю в воздухе «Гиннессом», имитируя движения маятника. У моей бабушки были такие напольные часы, огромные, — они превышали одно время мой рост, а маятник завораживал. Пробую заворожиться коричневой бутылкой, не получается.

Солнышкин номер я знаю очень хорошо. В сущности, я помню из длинных номеров всего-то четыре, один из них — солнышкин. Да и навыками распознавать лица на фотографиях я прекрасно владею.

Допиваю пиво, смутно отражаюсь в выпуклой стенке носатым чудовищем, показываю себе язык. Глупая я такая. Да дура просто. Умственно отсталая.

Чертову уйму времени пялилась на арабскую, что ли, вязь разного масштаба событий, не разбирая основного послания: а ведь он любит другую женщину.

И вовсе жены ничего не чувствуют заранее, не зрят на три метра в глубь земли, не прочитывают мыслей мужчины, засыпающего рядом на выглаженных наволочках каждую ночь, я вот не почувствовала и не прочитала, а я умная.

Умная наконец-то сподобилась сложить два и два и сказать себе: у этого мужчины с твоей подушки роман с твоей лучшей подругой.

Вообще, это довольно странно, думаю я. Марусечка же такая хорошая, думаю я. Мы дружим с первого класса средней школы. Летом играли в куколки, сделанные из цветков мальвы, мастерили «секретики» и катались на качелях, мечтая и опасаясь прокрутить «солнышко». Зимой ходили в детскую библиотеку каждую субботу, брали по пять книг, предварительно пересказывая мрачной усатой библиотекарше содержание только что сданных, потом катались на фигурных коньках (я — плохо) и с горок на фанерках (уже лучше). Весной влюблялись в разных мальчиков, иногда — в одного, благородно «отдавали» его друг другу, заливаясь вкусными слезами. Осенью тоже влюблялись, писали записки, дневники и глупые стишки, обменивались одеждой, лентами для волос, марками, открытками с собачками и личными словечками.

«Море о скалы грохочет, ласковой пеной звеня, будто сказать оно хочет: я и Маруся — друзья».

Марусечка красивая, умная, умело руководит безобразным бабским коллективом, разбирается в современном искусстве и почти не пользуется косметикой. Пять лет назад у нее произошла страшная история с этим ее бывшим мужем, Алешей, и погибшим младенцем, но она справилась, как справляется со всем.

После многих больниц, всех дел с докторами и психотропными препаратами Маруське нельзя было оставаться одной, а с кем же ей было оставаться, если родители терпеливо ждут ее на кладбище Рубежное, бывший муж с настоящей женой едет в Китай закупать элитный товар для чайного магазинчика, а кота Баден-Бадена все-таки нельзя назначить старшим. Разумеется, она жила у нас довольно долго, несколько времен года, я уже не помню наверняка. Первые месяцы она почти не ела и совсем не разговаривала, писала мне много писем, письма потом были массово уничтожены, кроме одного.

Неужели они уже тогда, думаю я. Откупориваю второго «Гиннесса», в смятении сильно стукаю бутылкой по зубам, испуганно нашариваю языком возможные щербины — нет, все в порядке. В относительном, конечно, порядке.

Звонит телефон. К черту вообще. Не буду отвечать, сссссуки. Я безутешна, ссссссуки.

— Алло.

— Ну и что ты трубку не берешь? — недовольно спрашивает Ирка Альперовская. — Я звоню-звоню.

— Я беру.

— Да ничего подобного! Ты до фига умная, что ли? Полчаса жду. Во-первых, насчет группы. Завтра в семь. Я заеду.

— Давай созвонимся сначала.

— Чего звонить-то? Заеду. Тебе тоже полезно. Немного похудеть. Во-вторых…

— Да.

— Слушай, у тебя ведь есть сковородка-гриль? И набор для фондю. Дашь мне?

— Нет у меня никакого набора для фондю. Зачем мне набор для фондю.

— Перестань. Набор для фондю. Мне нужен сегодня. Дай. Пожалуйста.

— Нет.

— А где он?

— Ир, у меня его никогда не было.

— Был. В такой объемной коробке. С картинками. Савину дарили на день.

— Психически здорового человека?

— Так, ты дашь мне фондюшницу или нет?

— Не дам.

— Собака ты. Я так рассчитывала на тебя. У меня ночь любви.

— Сковородку возьми. Гриль. Отлично подойдет для ночи любви.

— Не надо мне, — с достоинством отвечает Ирка.

Держу телефонную трубку, нажимаю на отбой, перекладываю несколько раз из рук в руки, набираю Марусечкин домашний номер. Марусечка живет недалеко, независимо роскошествует в большой квартире, потому как Марусечка одинока (ха!).

— Привет, — говорю я трубке.

— Привет, — отзывается Маруся весело. — Что это у нас за похоронный тон? Что случилось? Подскочило кровяное давление? Упал индекс Доуля-Джонса? Обнаружился вирус Эпштейна-Барра? В суточном анализе мочи?

— Какой еще мочи, — вяло возражаю я, — антитела к вирусу Эпштейна-Барра ищут в крови…

— А находят в моче, — хохочет Маруся.

Я молчу, не знаю, что ответить. Маруся может замечательно поддерживать разговор и сама.

— Прости, дорогая, ты же знаешь, я неграмотна в медицинском отношении… Что ты такая несчастная?

Отпиваю пива еще, стараясь не нанести урона зубам. Непонятно, что я могу сказать Марусечке: «Марусечка, я все знаю!» Высунула язык и даже увидела его скошенными глазами. Я так, скорее всего, не скажу.

— Чем занимаешься? — интересуется Маруська. — Что-то твоих гавров не слышно…

— Один гавр — у бабушки, другой — на сборах, — объясняю тишину.

— Ага, — говорит понимающе подруга, — а ты, значит, забухала там. Напилася ты пьяной, не дойдешь ты до дома, поэтому впала в глухую тоску на тему: где взять двести евро на темно-красную юбку…

Маруся упражняется в остроумии, такой знакомый голос, она немного неправильно произносит звук «ррррр», но это мило.

Как это она сказала первого января: «тесты полосатятся» и еще «все сложно». Интересно, стало ли проще сейчас. Или нет, мне неинтересно. Или нет, мне больно.

Вместе с ее нежной болтовней в левом ухе прохожу в ванную, открываю один ящичек, маленький и блестящий, потом другой, чуть побольше. В ящичках полно всякой ерунды: пробники шампуней, старые зубные щетки, мелкие мыльца в форме рыбок — муж стащил из отеля в Испании, но нужного мне предмета не находится.

Возвращаюсь на кухню, беру в руки нож, широкий клинок непривычной треугольной формы, называется «хонесюки», оранжевый квадратик с завитым иероглифом, удобная деревянная ручка. Одно время я сильно увлекалась кулинарией, да и сейчас иногда, просто времени мало, купила несколько хороших, дорогих ножей. Японских KASUMI — с узорчатой дамасской сталью на обкладках.

«Клинки ножей KASUMI представляют собой композит, состоящий из сердцевины, выполненной из стали VG-10, и обкладок из узорчатой коррозионностойкой стали, сложенных и прокованных в 16 видимых слоев, придающих ножам неповторимый облик. Узор, всегда индивидуальный на каждом клинке, напоминает утренний туман над спокойной водой, что в переводе с японского и означает KASUMI. С практической точки зрения композитные клинки обладают повышенной прочностью одновременно с гибкостью. Сломать такой нож практически невозможно. При затуплении ножей рекомендуется использовать специальные комбинированные водные точильные камни KASUMI, разработанные компанией „KASUMI“ специально для этих ножей. После ручной заточки лезвие ножа приобретает зеркальную поверхность и непревзойденное качество резания…»

Примерно так говорил мальчик-продавец в фирменном салоне со странным названием «Ножи-Подарки». Посмотрим, насколько он прав.

Я много лет этого не делала, ножом — вообще никогда, но получилось сразу. Почти сразу. Сначала лезвие скользнуло по гладкой коже внутренней поверхности бедра, но я немного надавила, имитируя движение пилы, это хороший нож, он очень удобен для работы с мясом — извлечения костей, тонкой нарезки. «Ножи KASUMI с узорчатой дамасской сталью на обкладках легко воспринимают заточку и сохраняют ее весьма длительное время. Ножи KASUMI выпускаются с симметричной европейской заточкой. Это означает, что угол режущей кромки справа равен углу слева. Как правило, все ножи выпускаются с заточкой для правши. Это означает, что правая плоскость лезвия шире левой, что компенсирует уход лезвия в сторону при работе правой рукой. При необходимости ножи возможно переточить и для левши».

Но у меня нет такой необходимости. Кровь, появившаяся в первую секунду по обеим сторонам разреза, широкой полосой раскрашивает ногу, я аккуратно сажусь на пол. Пол моей кухни чист — протираю его два раза в день, иногда — три.

— Представляешь, — тренькает Марусечка в телефоне, зажатом между моим ухом и плечом, — я ей и говорю: ты колхозница! Колхозница! Сумасшедшая вообще! Притащила из дома эти невозможные картинки, котятки, щеночки, половинки каких-то яблочек, груш и виноградов, и — давай их на стенки лепить… Рабочее место!.. С котятками…

Очень удобна эта рукоятка. Как-то так хитро сделана, держать нож всегда удобно. Схвати хоть так. Хоть эдак.

— Господи, — продолжает Марусечка, — как меня эти кошмарные бабы достали… Ну просто без пиздюлей, как без пряников… Одна тут заявляет: «Оплатите мне тренера по холотропному дыханию… не могу, — говорит, — без его помощи сосредоточиться на работе…» Я ей отвечаю: ага, сейчас!..

Делаю ножом тонкий и глубокий разрез на следующем бедре. Бледная физическая карта какой-то страны, с сине-зелеными реками вен, немного похоже на Норвегию — все эти фьорды и разветвляющиеся русла. Делаю ножом тонкий и глубокий разрез поперек выцветших, но вполне осязаемых рубцов из прошлого, и еще один разрез, чуть левее, получается своего рода поле для крестиков-ноликов — есть много способов этой игры, оказывается. Кровь красной голливудской дорожкой течет из раны, нарядно лакируя маленькие поры на коже и вот еще небольшую родинку, чуть выпуклую, течет свободно и величаво, как чудный Днепр при ясной погоде.

И мне легко представить русалок, красивых мертвых девушек, утонувших в алых непрозрачных водах: длинные волосы их переливаются всеми оттенками пламени, сквозь белые реющие одежды просматривается расписанное сложными вензелями тело, узкие спины, пышные груди, тонкие запястья. Девушки добрые, такие добрые, они хотели бы всем счастья, но они холодные, такие холодные, они не помнят, что такое счастье, а может быть, и не знали никогда.

Мое поле для крестиков-ноликов не содержит ни крестиков, ни ноликов, я улыбаюсь очевидной нелепости этого, но пусть будет хотя бы вот эта победительная диагональная полоса, не удерживаюсь и сначала облизываю треугольное лезвие ножа «хонесюки».

Кровь на воздухе сворачивается быстро — у меня по крайней мере. Так было всегда, и я не вижу причин, почему бы этому замечательному свойству не сохраниться до настоящего момента.

Марусечка в трубке замолчала, должно быть, подумала, что у меня разрядился телефон, такое бывало последний месяц, надо купить новый аккумулятор. Частые гудки раздражают, дотягиваюсь и нажимаю кнопку.

Хорошо. Впервые за сколько-то дней мне хорошо, получается полноценно дышать, жирные белые черви прогрызли множество извилистых ходов в легких, но сейчас они успокоились и не резвятся, отдыхают в уютных норах. С одной стороны, я рада этой передышке, но в то же время — мне ли не знать, как завораживает эта чудная игра в крестики-нолики на собственной коже.

Облегченно смеюсь: все пройдет, все пройдет, но ты можешь быть уверена в этом, только делая тонкий глубокий разрез на внутренней стороне бедра.

Письмо Марусечки, которое спасли от сожжения

«Да нет, ну что ты, я абсолютно его не обвиняю, я всегда ему так и говорила: лучше десять раз от меня уйди, чем из жалости остаться, при чем здесь моя беременность, да он и не знал тогда, когда трезво так сказал: мы должны поговорить, у меня другая женщина, уже больше года, и я ее очень, действительно, очень. Я сказала: можно вопрос, он ответил валяй, задавай, надевая начищенные мною ботинки, я всегда начищала по всем правилам — сначала щеткой, потом полировала замшевой тряпочкой. А если бы у нас был ребенок, Алеша, ты бы тоже ушел, а он быстро ответил: у нас же нет ребенка, перестань, у тебя все-все будет хорошо, ты такая сильная, такая молодец, держи хвост пистолетом, ну все, пока, я побежал.

Срок был пять недель, никакого выбора оставить — не оставить, ни минуты не сомневалась, я хотела, он здесь ни при чем, а официально развод мы оформили уже давно, помнишь, он не мог претендовать как женатый на квартиру в доме от своего работодателя, а он хотел претендовать… фиктивно развелись, я же все равно была его женой, а он моим мужем, я одна так считала, оказывается.

Все было хорошо и со здоровьем, и с настроением, я сильная, я молодец, ты помнишь, я особо не переживала, на соперницу ездила смотреть в ее магазин — она держит магазинчик элитных чаев, наверное, сейчас дела у них не очень — кому сейчас элитные чаи по 1000 рублей за унцию. Смотрела на нее, красивая девушка, абсолютно не блондинка, как ты предполагала, успокаивая меня, черные тяжелые волосы, тонкое лицо, подтянутые к вискам глаза, ей очень подходит имя Анжела. Уверенная, великолепно одетая и наверняка нравится Алешиной маме, Эмме Витальевне — Эмма Витальевна не будет иметь оснований сказать ей: голубушка, куда же вы нарезали такие толстенные ломти хлеба, задать свиньям? Я плюнула тогда на ее накрахмаленную скатерть, старая сука.

Я бы на месте Алеши даже не сомневалась, кого выбрать, да он и не сомневался. Анжела очень деликатна, прекрасно воспитана, тонкие руки, породистый профиль, низкий голос. Алеша только и хотел, чтобы меня ничем не ущемить, он ведь ничего из дома не забрал, все свои вещи оставил, даже носки, даже рубашки. Все свои книги оставил, справочную литературу и профессиональные журналы, как он без них, только и забрал, что музыкальный центр, она любит и ценит музыку… его девушка Анжела с черными тяжелыми волосами. Когда еще она была Алешиной тайной, то звонила ему на трубку необыкновенно красивой мелодией, что это, восхитилась я, что это, Алеша ответил: „Роллинг Стоунз“, 1973 год, „Энжи“.

Пришел он один только раз, понадобился охотничий билет, поищи, просил меня в телефон, а что мне его искать, как лежал, так и лежит в жестяной коробке из-под датского печенья, для документов у меня такая, очень удобно, и я протянула ему охотничий билет на пороге, а он молча уставился на мой живот, у меня уже было заметно, наверное, потому что я довольно худая, и он как-то прохрипел без голоса, одним горлом. Блядь, что же ты наделала, блядь, весь побледнел, а потом сразу покраснел и кинул в меня охотничьим билетом, а я развернулась и ушла в комнату, а охотничий билет в меня и не попал, да и что бы мне было-то, картонка просто. Он хрипел там в коридоре дальше, а я вынесла гантель, ну он же не забрал ничего своего, и сказала: „Так, или ты сейчас уходишь, или я сломаю тебе что-нибудь. Ключицу. Или череп“.

Естественно, я сдавала все анализы, все, что положено, а как же, и на учет встала в консультацию в семь недель, ты ходила со мной, группа поддержки… Многие ругают очереди к врачу, а я находила это ожидание даже приятным. Я знала, что у меня девочка, помнишь, как мы смеялись, что ее надо назвать Снежана или Цветана, потому что в детстве любили эти красивые болгарские имена. Ее движения я почувствовала уже на четырнадцатой неделе, мне обычно не верят, а я и не доказываю, гладила себе вздутый уже живот и говорила девочке: мне бы только взять тебя на руки. Я прочитала, что детки чувствуют все и все слышат, мне, правда, трудно это представить, но я разговаривала с девочкой, даже пела, я плохо пою, но можно и несколько уроков взять у соседки, преподавательницы музыки Ирочки, а то как же петь колыбельные, у моей девочки должны быть колыбельные — самые лучшие, какие я смогу только исполнить.

На шестнадцатой неделе пришел результат анализа на альфа-фетопротеин, нехороший результат, сказала докторша, замечательная, похожая немного на снеговика, она поморщилась:

— Нехороший результат-то какой, давай-ка мы тебя внепланово на УЗИ отправим, не волнуйся заранее: во-первых, сама знаешь, как у нас лаборатории работают, во-вторых, один-единственный анализ — это ровно ни о чем не говорит, ничего страшного, сходишь завтра утром, потом — ко мне, я тебя записываю на двенадцать, хорошо?

Нет, не было ни опасений, ни подозрений, я, наоборот, знала: все нормально у меня, я даже тебе ничего не сказала, ну, анализ, ну, нехороший, а вот завтра все выяснится, и все будет правильно… девочка шевелилась.

Доктор на УЗИ оказался молодым мужчиной, в недлинном халате с вышивкой на кармашке, инициалы, две буквы „М“, уютный кабинет был затемнен. „Очень приятно, это хорошо, — сказал он, — что вы чувствуете шевеление, это славно, устраивайтесь поудобнее, немножечко будет холодно, это гель, теперь просто лежите, просто лежите, нетрудно дышать? Вот так, хорошо, та-а-а-а-к, та-а-а-а-к, та-а-а-а-к, будьте добры, вы оставайтесь пока на кушетке, я отойду на пару минут, ничего?“

А потом уютный кабинет взорвался белыми всполохами, накрылся лавиной, вулканическим пеплом засыпало рот и нос, не вздохнуть, кто-то покончил с собой, нырнув в жерло вулкана, зачем-то вспомнила я: кто, кто, кто? Пришло человек пять врачей, белые халаты, встревоженные лица, докторские шапочки, хирургические зеленые чепчики, сначала все молчали, и было страшно, потом все разом заговорили, и стало страшно, а потом мне велели вставать, а встать я не смогла, но было надо. Я сильная, я молодец. Задвигалась, упала с кушетки и стукнулась головой о железную треногу этого самого аппарата УЗИ, привстала на колени, и меня вырвало несколько раз.

Это я специально для тебя выписала, из медицинского справочника, читай:

„Анэнцефалия (anencephaly) — грубый порок развития головного мозга — отсутствие полушарий мозга, костей свода черепа и мягких тканей, многофакторный порок развития, образуется в результате нарушение формирования нервной трубки плода в период 21–28 дней беременности.

Анэнцефалия встречается (частота в популяции) примерно 1 раз на 1000, чаще у плодов женского пола. Сочетанные аномалии — у большинства плодов — недоразвитие надпочечников и отсутствие гипофиза, спинномозговая грыжа.

Прогноз для плода неблагоприятный, 100-процентная летальность. При обнаружении анэнцефалии — прерывание беременности вне зависимости от срока выявления порока“.

Я не придумываю, не кривляюсь, я действительно не помню, как и что происходило после, какие-то отрывки вроде свекровиных слов про профессиональную компетентность, а откуда она появилась, свекровь моя Эмма Витальевна, ума не приложу, она и в лучшие-то времена не очень увлекалась общением со мной. Алеша со злыми глазами крепко держит меня за руку, мне больно, Анжела держит меня за другую руку. Анжела, Анжела — что? — прекрасная про тебя песня есть, „Энжи“ называется, „Ролинг Стоунз“, 1973 год.

Немного меня успокаивало чье-то лицо, красивое и всегда на уровне моего, кто это был, тот, кто любил меня, но видела я его не всегда, а хотелось… всегда… Вообще-то Алешу я хотела убить, ты знаешь. Именно Алешу, Анжелу мне было жалко, она такая красивая, такая глупая. Все доктора ко мне были внимательны, сестры давали шоколадки и просто конфеты, россыпью, из своих, подарочных, но я не ела, складывала в тумбочку. Когда можно было уходить домой, — ты молодая еще, госссподи, родишь десяток, — я вышла на больничное крыльцо, ступеньки выщербленные, много женщин ходило, — проконсультируешься у генетиков, здоровая девка, сильная, молодец! Только обещай, что начнешь есть! Поняла, что очень устала, закрыла ладонями глаза, чтоб не мешал свет, солнечный свет, я и забыла, какой он яркий, и еще я хотела опять увидеть то лицо, на уровне своего, и я увидела».

Как Урсула ушла из дома

Дом

Нисколько Урсула не планировала побег. Это получилось само. Не стоит множить сущности — любил повторять Господин, «бритва Оккама», из множества решений правильным оказывается самое простое. Урсула и приняла его — самое простое решение.

Родители оказались недовольны новой жизнью дочери. Родители вообще отказывались понимать, что у дочери началась новая жизнь. Родители думали, что жизнь у дочери продолжается прежняя, только немного модернизированная. И тонкий кожаный ремешок на ее шее — очередная девчачья фенечка.

Но это было не так.

Утром Урсула просыпалась не от музыкального перезвона будильника и не от солнечных, допустим, лучей, которых могло не быть вовсе, принимая во внимание местный климат. Утром Урсула просыпалась от мыслей. Мыслей было две. Первая: «Сегодня я смогу увидеть Его», вторая: «Сегодня я не смогу увидеть Его». В дни, когда официальных свиданий назначено не было, Урсула тайно подъезжала к старинному особняку в барочном стиле, где Господин сидел в кабинете с табличкой «УРОЛОГ» и вел амбулаторный прием тревожных мужчин. Держась стенки дореволюционного кирпича, Урсула неслышно подкрадывалась и подглядывала через стекло, изрезанное деревянными переплетами. Она не могла долго не видеть Господина, для того чтобы просто дышать, ей был необходим его профиль, насмешливые интонации или хотя бы эта тень в окне.

На встречи Господин не опаздывал никогда, Урсула появлялась в назначенном месте раньше на полчаса, пятнадцать минут. Было приятно дожидаться Его, выискивать знакомый автомобиль в череде прочих, знакомую походку среди разных, светлое лицо среди темных.

Утром Урсула вставала, с закрытыми глазами шла умываться, за стенкой ее мама сердито напоминала папе, что завтра день рождения какой-нибудь тетушки Беатрисы Львовны; папа сердито отвечал, что он только за прошедшую неделю побывал на трех праздниках у членов маминой семьи — с него хватит. Мама мгновенно повышала голос и говорила, что это такие же члены папиной семьи, как и ее, потому что она, слава богу, до сих пор считала, что семья у них пока общая, слава богу. Папа тоже повышал голос — угрожающе, на манер паровозного гудка, папа гудел, что если у мамы истерика, то ей «велкам» в психиатрическую лечебницу, а его увольте, ему на службе хватает сумасшедших. Папа был главный санитарный врач города и про сумасшедших не привирал — их действительно хватало.

Урсула выходила на кухню, мама раздраженно говорила ей, чтобы завтракала, на обед разогревала суп, а на ужин вот эти голубцы. Урсула плюхала в блюдце остывшую кашу и соглашалась со всем, зная, что ни обедать, ни ужинать дома не будет.

Папа гладил ее по светловолосой голове, всклокоченной после сна, торопливо допивал желтоватый чаек и убегал к сумасшедшим.

Обман

Но папа убегал не совсем к сумасшедшим. У папы полгода назад появились свои обстоятельства, ниже будет понятно, какие.

Папа Урсулы возглавлял городское управление Санэпидемнадзора. Возглавлял он его не так уж давно, второй год, к работе относился ответственно, и на ужасное происшествие в средней школе номер тридцать девять выехал сам. Ужасное на самом деле происшествие, очень даже чрезвычайное — по всем параметрам.

Средняя школа тридцать девять была начальная, то есть обучалась там мелюзга с первого по четвертый класс, оставаясь после уроков на «продленный день» с полноценным горячим питанием, гулянием в близлежащем парке и приготовлением домашних заданий под руководством опытных педагогов. Ольга Арнольдовна была опытным педагогом, стаж тридцать лет — о-го-го! милые мои, навидалась всякого. Всякого-то всякого, да не такого, чтобы почти все дети класса, двадцать пять учеников, пятнадцать девочек и десять мальчиков, начали тошнить в комнате отдыха, плача от боли в животах. Пока белая от ужаса Ольга Арнольдовна вспоминала простой номер «Скорой помощи», пока не попадала ледяными пальцами в нужные отверстия на телефонном диске, пока практически без голоса формулировала что-то в равнодушную трубку, дети плотно заняли все туалето-места, и их сильно не хватало. Двадцать трех человек госпитализировали с острым энтеритом, один из них, мальчик Виталик, — очень худенький, единственный ребенок семьи, через сутки скончался. Последующий бакпосев позволил диагностировать сальмонеллез, его возбудители были найдены в остатках омлета, подаваемого на завтрак.

Было заведено уголовное дело, и жизнь казалась директору начальной школы, Светлане Сергеевне, не просто законченной, а вдребезги разнесенной. Светлана Сергеевна вообще перестала что-либо соображать, побывав на похоронах худенького мальчика Виталика, когда увидела синие детские руки внутри красного типичного гроба, только чуть меньше размером. Светлана Сергеевна серьезно рассматривала мысль о самоубийстве, единственное, что ее останавливало, была полусумасшедшая мать, сдавать которую в интернат для психических хроников Светлана Сергеевна никак не хотела. Пробовала было на лето отправить мать в деревню Быково Пестравского района, к своей тетушке, материной родной сестре, но тетушка через неделю прислала хулиганку обратно, с гневной речью о том, что та бегала по улицам голой и устраивала какие-то странные скачки с козами соседей.

«Не дай мне Бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума…» Как только не переиначивала пушкинских строчек бедная Светлана Сергеевна — часто в ее голове жили и ходили хороводами только они.

Папа Урсулы ожидал увидеть в директорском строгом кабинете плотно сбитую школьную работницу с хлебным изделием «хала» на голове. Но навстречу ему поднялась измученная девочка с грязноватыми полосками от слез на щеках. Девочка к тому же была не слишком белая, а точнее, немножечко негр — классическая производная от фестиваля молодежи и студентов в одна тысяча пятьдесят седьмом году. Ее точеная фигура красиво вписывалась в оконным проем, прямые волосы темной тяжестью лежали на плечах, и привиделась она папе Урсулы древней Богиней, Жрицей или кем-то таким. В течение следующей недели он, используя в личных целях служебное положение, отмазал Светлану Сергеевну не только от грозящей уголовной ответственности, но и от суда вообще. Дело было закрыто за отсутствием состава преступления, а если Светлана Сергеевна и видела иногда во сне синие детские ручки во взрослом красном гробу, то и это прошло.

Осталась огромная благодарность к папе Урсулы, даже какое-то преклонение перед ним, а это хороший, качественный ингредиент для многосоставного блюда любви.

Так все и получилось. Светлана Сергеевна сделалась любовницей папы Урсулы — как их обоих ни воротило от приторного словечка «любовники», другого определения им не находилось.

Любовники

Мама Урсулы очень была занята на новой работе. Она, кандидат экономических наук, попав под сокращение в родном плановом институте, была рекомендована одним студентом из «мажоров» на должность финансового директора негосударственной авиакомпании. Перемены по сравнению с упорядоченным бездельем плюс библиотечный день были огромны, неимоверны, и к ним надо было привыкнуть и приспособиться.

Мама Урсулы и приспосабливалась, полностью заняв этим свой немаленький мозг. Поэтому полное отсутствие папы Урсулы в семье она заметила не сразу. И не самостоятельно, а по настоянию своей лучшей подруги, Тамары Петровны Касаткиной. Именно Тамара Петровна Касаткина влажно прошептала, что у ее бывшего супруга в момент исхода из семьи был точно такой же вид, а также появилась необычная одежда и щегольская остроносая обувь.

Мама Урсулы внимательно оглядела при случае папу Урсулы, заметила новый замшевый пиджак цвета липового меда, американские джинсы «Рэнглер», лаковые штиблеты и трикотажные трусы в вольный рисунок. Папе Урсулы были заданы прямые вопросы, на них получены прямые ответы. Папа Урсулы не был любителем соврать.

— Да, — подтвердил он спокойно, — другая женщина.

— Да, — подтвердил он спокойно, — наверное, серьезно.

— Да, — подтвердил он спокойно, — я приму любое твое решение.

Решение мамы Урсулы было такое, чтобы папа Урсулы катился ко всем чертям собачьим сию минуту. Папа Урсулы бессистемно кинул в полиэтиленовый пакет несколько каких-то вещей, включая кожаный пиджак, записную книжку, деревянный ящичек с трубкой, табаком и другими курительными принадлежностями. Джинсы были на нем. Надел ботинки. Ушел.

Мама Урсулы начала рыдать. Вскоре рыдать она перестала и начала злиться. На Урсулу. Она пространно сообщила дочери, что если бы не ежеминутное материнское беспокойство о дочериной судьбе, то она бы, мать, уж, наверное, знала бы толк в сексе. И не ушел бы этот пидорас, Урсулин папа, к подзаборной проститутке, у которой только и есть жадная, волосатая, не хочу говорить, что.

Урсула и без того была огорчена событиями в семье. Психика склонна отрицать слишком тяжелую для нее ношу. Для этого она командует разумом: сделай то, обдумай это, поступи наоборот.

Урсула и поступила наоборот.

Наоборот

Дождалась ухода матери на работу. Приставила к антресолям табурет. Отплевываясь от пушистой пыли, достала клетчатый болгарский чемодан. Не в пример папе, сложила в пахнущее клеенкой чемоданное нутро довольно много вещей. Она хотела выглядеть нарядной там, куда она собиралась.

Заявиться прямиком к Господину с чемоданом было невозможно, примерно так же, как в мелкую матрешку вставить большую. Урсула приехала в студенческое общежитие, оставила вещи у сочувствующих подруг. Выпила чаю с вареньем из вишни без косточек, очень вкусным. Пошла на занятия, Господин особо настаивал, чтобы она не пропускала занятий.

— Я из дома ушла, — сказала вечером.

Она только что села в Его машину, быстро раскачивала черным сапогом — неосторожно наступила в лужу.

— Кто еще об этом знает, кроме меня? — спросил Он. Положил руку на ее колено, чтобы предотвратить подергивания.

— Да никто.

— Родителям не сказала?

— Нет.

— Поехали, скажешь. Обувь сними. В «кармане» на спинке твоего сиденья есть новые носки.

И они поехали, хотя Урсула очень, очень хотела бы оставить так, как есть. Ну, разумеется, она позвонила бы вечером. А так, ехать, огребать по полной… Мать опять примется рыдать, взвизгивать и громко выкрикивать обидные слова. Будет звонить отцу, не заставать его нигде, снова рыдать, выплевывая проклятия и ему, и его дочери.

Но возражать Господину было нельзя. Урсула сняла сапоги. Сняла мокрые гольфы. Изогнулась и жарко подышала на ледяные красные пальцы. Господин засмеялся, назвал ее мартышкой, переключил скорость, предпочитал агрессивный стиль вождения. Урсула нашарила махровые полосатые носки — всех цветов радуги. Только красного не хватало.

Стоп-слово[6]

Господин весьма подробно останавливался в свое время на этих понятиях: «красный», «желтый», «зеленый». Слова спасения. Стоп-слова. Предложил ей самой выбрать свое. Урсула сразу ответила, не раздумывала. Господин приподнял одну бровь. Дело в том, сказал он, что так не принято. Дело в том, сказал он, что стоп-слово разительно должно отличаться от обычного «сессионного» звукового сопровождения, предусмотренного сценарием: стонов и лирической мольбы о пощаде. Но, с другой стороны, — завершил свою небольшую речь Господин, не вижу причин, почему бы нам не сделать так, как хочешь ты.

Так что красный цвет радуги стал называться «Не Надо».

Натянула сухие носки, забралась с ногами на сиденье, закрыла глаза. Не склонная к самоанализу, Урсула все-таки отдавала себе отчет, что ее ощущения в обществе Господина напоминают блаженство и покой еще не рожденного плода и не взорвавшейся Вселенной. Особенно если закрыть глаза.

Из личной переписки Дяди Сэма и Кузнеца

«Давно пытался размышлять над тем, что же именно привело меня в Тему, но так ничего и не смог вспомнить. Прищепки на себя не вешал, гвоздем не корябал, окурки о собственный живот не тушил. Однако еще в детском саду, на пресловутом тихом часу, часто предавался странным грезам ли, мечтам ли? Не помню сейчас деталей, но там присутствовали темы боли и связывания, какие-то особые игры детей, тематические Казаки-Разбойники. Потом — первое сильное проявление полового возбуждения остро запомнилось — в отличие от многих других — во время чтения сцены изнасилования в романе „Анжелика и король“. Стал обостренно реагировать на сцены связывания, насилия, порки, принуждения в кино, книгах. А потом эта самая газета — „СПИД-инфо“. Помнится, там была рубрика „Вверх ногами“,

где печатали самые смелые откровения людей, там я и узнал, что означают мои фантазии.

Но до момента их реализации прошло еще несколько лет.

Можно было бы, наверное, сходить к хорошему психоаналитику и покопаться в мозгах, выясняя, откуда во мне тяга к боли, к подчинению. Однако это для меня не настолько важно. И ведь всегда есть опасность найти в своих мозгах что-то не очень приятное.

После первого своего эксперимента с BDSM я вел себя как радостное дитя: смеялся, глупо шутил, насвистывал какие-то веселые мотивчики, строил рожи в зеркале и был счастлив и свободен. Так что к чему самокопания? Предпочитаю оставить так, как есть. Так удовольствие приходит ко мне вместе с болью…»

* * *

— Я пришел, — радостно объявляет муж, стаскивая в прихожей зимние ботинки. — Есть кто дома?

Ботинки со стуком летят в угол, шелестит куртка, наверняка просто брошенная на шкафчик для обуви, зачем убирать свои вещи, если их уберет кто-то другой? Вот и Савин так думает.

— А дома-то никого нет, — громко огорчается он.

Я натянула на голову одеяло, разговаривать не хочется, думать не хочется, хочется пойти в ванную и хорошенько потереть мочалкой тонко нарезанные бедра, сначала возникнет острая боль, потом можно будет смотреть на кровь, вытекающую из твоего тела, — мне всегда это нравилось.

— Солнце мое, — не унимается муж, — а куда ты проводила наших питомцев? Сыновей, дочерей?

Он возится с одеждами около стула, трудноразличимый в темноте. Бряцает часами, аккуратно укладывая их на крышку древней конторки, своего рода раритет. Досталась нам из семейства Савиных. Савинский дед, авиационный профессор, спроектировал буквально на этой конторке то ли самолет, то ли ракету. Савин любит конторку своего деда, носится с ней, недавно обдирал наждаком, полировал, покрывал ядовитыми лаками — все это называлось «реставрировать» и выбило его из жизни примерно на месяц. Рядом с часами, непременно слева, муж кладет мобильный телефон, второй мобильный телефон и ключи от машины — с краю, непременно с краю.

В хорошем настроении, затягивает песню:

«Долетайте до самого солнца и домой возвращайтесь скорей…»

— Спит, — ошибается он и продолжает петь про Землю. Говорю же, хорошее настроение. Наверное, был с Марусечкой, обсуждал ее удачную постановку на учет в женскую консультацию, потом немного поработал, потом поставил машину, выпил по дороге домой бутылку пива, никакой мороз не в силах победить савиновского желания выпивать по дороге домой бутылку пива, просто летом их бывает две.

Оглушительный звонок телефона, что же это за безумная громкость, к чему она, могла бы я спросить, если бы сама не установила ее таковой. Когда работаю, часто слушаю в наушниках что-нибудь ностальгическое — Тома Уэйтса, Ника Кейва или Бригаду-С, несочетаемо, но хорошо, и требуется телефон, звонящий громко.

— Алло, — шепчет Савин, практически беззвучно, и — на цыпочках, клянусь! — выходит из спальни.

Как будто бы не он сейчас во весь голос распевал патриотические песни.

Выходит в коридор. Под одеялом хорошо, тепло, но плохо дышится, немного высовываю нос и часть щеки, она мокрая. Разве я плачу?

Очевидно, муж закончил телефонный разговор, потому что трудно представить, что он кому-нибудь из абонентов стал бы фальшиво мурлыкать в трубку:

— Oh, Carol, nobody’s done it before, Oh, baby, you’ve opened the door…

Однако диапазон широк, звучно шмыгаю я носом, тут тебе и Людмила Зыкина, тут тебе и «Smokie», — вот что значит общее развитие…

— Oh, Carol, — увлекся муж, далее английские слова он традиционно забывает и обходится веселеньким «Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля!», хлопает дверь ванной, раздается громкий плеск воды, глотающий финальные аккорды.

Удивительно, как иной раз в голову приходит та или иная мысль, разделяющая жизнь «между — между». На «до» и «после».

Кэрол. О, Кэрол… Я резко сажусь на кровати, откинув одеяло, становится жарко. Прикасаюсь руками к лицу — холодные пальцы, горячие щеки, и надо выпить чаю.

Пока чай заваривается в кружке с сентябрьскими цветами — хризантемами, я бегаю по кухне — есть такие лихорадочные состояния, когда надо что-то обязательно делать, а не то тебя просто разорвет изнутри.

Кэрол. Полтора года назад было лето, я стояла на светофоре, собираясь перейти дорогу и посетить торговый центр на предмет тупо там пошататься. Светофор был долгий, я увлеченно рассматривала красочное объявление: «ВАША РЕКЛАМА ждет вас у нас» или что-то такое, в этом роде. Меня развеселило слово «ВАША», и я подумала, что так могли бы звать девочку в чувашской деревне. Или в башкирской. Знавала я одну башкирскую девочку, ее звали Люзя, ударение на последнем слоге. ВАША в сто раз лучше, думала я, и светофор уже замигал желтым, и тут меня кто-то подергал за длинный трикотажный рукав. Оглянулась. Увидела невысокую молодую женщину: кудрявые темные волосы, собранные в «хвост», цветные заколочки надо лбом, усмиряющие челку, аккуратно очерченные темной помадой губы, крупные синие камни в мочках ушей — наверное, сапфиры. Я сразу ее узнала, хоть видела всего десяток раз, да и то не в этой жизни, как говорится в рекламе автомобиля, не помню, какого.

— Кэрол, — сказала я с повествовательной интонацией.

— А ты похудела, — поздоровалась она, — килограммов, пожалуй, на семь…

Мы перешли дорогу, посетили торговый центр, но не шатались в нем тупо, а плюхнулись за столик в кафетерии на последнем этаже: я пила эспрессо, она — горячий шоколад. Я первый раз видела живого человека, пьющего горячий шоколад из специального аппарата, типа бетономешалки. На столике стояла простенькая стеклянная пепельница. Кэрол закурила тонкую коричневую сигарету, запахло клубничной жвачкой.

— Так ты говоришь, уже не в Теме[7]? — недоверчиво переспросила она.

— Давно, — подтвердила я и отошла заказать себе еще чашечку, передвигающихся официантов вокруг не наблюдалось.

— И как тебе это удалось?

Я молчала. Может быть, пыталась сформулировать, но, скорее всего, нет, просто молчала, я ни с кем не обсуждаю длинные перламутровые рубцы на своих предплечьях, это — табу.

— Ой, и не говори! — Кэрол нисколько не угнетало мое молчание, она вела разговор автономно, было приятно слушать ее необычно низкий голос с напевными интонациями. — А я вот вляпалась в свое время… Ты не в курсе, да?

Я пожала неопределенно плечами, наверное, нет.

— Замуж вышла за парня одного, абсолютно ванильного[8]… И звать-то Ваня.

Ну а что поделаешь, влюбилась. Это, понятно, после того, как Холодный в Нью-Йорк окончательно уехал…

Я сочувственно улыбнулась.

— Мы с Ванькой случайно познакомились. В троллейбусе, представляешь, я туфлю потеряла. Он нагнулся, поднял, на ногу мне надел. Золушка, ага. Думала, честно говоря, вырастить из него Доминанта[9]… Со временем.

Кэрол стряхнула пепел, я обратила внимание на интересный дизайн ее ногтей: на бледно-розовом фоне половинки арбузов и муравьи.

— Но ничего не получилось. Первый год еще знаешь, туда-сюда, как говорится. Потом «залетела». Муж просто танцевал от счастья, он вообще у меня замечательный. Дочка родилась, тоже, знаешь ли, забот хватало. Поносы да диатезы. Желтушка и трещины на сосках. Молочные кухни и маленькие клизмочки для отсасывания соплей. Года только через два меня к-а-а-а-а-к нахлобучило!

Кэрол резко затушила сигарету. Схватила чашку со своим горячим шоколадом обеими руками, будто бы грея их. Было тепло.

— День рождения праздновали. У свекрови. Она испекла три громадных торта. Холодца наварила литров сто пятьдесят. Родственников собралось. Юбилей. И вот сижу я за столом. Эти тосты. Дурацкие шутки. Конкурсы и шарады. Петь начали. Сердцу хочется ласковой песни. И хорошей большой любви. Чувствую — не могу. Больше… Ни… Минуты.

Кэрол делала между словами большие паузы. Как будто хотела разнести их в разные стороны. Расставить во времени.

— Взяла сумку. Вытащила оттуда косметичку. Пошла в ванную — много кружевных полотенчиков. С рисуночками. В одно из полотенчиков завернула зеркальце, положила на пол, прыгнула сверху. Вытащила осколок, перехватила поудобнее. Подняла юбку, с размаху всадила себе в ногу. Пониже колена. В икроножную мышцу…

Кэрол вытащилу тонкую коричневую сигарету номер два, торопливо затянулась, помахала кулаком с зажатой сигаретой:

— Нет-нет, все в порядке, в абсолютном порядке.

Мы помолчали. Она докурила сигарету, смяла окурок с темно-красной окантовкой. Одним глотком допила кофе.

— Потом в Интернет залезла. Сразу на доски знакомств, не шарилась ни по форумам, ни по иным говносайтам… Ну а что, потому что знала, чего хотела. Пару «экшнов» в месяц, и я в полном… Это правда потом, когда чуть устаканилось. Сначала-то чаще. Сама понимаешь… Ну и я тебе должна признаться, не так-то это просто — завязать реально полезное знакомство в Теме. С первым я пошла на свидание. Уууух, пишет, какой я зашибенский Доминант, просто умереть-уснуть. Для начала назначил встречу в «Макдоналдсе». Ну, думаю, ладно, пусть в «Макдоналдсе». Может, думаю, это начало интересного сценария? Клетчатые кепочки персонала и свободная касса. Сели за столик, его тут же начала вонючей тряпкой тереть прыщавая девочка-подросток, а он такой заявляет: «Сейчас пойдешь со мной, поняла, тварь?» Это были его первые слова, представь. Да кто ты такой, думаю, урод уродский, чтоб со мной так разговор начинать? Встала и ушла.

А она очень изменилась, раньше не умела рассказывать истории.

— Или вот еще один. Встретились на улице. Он — ррраз! — и достает из кармана наручники. Не успела я чухнуться, живенько так приковывает мою руку к своей. «А ключа, — смеется, — у Нас нет. Ключ, — говорит, — будет тебе потом, когда ты сделаешь Нам хорошо… Затуши-ка быстренько сигарету, — командует, — женщина не должна курить». Ну, я и затушила. Об его руку. Поди, сразу ключик-то нашелся… У «них»…

Кэрол расхохоталась, девушка от кофейного агрегата встрепенулась и подошла к нам.

— Что-нибудь желаете еще? — участливо спросила, поправляя косую черную челку.

Я покусилась на капучино, Кэрол повторила свой заказ с шоколадом.

— Неужели это вкусно? — спросила я.

— Обалденно! — уверенно ответила она. — Обалденно вкусно, я теперь даже дома варю себе шоколад… Из топленого молока и плиток. Шоколадных, естественно.

— Естественно, — рассмеялась я, — естественно.

— Так вот. Продолжаю. Раз только на пятый мне повезло. Познакомилась. Совершенно потрясающий Верхний…

Кэрол замолчала. Смотрела вперед, на стеклянные витрины магазина подарков «Красный Куб», оформленные в честь цветущего июля в желто-зеленые тона, чуть шевелила губами, будто бы совещаясь с совершенно потрясающим Верхним, продолжать ли свой рассказ. Как бы получив одобрение, она посмотрела на меня:

— Ну и вот… Встречаемся уже четыре года. Даже чуть больше, если считать с апреля. Иногда раз в неделю. Иногда раз в месяц. Иногда реже. А мужу я сказала. Объяснила. Непросто, конечно, пришлось. Но я же говорю — он у меня замечательный…

Официантка с косой челкой поставила перед нами напитки.

— А сама-то как? — спросила Кэрол, сделав шоколадный глоток. — Помнишь, как мы… У Холодного в подвале…

Я неловко опустила объемистую толстенькую чашку с капучино на белое блюдце. Ценная пенка выплеснулась и превратилась в грязно-коричневую лужицу.

Ну что за вопрос, Кэрол, промолчала я.

— Да я понимаю, — ответила она.

Из личной переписки Кошки и Фрау Греты

«…Я старшая в семье, родители хотели мальчика, и отношение было соответственное, а когда мама спохватилась, стала дарить мне кукол и рядить в платья с оборочками, мне это уже сильно не нравилось, и я от этого отбивалась руками-ногами. Рано стала самостоятельной, с меня спрашивали за себя и за младшего брата.

Странное дело, но у нас в семье не принято было ласкать детей, меня никогда в жизни не называли деточкой, доченькой и мышоночком, даже по голове не гладили (теперь я просто шарахаюсь от людей, которые хотят меня приласкать), бабушка вообще всех в кулаке держала, я ее на „вы“ называю, так что никаких пирожков и телячьих нежностей.

В детстве я была замкнутым ребенком, в сад не хотела ходить, потому что меня пугали неопрятные дети и слащавые воспитатели, я хотела быть одна. В школу меня отдали вообще с криками и истериками, вцепилась в железную кровать и проехала с ней до порога.

В школе была „пацанкой“, куча друзей-мальчишек, которых я стадами таскала за собой. Что-то вечно выдумывала, привыкла отвечать сама за всех. Честность всегда ставила во главу угла, не могу смотреть, как ерзает человек, выкручивается, врет. И сама так унижаться никогда не буду. Вообще врать не могу. Противно. Никогда не позволю себе подвести людей, которые мне доверились.

В классе была лидером, но в девятом классе меня неожиданно свергли с престола и опустили до самых низов. Это стадо, еще вчера преданно смотрящее мне в рот, стало меня травить. Я научилась драться, держать удар, смотреть обидчику в глаза, не отступать и не сдаваться.

Все вынесла и не перевелась в другую школу, хотя даже директриса и завуч настоятельно рекомендовали мне это сделать. Достойно закончила десять классов. Мои враги к концу периода обучения уже уважали меня. Я это видела. И только ухмылялась, мне уже было наплевать.

Потом было увлечение дрессировкой собак, причем чем собака больше и серьезнее, тем лучше для меня. Потом были лошади, но лошади по характеру, как кошки, — себе на уме. И кошек я за это не люблю. Ценю открытость и естественность. Как у собак. Я сама — собака, не кошка. Мама мне всегда говорила, что у меня мужской характер, что я все смогу сама, поэтому никогда меня нигде за ручку не водила. Зато носилась с братом, он у нас такой беспомощный, Волоооденька, и все такое…

В институте со мной случилась любовь вечная, бесконечная, парень мой был довольно странным человеком для других — мрачный, серьезный, молчаливый. Он был Дом, это я уже сейчас могу сказать. Мы пытались переделать друг друга. Причем, как он потом сказал впоследствии, все наши отношения сводились к тому, чтобы выяснить, кто сверху. Так и не выяснили — расстались. Общаемся до сих пор. Как два Дома.

Непосредственно заниматься Тематическим сексом мне захотелось лет с двадцати, это было отличное решение. Причем до этого я была уверена, что я по натуре — просто лесби и мне нужна слабая женщина. Но с женщинами не особо складывалось, поэтому перешла на мужчин. Все удается.

Я — хорошая Госпожа[10]. Один из моих нижних называл меня Суровая справедливость, мне нравится такое определение.

Благодарна за приглашение вступить в Клуб. Приду одна — для начала…»

Трактир «Чем Бог послал», меню на 29.08.1993:

«Салат из цветной капусты и кабачков.

Суп-пюре из свежих грибов со сметаной.

Рыбные котлеты с цветным картофельным пюре.

Сладкий пирог с яблоками.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Ну что сказать, завтра опять у нас собирается Дискуссионный Клуб, то есть на Кабинет не рассчитывайте. Зато наш шеф-повар Ковалевский наконец-таки довел до совершенства свою знаменитую Гурьевскую кашу, зачем-то заморозил ее (довольно грубо ответив, что так надо, оставьте меня в покое) и намерен угощать ею всех, причем первая порция (доза) — бесплатно. Ваш Георгий».

Как Урсула заселила новую жилплощадь, и что было потом

Жилплощадь

Жилище Господина представлялось Урсуле большим и странным, впрочем, оно таковым и являлось. Квартира располагалась в старом доме, в документах он назывался «здание постройки до 1917 года», а на деле был возведен в конце девятнадцатого века. Господин радовался, как дитя, пересказывая и даже немного изображая в лицах имевший место недавно ремонт, когда вскрывались полы и взглядам открылись безупречные каменно-твердые бревна.

Изначально это был доходный дом богатого купца, торговца сахаром и мецената. Далее здесь расположилась коммуналка, воронья слободка и змеиное гнездо. Господин от старой планировки оставил только кухню, помещение королевских размеров с двумя окнами и полукруглым балкончиком. Кухню Урсула рассматривала со страхом — кроме газовой плиты

(с шестью разновеликими конфорками, господи!), стоящей островком посредине, она не могла опознать предметов бытовой техники. Засыпая первый раз в комнате, выделенной ей Господином, она только и думала, что придется готовить, готовить на чужой кухне, на кухне Господина!.. Вспомнив о Его пристрастии к яйцам «в мешочек», запаниковала окончательно. Кажется, их варят строго определенное время. Минуту? Две? Десять? «Блин, черт, хрен, — ругала себя Урсула, — ну почему, почему я не взяла из дома „Девочки, книга для вас“[11]? Там точно есть и про „мешочек“, и про сырники, даже с картинками…»

Анфиса

Поутру Урсула обнаружила Неизвестную девушку в одной из комнат, называется библиотека, по стенкам книжные шкафы, письменный стол размером с теннисный и пара кресел. Еще камин. Отлично функционирующий камин с колосниковой решеткой. Так называл массивные металлические прутья, переплетенные причудливо, Господин.

Неизвестная девушка разбрызгивала на стекла книжных шкафов аэрозоль «Секунда» в синем узнаваемом баллончике. Получившиеся сугробы энергично растирала мягкой на вид ветошью. На светлом паркете валялась небольшая стопка газет, очевидно, для финальной полировки. Девушка была в смешном желтом халатце, фартуке с грудкой и клетчатой ленте в волосах. Босая. Шлепала пятками по полу, пятки немного прилипали и забавно чавкали, отлипая.

— Здравствуйте, — сказала воспитанная Урсула.

— Здравствуйте, — радостно ответила Неизвестная девушка. — Мне хозяин сказал непонятно, что медведь. Я испугалась, но подсмотрела в комнату-то. А там, слава богу, никакой не медведь, а наоборот — вы. Это хорошо!

— Да, — согласилась Урсула. И еще раз поздоровалась: — Доброе утро.

— Ну, я бы даже сказала, день. — Неизвестная девушка потыкала себя пальцем правой руки в запястье левой, крупные электронные часы показывали без пяти минут двенадцать, значит, Господин уже четыре часа как на работе. — Кушать-то будете? Кашу хозяин велел овсяную, а вы спите да спите, я пока и не готовила еще, кто ж захочет перестоявшую?

Урсула отказалась от нелюбимой овсянки, взойдя на кухню, смолола кофе и сварила в латунной турке с тяжелым дном, украшенным пентаграммой — знаком качества советского образца. Ей было страшно неловко общаться с домашней работницей Господина, не было у нее такого опыта. Урсула решила быстренько выпить кофе, сбежать на улицу, отсчитать часа два, чтобы наверняка, и вернуться потом в пустую квартиру.

Но Неизвестная девушка появилась через какое-то время, была весела, представилась Анфисой, похвалила вкусный запах. Урсула сварила кофе и ей.

Анфиса оказалась очень ценной знакомицей, она представила неграмотной Урсуле СВЧ-печку, пароварку, электрогриль и прочее, а также научила варить яйцо. Оказывается, если не спеша пропеть все куплеты песни «По диким степям Забайкалья», то пройдет ровно три с половиной минуты — время, необходимое и достаточное для «в мешочек». Анфиса особенно настаивала, чтобы они несколько раз спели хором, чтобы Урсула «как следует усвоила темпы», и они спели.

Анфиса приходила через день, убиралась и готовила по списку, прилагаемому Господином к конверту с зарплатой. Урсула с благоговением взяла в руки квадратный небольшой листок, прочитала: «Щи с кислой капустой. Котлеты. Гречневая каша». Действительно, был неприхотлив.

Анфиса обитала в соседней, еще не расселенной коммуналке, в двух комнатах со страшно древним отцом — на Урсулин взгляд, ему было никак не менее ста лет. Древний отец был печа-

лен, Анфиса пыталась его развлекать, заставляла гулять, есть овощи, слушать программы по радио и обсуждать их.

Lifestyle и action

Господин мог называть Урсулу «моя нахальная рабыня», лично тереть морковку на яркой пластмассовой терке и заставлять съедать с подсолнечным маслом. Господин мог варить кофе в латунной турке с тяжелым дном, украшенным пентаграммой — знаком качества советского образца, и выливать Урсуле на живот. Он варил прекрасный кофе, предварительно карамелизировал сахар, добавлял свежемолотого черного перца.

Морковку Урсула съедала с отвращением, от кофе на животе могла сразу улететь, тем и были хороши термальные воздействия: как правило, в ожидании сабспейса[12] все равно требовалось терпеть боль, преодолевать барьер.

Прокусывать губы, прокусывать язык, глотать кровь, покрываться потом под веревками, скользящими по мокрой горячей коже, впиваться ногтями в ладони, если такая возможность предоставлялась, и считать, считать — минуты, взмахи плетки, пальцы в твоем влагалище…

Число могло быть разным.

Сто ударов мягким флоггером, пятьдесят ударов «кошкой», тридцать — ременной плетью, пять — палачевым кнутом[13].

(Знакомое возбуждение объемными и живыми концентрическими кругами уже распространяется от специальной точки в районе аккуратного пупка.)

Десять минут с металлическими зажимами на сосках, двадцать минут — с бельевыми прищепками, иногда тридцать.

(Круги методично оглаживают ребра, малые берцовые кости, нежное сочленение лона и дальше.)

Руки, заведенные за спину, тщательно связаны в запястьях и соединенных локтях. Ноги, перекрещенные в лодыжках, затянуты веревочными петлями в коленях и щиколотках. Ограничение свободы, полная неподвижность. Это тридцать минут. Или шестьдесят. Или сто двадцать.

(Концентрические круги настойчиво щекочут большую кривизну желудка, малую кривизну желудка, резвятся в малом тазу, воздух вокруг превращается во что-то.)

Пятнадцать, двадцать, сорок секунд — простая бельевая веревка на шее.

(Первый оргазм — маленький взрыв, несчитано солнц под твоими веками, несчитано тьмы внутри этих солнц.)

А пальцев максимально может быть только пять. Так уж устроена человеческая ладонь.

(Вспухают и растекаются по лицу губы, извергаются водопады слез — температуры тела.

Тела — твоего недавнего вместилища.)

Хороши сабспейсы — недолгие, но такие кругосветные путешествия. Прорывая оболочки, находишься снаружи. С наружи? Где твоя наружа, Урсула?

Такие чудные игры с измененным сознанием, такие захватывающие полеты, такие крутые виражи, такие дальние заплывы, такие глубокие погружения…

Такие неожиданные картины, такие неизвестные оттенки синего, такие нежные прикосновения, такие волшебные звуки…

И совершенно не требуется считать. И так прекрасно — просто дышать. Ловишь освобожденной рукой за узкий хвостик проплывающую рядом мысль с небольшими крыльями: счастье — это просто дышать.

Открываешь глаза, придумываешь названия неизвестным оттенкам синего, вспоминаешь прекрасные невозможные события, которые никогда не происходили, но почему-то сделали тебя иной.

Но, разумеется, это совершенно не Lifestyle. Просто action[14].

Все-таки Lifestyle

В субботу утром Урсуле не хотелось вставать, вылезать из-под теплого одеяла, большая кровать стоит у окна, в окне всесезонный мелкий дождь и холодный март. Урсула нарочито громко вздохнула, уселась по-турецки. Господин спал. Урсула вздохнула еще громче и немного подвигалась, создавая помехи. Господин открыл глаза. Посмотрел на нее. Оценил ситуацию.

— Нет-нет, собирайся на учебу…

Урсула разразилась серией таких горестных стонов, что, будь они гирьками рыночных торговцев, потянули бы килограммов на двадцать.

— Неужели ты думаешь, что я сейчас встану и отвезу тебя? — удивился Господин, приподнявшись на локте. — В свой выходной день? Первый за черт знает сколько времени?

Урсула потупила глаза, как и положено хорошей, послушной рабыне.

— Нахалка, я же говорю. — Господин натягивал джинсы.

— Может быть, завтрак? — приличествующим случаю голосом спрашивала Урсула, раскрашивая глаз.

— Да нет, не надо, — отвечал Господин, — спасибо, но я приеду и еще буду спать. Причем долго.

— Хотя бы кофе? — горевала Урсула. — Ну как же так, утром — и без кофе… Сварю?

Аккуратно закрывая дверцу автомобиля напротив нужного корпуса университета, Урсула прикусила нижнюю губу и посмотрела на Господина.

— Во сколько? — спросил он, глядя вперед.

— Тринадцать двадцать, — быстро ответила Урсула.

— На этом же месте… Где-нибудь пообедаем. В прошлый раз неплохо было в «Чем Бог послал». Жорик — большой молодец.

— Ага, — согласилась Урсула, любительница красивой жизни.

— Да я не спрашиваю тебя! — обиделся Господин.

В Жориковом «Трактире» по определению отсутствовало меню. Вернее, в виде анонса оно вывешивалось на доске объявлений, и человек знал, например, что завтра здесь будут жарить утку, и приходил на утку. А если сегодня — то на горячий паштет из баранины. Через два дня — на манты двух сортов: с рубленым мясом пополам с луком или тыквой пополам с красным перцем.

Поэтому не было необходимости в соблюдении обязательных ритуалов совместного посещения заведений общественного питания:

1. Меню берет Мастер. Если меню самовольно берет раб, он будет наказан в соответствии с достигнутой предварительно договоренностью.

2. Если, сделав заказ на двоих, Мастер кладет меню на стол, то раб без возражений довольствуется его выбором.

3. Если Мастер делает заказ на одного, то раб молча присутствует рядом во время трапезы Мастера, не выражая недовольства ни мимикой, ни жестами.

4. Если Мастер отдает меню в руки рабу, он может заказать любое блюдо, одно или несколько, руководствуясь чувством голода и здравым смыслом.

Вообще-то Господин почти всегда позволял Урсуле заказывать еду самостоятельно.

Разве что в «Золотом Остапе» постоянно выбирал на двоих куриный суп с домашней лапшой, авторитетно заявляя, что суп необходимо есть каждый день.

Наконец-то

Так сказал Господин, когда Урсула спросила, можно ли она расскажет историю одной девочки.

«Например, девочка, второклассница, уже совсем не малютка, вполне взрослая. Она ходит из школы одна, потому что родители на работе и вообще — все дети ходят из школы домой сами, так принято. Кого встречает бабушка, тот — объект насмешек. И вот она в один из дней недели встречает у подъезда мужчину. Наверное, он лет тридцати или меньше. Девочки-второклассницы не очень-то соображают в возрасте мужчин. Как-то выглядит, наверное, прилично. Обыкновенно. Мужчина говорит ей: девочка, ну смотри, какая ты вся аккуратная, а только сзади все колготки грязные. Девочка удивляется. Мужчина говорит: так нельзя возвращаться домой, мама будет ругать, давай, я тебя отряхну немного. И заходит за ней в подъезд. В подъезде он задирает ее школьную юбку в складку, снимает колготки, трогает руками. Девочка очень испугана и молчит. Потом мужчина уходит. Девочка идет домой и сидит тихо дома. Она никому ничего не рассказывает, ей стыдно. И плакать тоже нельзя, чтобы никто ничего не спрашивал. На следующий день мужчина опять встречается у подъезда. И еще несколько раз. Девочка оттягивает время возвращения домой, но каждый день ходить к подруге неудобно. И уже холодно, осень. Несколько раз еще. Потом исчезает. Девочка учится, и все хорошо…»

«Но девочка, — сказал Господин, — привыкла считать, что от мужчины у подъезда ее сможет спасти кто-то такой. Более сильный. Пусть злой. Пусть жестокий. Жестокие, думала девочка, лучшие защитники».

«Да», — коротко ответила Урсула.

Из личной переписки Кузнеца и Николь

Я ничем и никем еще не стала. Я все еще ищу и пытаюсь понять себя и стать кем-то. Я — свитч[15], как вы меня любезно поименовали. Часто не хватает не только понимания, но и слов-определений, я очень благодарна. Попытаюсь ответить на ваши вопросы, заранее извиняюсь: не думаю, что смогу сделать это хорошо. Письменная речь у меня хромает.

Когда доминирую я, то после action — состояние, «как выжатый лимон», опустошенность, но в то же время — чувство выполненного долга, выход бурных эмоций, и моих, и партнера. Очень завораживающее это действие — доминирование. Я не садистка, нет. Меня пьянит власть, просто власть. И безусловная подпитка чувствами и эмоциями друг друга. Когда доминируют меня… Могу визжать. Орать. Соседей жалко. Эмоции зашкаливают, и они разные.

Все зависит от Верхнего, конечно. Если родной, любимый — значит, поплакаться, почувствовать себя маленькой и наказанной старшим. Не родной — значит, забиться в угол и понаслаждаться унижением. Ууух, как же интересно ощутить себя ничем! И никем.

И еще. Не знаю, уместно ли это рассказывать… Такой пунктик. Люблю кататься со своими Верхними-нижними в общественном транспорте. Тут тоже два варианта поведения. Если доминируют меня, то настроение лирическо-блаженное, могу стать на колени и завязывать ему шнурки. Облизывать ботинки.

Если доминирую я, то в переполненном вагоне метро могу сказать громко: «Слушай, брейся в следующий раз чище, пока в ногах ползал, все чулки позацеплял своей щетиной!..»

Трактир «Чем Бог послал», меню на 15.09.1993:

«Икра из баклажанов.

Суп из стручковой фасоли.

Пудинг из разных овощей.

Клецки с яблочной начинкой.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Завтра у нашей горячо любимой дочери Дарьи день рождения, счастливая именинница пригласила двадцать человек гостей, представления не имею, кто будут все эти люди. В любом случае, Гостиная будет занята под их пубертатное веселье, а Кабинет — к вашим услугам. Наш шеф-повар Ковалевский по случаю торжества готовит торт „Пьяная вишня в шоколаде“ в количестве пяти единиц, думаю, хватит и вам, если поспешите.

Ваш Георгий».

* * *

Спросонья я не разбираюсь в природе звонка и бормочу глупое «Алло» в белесую трубку домофона, потом соображаю, что звонят непосредственно в дверь. Ах, кто бы это мог быть, не успеваю подумать, открываю, вбегает вчерашняя Полина — на ней шелковые шорты и футболка с гербом СССР. Широкий эмалевый браслет она сняла, толстенькую цепочку оставила, волосы избавились от косичек и заправлены за ухо с левой стороны. С правой — просто свешиваются, падают на плечо с треугольной ключицей.

Полина взбудоражена, немного отталкивает меня вглубь, захлопывает дверь, сама проворачивает ключ четыре раза — это максимум.

Тяжело дышит, у африканских народов есть хорошие техники — превращение печали и горя в звуки. Например, тебе больно, можно немного покричать, и станет легче. А если тебе тревожно, отлично помогает глубокое нечастое дыхание, гипервентиляция легких.

Может быть, Полина знакома с традициями африканских племен?

Я вот знакома, но сегодня они не выручают меня. Наверное, нужно быть хоть немного негром.

— Кофе нальешь? — спрашивает она скороговоркой. — Или чаю, или воды, мне все равно, в общем-то…

— Заходи, — я указываю рукой на кухню, — я сейчас только умоюсь…

— Все дрыхнешь, — укоряет меня Полина, — пинцет, время десять часов утра…

Не рассказывать же ей, что вся моя ночь была посвящена не сну, а обдумыванию и составлению плана.

Я мало что помню из курса математики, и почему в голову иллюстрацией полезли эти самые множества, не знаю. Если представить меня и Савина такими множествами, цветными кругами на бумаге, то мы пересекаемся. Скрещиваем мой желтый цвет и его синий, получаем общий зеленый. Еще он пересекается с множеством Марусечки — красным кружком, образуя фиолетовый, любимый цвет беременных и сумасшедших. А я пересекаюсь с множествами детей и электронных словарей. Но могу это изменить. Восстановить семейный баланс. Дополнить тест Люшера, обогатить радугу. Для этого мне нужен свежий цвет, и я замечательно его нашла. Точнее, Он нашел меня.

— Можно, я у тебя минут пятнадцать перекантуюсь? — Полина садится на кухонный диванчик, кладет лодыжку одной ноги на колено другой. На пятках ее носков улыбаются небольшие солнца. Вздыхаю: солнце…

Надо ответить соседке, отвечаю:

— Конечно, кантуйся, что-то произошло?

Засыпаю в джезву три ложки сахара, ставлю на огонь. Улыбаюсь: я не варила этим способом кофе лет примерно сто. А сегодня машинально карамелизирую чертов сахар. Неужели еще растолку две горошины черного перца? Растолку.

Полина музыкально барабанит по краю стола ногтями с дизайном — арбузы и муравьи.

— Ледорубов у меня там, пинцет, — понизив голос, говорит она и выуживает из кармана шортов узкую пачку сигарет. — Это будет большая наглость, если я закурю?

— Кури-кури, мне все равно.

— Я в шоке! Вот просто жопой чувствовала, что он захочет скандала! Скандала! Этот Ледорубов…

Полина быстро затягивается. Молчит, прищуривает пестрые глаза, вроде бы зеленые, а вроде бы карие. Снимаю джезву с огня, извиняюсь, сейчас, одну минуточку, прости, пожалуйста, срочный звонок, выбегаю босиком в прихожую, пробегаю мимо детской комнаты, мимо ванной. Рукой скольжу по навесным книжным полкам, палец остается пыльным, фу, такая у нас библиотека, в коридоре, очень удобно так — по пути куда угодно выбрать томик Диккенса… впрочем, Диккенс как раз остался в квартире родителей. В прыжке хватаю мобильный телефон, он лежал близ моего спального места, рядом с сопящим Савиным, укрытым с головой. Я решила это сделать, и я это сделаю сейчас. Не дышу.

Трубка отзывается быстро, я говорю два слова, слышу в ответ пять или шесть, какая разница, сосчитаю потом. Дышу. Останавливаюсь напротив двери в ванную, захожу туда бесцельно, потянувшись на цыпочках, поправляю полотенца: какой-то был фильм, где злобный герой пинал героиню ногами за то, что края полотенец не параллельны полу[16]. Когда-то мы смотрели это кино вместе с Ним, громко смеялись в патетических местах, выглядел неубедительным и психопат-муж, и его красавица-жена, не подозревающая о наличии в Америке, например, полиции.

Поправляю полотенца, немного сгибаясь в пояснице от реальной, физической боли: вот это ярко-розовое с белыми цветами дарила Марусечка, Марусечка… как это возможно вообще.

Приходила ежедневно, лила слезы, утиралась моими ладонями, смеялась громко, чуть хрипловато, бросалась хохотом, как рисом в новобрачных, говорила всякое.

Запускала тонкие пальцы мне в рот и уши, переваривая мысли и отрыгивая лишнее… ты спала на моей подушке, я — на твоей, подглядывая друг другу в черно-белые сны.

Марусечка, ведь я просто все не так поняла? Скажи мне это. Когда родился мой младший сын, Савин работал в Норвегии, получив долгожданный грант, старший бесконечно болел бронхитами, деньги отсутствовали, ты появлялась с сумками, набитыми молоком, детскими смесями и антибиотиками. Через пару недель мне оплатили какой-то заказ, ты не согласилась принять долга: «Корми младенцев». Подарила детям выдающуюся по уродливости мягкую игрушку — Розовую пантеру. Обмани меня, Марусечка.

Все еще сжимая в руках кусок полотенца, я резко выпрямляюсь, больно ударившись лбом о зеркальный шкаф. Как же я забыла? Розовая пантера! Волнуюсь, пульс громко стучит в середине головы и живота. Сейчас выпроводить вежливо Полину, включить компьютер и немедленно удостовериться, что вся эта история — продуманная провокация, умелая работа в программах фотошоп и ворд. Ровным шагом возвращаюсь на кухню, соседка лениво листает свежий номер «Рыбалки и Охоты», явно не интересуясь предметом.

— Полина, — немного дрожащим все-таки голосом говорю я, — давай выпьем кофе и вместе выйдем. Мне надо за мальчишками, мама звонила…

— Ага, — соглашается она, — да без проблем. Выйдем вместе. Надеюсь, этот хер Ледорубов уберется уже. Наорется и уберется. Пинцет.

— Чем недоволен Ледорубов?

Я возвращаю джезвочку на огонь, бросаю в ступку две горошины черного перца, чтобы тщательно растолочь. Добавляю перец вместе с молотым кофе, заливаю холодной водой.

— Да всем! Просто удивляюсь самой себе, как умудрялась терпеть его так долго. Не мужик, а коллекция недовольств. Представляешь, возмущался тем, что я угощала его салатом из капусты, яблок и майонеза! Пинцет!

— Может быть, он не любит растительную пищу? Как это говорится? Мм… Ну как это говорится? Как?

— Что говорится?

— Говорится про это самое… разность вкусов.

— Кем говорится-то?

— Русским народом, кем! — Все-таки Полина очень непонятлива.

Наконец-то вспоминаю:

— Кому — арбуз, а кому — свиной хрящик!

— Да ничего подобного, — Полина морщит прямой нос. — Просто он вспомнил, что именно этот салат я подавала гостям три недели назад. Что там с капустой будет? В холодильнике? Вот и я не знаю…

— Так ты из-за капустного салата прячешься? — уточняю неизвестно зачем.

— Да при чем тут салат… Салат — это так… На Новый год напилась и рассказала Ледорубову про Этьена. Он пообещал меня убить, — буднично сообщает Полина, придвигая к себе чашку с кофе.

Я, слишком взволнованная новым предположением (Розовая пантера), чтобы сидеть на месте, расхаживаю вокруг.

— Я уже и с родителями его познакомилась. Этьеновыми. Нормальные старики. Малость сумасшедшие, так они все там… Сестра есть. Училка в школе. Изобразительные искусства… Ой, вот у меня в школе, — сбивается с французской темы Полина, — училка была, так это полный пинцет!

Она аккуратно облизывает краешек толстенькой кофейной чашки. Достает новую сигарету и крутит ее в пальцах.

— Русичка, короче, у меня была. Ольга Арнольдовна. Лет ей было страшно много, может, семьдесят. Может — восемьдесят пять…

— Ну конечно, восемьдесят пять.

— Или шестьдесят, какая разница. Так вот она дура была набитая — это что-то… Рассказывает: «В послевоенные годы я работала педагогом в Германской Демократической Республике. В небольшом цветущем немецком городке. Иду я поутру в школу, а все вокруг меня приветствуют: „Учителка прошла! учителка прошла!“»

Я смеюсь, немного прикрываю себе лицо рукой, чтобы не начать реветь, это у меня близко. Полина, дирижируя сигаретой, возвращается к Этьену:

— Сначала мы, значит, в Доминиканке встретились, — свойски сокращает соседка название Республики, — это первая была встреча… Потом он в Москву приезжал. Красная площадь и все такое. Через три месяца — в Питер. Петродворец, Павловск и что еще у них достопримечательного?

— Эрмитаж, — подсказываю я, — залп Авроры. Летний сад.

— Да-да, Летний сад. Повстречались, значит, помотались по садам, по лугам. А летом он уже ко мне сюда прибыл. Я тогда не здесь жила, на улице Садовой хату снимала. Сначала пять дней собирался побыть. Ага, пять… Два раза билет обменивал… Французская рожа… Пинцет…

Полина весело смеется, забыв о текущих неприятностях с Ледорубовым.

— Я, ты знаешь, — доверительно шепчет она, — семь пачек «Виагры» на него извела. Полпачки в день, мать его французову так… Тоже мне, Робеспьер недоделанный… Толкла их, маленькие голубые таблеточки, и в чай-кофе подмешивала.

— А почему ты тайно толкла таблеточки? — спрашиваю я. — Он что же, не подозревал, что у него — проблемы?

— Да что ты! Разумеется, он не подозревал, что у него — проблемы. Он подозревал, что просто — орел.

— А ты так не считала?

— А я так не считала, — охотно соглашается Полина и вновь смеется… Слабое зимнее солнце бледно освещает стену. На стене висят фотографии в корявых деревянных рамках — плод недолгого увлечения Ивана Григорьевича столярным делом. Младенец Дольф — аккуратный круглый мальчик в полосатом комбинезоне, сидит в кресле, очень большом по сравнению. Он напоминает здесь маленького проповедника. Иван Григорьевич в своей первой хоккейной экипировке. Роскошная улыбка без многих зубов, сейчас, понятно, выросли новые. Савин, я и Маруська какой-то осенью в лесу, охапки листьев, красно-желтые венки на головах.

— Ма-ру-ся, — произношу я вслух.

Экспериментирую. Шесть звуков ее имени, как отравляющее вещество иприт, могут оказаться мгновенно и под кожей, и в дыхательных путях, и в припухших глазах. Или могут необходимым тканям кислородом превратиться в гемоглобин и, обнявшись с красными кровяными тельцами, плавать по артериям и капиллярам.

Ничего не происходит. Вдруг я понимаю, даже не понимаю, а просто узнаю откуда-то, что, исключив из себя Маруську, я исключу из себя собственное детство, собственную юность, собственную жизнь.

Звонок в дверь.

— Не открывай! — подпрыгивает Полина, кофе из ее чашки выплескивается на темно-красную скатерть. — Это, на хер, Ледорубов! Пинцет! Он вернулся за мной!

— Тоже мне, терминатор. — Я на цыпочках подхожу, разглядываю в глазок искаженную оптикой лестничную клетку и соседку Людочку в нежно-розовом бархате. Людочка держит обеими руками тарелку. На тарелке что-то объемно желтеет.

— Это Людочка, — успокаиваю я раскрасневшуюся Полину, — с тарелкой.

— Какая, на хер, Людочка? — не успокаивается раскрасневшаяся Полина. — С какой, на хер, тарелкой? Это Ледорубов, я тебе говорю! Не открывай!

— При-и-и-вет, — выпевает Людочка. Она вручает мне блюдо — объемно желтое оказывается двумя кусками домашнего торта «Наполеон», в моем роду все женщины традиционно выпекали именно этот торт, передавая по наследству тайны теста и разных видов кремов. А вот Марусечкина мама всегда готовила медовый и еще маленькие суховатые ватрушки, очень вкусные. Я съедала таких три, и Марусечка — тоже три, а Марусечкина кудлатая глупая собачка Бима — одну. Собачку Биму так назвали потому, что считали ее кобелем. Белый Бим — Черное Ухо. Кобель вероломно оказался сучкой, чем заслужил дурную репутацию в семье и женскую модификацию имени — Бима.

— Сегодня суббота? — уточняет Людочка, проходя на кухню, и нелогично продолжает: — Жутко холодно.

— Людочка, это Полина. Полина, это Людочка. Мы — соседи, — говорю я, четко артикулируя и чувствуя себя корреспондентом Шрайбикусом из желтого школьного учебника немецкого языка. Lyudochka, das ist Pauline. Pauline, das ist Lyudochka. Wir sind — die Nachbarn.

— У тебя батареи как? — знакомится с соседкой теплолюбивая Людочка.

— На месте.

— Это-то понятно, — досадует Людочка, — я про температуру…

— Обычные батареи. Я их не трогала.

— Как не трогала? Ты не проверяешь состояние батарей? — Людочка даже привстает на стуле от возмущения.

Принимаюсь за обязанности хозяйки:

— Кстати, в квартиры жителей Стокгольма пришло небывалое тепло. Стокгольм теперь отапливается кроликами, в электронной версии «Spiegel» читала…

— Как это: отапливается кроликами?

— А почему небывалое тепло? У них тоже было холодно?

Отвечаю сразу обеим, ставя на огонь новую порцию кофе. Надо достать блюдца, под «Наполеон». Достаю два: одно — в форме зеленого яблочка, другое — клубнички, понятно, красной.

— Два специально нанятых человека ходят и отстреливают кроликов, заполонивших центр Стокгольма, используя оружие с глушителем. Потом кроликов отправляют на ТЭЦ в небольшом городе Карлскуга, где из них производят биотопливо. После чего «кроличье» тепло возвращается в Стокгольм.

— Не совсем ясно, — приподнимает ровную бровь Полина, — откуда в центре Стокгольма стада кроликов… пинцет.

— Потомки домашних кроликов, от которых отказались хозяева, такое бывает. Кролики принялись успешно размножаться. Естественных природных врагов у них нет, так все и получилось… Одичавшие кролики поедали деревья и кустарники. Нападали на туристов.

— Правда? — Людочка округляет глаза, ложечка падает на пол, звеня. Не подпрыгивая.

— Нет, Людочка, — признаюсь я, — насчет нападений на туристов я преувеличила. В Финляндии, кстати, тоже случилась такая же ерунда с кроликами. Но там стали опрыскивать газоны ядовитыми смесями, и кролики переселились в леса. Подружились с зайцами…

Собеседницы слушают. Людочка рассеянно ковыряет ложечкой собственный торт. Кривит губы. Наверное, представляет себе быстрорастущую кроличью популяцию, финских лесных зайцев и свирепых викингов с ружьями наперевес.

— И что дальше? — спрашивает бесчувственная Полина. — Поедают деревья и кустарники… Не останавливайся.

Появляется Савин, в длинных клетчатых шортах, белой футболке и босиком. Половина волос на его голове лежит ровно. Половина торчит. Эту половину он приглаживает рукой. Я смотрю на него спокойно, даже улыбаюсь, говорю «Доброе утро или уже день», и «Ты будешь завтракать?», я не знаю, как именно себя ощущаю. Или кем? Шведским одичавшим кроликом в небольшом городе Карлскуга?

— Привет, — здоровается Савин, — я в ванную пошел. Никто не хочет? — вежливо осведомляется он.

— Да нет, спасибо, — отвечает Полина после небольшой паузы.

Сажусь на табуретку. Молчу. Я — большая трусиха. Я люблю боль. Ту, что кровоточит рваными полосами на горячей коже, но не ту, что рубцами остается на сердце. Все время просила: только не надо боли. Прятала душу от боли, тело целиком отдавала ей, считала, что это — равноценный обмен. Пусть шрамы на спине, залитый воском живот, расписанные лезвием бедра, связанные руки, лучше так.

Я — большая обманщица. Успешно врала самой себе, что отметины на моем теле — это ордена и медали, знаки отличия. От массы людей — от тех, кто «не в Теме». От тех, кто не достиг высшего уровня свободы — в подчинении и отказе от собственной воли. Сжимала в руке ножницы, булавки, никогда не носила платья без рукавов. Я — глупая.

Из ванной доносится веселый плеск воды. Приятный звук, всегда веселит меня.

— Так что с кроликами? — повторяет Людочка, очевидно, уже не в первый раз.

Трогаю холодной рукой пылающие щеки.

— Шведы решили принять меры. Тогда и появились охотники на кроликов, а затем одна компания разработала новую технологию переработки отходов. Животного происхождения. Я слушала интервью, директор компании говорил: «Вся биомасса перемалывается и закачивается в бойлер, где ее сжигают вместе с древесными щепками, торфом и мусором. В дело идут не только кролики, но и кошки, олени, а также лошади и коровы».

— Кошки?! — Людочка сейчас заплачет. У нее живут две огромные кошки, мама и дочка, она их обожает.

— Олени? Лошади? — Полина взмахивает руками. — А тигры, львы, питоны? Карликовые африканские слоники? Орлы, куропатки? Пинцет!

— Слушайте, слушайте, но ведь как-то надо бороться! Это же настоящие живодеры! Самих бы этих шведских гадов сжечь на топливо!

Людочка волнуется, краснеет пятнами и становится немножечко нацисткой.

— Сжечь шведов!

— Крепкий и рослый швед намного более энергоемкий, чем кролик, — соглашается Полина, Людочка что-то ей горячо отвечает, поддерживает. С облегчением чувствую, что могу ненадолго оставить их. Встаю, извинившись улыбкой, выхожу из кухни.

Возвращаюсь.

— Активисты Общества защиты диких кроликов — Society for the Protection of Wild Rabbits — пообещали на этой неделе начать новые акции протеста. Перекрыть несколько дорог. Ведущих магистралей. Просили присоединяться.

Людочка хочет присоединиться и с готовностью открывает рот. Полина смеется, ее пестрые глаза светлеют и становятся зелеными, как трава.

Поворачиваюсь. Иду в спальню, включаю ноутбук. Думаю, минут десять у меня есть.

Как Урсула заняла свое место в сообществе, и что было потом

Люди

Вообще Урсула не очень любила выходить с Господином в присутственные места. Точнее, она любила, если они оставались при этом вдвоем, но это случалось редко. Господин вел напряженные переговоры об устройстве частной медицинской клиники, где мог бы с большей отдачей вести прием тревожных мужчин — это во-первых. А во-вторых, Господин был одним из активистов БДСМ-комьюнити в городе и вместе с единомышленниками мечтал об организации полноценного Клуба. Много обсуждалась возможность проведения мероприятий, встреч и просто общения людей, укушенных Темой.

Такие люди были. Многих Урсула знала только по псевдонимам, сейчас бы сказали — по никнеймам.

Мерседес

Мерседес стояла в очереди за разливным пивом, небрежно опираясь на изящный зонтик-трость. Рядом пристроился симпатичный молодой человек, по словам Мерседес, не спускающий с этой самой трости возбужденного взгляда.

— Что, нравится? — спросила Мерседес.

— Нравится, — согласился молодой человек.

— Особенно хорошо, когда знаешь, как ею правильно пользоваться, — зондировала почву Мерседес. Она была на данный момент без пары. И очень страдала по этому поводу. Искала себе влюбленного раба. Добавила сдержанно:

— Пользоваться тростью — это искусство.

Молодой человек согласился и с этим. Темные волосы, темные глаза, смуглая кожа, широкие плечи, очень-очень ничего.

Пока очередь неспешно истончалась, они поговорили о многом. О подручных предметах, которые можно нетрадиционно использовать, о бельевых прищепках, веревках, мухобойках и выбивалках для ковров. О колющих предметах, режущих, о системе кодовых слов и ее необходимости вообще. Молодой человек выражал вежливые сомнения. Мерседес снисходительно допускала возможность существования таковой. Она очень взволновалась, лицо ее пылало, сердце колотилось. После приобретения пива она пригласила молодого человека зайти за угол и продегустировать напиток. Было жарко, куда-то пропал ветер, молодой человек не сопротивлялся. Очутившись в безлюдье, Мерседес перехватила зонтик поудобнее и сильно ударила костяной ручкой молодого человека по ладоням. Второй раз ударить не успела, так как он выкрутил ей нападающую руку назад и нежно произнес в недоумевающее ухо:

— Ошиблась немного, Верхний я!

Молодой человек потом очень даже стал известен в сообществе, как Дядя Сэм, или Сэмми — для особо привилегированных.

Кошка

Кошка занимала ответственный пост в Сбербанке, умело управляла собственным роскошным автомобилем, из одежд предпочитала строгие темно-синие костюмы, непременно в узкую полоску. Собой она была не очень, считала неопытная молодая Урсула: невысокая, полноватая, на коротких кряжистых ногах, негустые волосы подстрижены и зачесаны назад, оставляя чересчур выпуклый лоб открытым. Красивы были ее глаза, необычно синие, какие-то даже светящиеся, матового блеска. А еще Кошка была умная. С Урсулой она почти не разговаривала, разумеется, необходимые нормы вежливости соблюдались, но не более. Один раз, обнаружив ее в дамской комнате «Чем Бог послал», где Урсула поправляла макияж, Кошка совсем не назидательно произнесла:

— Послушай меня, куклы с раскрашенными лицами никому не нужны. По крайней мере надолго. Срок годности такой игрушки короток. Не успеешь оглянуться, как появится новая, еще более искусно раскрашенная матрешка. Не позиционируй себя как товар. Красивая женщина — скоропортящийся продукт. Но умная женщина — совсем нет.

Урсула растерянно молчала. Включила блестящий кран, чтобы умыться. Что вообще она должна была сейчас сделать?

Кошка улыбнулась — матового блеска глаза, высокий лоб, заметные морщины вокруг губ. Выключила воду.

— Перестань страдать. Пошли ужинать. Или мы обедаем?

Кузнец

Обедали чаще всего здесь, в трактире. Заправлял всем Георгий. Он тоже имел второе название, ему подходило очень. Кузнец. Невозмутимый, спокойный, очень большой. Когда Урсула повстречала его впервые, нескладно подумала: выше человеческого роста. Разговаривал Кузнец мало, больше слушал, отдавал распоряжения работникам односложно, повторять не приходилось. С женой они имели самый настоящий Тематичекий брак, хард-брак, как говорил сам Кузнец.

Март

Как-то Господин, смеясь, заметил, что более отъявленного Доминанта он не встречал. Март был высокий мужчина, арийского типа — голубоглазый, рыжеволосый, кудреватый, просто не хватало губной гармошки и немецкой выдрессированной овчарки — для полноты впечатлений.

Март не признавал такую форму взаимоотношений, как LIFESTYLE, предпочитая проводить action, четко ограниченные по времени. Никогда не появлялся в обществе с девушками. Как-то получилось, что Господин заезжал по делу непосредственно к Марту домой, Урсула, конечно же, тащилась за ним, отставая на шаг, как положено. Март открыл дверь немедленно, безо всяких промедлений, вскользь заметив Господину:

— Пусть твоя не заходит. Ты же знаешь мои правила.

Урсула простояла минут десять под дверью, соображая, какие могут быть правила у Марта. Господин объяснил ей чуть позже, что каждая нижняя в доме у Марта обязана раздеваться догола.

Урсула выразила возмущение: типа, с какой это стати?

— Это же его территория, — ответил Господин, — почему бы и нет?

Николь

Николь была нежная. Волосы ее сами собой завивались в красивые локоны, глаза не нуждались в принудительном оформлении, кожа на вид казалась атласной, пышная грудь распирала тонкие одежды. Николь сначала была Госпожа. За ней следом ходил бледный мальчик с тонкими усиками и очень темными глазами, по Никольиному движению губ он опускался на колени и завязывал ее шнурки или поправлял молнию сапога. За столом он, как правило, не сидел, а устраивался на полу. В присутствии людей никогда не ел. На шее его желтел ошейник.

Ошейник

У самой Урсулы тоже был подобный, только черный. Это изначально был вообще-то собачий ошейник, правда, из дорогих. Господин его приобрел в Прибалтике, немного переделал, чтобы застегивался на замок, на ключ. «Так надо, — пояснил он. — Ничто так не развращает рабыню, как осознание того, что она может снять свои путы самостоятельно и в любой момент». Урсула нисколько не возражала, она любила эту узкую полоску кожи животного, наверное, свиньи или коровы, на своей человеческой коже.

Поглаживая ошейник рукой, она могла погрузиться в глубокое волнение, вспоминая разные эпизоды, так или иначе связанные с этим символом подчинения.

Поглаживая ошейник рукой, она могла мгновенно возбудиться, так сильно, что по внутренней стороне бедра текли капли, тогда она плотно сжимала ноги, чуть выкручивала себе соски и быстро кончала.

Поглаживая ошейник рукой, она могла смеяться («Генератор смеха», — как-то с одобрением сказал Господин), смеяться потому, что, пока он обвивает ее шею, она никогда не будет одна.

Поглаживая ошейник рукой, она могла плакать, плакать потому, что, пока он обвивает ее шею, она никогда не будет одна.

Николь (продолжение)

Потом Николь была сабой, сабочкой. В этой ипостаси она была прекрасна, и такая нежная. Бледный мальчик сбрил усики, переобулся в солдатские ботинки и носил в кармане плетку с многими хвостами, заплетенными в косички.

Кэрол

Кэрол, пожалуй, оказалась Урсуле ближе всех не только по возрасту, но и по положению, месту на иерархической лестнице, как любил повторять по поводу и без повода Март. Господин спорил с ним, уместно припоминая о добровольности, одном из ключевых понятий BDSM. Когда Март выступил с предложением на письме имена Топов начинать с прописных букв, как водится, а боттомов — со строчных, для наглядности, Господин обозвал его идиотом.

Кэрол была такой же рабыней, с подписанным Контрактом и черным ошейником на замке. Крутокудрявая, она стриглась очень коротко, и круглая ее голова напоминала то ли невиданный пушистый грецкий орех, то ли мех каракуль.

— Ты скажи, барашек наш, сколько шерсти ты нам дашь? — шептала иногда Урсула ей. Кэрол морщила курносый нос, она знала, что сейчас подруга ответит сама себе голосом «барашка»:

— Не стриг-и-и-и меня пока, дам я шерсти три мешка: один мешок — хозяину, другой мешок — хозяйке, а третий — детям маленьким, на теплые фуфайки…

Это было смешно, и они смеялись, Господин строго смотрел, но как бы смеялся тоже, Урсула это хорошо понимала.

Иногда они разговаривали о чем-нибудь более существенном.

— А вот что тебе больше нравится, — быстро выговаривала Кэрол, забавно глотая слоги, был у нее какой-то такой смешной и детский дефект речи. — Что тебе больше нравится — оргазм или сабспейс?

— Это вообще разные вещи, — говорила Урсула, намыливая руки жидким мылом — чаще всего поболтать удавалось в дамской комнате. — Это все равно, что сравнивать, например, зимние сапоги и холодец с хреном, — говорила Урсула, вытирая руки бумажным полотенцем. — Вот что тебе больше нравится?

— Холодец с хреном, — смеялась Кэрол. — Или нет — зимние сапоги!

— Оргазм можно получить как угодно, — добавила она серьезнее, рассматривая себя в зеркале, — а сабспейс только так… В экшне, да? Ты об этом? Когда улетаешь, да?

— Да, — соглашалась Урсула, — если улетаешь, то никакой оргазм уже не нужен.

— Главное, приземлиться.

— Хи-хи.

— Хи-хи.

Хозяином Кэрол был владелец комиссионного магазина Холодный — это фамилия. Холодный безукоризненно выглядел в любое время, когда бы ни встречался на Урсулином пути, считался большим франтом. Только у него можно было наблюдать одновременно зеленоватые брюки, желтый пиджак и малиновый галстук в мелкий рисунок и втайне согласиться, что это прекрасно.

Не пренебрегал Холодный и шейными платками, во время разговора он часто крутил тот или иной в руках, наматывал на мощное запястье, скручивал жгутом или корабликом. На манер оригами. Текстильного.

Вот так, забавляясь с кусочком натурального шелка, неброских горчичных тонов, он предложил Господину:

— А не устроить ли нам зеркальный action, дружище?

— Только без дуэли, — поморщился Господин.

Урсула напряглась. Она слышала про такие массовые мероприятия, в которых принимают участие две или больше пары. И не одобряла их.

Принимать участие в таком action могли пары с общими Тематическими пристрастиями, в которых садисты более-менее близки по квалификации, а мазохисты — по уровню восприятия воздействия. Отличительной чертой зеркального action являлись симметричные действия Топов, что должно было приводить к усилению эмоционального воздействия, по типу резонанса. Или это интерференция? Надо будет уточнить у Господина, подумала неграмотная в физике Урсула.

— Зеркальное размещение в пространстве, одинаковые девайсы! — возбужденно развивал тему Холодный, размахивая горчичным платком, как сигнальщик на авианосце. — Надо посмотреть, что у тебя есть…

— Ограничимся сеансом флагелляции[17]? — уточнял Господин.

— Да! Сеанс одновременной игры, — радовался Холодный, — да!

Горчичный платок летал из одной ладони в другую, как крупная странная бабочка, встревоженная чем-то.

Зеркальный action

Конечно же, Урсула не хотела принимать участия ни в каких групповых action, и она даже немного поплакала, когда осталась одна. Посоображала, что можно предпринять. Она знала, что если она не будет рыдать, а спокойно и аргументированно изложит свою точку зрения, Господин прислушается. Но аргументов никаких не было, кроме лишенческого: «А-а-а-а, хочу, чтобы были только я и Он! никаких Кэрол! никаких посторонних мужчин!»

Господин уже несколько раз объяснял ей, насколько более волнующей может оказаться сессия при участии вменяемых партнеров, насколько ярче впечатления, глубже последующее взаимопроникновение и что ее затворнические настроения неправильные и даже вредные. Предлагал разные способы борьбы с ними. Урсула поняла, что назначенный зеркальный action и будет основным.

Она очень любила, когда Господин ее порол. Слово «порка» — хорошее, простое и русское — нравилось ей много больше изящных «флагелляций» или там «спанкингов». Себе она всегда так и говорила: «порка».

Урсула знала, что существует огромное множество других физических воздействий, способных доставить удовольствие. Многие из них прекрасно сочетались с поркой: расплавленный воск, лед, брызги воды или ментолового масла. Несколько раз на ее пылающую спину Господин выливал бокал холодного шампанского, — это было великолепно.

Сеанс «одновременной игры»

Холодный хитрым образом выкупил у города старинный особнячок в самом центре, полностью отреставрировал его, изначально предназначив уютный темный подвал для любимых с детства Тематических мероприятий. Будучи Мастером на все буквально руки, он самолично сколотил убедительную дыбу, пару устойчивых скамеек, разные иные решетки и приспособления с отверстиями для фиксации. На нескольких полочках открытого стеллажа располагались многочисленные девайсы.

Урсула чувствовала себя не очень и ютилась в углу. Кэрол была весела, мурлыкала что-то не очень музыкальное себе под нос, сновала по дому, собирая в кучу теплые одеяла: известно, что после всего нижних сотрясает дикий озноб.

— Прошу прощения, срочный звонок с работы. — Холодный зашел, растирая ладонью лоб. — Идиоты, вообще скоро всех уволю на хер. Сегодня спрашиваю: «Пол почему грязный?» Продавщица мне: «А я мыла! Потрогайте вон тряпку, вся мокрая!» Я свирепею. «Потрогать тряпку, — говорю, — по-вашему, это единственный способ определить, что пол мыли?» Продавщица: «Странно… Врем вам — верите, не врем вам — не верите…»

Господин рассмеялся. Обычно на экшн он надевал майку без рукавов и шорты. Но сейчас вместо шортов на нем были джинсы, что не понравилось приверженице традиций Урсуле. Она вздохнула. Кэрол уже была готова, собственная нагота не смущала ее нисколько, как и присутствие постороннего мужчины. Доминанта и садиста, между прочим. Урсула вздохнула еще раз. Потянула вниз застежку узкой юбки. Сняла.

— Сколько делаем подходов? — взлетающим от возбуждения голосом спросил Холодный. На этот раз обошелся без шейных платков. Футболка и джинсы, как и подразумевалось договором о «зеркальности».

В среднем подход занимает пять-десять минут, но единственный подход, если им решили ограничиться, по длительности может достигать получаса и даже более.

— Один нормальный сделаем, — ответил Господин, — сто мышей не заменят одну гору…

С этим Урсула согласилась. Даже улыбнулась кривовато. Может быть, все не так плохо? Господин привычно шутит про мышей и гору. Завела руки за спину, расстегнула крючки бюстгальтера.

Продолжительный action с полноценным разогревом и сокрушительной силой кульминационного воздействия действительно доставляет более сильные ощущения, чем много мелких.

Урсула встала, сзади располагалось большое зеркало без всяких рам. Колени вздрагивали. Глядя на свое испуганное лицо, почти белое, чуть подмигнула ободряюще, подцепила большими пальцами узкие черные трусы с обеих сторон, стянула.

Кэрол прощебетала что-то звательное, взмахивая ручками. Ее пушистая голова поворачивалась туда-сюда, туда-сюда.

— Зоны воздействия? — уточнил Холодный. — Номер один?

Зоной воздействия номер один считались ягодицы. Однако Урсула с радостью подставляла под удары и спину — это волшебно, когда между лопаток…

Кошачье место. Классической «кошкой».

Разогрев

Холодный включил музыку. Кэрол, уже на коленях, состроила зверскую физиономию специально для Урсулы: много раз обсуждалось необъяснимое пристрастие Холодного к группе «Кар-мен». Вот и сейчас певец запел про Чио-Чио-сан. Да уж, подумала Урсула, у Господина намного изысканнее музыкальные вкусы.

Опытные садисты для мягкого вхождения в сабспейс начинают action с хорошего разогрева: воздействуют мягкими девайсами, неторопливо, щадяще и нежно. Это обеспечивает приток крови к обрабатываемому участку тела и способствует выделению эндорфинов. Даже у самого бывалого мазохиста эндорфины не появляются от первого удара.

В первом ударе самое страшное, что никогда не знаешь, когда. Считаешь про себя раз-два-три-четыре и ждешь, а сердце отплясывает, выделывая аортой и полой веной коленца.

При разогреве лучше всего использовать мягкие флоггеры. Они практически не повреждают кожу. Идеальная частота ударов — приблизительно один раз в десять секунд или еще реже.

Урсула не закрывала глаза, как и велел ей Господин. Прямо перед собой она видела Кэрол, чья поза точно повторяла ее: животом на кушетке, коленями на полу, удобно. Бондаж использовать не стали. Холодный предлагал, неумеренно хвастаясь своим знанием японской техники связывания с шебуршащим названием… вылетело из головы… Как же там?..[18]

Неожиданно удары Холодного, в такт с ударами Господина, стали ощущаться и Урсулой. Не закрывать глаза.

Кульминация

После разогрева в ход идут серьезные девайсы: плеть, «собака», многохвостка или даже длинный кнут, требующий от Топа настоящего мастерства. Скорость движения хорошего кнута легко преодолевает сверхзвуковой барьер, таким ударом можно не только снять мясо до самой кости, но и сломать эту кость.

Урсула зачарованно смотрела, как красиво Холодный выполнял прямые удары флоггером, затем перешел к накатным ударам универсальной плетью с ременным фалом… «Большая собака», смогла еще подумать она, она называется «большая собака»…

То же самое проделывал Господин.

Пик action — это кульминация, момент наивысшего накала страстей, предельная и даже запредельная нагрузка. Нелюбимый Урсулой заносчивый Март упоенно повторял чью-то фразу: «Для садиста удовольствие начинается там, где оно кончается для мазохиста», имея в виду именно этот краткий миг, но Март ошибался.

Урсула бы почувствовала себя разочарованной, не будь в action такого момента напряжения всех сил, когда нагрузки близки к невыносимым. Она начинала плакать, даже кричать, бурно рыдать, вымывая слезами всю накопившуюся внутри копоть.

Сабспейс

Транс — особое состояние психики, для которого характерно частичное торможение коры головного мозга: потеря ощущения времени и потеря контроля над реальностью.

Урсула не закрывала глаза, как велел ей Господин. Глаза закрылись сами, а может быть, глаза остались открытыми, но видели не стильный интерьер подвальчика Холодного.

Урсула бежит, бежит очень быстро, без оглядки, в неудобной колючей одежде из шерсти, бежит босиком по чему-то такому, зернистому, каменному, и не хватает кислорода, но она сейчас взлетит, это нетрудно. Раз, два… Три.

Достижению транса способствует определенная ритмичность воздействий. Удержание постоянного, верно выбранного ритма имеет большое значение в action.

Летать — это так приятно. Особенно когда каждый полет ты видишь что-то новое. Ах, какие там реки, горы и долины или ничего этого нет… Тебе будет неважно. Что-то пульсирующее и синеватое справа, что-то струящееся красное слева, что-то извергающееся вокруг… В полете всегда хорошо пахнет. Хорошо пахнет и в заплыве, когда тебя съедает волна, и ты можешь разговаривать с рыбами и гладкобокими дельфинами, но чаще все-таки бывает полет.

Я опять летаю в чьем-то теле, вспомнила Урсула, наверное, в своем.

* * *

Из частной переписки Кузнеца и Якоба

А со мной вот что приключилось. Возвращаюсь из гостей. Поздно, холодно, торможу «тачку». В ней две женщины. Думаю, колымят девушки, плохо ли. Пока ехали, я пытался флиртовать, а когда полез за кошельком, одна, посмелее, к тому же слегка навеселе, сообщила, что приехала погостить у подруги, предложила зайти к ним в гости, но с условием, что я за ними буду ухаживать.

— А как же, — сказал я, — я за красивыми девушками всегда ухаживаю.

— Нет, ты не понял, прислуживать за столом обнаженным и исполнять все наши прихоти.

Она еще не закончила фразы, а я почувствовал, как у меня напрягся и привстал член. А девушка продолжала, повернувшись ко мне:

— Сначала ты вылижешь наши сапоги, потом поможешь в переодевании, как заботливая горничная, потом будешь подавать нам напитки и еду, передвигаясь на коленях.

Член стал настолько твердым и огромным, что грозил прорвать ткань на брюках, и я, слушая девушку, незаметно расстегнул ширинку и обхватил рукой набухшую, влажную головку.

— Потом мы станем мочиться на тебя, а ты должен будешь с благодарностью выпивать нашу мочу — это называется «золотой дождь», малыш…

Я содрогнулся, поймал свое семя в кулак и три раза сказал: «Да».

Трактир «Чем Бог послал», меню на 19.11.1993:

«Перец, фаршированный овощами.

Суп-харчо.

Пирог картофельный с грибами.

Сметанные блинчики с заварным кремом.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Завтра, в субботу, неожиданно возросший Дискуссионный Клуб занимает под свои заседания не только Кабинет, но и Гостиную, так что приносим свои извинения и ждем в воскресенье, наш дражайший повар намерен приготовить шоколадный торт с карамелью.

Ваш Георгий».

* * *

Звонок телефона. Разумеется, Марусечка.

— Еду сейчас по улице. Висит рекламный щит. На нем изображена длинноволосая улыбающаяся девушка, которая развела руки в стороны. Она стоит на фоне кухонного гарнитура. Внизу большими буквами надпись: «Уж о цене договоримся!» — Марусечка заливается смехом в моем ухе. Полина и Людочка заливаются смехом на моей кухне. Мне очень жаль, но я не могу присоединиться к общему веселью, так и говорю:

— Извини, пожалуйста, не могу присоединиться к твоему веселью, у меня полно народу в гостях и дурацкие дела, перезвоню.

Кладу трубку. «Тесты полосатятся, и все сложно». Плеск воды в ванной. Савин всегда сначала чистит зубы, потом бреется, потом принимает душ. Сушит волосы полотенцем, тщательно расчесывает. Надо действовать быстро, сколько еще в минутах соседки смогут заливаться смехом? Не более пяти, потом еще минут пять поговорят о необыкновенной зиме, повышении тарифов на что-нибудь и преимуществах клубничной «Маргариты» перед персиковой. Потом Полина несколько раз произнесет: «пинцет», Людочка на правах старожилки подъезда спросит: «А куда наша хозяйка подевалась?» И отправится меня искать… Я не хочу, чтобы меня нашли.

Розовая пантера — вот что. Ввожу в поисковик слово «мамба», захожу на «сервер виртуальных знакомств» — они неточно себя позиционируют, прельстившись богатым словом «сервер». Почти год назад я присутствовала при регистрации своей подруги Маруси на этом сайте, был ее день рождения, 25 января. «Почему тебя не назвали Татьяной?» — вечный вопрос этого праздника.

Примерно сто лет назад, на Марусечкино десятилетие, папа подарил ей немецкую куклу, прообраз Барби или ее более дешевой товарки — Синди. Марусечкина кукла называлась Сьюзен, это имя казалось нам настолько изысканным, что произносилось вполголоса, после почтительного выдоха. Сьюзен отличалась густыми волосами цвета овсяной каши, первоначально они были длинны и доставали до игрушечной задницы. Марусечка в ту пору мечтала освоить профессию парикмахера — постепенно Сьюзен приобретала все более и более короткие прически. Потом рассеянная Марусечка забыла куклу в детской поликлинике, на специальном столике с бортиками для младенцев до года. Марусечка решила, что пусть у нее нет младенца до года, зато есть Сьюзен, и будет очень здорово посадить ее верхом на коричневую клеенку в разводах.

На Марусечкино семнадцатилетие мы поругались навсегда, потому что она обозвала мою большую любовь придурком. Я справедливо заметила, что большая любовь Марусечки — тоже придурок.

На Марусечкино девятнадцатилетие я кашляла и лечила бронхит антибиотиком пенициллинового ряда, который не сочетался с алкоголем. Досадно, что обнаружилось это опытным путем.

На двадцатом, двадцать первом и двадцать втором днях рождения я не присутствовала по личным причинам, а на двадцать третий впервые появилась с Савиным, это был наш первый выход, я волновалась, ведь каждое новое знакомство добавляет реальности отношениям. Савин был влюблен, не отпускал моей руки или куска одежды, а когда я выходила из комнаты, непременно выходил следом.

На дне рождения в прошлом году Марусечка выбрала ник Розовая пантера — в честь своего давнего плюшевого подарка моим детям. Марусечка — человек, абсолютно незнакомый с Интернетом, редкость, но бывает. Я помогла ей создать аккаунт. Для легкости и удобства запоминания логин и пароль сделали одинаковыми, pink-panther.

Проходило время, Марусечка с подробностями рассказывала о письмах, поступивших в ее ящик, потом о знакомствах «вслепую», о развитии отношений с некоторыми из этих знакомцев — мы их называли «мамбовцы», — и очень веселились.

Совсем недавно возник слесарь механосборочных работ. «Зато он добрый, — убеждала Маруська, — и мастеровитый!» Наши беседы о слесаре стали традиционны, каждый вечер я получала свежих историй. Иногда подруга спрашивала что-то вроде: «И что мне с этим делать», имея в виду его бесперспективность как подходящего мужа. Иногда я отвечала что-то вроде: «Да ничего, господи», имея в виду, был бы человек хороший.

Савин был вовлекаем в наши разговоры, с целью уточнить: «Можно ли позвонить мужчине вечером первой после того, как он позвонил тебе утром первым, но пропал на десять часов и не отвечает на эсэмэс».

Если имеется слесарь механосборочных работ, Савин не может существовать с ним парно. Савин — он такой, эгоистический индивидуалист, существует автономно. Ввожу логин — есть логин, ввожу пароль, — есть пароль. Отлично.

Забавно, какими только путями не ходит отчаяние. Оно выбирает разные дороги, никогда не повторяется.

Может дружелюбно приветствовать тебя отсутствующими входящими сообщениями почтового ящика.

Прошуршит результатом анализа с синей печатью и красным восклицательным знаком рядом.

Блеснет ртутным столбиком близ цифры «40» на градуснике, вынутом из горячей подмышки ребенка.

Завибрирует телефоном, пискнет эсэмэс-кой, и откуда-то знаешь, что лучше не открывать ее никогда, — откроешь.

Ухмыльнется со страниц учебника черными буковками, не желающими складываться в нормальные фразы и укореняться в глупой голове.

Ослепит синим экраном смерти windows, сообщением «удаленный компьютер не отвечает» или любым иным по теме.

Разбудит поутру головной болью, подгоняя глотать таблетки анальгина и пирамидона, хотя нет сейчас пирамидона, придется давиться зеленым чаем, похожим на раствор йода в горячей воде.

Или вот подмигнет с экрана ноутбука синей прямоугольной рамочкой:

«Данный аккаунт заблокирован. Читать больше».

Читаю больше: «Данный аккаунт уничтожен владельцем без возможности восстановления 26.01.2010».

— Хозяаааайка! — ожидаемо раздается из кухни. Это Полина, низковатый голос с продуманными модуляциями.

— Дорогая! Ты в порядке? — чуть писклявый Людочкин.

Недолго же просуществовал Марусечкин аккаунт. Около суток.

— Уже иду, — немного привираю я, потому что иду только через время. Плеск воды в ванной. Звонок телефона.

— Алло, — Ирка Альперовская, — алло. Ты не обижайся на меня, конечно, но мы не пойдем сегодня в группу худеющих. У меня такие траты. Ты не представляешь. Володюшка, как вчера вернулся из Лондона, просто сам не свой. Сел, положил ноги на стол и сказал, что плов кушать не будет. «Я не ем это». Так и сказал… Володюшка — избалованный Иркин и Альперовского сын. Чему-то там учился в Лондоне последние полгода.

— И у меня траты! Ты знаешь, Володюшка очень стал разбираться в одежде, в брендах. Говорит: я от Дольче и Габбана согласен только на первую линию… А этого мудака Альперовского нет как нет! Типа, по делам уехал! Сына даже не встретил. По телефону позвонил. А Володюшка очень переживает. Говорит: «Черутти — никогда!..»

— Ира, ты меня извини, я перезвоню тебе.

Возвращаюсь на кухню.

— Прошу прощения, — обращаюсь к соседкам, — мне надо ехать за сыном, и…

— Ага, — радуется Полина, потирая ладони, — мы тоже уходим. Ледорубов мне отзвонил, уже катит по Московскому шоссе… У него сегодня идиотская встреча идиотских выпускников. Сто лет со дня выпуска… Пинцет!

Полина хохочет и красиво размахивает рукой. Золотой браслет чуть взлетает и опадает снова. И это тоже красиво: гладкая рука, блестящий металл.

— Я его спрашиваю: Ледорубов, а мальчики там будут? Для любви и дружбы? Отвечает: «Только женатые». А я ему: а мне других для любви и дружбы и не надо!..

— Почему? — с жадным любопытством выговаривает Людочка, подаваясь вперед на стуле. — Почему других не надо?

— Люууудочка!.. — мелодично тянет Полина, закуривая вновь. — Драгоценная моя, спроси меня, пожалуйста: кто сейчас не женат? Ты спроси меня, а я отвечу: кто сейчас не женат, тот встречается с двадцатилетней красавицей, студенткой гуманитарного вуза. А кто женат, встречается со своей женой, усатой злобной климактеричкой весом в сто кило! Ну и подумай, кто более заинтересуется… Любовью, извиняюсь, и дружбой!

Стремительно выхожу. Плотно прикрываю за собой дверь, это неприлично. Но еще более неприлично при посторонних людях рыдать, сморкаться в черный длинный рукав и повторять: усатая-злобная-климактеричка-весом-в-сто-кило.

* * *

Как Урсула познакомилась с женой Господина, и что было потом

Поезд

Урсула и Господин вернулись из Москвы. Разумеется, сначала они поехали в Москву. Потом проживали там какое-то время, небольшое. Господин решал вопросы. Урсула немного ходила по улицам, немного по магазинам, а по музеям нисколько, не говоря уж о Красной площади, больше оставалась в гостиничном номере, валялась с книжкой на удобном диване в желто-коричневую клетку. Это было отдельное мероприятие — на диване с книжкой. Урсула ложилась на диван, книжка — тоже, рядом. Урсула думала о своем. Книжка не думала ни о чем, призывно шевелила страницами, но ненавязчиво.

Лежа на диване, Урсула смотрела на большое окно, наполовину закрытое плотной портьерой. Если встать с дивана и подойти к окну ближе, то можно увидеть обширный Измайловский парк с деревьями и, наверное, кустарниками, ведь не бывает парков без кустарников.

Но Урсула не подходила к окну. Она переворачивалась со спины на живот, иногда садилась, прижимая колени к подбородку. Вспоминала спальный вагон и его непревзойденный на железной дороге комфорт. До текущей поездки с Господином она путешествовала поездом преимущественно плацкартно — особо запомнилось ей возвращение с родителями из курортного Сочи, лет пять тому назад. В соседях у семьи оказался солдат, очень разговорчивый. Ему удалось в подробностях пересказать Урсуле содержание нескольких популярных зарубежных кинофильмов, наибольшее внимание было уделено «Терминатору». Прошли годы, а Урсула все еще немного вздрагивала при словах «Сара Коннор», или как там звали героиню.

Спальный вагон был не очень похож на плацкартный. Урсула смотрела в окно на меняющиеся картинки.

— Разденься, — сказал Господин, бесшумно помешивая ложечкой крепко заваренный чай в стакане внутри металлического подстаканника. На подстаканнике ветвились и переплетались телами какие-то буквы, на белой салфетке в выпуклый горошек лежало несколько кусков сахара-рафинада в обложке.

— Разденься, — повторил Господин, — выйди в коридор голой и оставайся там десять минут. Можно дольше, если тебе понравится.

Урсула молчала. Она бы хотела сейчас взглянуть на себя вон из того темного угла купе, на гладко причесанную русую голову, ресницы, удлиненные революционной тушью «Макс Фактор», горящие щеки, прыгающие пальцы.

Скомканные черные брюки, мягкий свитер из хлопка, немного запутавшийся в сжатых кулаках, отброшенный назад. Бледная кожа, просвечивающие дуги ребер, родинка на плече, темно-коричневая и яркая. Простые черные трусы (Господин не признавал помимо aсtion претенциозного белья), теплые гольфы, узкая разноцветная полоска волос на лобке — зеленая с фиолетовым.

Дрожащие колени. Маленькие ступни, темно-красный лак на ногтях. Неуместные мысли в голове: подруга Маруся посетила впервые открывшийся в городе солярий, для процедуры требовалось собрать волосы на голове. Не найдя никаких подручных средств, завязала кудрявый «хвост» собственными трусами. Потом чуть не рехнулась, разыскивая их в закоулках раздевалки, вышла на улицу в дождь. Всю дорогу удивлялась обилию счастливых, улыбающихся людей, проходящих мимо и навстречу. Дома обнаружила, что радовала взгляды прохожих бело-голубыми гороховыми рюшами. Утаила все это от родителей, потому что они наверняка упрекнули бы ее в глупости и наложили запрет на дальнейшие посещения солярия, а загар ведь так необходим девушке. Гораздо больше, чем, например, часы.

Часы, на которых можно было бы отмерить десять минут. Теплый металлический браслет опустился в ее руку. Господин расстегнул свой настоящий «Ролекс», ставший притчей во языцах и героем анекдотов про новых русских. Господину абсолютно наплевать на весь этот треп, он высвободил запястье из золотого ненадежного плена. Может ли считать себя плененным тот, кто упрашивает об этом на коленях, сжимает во рту наручники и плачет от счастья, обнимая холодную водопроводную трубу — будущего собеседника на всю ночь и еще часть утра?

Господин утверждает, что может. Урсула не совсем разделяет его мнение, но не спорит, конечно, не спорит.

От страха и возбуждения соски изрядно затвердели и на ощупь показались бы элементом какой-то странной кости. Узкая ковровая дорожка порядком вытерта, но тем мягче кажется босым ногам. Темное вагонное окно — двумя неравными прямоугольниками, стук колес в классическом ритме, если прижать к стеклу нос, с другой стороны увидишь свиной пятачок — детская шутка. А если прижать к стеклу грудь? А если взять вот эту начищенную железную урну, хорошенько двинуть ею по стеклу, один раз и второй, если понадобится, рассматривать трещины, по-французски трещины — кракелюры, красивое слово. Если раскачать один из осколков, как молочный зуб, клык. Вынуть клык, вложить осколок внутрь тела и подвигать немного, разрезая ткани поступательно или по кругу?

В коридоре тепло, и отчего мурашками покрылись руки и ноги, непонятно, Урсула подышала на ледяные пальцы.

Она хотела бы сейчас взглянуть на себя, глазами случайного попутчика, из вот того купе, например, за красивой дверью цвета умбры. Представительного гражданина избирательного возраста, собравшегося перекусить в вагоне-ресторане и обнаружившего голую Урсулу. Ее прерывистое дыхание громче, еще чаще, рука между влажных бедер, один палец на клитор, два внутрь, три пальца внутрь, а левой рукой зажать элемент странной кости — сосок, выкрутить его против часовой стрелки, отпустить, поймать эхо затухающей боли, выкрутить снова. Достать мокрую правую ладонь, чтобы зажать рот, впихнуть обратно стон, надо тихо — вскрикивать и издавать звуки не полагается. Напомнить себе, что надо дышать — вдох-выдох, вдох-выдох.

Урсула подняла с мягкого ковра часы Господина, неужели прошло всего шесть минут, да, шесть, осталось четыре. Купейная дверь цвета умбры так и не открылась.

Потом была Москва, потом из Москвы вернулись.

Жена

Еще ковыряясь в замке ключом, Урсула услышала голоса. В квартире кто-то разговаривал, причем громко. В квартире просто кто-то орал. Странно, подумала Урсула.

— А я вам говорю, что не надо никуда звонить! Немедленно отдайте мне телефон и уходите. Я не буду тратить время, препираясь с незнакомой прислугой… Причем неряшливой…

Урсула бережно повесила в шкаф красивую итальянскую дубленку, новогодний подарок Господина, вошла в гостиную. На светлом кожаном диване сидела неизвестная кареглазая дама, темные волосы ее лежали безукоризненным «каре», обуви она не сняла и закинула одну длинную ногу в высоком сапоге на другую длинную ногу в высоком сапоге. Зеленый пиджак, бледно-желтая юбка, рядом небольшая гора, состоящая из изящного чемодана, второго изящного чемодана и саквояжа праздничной расцветки.

У стены стояла разгневанная Анфиса в спортивных шароварах и фартуке с грудкой, сжимая в руках синюю тряпку для пыли. Щеки ее пылали, губы дрожали, недавно остриженные волосы неравномерно торчали в разные стороны, как у больной оплешивевшей белочки.

Урсула была хорошо воспитана и знала, что находящихся в помещении людей должен приветствовать человек, входящий в него. Она произнесла с дружелюбной интонацией:

— Привет, Анфиса! Все в порядке?

— Ни хрена ничего не в порядке, — успела ответить Анфиса.

И:

— Здравствуйте, будем знакомы, я — Урсула.

— Рада видеть, — сказала дама, голос ее был высок, но не визглив. — Что ты Урсула, я как раз знаю. Я только не знаю, что ты сейчас делаешь здесь. Я рассчитывала, что тебя какое-то время не будет. Да и муж мне обещал… Хотя верить его обещаниям я перестала уже давно. Не знаю, как ты… Во что вы все верите, его девочки. Припевочки…

— Да пошла ты отсюда, кобыла! — с негодованием высказалась Анфиса и немного замахнулась синей тряпкой. Дама цокнула языком и постучала себя наманикюренным пальцем по виску.

— Сумасшедшая уборщица, лучше займитесь делом! Под диваном пыли кошмарно, у меня аллергия на пыль! Может быть спровоцирован присуп астмы!

— Ах, на пыль? А на пинки под жопу у тебя нет аллергии? — Тряпка в Анфисиных руках отплясывала танец.

— Уборщица!

— Проститутка!

Тряпка взлетела в воздух и шмякнулась у ног Урсулы. Зачем-то она ее подняла. Мокрая. Холодная.

— Муж? — новым для себя голосом переспросила она.

— Естественно, муж. — Дама коротко хохотнула. — Он женат, неужели ты не знала? Что твой… Как ты его называешь? Мастер?

Анфиса громко выругалась. Урсула прислонилась спиной к стене, не выпуская из рук синей тряпки.

Пытаясь осознать услышанное, она молчала. Челюсти сжала так, что выкрошила пломбы. Ощущать языком цементный мусор было приятно — возвращало к реальности.

— Ну что же ты молчишь, девочка? — Дама поднялась с кожаного дивана, сделала три шага к окну, подержалась руками за широкий подоконник, повернулась, сделала три шага к центру комнаты:

— Как ты его называешь? Ну?

— Господин, — с трудом проговорила Урсула, чуть не по слогам. Бывает ли такое, чтобы люди разучивались разговаривать?

— Чудесно, — обрадовалась дама, широко улыбнулась. Зубы ее то ли выдавались вперед, то ли заходили назад, в общем, что-то явно не то было с прикусом, подумала Урсула и удивилась, что в ее голове могла взяться мысль о такой ерунде. У нее свело пальцы на руках и на ногах тоже, скрутило живот, стукнуло по виску, много раз.

— То есть ты не знала, что твой Господин женат?

Дама сделала еще шаг, встала строго напротив, одну ногу отвела в сторону, под углом тридцать градусов, юбка натянулась на стройных бедрах. Урсула сглотнула пломбовое крошево, потрогала себя за лоб — горячий, подергала за ухо — холодное, «Дурак, и уши холодные», — говорила всегда мама. «Я сорок тысяч лет не звонила маме, как же болит голова, как будто дятел выдолбил отверстие и вгрызается в мозг, может ли дятел вгрызаться или надо говорить впивается в мозг».

— Нет, не знала.

Зачем я отвечаю ей, подумала Урсула, не буду больше говорить ничего. Она развернулась, оставив в гостиной даму и верную Анфису разбираться, у кого из них аллергия и почему.

— Пошла вон, уборщица!

— Ага, просто слушаюсь! Всю жизнь мечтала, чтобы мной покомандовала старая астматическая блядь…

Разлука

…Лишь когда за Господином сочно захлопнулась дверь, Урсула открыла глаза и заплакала. Хотя она даже не плакала, она подвывала на одной ноте, тихо, монотонно и долго. Остановиться сама не могла и знала, что не сможет и в дальнейшем. Волоча ноги, выбралась на кухню, вслепую нашарила пачку бритвенных лезвий «Нева» — использовались Господином для правильной заточки карандашей, точилок не терпел, — быстро надрезала подушечки пальцев левой руки крест-накрест. Перестала выть, будто выключили звук или пропал слух. Не отходя далеко, легла на пол. На спину. Какие-то мысли возвращались в голову постепенно. Крови было не очень много. А слез — очень много. Странно.

«Зря я вообще начала этот разговор. Совершенно верно, это меня не касается. Никто меня не обманывал. Как я вообще додумалась в чем-то Его упрекать. Нет, может быть, я всего этого не делала? Не кричала Ему противным голосом ужасные вещи? Не обвиняла во лжи, предательстве, манипуляциях? Не цеплялась за полы Его пальто скрюченными пальцами, не дергала на себя фрамугу окна, угрожая немедленным прыжком вниз?

Не закрывала собой шкаф для одежды, мешая Ему собираться? Не прятала Его ботинок и портфель? Не вцеплялась зубами в Его запястье, о Боже, только не это, ну я же не сделала этого, правда?»

Слезы текли по щекам куда-то к ушам, горячие, обжигающие.

Она сделала все это, и Господин ушел, сказав только: «У тебя две недели, собирай вещи».

Пряди волос у висков стали совсем мокрыми, это противно — лежать в собственных мокрых волосах, она принялась разрезанными и неразрезанными пальцами отодвигать их от лица, наткнулась на кожаную полоску ошейника, погладила.

Внезапно захотелось осмотреть ошейник в зеркало, убедиться, есть ли он еще на самом деле, не тактильная ли это иллюзия кровоточащих пальцев. Она встала на колени, на коленях поползла в сторону зеркала, в доме Господина было много зеркал.

Из личной переписки Урсулы и Кэрол

Письмо

«Дорогая подружка, извини, пожалуйста, что я не открыла тебе дверь и не отвечала на звонки, это не от какой-то обиды на тебя, как ты могла подумать, просто я не могу разговаривать, это нестрашно и скоро пройдет. Зато вот напишу тебе письмо, не знаю, правда, когда сумею его отправить, да и адреса твоего я не помню, смешно, да? Ты разговаривала со мной из-за двери, я слышала очень хорошо — удобно устроилась на тумбочке для обуви, ты сказала, что беспокоишься обо мне и даже расплакалась. Спасибо тебе, это было неожиданно, но приятно. Еще ты сказала, что видела в трактире Господина и подслушала его разговор с Холодным. Кэрол, дорогая, я тебе очень-очень благодарна, но прошу тебя, не делай так больше никогда, обещаешь?

Когда я услышала, что Господин задумал игнорирование меня, как наказание за дерзость и непристойное поведение, то ощутила такое счастье, что временно оглохла. Несколько минут не имела возможности слушать тебя, включилась на словах, что у Кузнеца в скором времени ожидается прибавление в семействе, и какое именно торжество он намерен устроить по этому достойному поводу. К сожалению, я не расслышала, на какой временной промежуток рассчитывает Господин мое наказание, ведь прошло уже десять дней, как он ушел. Глупо спрашивать тебя об этом в письме, которое ты не получишь, но я рассудила, что все-таки сделать это имеет смысл. Вот я перечитываю строки: „Господин задумал игнорирование меня, как наказание за дерзость и непристойное поведение“, и я снова становлюсь счастливой, могу не плакать и даже поняла, что сумею поесть».

И вновь

— Неожиданное же ты место выбрала для сна! Урсула! — Голос Господина был странно глух, точно он вложил лицо в пуховую подушку и говорил оттуда. Поскольку такого он сделать никак не мог, надо было искать какое-то другое объяснение происходящему, но, может быть, потом? Вот она немного поспит еще, и уж тогда…

Господин на руках вытащил ее из шкафа, в три шага отнес в спальню, положил на аккуратно заправленную кровать.

На какое-то время оставил ее в покое, потом она ощутила на левой руке сдавливающий манжет тонометра, у сердца холодное неприятное прикосновение фонендоскопа. Она поморщилась и заснула крепче.

Господин, быстро действуя, достал из холодильника большие стеклянные бутыли с глюкозой и физраствором, из кладовки принес шаткий торшер капельницы, поработав Урсулиным кулаком, проколол прозрачную кожу предплечья и ввел иглу. Из чемоданчика черной кожи достал еще шприц и две ампулы, ввел лекарства в трубку капельницы. Опустился на пол. Смотрел на постепенно розовеющее ее лицо.

Сказал вслух: «Надо завязывать с этим, я скоро не справлюсь с ней, я уже сейчас не справляюсь с собой».

Помолчал и повторил фразу еще раз. Провел пальцем по наборному паркету, рисунок «французская елочка», когда-то казался красивым.

Из личной переписки Кошки и Биг Бена

«Я довольно недавно в Теме. Где-то около года. Почему я пришел сюда? Да потому, что я чувствую — это мое. И мне глубоко без разницы, как это все называть. Но мне не без разницы мои чувства и мысли. И моя жизнь. Ну а теперь по существу. (Не обойтись без пафоса, но что делать.)

Отвечает каждый за себя. Ответственность — это быть сильным. Ответственность за себя и еще за того человека, который отдал именно тебе свою жизнь. Я — Хозяин, я — Главный.

Владеть человеком — вовсе не кайф. Нет в этом никакого кайфа. Это другое. Это то, что дополняет тебя. Что делает тебя целым. Быть единым с тем, кто любит тебя. Пускай и не так, как это общепринято.

Что чувствую я, когда вижу ее или просто думаю о ней? Я становлюсь счастливым, потому что она есть у меня. Она со мной. Не как жена или друг, не как любовница. Как часть меня. Она готова пройти со мной через все. Доверять во всем. Не задавать вопросов. И не жалеть об этом.

Мне приходилось вытягивать свою собаку из настоящей собачьей бойни. И, делая это, я сам превратился в собаку. Я рвал зубами плоть и раздирал руками. И все только ради нее. И поверьте мне, эта любовь к моей собаке — лишь малая часть того, как я люблю свою вторую половину. Я убью за нее. Загрызу…»

Трактир «Чем Бог послал», меню на 15.05.1994:

«Луковый салат с яйцами и огурцами.

Суп из куриных потрохов.

Баранина с фасолью.

Крем шоколадный.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Завтра Дискуссионный Клуб провожает одного из своих основателей, всеми нами любимого Доктора в Москву, достигать высочайших высот и всего остального. Опять окажется занятым не только Кабинет, но и Гостиная, так что приносим свои извинения и ждем послезавтра, наш дражайший повар порадует вас чешским ореховым тортом с шоколадом.

Ваш Георгий».

* * *

— Что, Марусь?

Марусечка сидит на своем любимом месте в моей кухне, поджала левую ногу, она в тонких колготках телесного цвета, длинная юбка касается пола. Темные волосы туго забраны в «хвост», в ушах какие-то дурацкие клипсы со стразами — так и не решилась проделать отверстия для серег. Боится боли, смешная.

— Да что-то…

Шевелит пальцами подогнутой левой ноги, кривит рот. У Марусечки удивительные губы, будто бы заимствованные у двух разных людей: верхняя губа очень тонкая, вырезанная по правилам, а нижняя — шире чуть не в три раза и выдается вперед, как у рыбы.

— Да что-то как-то мне фигово, — говорит она, берет из стеклянной миски сухарь и грызет громко.

— Бывает, — соглашаюсь я.

— К отцу утром ездила. — Марусечка подбирает сухарные крошки со стола и отправляет их тоже в рот. — Забрать его хочу к себе. Лидка, блин, забила на него. На кухонную дверь замок повесила. Он у себя в комнате питается. Плитка там у него… Холодильник.

— Так он же не хотел к тебе. — Я достаю из шкафчика чай «Английский завтрак», старательно маскируя прочие изыски. Марусечка ненавидит элитные чаи. Новая жена ее старого мужа Алеши — элитная чаеторговица.

— А он и не хочет. Орет на меня как потерпевший. Но я так тоже не могу, знаешь. Сижу вот и каждый вечер думаю, что Лидка еще учудила. Прошлый раз милицию вызывала, типа, деньги у нее пропали. Отца таскали куда-то, в отделение. Подружился там с каким-то алкоголиком, Жорой. Собираются в воскресенье в баню… А Лидка сегодня опять плясала в гостиной. Пляшет с криками: «Батман тандю жете!» Глотка луженая…

Я слушаю. Ничего нового. Лидка — третья жена Маруськиного отца. Балерина кордебалета на пенсии.

— Может, ему лучше так. Что к нему пристаешь? Был бы здоров. Он с этой Лидкой все время в тонусе. Полон жизни. В баню вот пойдет…

— С алкоголиком Жорой.

— С алкоголиком Жорой. А у тебя он что делать будет? В твоей вылизанной квартире киснуть?

Марусечка молчит, я ставлю перед ней чашку с чаем и блюдце. Наверное, она думает о том, что скоро ее отец сможет вполне заниматься с внуком. Не знаю, о чем она думает, но говорит следующее:

— Кстати, а что ты решила с новой работой? В конце декабря тебе там что-то… предлагали такое…

— В итальянском консульстве?

— Да я не помню. Наверное. Что-то такое. Да, консульство…

— Возьмусь, возьмусь. Я согласилась, предварительно. Там весной надо приступать. Я вот уроки свои отрыла, надо освежить. А то без практики…

Я виновато смотрю в сторону большого компьютера. Целый практически месяц пропал с этими идиотскими событиями. Загрузить диск, и повторять… io discorso, perе loquitur, egli loquitur.

— Что ты бормочешь? — Марусечка как бы нехотя смеется, растягивая свой невероятный рот. Через полчаса она хлопнет дверцей своего небольшого автомобиля, называется «мАшина машИна», уедет к себе. А я пойду сначала прямо, потом — резко налево. Перейду дорогу.

Мы встретимся на улице, на которой стоит мой дом, только немного подальше, не строго под окнами, из которых никто не посмотрит. Снег под ногами не хрустит, а мягко пружинит. Я стою, улыбаюсь, потому что уже вечер, ряды полных лун желтыми фонарями светят приятно, мне кажется, что я все смогу.

— Рад, что ты в хорошем настроении, — говорит Он, открывая для меня дверцу автомобиля.

Ну, поседел, конечно. Но седина ласково обходится с мужскими волосами. Все эти пресловутые седые виски, ах! Короткая стрижка. Светлые глаза. Не растолстел. Большие ладони, очень широкие, крупные пальцы, если проводить ногтем по линии жизни, то доберешься до горячего запястья, где пульс. Я проворачиваю сережку в ухе, а ведь решила, что не буду волноваться, ошиблась. Надо что-то сказать, отвлечься, и я говорю:

— Можно вопрос?

— Можно.

— Дурацкий вопрос.

— Можешь не спрашивать. Я сам отвечу.

Он широко улыбается.

— Хочешь узнать, давно ли у твоего драгоценного мужа роман с твоей драгоценной подругой… Давно. Прекрасная страдающая брюнетка. Хрупкая в своем горе.

— Вовсе не об этом хотела, — дергаю плечом под шубой.

Двигатель работает, сиденье подогревается, это приятно. Я разматываю шарф, кручу по-птичьи шеей, снимаю перчатки, продолжаю улыбаться. Ситуация с моим мужем и моей подругой ужасная, ужасная — и не только для меня. Трудно предположить, что кто-то из них в ней счастлив вообще. Кто? Вынужденный ежеминутно врать Савин? Сознающая свое предательство Марусечка?

Я подумаю, что тут можно сделать. Роюсь в сумке, отыскиваю между кошельком, носовым платком, ворохом странных бумажек, губными помадами и ключами мелкую коробочку с леденцами, кладу прозрачную конфету в рот.

— Хотела спросить: зачем я Вам сейчас? Молодые красивые «сабочки» могли бы водить вокруг Вас хороводы. Слагали бы песни.

Гоняю немного леденец языком, прижимаю его к небу, так логопеды учат деток произносить звук «ррррр», — присасывать язык к небу, упражнение называется «грибок». Смотрю на Него. Как же уродливо получается. Эти люди вокруг, они присасывались к моему небу, врастали в него, добирались до мозга и путешествовали там. Савин, Марусечка, Господин. Потом я оставалась с дыркой в небе, называется волчья пасть, с дыркой в голове, это уже не называется никак. Уродливо, говорю же.

— Расскажу. Давай приедем сначала. Я планировал поговорить на месте.

— На месте?

— У меня к тебе просьба.

— Просьба?

— Слушай, ты начиталась книги «Советы психологов мира на каждый день» и повторяешь за мной последние слова?

— Простите. Это случайно.

Леденец уменьшился до размеров почтовой марки, оставляя после себя густо-малиновый язык, я этого не вижу, просто знаю. Молчу, поправляю на голове пестро-черный берет. «Растаманский» — одобрил сын, стягиваю берет, приглаживаю волосы рукой.

— Подстриглась вот ты зря, — замечает Он.

Не зря, не зря, вспоминаю я, новая короткая стрижка имела смысл и удачно прикрывала отверстие в голове, как картина на обоях — дыру на стене в известном мультфильме, Простоквашино. Трое из.

— Но так тоже неплохо. — Он великодушен, гладит меня теплой ладонью по затылку, мне приятно, я чуть подаюсь головой к теплой ладони, кошки в таких случаях мурлычут.

— Давайте поедем, куда Вы планировали, — говорю в таком случае я, — чтобы поговорить на месте.

Добавляю учтиво:

— Если это еще возможно.

Он хмыкает, купечески говорит: «Невозможного для меня мало» — переключает скорость или что-то такое делает с рычагом, но машина трогается, и мы едем.

Мы едем довольно долго, играет музыка, «Jersey Girl», я все еще улыбаюсь, всегда любила Тома Уэйтса. Прямо, прямо, потом резко налево, к реке; надо полагать, что Он снял целый коттедж, решив не ограничивать себя квартирными считаными метрами.

Не спрашиваю ничего, и мне нравится это. Ерунда, ничего подобного, и нисколько я не ощущаю себя глупой восемнадцатилетней девочкой с членом во рту на заплеванной лестнице.

— А ты сама, — спрашивает Он, — что думаешь?

— Про Савина?

— Да. Про Савина.

— Савин хороший. Он оказался именно таким человеком, который был мне необходим в свое время. Именно таким мужчиной. Способным меня сдерживать.

— С ним было спокойно.

— Да, спокойно и виделся завтрашний день. Савин незаменим в ситуациях, когда кажется, что все закончилось сегодня.

— Еще вопрос. Ты уже поняла, что я знатно поковырялся в этих твоих годах жизни. Тимофей — это что?

— О, Вы знаете о Тимофее.

Остаток леденца разгрызаю с хрустом.

С Тимофеем мы познакомились в магазине оргтехники. Я оформляла кредит на дорогостоящий «макбук», он просто шлялся между полок. Выразил удивление моим выбором: «Никогда не понимал, зачем выкидывать столько денег». Ответно огрызнулась: «То есть вы считаете, что я должна вам сейчас это объяснить?» Тимофей имел наружность обаятельного негодяя — высокий рост, длинные волосы завязывал в «хвост», работал системным администратором в куче контор, я влюбилась. Мы встретились один раз: это был нелепый день, середина осени, чавкали грязью в центральном парке, шел дождь и почти снег. Резко стемнело, поднялся ветер, закидал растительным мусором, и тогда, отклеивая грязный лист ото лба, он сказал четко: «Я люблю тебя». Испугалась, не пустила себя дальше. Дисциплина — я хорошо дисциплинированна.

— Да, узнал о Тимофее. А вот ты не знаешь.

— Что?

— Он уехал в Голландию полтора года назад. Там работает.

— Ну, наверное, это хорошо.

— Женился. Маленький сын. Такой — младенец до года.

— И это тоже неплохо.

— Откуда ты берешь силы?

— А я как раз и не беру сил. Я слабая.

Он чуть морщится и молчит. Надо же, Тимофей в Голландии. Женился. Я любила его довольно долго, хранила электронные письма, рыдала от стыда. Боялась савиновского гнева и отвращения. Мечтала потрогать рукой Тимофеевы длинные волосы. Марусечка говорила: «Плюнь и дай!» Определенно была права. Но Марусечка смелая, а я трусливая.

— Ну вот, здесь я поживу какое-то время, — говорит Он, нажимая на брелок, открывающий ворота, — снял через агентство.

Рассматриваю большой дом строгих очертаний, ничего лишнего, фасад отделан каким-то камнем, чуть светящимся в темноте. «Розовый туф», — объясняет Он. Чугунный ажурный забор, невысокий. Почтовый ящик в форме паровоза.

Большая входная дверь, просто огромная, в два, что ли, этажа, хочется сказать: «Таких огромных дверей не бывает». Он прикладывает магнитный ключ. В незнакомом полумраке я неподвижно стою, позволяя теплому воздуху гладить мое лицо, я не тороплюсь. Торопится Он. Щелкает выключателем, свет голубой, даже синий, не очень люблю такой, предпочитаю теплые желтоватые тона. Моя шуба отправляется в шкаф-купе, если бы я высказалась насчет двери, то непременно продолжила: таких огромных шкафов не бывает!

Проходим вперед, пол из паркетной доски, пустое практически помещение, овальный стол, ярко-белый диван, два стула, барная стойка. Виднеется часть кухонной мебели, тоже ярко-белой.

— Выпьешь что-нибудь? — спрашивает Он, не дожидаясь ответа, заворачивает за угол и возвращается с бутылкой вина.

— Или виски?

— Вино, — отвечаю я.

Мы пьем вино и молчим какое-то время.

— Послушай. Я просто хочу с тобой поговорить. А потом посмотрим. Последние два года я встречался с девушкой, Кирой. Такое вот имя. Мне везет на редкие имена. Кира была много моложе. У нас сложились хорошие Тематические отношения. Виделись раз в две недели. Иногда реже. Иногда чаще. Потом Кира несанкционированно родила ребенка, у меня появилась дочь. Такое событие. После родов Кира потеряла интерес к роли нижней, наши встречи превратились в совсем ванильные. Кроме того, Кира требовала, чтобы я оставил жену и оформил брак с ней. Я этого делать не хотел. Не видел смысла. Часто ссорились. Уже не разговаривали нормально. Она кричала, потом плакала, я уходил. Наконец, вообще отказался от посещений ребенка, просто пополнял регулярно Кирин банковский счет. Стал посещать разовые сессии с… ну, желающие действительно находились. Она откуда-то узнала, ревновала. Выслеживала на такси, настигала, выкрикивала — что-то невероятное, фейерверки. Однажды позвонила, потребовала немедленного визита. Объяснила болезнью ребенка, дескать, приезжала «Скорая». Поехал. Подходя к подъезду, заметил Киру на балконе. Она держала в руках дочь, на девочке был яркий комбинезон. Увидев меня, она бросила ребенка на землю, крикнув что-то, я не разобрал. Вот что произошло чуть более года назад. Девочка умерла почти сразу. Киру признали невменяемой, лечат в спецклинике под Костромой. Я не навещаю, перевожу ежемесячно деньги. Такие дела.

— Такие дела, — говорю я. Ставлю бокал на стол.

— Да, — говорит Он. А что еще скажешь?

— И как Вы теперь? — спрашиваю после паузы, ведь невозможно же молчать полчаса, нет, даже тридцать три уже минуты.

— Я теперь? Никак.

Он встает. И повторяет: «Никак». А потом говорит: «Пойдем». И мы идем. Стеклянная перегородка с витражами раздвигается, опять пустое помещение, проходим. Лестница. Ступени из дерева, приятно теплые. На площадке вешалка, на вешалке пакет с сине-оранжевой надписью: «Телефон. ру».

Недавно в газете видела бесхитростное объявление: «Приму в дар вешалку». Оно меня очень развеселило, даже не возьмусь объяснить. Слово «вешалка» смешно выглядит на письме. Есть такие слова. Как-то во время завтрака я захохотала, подавилась чаем-кофе, прочитав на оранжевой банке этикетку «Конфитюр».

Он открывает дверь с витражами посередине. В окно светит фонарь с улицы. Можно даже не включать света.

— Смотри, что у меня есть, — говорит Он.

Тело плети сплетено конусом из мягкой кожи и имеет внутри гибкий силиконовый сердечник. Заканчивается плеть мягким узлом и хлопушкой из той же кожи. Хвост с хлопушкой у правильной, обмятой плети свободно свисает к земле, даже если держать ее вертикально вверх. Держу в руках роскошную двухцветную плеть телячьей кожи, красные и черные полоски кожи. Узел на конце легко проминается рукой. Слово «плеть» выглядит на письме страшновато и сухо, много лет я не произносила его вообще, специально следила за речью.

— Попробуй-ка, — говорит Он, указывая на прямоугольный кусок фанеры, плотно обмотанный сероватой веревкой, на вид пухлой, — это макивар. Тренажер для отработки ударов. Я держала плеть в руках, я держала плеть в зубах, если сценарий требовал поднести инструмент Господину, но никогда не работала ею.

Он смотрит внимательно:

— Или тебе будет более удобен снейк? Я хочу, чтобы ты ударила меня. Много, много раз. Мне это надо. Сделаешь?

Снейк представляет собой плеть без жесткой рукоятки. Его можно намотать на запястье, регулируя длину.

— Снейк применяется прежде всего для нагонов, — авторитетно говорит Он, выходит на время из комнаты, почти абсолютно пустой, я уже говорила, да? Деревянная скамья с кольцами, подхожу ближе и трогаю кольцо пальцем ноги. Рядом возвышается такая штуковина, для удобного размещения ударных девайсов, как же она называется. Подсвечник. Я много видела подобных — в тематических интернет-каталогах. Осторожно кладу на свободное место снейк, беру в руки короткую плеть с жесткой оплетенной рукояткой и петлей на конце. В петлю вставлен концевик из толстой ременной кожи. Это «собака». В таком виде «собака» является очень серьезным инструментом.

— «Собаку» лучше применять для работы с двух рук, вместе с флоггером или «кошкой», — говорит Он, снова появляясь в комнате. Переоделся — вместо темно-серого костюма надел мягкие на вид штаны серого цвета и белую футболку с принтом «От меня сбежала даже одежда», говорит еще:

— Тебе не подойдет вот это? Будет удобнее. Джинсы стесняют движения.

Протягивает что-то свернутое, какие-то наряды, я разворачиваю: белая футболка с принтом «От меня сбежала даже одежда» и штаны серого цвета — действительно, мягкие. Переодеваюсь в соседней ванной комнате, она неожиданно маленькая для большого дома, отделанного розовым туфом, наверное, гостевая; пол и стены красиво выложены мозаикой в холодных тонах. Зеленый, голубой, синий и фиолетовый. Черный свитер, безусловно, оставляю — длинные рукава, я не хочу обсуждать. Штаны мне длинны, смешно было надеяться, что хоть какие-то неизвестные штаны подойдут по размеру. Подворачиваю снизу, мягкая ткань разворачивается обратно, оглаживая щиколотку. Собственная голова кажется приятно пустой, как в классическом анекдоте про блондинок с ниточкой, на которой держатся глаза, что ли, забыла даже это.

Думаю о том, что никогда не соотносила Его с нежными мальчиками, похожими на девочек, их хочется переодеть в шелковое платье с широкой юбкой, поставить лицом к стене, оглаживать гладкие плечи, развитую мускулатуру, все эти бицепсы, трицепсы, такие безобидные. Потом переместиться ладонями на дельтовидную мышцу, скользнуть к наружной косой мышце живота и спуститься наконец к паховой связке, чтобы убедиться: эрегированный.

Таким нежным мальчикам подходит имя Джек, мне кажется. Мальчиков с именем Джек нетрудно представить на специальных козлах для флагелляции: руки фиксированы врастяжку по бокам, ноги — согнутыми в коленях. Ты стоишь в прямой стойке, лицом к обнаженной спине мальчика Джека и его аккуратным ягодицам в форме бобов, сжимаешь правильным хватом плеть, делаешь несложный локтевой замах, наносишь первый удар.

Ты думаешь, что это будет сложно, но сложно только начать, это общее правило, и за первым ударом следует второй, третий, а потом ты вспоминаешь про себя «рука бойца колоть устала» и понимаешь, что же это значит на самом деле.

Да, и еще ведь есть самая обратная связь. Когда мальчик Джек чуть-чуть, но подается телом к твоей плети. Вот это. Он не жертва, и ты не палач. Ничья голова не полетит в корзину из настоящих ивовых прутьев, где-то я недавно видела такую, никому не взрежут живот и не вытащат синеватые кишки, развесив их вокруг.

Открываю рот и говорю вслух, разделяя слова на слоги, излишне артикулирую:

— Я не жертва. Я не палач.

Мне Он не объяснил, откуда возникла такая идея — поменяться ролями, примерить на себя роль нижнего, боттома, раба, дело ведь не в терминах. Я знаю, что, сделав первый удар, я продолжу, справлюсь, закончу начатое. Не знаю вот только как раз, стоит ли начинать.

Кран в ванной комнате не похож на кран, а похож на шар. В стародревние времена на школьных дискотеках приблизительно такие раскручивали под потолком… У меня существовало три сменных костюма для походов на дискотеки, у Марусечки — шесть, мы иногда менялись, увеличивая число комбинаций до девяти.

Я думаю о том, что никогда не соотносила Марусечку с хитрыми бабами, влезающими поближе, чтобы удобнее было обманывать и красть. И сейчас не соотношу.

Марусечке было плохо. Не желая погибать, она схватилась за ближайшую руку. А то, что этой рукой оказалась рука Савина, ну кто ж виноват. Савин, он такой. Хорош для спасения.

Неслышно ступая, заходит Он. На его запястьях наручи грубой черной кожи, как-то исхитрился застегнуть самостоятельно.

— Я готов.

Молчу. Но Он понимает. Господи, прошло сорок тысяч лет, а он понимает.

— Но поговорить-то мы можем?

— Мы можем, да.

Он быстро задирает черный длинный рукав. Там азбукой Брайля записана моя старая жизнь.

— Я ведь знаю. Узнал позже. Ничего не сделал. Самый позорный поступок в моей жизни, веришь?

— Верю. Не верю. Какая разница? Здесь душно, очень, очень! Может быть, стоит пойти куда-нибудь в комнату?

Он быстро кивает, несколько раз, и мы возвращаемся. Я вновь отпиваю вина и спрашиваю. Сколько раз я задавала этот вопрос себе и остальным, только не ему.

— А что все-таки произошло тогда?

— Я испугался, вот что. Слишком влюбился в тебя. Да что влюбился, это неправильное слово… Ты улыбаешься?

— Просто улыбаюсь.

— Со всех точек зрения, со всех сторон любить тебя так сильно было недопустимо. Верхний, стоящий на коленях перед нижней?

— Почему обязательно на коленях?

— Любовь ставит на колени.

— Да. Наверное.

— Я знал, что тебе придется нелегко. Это меня даже радовало. Потому что мне и самому было…

— Больно.

— Да, очень больно, а я ведь не люблю боли.

— А я люблю и сейчас тоже.

Он разливает вино. Ставит бутылку на пол. Паркетная доска светлая, почти белая. Наверное, ясень.

— Я виноват в гибели дочери. Это очень тяжело. Я хотел бы хоть немного прикрыть эти чувства чем-то сверху. Заместить их частично на боль. Я пробовал, встречался с людьми, с женщинами, они давали объявления на сайтах и в журналах: Домина унизит вас. Но когда доходило до дела, отказывался всякий раз. Ну… Сложно об этом говорить… Чувствовал страх. Знал, что мне будет стыдно выказать свой страх именно тебе. Знал, что буду вынужден стерпеть. Ты молчишь?

— Просто молчу. Думаю. Я не смогу быть Вам полезной. Я уверена, что спасение — оно не там, где Вы его ищете. Точно.

— И это ты говоришь? Ты, которая все время пряталась за боль.

— Зря я все время пряталась за боль.

Он включает проигрыватель компакт-дисков. Хорошая музыка, звуки фортепиано.

— Пианист Keith Jarrett мог посреди концерта, если в зале кашляли, бросить играть и уйти, а через десять минут вернуться и прочитать зрителям лекцию о том, что так, как он, не играет больше никто на свете, и зрители не понимают, как ему сложно, когда в зале кашляют, — говорит уже своим обычным голосом.

Я пью вино, привычно одергивая длинный черный рукав.

* * *

Через три часа я поднимусь по крутой лестнице своего подъезда, пройду мимо нарядной двери Людочки, начну выуживать из сумки ключи, но ковыряться в замке не приходится, потому что навстречу выходит Савин. Он выглядит как-то необычно, в первый момент я не соображу, почему.

— Где ты была? — громко спрашивает он, почти выкрикивает, и я соображаю. Савин выглядит странно, потому что он взволнован. Савин не волнуется никогда.

— Почему телефон отключен? Что произошло?

И еще раз:

— Где ты была?

Прохожу в квартиру, балансируя на одной ноге, снимаю сапоги, а шубу не снимаю. Как есть, в шубе прохожу на кухню, сажусь на диванчик, немного выставляю вперед себя правую руку. Мне кажется, этот жест должен быть понятен Савину, и он хоть немного помолчит, но он стоит на пороге и агрессивно продолжает:

— Твоя мама звонила раз сто, вся изнервничалась, ребенок переживает, куда ты запропастилась, что это за номера такие — то сидит дома безвылазно, как целка-невидимка, то исчезает на целый день!..

— Ты что, не видишь мою руку? — спрашиваю я.

Савин наполовину произносит слово «офигела», закрывает рот и молчит — он прекрасно видит мою руку, я уверена.

— Совсем рехнулась? — осторожно произносит. — На что мне твоя рука?

— Ну, может быть, и ни на что. Я расстаюсь с тобой.

— Что?

— А я так и думала, что ты сейчас спросишь «Что?», как будто бы не расслышал. Я хочу с тобой расстаться, у меня будет другой мужчина, точнее, он есть.

— Ненормальная ты какая-то, — с оттенком восхищения говорит Савин. — Утром у тебя еще не было никаких мужчин. Может, ты напилась? Нанюхалась клея?.. Накурилась травы?

— Перестань, пожалуйста. Я не требую, чтобы ты ушел сейчас, это такая же твоя квартира, как и моя. Но давай что-то думать по этому поводу.

— Так ты серьезно?

— Предельно серьезно.

В шубе сидеть все-таки жарко, главное я сказала, встаю, раздеваюсь, одергиваю задравшийся черный свитер, провожу рукой по шубиному капюшону. Прохожу в спальню, надо будет сменить, что ли, постельное белье, но сейчас лень, позже. Включаю настольную лампу. Следом бредет Савин, не верит своему счастью, говорит сдержанно и будто бы взволнованно:

— Прекрасно, и кто же у нас другой мужчина?

— Тот самый, тот самый, — наскоро отвечаю я, стягивая джинсы.

— Не может быть, — минуты через две реагирует муж, он понял. — Не может быть. Ни черта себе! Откуда ты его взяла? Как давно это все у вас? Возобновилось…

— Он сам взялся, и какая разница, когда. Недавно. Все решено. Хочу быть с ним. Всегда хотела. Я в ванную пошла.

Снимаю черный свитер.

— И ты так просто мне вот это говоришь? — кипятится Савин, будто бы его чувства очень оскорблены, такая чудовищная подлость, такая нечеловеческая ложь, он не ожидал, не ожидал. — В ванную пошла? Да ты рехнулась… Опять зависла в своей Теме? Сумасшедшая… Ебанутая!

Савин хватает меня за руку и ногтем царапает по белесым шрамам вдоль предплечья:

— Что, опять бритвой баловалась? Ноги кромсала опять? Покажи, блядь, немедленно!

Савин никогда не ругается. Савин отпускает мою руку и небольно валит на ковер. Раздвигает бедра, как умелый акушер. Видит свежие порезы. Кричит уже по-настоящему:

— Ссука! Ты же обещала мне!

Поднимаюсь с пола:

— Я тебя обманула.

— Да ты ебанутая, — Савин повторяет однообразно. — Ты ебанутая…

Где-то в глубине квартиры звонит телефон.

— Возьми трубку.

— Да не буду я брать никакую трубку, ты охренела совсем, трубку… Ебанутая…

— Ну, я тогда возьму, если ты не можешь.

— А ты можешь? Ты можешь? Типа, ты за меня трубку возьмешь, да ты за себя ничего уже не возьмешь!

— О чем ты говоришь?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. — Он все-таки отправляется разыскивать голосящий телефон, возвращается и тычет трубкой мне в лицо. — Сссука ебанутая…

Савин выходит из спальни.

— Слушай, я сейчас зайду к тебе, — бодрым голосом сообщает Ирка Альперовская. — Я тут недалеко, у меня литр виски «Белая Лошадь», и я зайду. Только Володюшку дождусь, он себе джинсы покупает. Ой, и не спрашивай, — смеется она дробно, хоть я и не спрашиваю. Я сажусь на кровать, потом ложусь на кровать, смотрю вверх: высокий потолок, красивая австрийская люстра в форме тюльпанового букета. — Представляешь, я ведь с ней встречалась сегодня.

— С кем?

— Ну, ты что, с кем, с нашей малолетней сукой, — обижается на мою забывчивость Ирка. — Да, прикинь? С пропиздушкой нашей! Мой-то дурак уехал в свою командировку или куда он там ездит, даже не знаю, а обе мобилы дома забыл, говорю — дурак. И малолетка-то наша давай названивать, как подорванная. Звонит и звонит. Она у него знаешь как обзывается в телефонной книге?

— Нет.

— Ха-ха! Семен Борисович, оборжаться, да? Ей подходит, кстати. Так вот, я беру трубку, здравствуйте, говорю, Семен Борисович, хуй вам в рот, как ваша женская менструация поживает? Она чуть не родила там, наверное, и вот я ей и говорю: слышь, ты, недомерок пиздомозглый!.. Поговорили, в общем. Я рыдаю сейчас. Слышишь? Ры-да-йу. А у меня Володюшка, надо держаться. Короче, сейчас зайду. Яблоки у тебя есть?

— Есть.

Поднимаюсь с кровати, немного помогая себе руками, наверное, устала — догадываюсь. Савин рывком отворяет дверь и почти кидает в меня стаканом с водой:

— Выпей, ебанутая. У тебя истерика.

Стакан отстраняю. Выхожу из комнаты, немного оборачиваюсь на пороге, смотрю на мужа, улыбка неспешно проступает на его красивом лице.

Пиликает домофон, Савин уже не улыбается, недовольно спрашивает:

— Кто это еще?

— Ирка, — медленно отвечаю я, но за дверью не Альперовская с «Белой Лошадью». За дверью — супруги Бываловы. Очень возбужденные, выгружают на стол бутылку коньяку «Хеннесси» и упаковку каких-то пряников с вишневой начинкой. Савин рад коньяку. Он немедленно выставляет на стол рюмки, сразу шесть штук. Я включаю чайник. Достаю яблоки из холодильника. К коньяку они тоже композиционно подходят. Гости уже разговаривают. Начинаю слушать. Жена Бывалова собирается к парикмахеру. Бывалов рассказывает про ДТП, свидетелем которого он стал:

— Еду я по проспекту Ленина…

— Один? — уточняю я не про количественный состав Бывалова, а про адрес. Проспект Ленина, дом один. Когда-то Марусечка там жила. В квартире сто одиннадцать. Четыре единицы сразу.

— Да, один еду я, еду я один по проспекту Ленина-один! Там трамвайные пути.

— А я знаю.

— А можно, я нормально расскажу?

Бывалов зол. Жена Бывалова громко спрашивает:

— А вот как думаете, мне подстричься коротко или так? Слегка?

— И вот эти трамвайные пути, они так разобщены со всей остальной дорогой, помните?! И по центру! Ну, помните, ну?

— Да, — коротко отвечаю я.

— Откуда тебе-то помнить? — вступает в разговор Савин.

— Дело в том, что если я подстригусь коротко, то это же капкан! Ловушка! И мне придется, — в голосе жены Бывалова сквозит легкое отвращение, — мне придется прямо, как тебе, стричься раз в два месяца?!

— И на встречной полосе у «четверки»-развалюхи ка-а-а-а-а-к отлетит переднее колесо! Ка-а-а-а-а-к перелетит через трамвайные пути! Просто осколком снаряда! И давай метаться! — Бывалов жестами показывает, как именно.

— Я раз в месяц стригусь. Иногда чаще.

— Как залепит в бочину «Ниссана» передо мной! — Бывалов бьет себя кулаком в распахнутую ладонь несколько раз.

— Раз в месяц? Ты серьезно? Раз в месяц выкидываешь по пять тысяч?! Ну уж нет…

— И летит дальше! Я сгруппировался за рулем… Замер… Вспоминаю условия страховки…

— Какие пять тысяч?

— Меня подстригают за пять тысяч.

— И вдруг понимаю! Что! У меня вообще она закончилась сегодня! Страховка! То есть вчера. Ну, вчера-то было сегодня, если вы понимаете, о чем я.

— Пять тысяч рублей? Подстричься у нас в городе? Ты ничего не путаешь?

— Пиздец, блядь!

— Все стригутся у нас в городе за пять тысяч.

— Говорю потом прямо вслух: «Господи, Господи, пожалуйста, пожалуйста, если ты есть вообще!..»

— Пять тысяч, офигеть. Я вот за четыреста пятьдесят рублей… Недорого.

— Оно и видно, что недорого.

— И колесо меняет свое положение в полете, подлетает по типу такой шайбы… Плюхается у меня перед бампером… Подпрыгивает пару раз… Потом еще…

— Спасибо. Ты считаешь, у меня уродская прическа?

— И останавливается! В одном сантиметре! От! В сан-ти-мет-ре!

— Дело сейчас не в тебе. Стричься мне коротко или нет?

— Не стричься.

— Верую, Господи! — Бывалов откидывается на спинку стула и улыбается просветленно.

— То есть ты находишь меня некрасивой? И меня ничто не улучшит? — Жена Бывалова нервно накручивает на палец нетронутые пока темные волосы.

— Откуда ты можешь помнить про трамвайные пути? — Савин барабанит пальцами по столу. — Ты из дома не выходишь неделями.

— Годами, — говорю просто так.

Звонок домофона. Ирка Альперовская громко сообщает снизу, что она с Володюшкой и чтобы я подогрела молоко, у мальчика першит горло.

— Надеюсь, мед у тебя найдется? — Они уже поднимаются по лестнице, беру со стола коньячную рюмку, делаю большой глоток, чувствую сначала ожог, потом приятное онемение десен и языка.

Как Урсула опять не осталась одна, и что было потом

Хорошо

И было все действительно хорошо. Никаких вопросов Урсула не задавала, просыпалась утром, жужжала кофемолкой, плескала водой, рассматривала в зеркало свое лицо.

— Какая ты бледная, — укоризненно говорил Господин, притаскивал в дом овощи-фрукты, заставлял съедать за вечер не менее двух яблок. Урсула любила яблоки, а вот груши не любила.

Господин был очень занят по службе, Урсула иногда подъезжала по привычке к особняку, где он вел прием, но все чаще не находила его в кабинете, в белом халате и врачебной шапочке.

— Много организационной работы, — объяснял он иногда, — ты же понимаешь, это непросто.

Урсула понимала, что основать частную клинику для мужчин — это непросто. Она очень сочувствовала Господину, переживала его хлопоты и мытарства по инстанциям, предлагала обратиться за помощью к своему отцу, главному санитарному врачу города, потому что у главного санитарного врача города по определению есть много полезных связей в инстанциях. Но Господин нежно благодарил ее, гладил по щеке, она целовала его пальцы, он благодарил еще нежнее и отвечал:

— Не надо, не надо, ну что ты!

Урсула не знала, чем вызван Господинов отказ, думала — высокой личной гордостью, получилось немного не так, но это уже чуть позднее.

А с отцом, главным санитарным врачом города, и его новой женой Светланой Сергеевной Урсула подружилась. Светлана Сергеевна была приветлива, красива какой-то первобытно-общинной (решила Урсула) красотой, великолепно готовила блюда из мяса и не задавала глупых вопросов. Отец тоже не задавал глупых вопросов, на день рождения подарил Урсуле немецкую шубу из норки, Господин засомневался, но все-таки отец — шубу приняли.

Да и с мамой тоже отношения постепенно налаживались, прямо пропорционально приросту ее успехов на новой работе, в негосударственной авиакомпании. Мама выучилась вождению, разъезжала на новом автомобиле, плевала на пешеходов вообще и своего бывшего мужа в частности, хоть он пешеходом и не был. Урсулу она учила жизни, например, очень настаивала на том, чтобы она не забеременела ни в коем случае.

Командировки

Называть частые отъезда Господина командировками было неправильно. Но Урсуле нравилось это слово, оно было какое-то из детства, такое уютное, не предвещало ничего плохого. Она так и говорила:

— Ты опять в командировку?

Господин кивал головой. Собирался. Уезжал. Возвращался дней через пять. Иногда быстрее. Урсула подозревала, что из Москвы, а спрашивать не полагалось. Время она проводила без скуки, много занималась, дополнительно взялась изучать четвертый язык, итальянский. Господин одобрял, подарил роскошную книгу сказок в матерчатом шелковистом переплете, с прекрасными иллюстрациями, каждая проложена листом прозрачной бумаги, а закладка расшита бисером.

Иногда ей звонил Георгий, который Кузнец, хозяин трактира «Чем Бог послал», приглашал на то или иное блюдо дня: судака по-польски, шампиньоны с соусом «Пулетт» или жареную индейку с клюквенным вареньем. Урсула вежливо отвечала: «Спасибо, нет».

Один раз соблазнилась бисквитным тортом из абрикосов и малины — пришла. Без Господина чувствовала себя неуютно в кругу людей, с которыми общалась только в его обществе, грустила, даже плакала в дамской уборной.

В тот вечер бурно обсуждалось ужасное происшествие. Если бы Урсула была в уравновешенном состоянии духа, она непременно позлорадствовала полному изгнанию Марта из членов Клуба. Кузнец взял одной рукой Марта за правое плечо. Другой смял ему челюсть. Вытряхнул на улицу.

Дело было в одной из «сабочек» Марта, прелестной девочке Элле. Элла, оказавшись в сообществе новым человеком, причем чрезвычайно робким, решилась поделиться своими сомнениями с Кошкой, так получилось, что дамы оказались наедине.

— Дело в том, — несмело начала Элла, — что я не знаю, правильно все это или не совсем. Мы встречались с Мастером Мартом уже пять раз. У нас были «сейшны», ну понимаете, да?

Кошка понимала. Элла затараторила, будто боялась быть прерванной:

— Стоп-слово не обсуждалось. В первую же встречу испытала на себе фистинг влагалища, раньше его не практиковала, теперь сильно кровоточит, уже третью неделю, что-то не так, да? Питье мочи было в табу, но пришлось согласиться — в обмен на снятие пластмассовой прищепки с клитора, а потом порка влагалища железной гирькой — тоже табу — использовал как наказание… Прокол половых губ — табу, у меня и так там кровища… Стоял на моем животе, а Мастер весит больше меня на 20 килограммов, и еще… Самое главное… Тонкая палочка в горле, она фиксируется за ухо и доходит до желудка… Держать час. И по мелочи, не считая колючих бигудей в анале… Это подходящая практика для новичка? И вообще, это нормально, когда нижняя кричит и умоляет Верхнего прекратить, но он добивается своего — с помощью фиксации и кляпа?

Кошка сочла, что ненормально. Март после этого месяц питался жидкой пищей через трубочку, со скобками на челюсти трудно иначе. Больше его не видели.

Счастье

Любой момент времени был счастливым для Урсулы. Расчесывала ли она светлые волосы, красила ли глаза, вдевала ли ногу в полосатый носок, ажурный чулок, туфлю на шпильке или кроссовку с тремя полосками. Возвращалась из университета, улыбалась во весь рот, аккуратно складывала одежду в шкаф, ходила по квартире голая, только черная полоска ошейника, своей волей становилась на колени, чтобы просто вспомнить вчерашний, например, вечер или двухнедельной давности. Сама придумывала для себя развлечения, дилетант бы сказал — пытки и был бы неправ. Купила на рыночном развале старинную стиральную доску, вот моя подушечка для коленопреклонений, с улыбкой сказала Господину, он посмотрел как-то странно. В последнее время он все чаще смотрел вот так, то ли испуганно, то ли удивленно и ничего не говорил.

Так бывает, когда начинает болеть, например, зуб и ты как бы случайно прижимаешь ладонь к щеке, еще не обозначая словами то, что в конце концов потребует точного определения, сдавленного «да что же это такое», звонка стоматологу: «Да вот что-то дикая боль, ну просто дикая», звонка кому-то еще: «Я не могу больше, просто не могу больше», блаженство шприца, полного лидокаина, крошечная боль от укола, и когда все пройдет, можно наконец выплакаться.

«Экшны» происходили достаточно редко, иногда в месяц раз, но Урсула готовилась к ним очень хорошо, тщательно, сочиняла сценарий, стараясь не повторяться, а то сколько можно, все эти невольницы и «лолиты» в юбках-клеш уже надоели. Сама подготовка была счастьем, и подготовка к подготовке была счастьем, писать она любила остро заточенным карандашом, аккуратно снимала лезвием тонкие слои древесины, один за другим, обнажая тончайший графитовый стержень.

Несчастье

— Урсула, сядь сюда, — сказал Господин, перебирая пальцами какие-то глянцевые бумаги, и она поняла все.

Он никогда не называл ее по имени без уважительной причины.

— Да, — сказал Господин, — это так. Я уеду уже сегодня, такси через тридцать минут. Клинику открываю не здесь, а в Москве, и все готово уже. Квартира твоя, прописал тебя месяц назад. Я не вернусь. Принеси ключи.

Жестом указал на ошейник, полоску черной кожи животного, два года покоящуюся на ее коже.

Все произошло, такси не опоздало, никаких особых разговоров не было, Господин понимал, что любые разговоры будут оскорбительны для Урсулы, они значат мало, а она хочет много, она не получит ничего. Но что-то он говорил, она просто не слышала, не слышала, не слышала… Не плакала, дверь закрылась, все было плохо. Она поверила, что утром придумает что-нибудь, надела смешную пижаму в цветочках и кошечках, легла в кровать и пролежала до утра, почти не ворочаясь.

Утром собрала необходимые вещи и пошла в ванную. Включила воду.

Потом

Больно сжимали запястья и предплечья какие-то тряпки, отвратительно пахло мясными помоями, гудело в голове, такой равномерный рокот, напоминающий звуки приближающегося поезда в тоннеле метро. Глаза открыть получилось, и Урсула увидела Марусечку, красную и зареванную. Марусечка стояла слева и чуть позади, а слева и чуть впереди стояла сердитая толстая врачиха, у нее на красном лице независимо произрастали усы и немного борода.

— Идиотка, — приветствовала ее врачиха, — глупая дура. А о родителях ты подумала, прошмандовка безмозглая?

Урсула заплакала, гул в голове усилился.

— Мужики в доме есть? — спрашивала усатая врачиха. — Я, что ли, ее в машину потащу? Да, гони давай, позови кого-нибудь. Вещи ее потом привезешь, тапки вон возьми и чашку. Шевелись, что ли, стоит, тоже еще… фефела!

Марусечка зашевелилась. Выломанная дверь щерилась гнутыми шурупами.

И далее

— Мама, ну что ты вечно, — сказала Урсула, забираясь с ногами на табуретку, — придумала с этой дверью еще… Дурацкая идея.

— Дурацкая? — Мама Урсулы возмущенно оглянулась, на минуту оторвавшись от яростного перемешивания в миске яиц, молока и муки, собиралась напечь оладьев с яблоками. — Что ты говоришь, дурацкая, а с выломанной дверью жить полгода — это не дурацкая идея?

— Не дурацкая, — согласилась Урсула и захрустела ржаным соленым сухарем, — с Маруськой было не страшно. Она знаешь какая отважная, Маруська!.. Лучше сторожевой собаки.

— Знаю. Перестань есть всякую дрянь, сейчас будут оладушки. Тебе отец ничего не говорил?

— О чем?

— Ну… О моих новостях.

— Нет.

Мама Урсулы поставила чугунную сковороду на огонь, наскребла с рифленых стенок жестяной банки топленого масла, красивого желтого оттенка, стала размельчать его ложкой на более мелкие фракции. Посмотрела на худую дочь с перемученным лицом и заговорила, интонационно выделяя слово «конечно»:

— Это, конечно, еще не окончательное решение, но мне предложили хорошую должность в недавно основанной авиакомпании… В Москве. Я, конечно, еще не дала согласия…

— А почему ты не дала согласия? — Урсула догрызла один сухарь и потянулась за другим.

— Да я бы дала, конечно. — Мама Урсулы выразительно закатила сильно накрашенные черным и розовым глаза. — Но ты-то как? Как тебя здесь оставить? Дочь! Я прошу тебя. Поехали со мной. Конечно, с учебой надо будет что-то решать, но, в конце концов, есть заочное отделение… Рассмотрим варианты…

— Эй, эй! — Урсула испуганно привстала, даже перестав жевать. — Какие еще варианты, ты что, у меня все нормально, ты что. Я никуда не поеду, у меня университет, Маруська, новая работа, квартира и отец…

— Отец. С его негритянкой.

— Да, отец с его негритянкой, и я буду тебе звонить каждый день…

— Звонить!.. Что твои звонки! Ты будешь приезжать. Каждую неделю.

— И приезжать каждую неделю, мама, у меня все хорошо, ну, правда же, ну…

— Не знаю, не знаю. — Мама Урсулы красиво прижала наманикюренную руку к основанию шеи. — Мне очень неспокойно… Кстати, пока ты… болела, я только и делала, что получала для тебя повестки в суд, что там такое… я вся изнервничалась…

— Ничего, мам.

Через несколько дней ей предстояло появиться в свидетельской роли на судебном заседании. Будет слушаться дело, подсудимыми по которому являются люди, ставшие ей близкими. Ставшие ей кругом, средой обитания и атмосферой. В июне, два месяца назад, на одном из собраний Дискуссионного Клуба погибла Николь, такая нежная. Будучи зафиксированной на скамье, в процессе зеркальной флагелляции, красивой эротичной акции, приуроченной ко дню свадьбы видных деятелей сообщества, она задохнулась с новым кляпом во рту, красно-черным и изысканным. Перестала дышать. Заметили поздно. «Такие дела», — прокомментировала Кэрол.

Звонок в выломанную дверь дал возможность не отвечать матери. Урсула облегченно выдохнула. Мама Урсулы облегченно выдохнула тоже: родительский долг можно было считать выполненным, все спросила, все сказала, теперь нажарить оладьев с яблоками, позаботиться о неприкосновенности жилища и уйти в свою жизнь.

— Это мастера, это мастера, — бодро проговорила она, — мне наша главбух рекомендовала, хороший кооператив, ты не представляешь себе, дочка! Работают сплошь квалифицированные кадры, инженеры, профессора… Опытные студенты-технари! Отличники!.. Бронированные железные двери, великолепные замки типа «паук»…

— Замок системы «паук», — не спорила Урсула, — это прекрасно. Студенты-отличники — вообще выше.

— Выше чего?

— Всех похвал, мама.

— Здравствуйте, — молодецки громыхнули из прихожей квалифицированные профессора, — разрешите приступать?

— Да-да, а вот конечно, а как же не приступать, — засуетилась мама Урсулы, оттаскивая в стороны обувь двух сезонов, Урсулину и Марусечкину, маленький стул, расписанный под хохлому, большой кожаный портфель, набитый неизвестно чем. С таким мог бы ходить в баню иной квалифицированный профессор, только добавить березовый или дубовый веник по выбору.

Урсула смотрела в окно, летний день проникал в него различными способами: вламывался жарким ветром, просвечивал солнцем, шумел детьми, лаял собаками, издалека позванивал трамваем. Она с силой провела рукой по лицу, все хорошо.

— Где можно переодеться? — спросили ее. — Приветствую вас!

Молодой квалифицированный профессор или опытный студент-технарь и отличник улыбнулся в дверном проеме. На левой щеке возникла симпатичная ямочка, ее хотелось потрогать пальцем. Хотелось улыбнуться ответно.

— Пойдемте. — Урсула встала, поправляя короткие спортивные шорты.

— Сюда?

— Сюда.

Трактир «Чем Бог послал», меню на 14.06.1994:

«Салат из сыра, яиц, зеленого лука и чеснока.

Суп-пюре из цветной капусты с гренками из яиц.

Зразы по-польски.

Блинчатый пирог с яблоками.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Мы с семьей поздравляем наших друзей, достойных членов Дискуссионного Клуба, Светлану и Николая, с днем свадьбы, которая состоится в грядущую субботу. Все залы будут заняты под праздничный обед, приносим свои извинения за неудобства, зато с понедельника у нашего дражайшего повара начинается сезон баклажанов, милости просим отведать фирменную икру и еще по-гречески, новинка, очень рекомендую.

Ваш Георгий».

* * *

Георгий Кузнецов был приговорен районным судом к восьми годам лишения свободы по статье такой-то УК РФ за непредумышленное убийство. Срок отбывал в колонии на территории Мордовии, где в городе Рузаевка поселились его жена и дочь. После освобождения они прожили там еще семь лет, после чего вернулись в город с целью выкупить свое прежнее заведение и начать сначала.

Все получится. Прежнему заведению вернут прежнее название, а дурацкую вывеску с конями и непонятными терминами «Иноходец Standardbred» отправят на ближайшую помойку.

* * *

Провожаю Ирку Альперовскую, вальяжного Володюшку, уверовавшего Бывалова и его неподстриженную жену, провожаю бодрого Савина, он изо всех сил показывает мне свое высшее неодобрение и вообще — большое горе, отрывисто сообщает, что хочет побыть один. Момент требует нервно сминаемой в пальцах сигареты, но нет, ограничивается хлопком дверью. Перемываю стаканы для виски, блюдца от яблок, аккуратно расставляю все по местам.

Закрываюсь в ванной, включаю воду, она весело ударяет по эмалированному чугуну, мне всегда нравился этот звук.

Марусечка останется мне лучшей подругой, хорошей девочкой, один раз она одолжила мне жизнь, выломав две двери, отдам наконец свой долг. Савин немного походит оскорбленным мужем, но скоро успокоится, сделается лучшим отцом года, он сможет. Будет думать, что я струсила и предпочла так, чем выстраивать заново жизнь. Я же трусиха. Я малодушная. Через какое-то время он объявит, что хочет поддержать Марусечку, жениться на ней и усыновить ребенка, бедного младенца, ни в чем не виноватого. Интересно, на какой щеке у него будет ямочка?

Беру в руки телефон. Выбираю абонента. Абонент отвечает сразу же:

— Привет.

— Привет.

— Как ты?

— Все хорошо. — Я киваю, как будто меня можно увидеть в закрытой ванной. Плещется вода, все правильно.

— Могу я как-то тебе помочь?

— Нет, ничего не надо, спасибо. Просьба одна. Пожалуйста, не звоните больше, мы же договорились, да? Мне это тяжело, не знаю, как правильно сказать. Пожалуйста. Не будете? Обещаете?

— Ты уверена, что все в порядке?

— Уверена.

— Тогда обещаю.

Нажимаю на отбой. Господин всегда держит слово. Звонить больше не будет.

Мама наконец оставит свой сумасшедший таксопарк, переключится на воспитание внуков, у нее много энергии, просто некуда было ее правильно расходовать, а тут возникнет сразу много перспективных направлений — и учеба, и детский хоккей, потом какие-нибудь сигареты, презервативы, слабоалкогольные коктейли, что там еще. Сомнительные подружки, определенно не подходящие для мальчиков, дурные компании — целая жизнь.

Мой отец подарит старшему внуку мотоцикл, а потом и младшему внуку мотоцикл, он будет горевать более остальных, но справится.

А я не справлюсь. Я про себя все знаю.

Проверяю, хорошо ли заперта дверь, в прошлый раз именно открытая дверь в ванную нарушила мои планы, но на ошибках учатся, их осмысливают, делают выводы, чтобы не повторять больше, не наступать на грабли. Не наступлю.

С облегчением закрою глаза, опустив руки в ярко-красную воду, я лежу, но все-таки иду, свободно ступаю в красиво вывязанном изнаночными петлями платье, не оглядываюсь, с японским ножом формы «хонесюки», зажатым в руке, и совсем не нуждаюсь более в кожаных ошейниках, холодных наручниках, крепких бондажах — страховочных тросах для живых.

* * *

— Полина? Осссторожнее, что же вы, такая изящная и такая неловкая! — Бывший владелец «Иноходца Standardbred» подхватывает хитрую Полину, продуманно оступившуюся мимо лестничной ступени из гранитной крошки.

— Николай, благодарю ВАС, — интонационно подчеркивая крайнюю признательность, выпевает Полина. — ВЫ мне просто жизнь спасли, Ни-ко-лай…

— Всегда пожалуйста. — Если Николай и озадачен излишней порцией благодарности, то скрывает это. — Спешите куда-нибудь на работу?

— Я сегодня отдыхаю, Ни-ко-лай, никуда не спешу. Хотела забежать в «Колумбию». Там варят настоящий турецкий кофе, на горячем песке. Отличная получается пенка!.. Такая плотная. Как вы относитесь к пенке на турецком кофе, Ни-ко-лай?

— Да я как-то, — не находит ответа Николай, — не знаю… А коньяк там подают? К пенке?

— Обязательно, — мурлычет Полина, — и виски тоже…

— Я бы выпил виски, именно-именно. — Николай внимательно рассматривает нарядный Полинин рот, блестящие пестрые глаза, зеленые и карие одновременно, тонкую шею в меховом обрамлении цвета мокрого песка. На шее чуть просвечивают зеленоватые сосуды с кровью — стеблями вьющихся растений. На пальце мстительно сверкает брильянт.

А где-то в меру рядом ходят доверчивый Этьен и бестолковый Ледорубов, жена Бывалова встряхивает остриженными волосами, Марусечка с искаженным лицом разрывает пополам результат специального анализа крови и снова пополам, будто бы еще на что-то рассчитывая.

И все истории сворачиваются в кольцо.

Примечания

1

«Почем мы знаем, может, стулья за нашей спиной превращаются в кенгуру» Бертран Рассел.

2

Топ в контексте BDSM — любой получивший власть над партнером с его согласия — и Доминант, и садист.

3

1. Транслитерация английского Master. Аналог русского Господин, Хозяин, обозначающий наличие подчиненного человека в статусе раба. 2. Уважительное обращение к Топу вообще. 3. Мнение сообщества или узкой группы о человеке, как о достойном признания в БДСМ-сообществе.

4

«Дисциплина, или Воспитание», — обобщающий термин, означающий создание свода правил для подчиняющегося партнера в D/s-отношениях или в игровых сценах доминирования, а также реальное или воображаемое наказание (физическое или эмоциональное) за нарушения вышеупомянутых правил или проступков перед Топом по предварительному согласию, полученному от партнера.

5

Раб/рабыня (Slave). 1. Партнер в полном подчинении, принадлежащий Господину (Госпоже). В ментальном контексте используется для выражения стремления принадлежать, отдать власть над собой полностью. Относится только к Lifestyle отношениям.

6

Стоп-слово — обозначение системы кодовых слов, с помощью которых партнер в подчиненной роли может изменять течение сцены, предупреждая Мастера о возможной опасности. Использование обычных слов, наподобие «Ну пожалуйста, перестаньте!», может иметь совершенно противоположный эффект, поэтому используются специальные слова «вне игры», чтобы можно было полностью отдаться процессу.

«Зеленый» — одно из кодовых слов, произносимых партнером в подчиненной роли, как сигнал к продолжению сцены, принятия действий Топа.

«Красный» — употребляется подчиненным партнером как кодовое слово, останавливающее сцену (Мастер обязан в этом случае подчиниться).

7

Тема — будучи написано с заглавной буквы, является синонимом BDSM.

8

«Ваниль» — термин, устоявшийся в BDSM-сообществе для описания «обычных» человеческих взаимоотношений.

9

Доминирование — Управление партнером, использование власти над ним. Доминант — Человек с сильным, волевым характером, склонный к лидерству, управлению другими людьми.

10

Госпожа, Домина — Доминирующая женщина. Чаще всего применяется в случаях, когда женщина на самом деле имеет настоящего раба в жизни, иногда даже на контрактной основе. Submissive, подчиняющийся — подчиненный партнер в D/s-отношениях; указание на предпочтение подчиненной роли. Часто используемое сокращение — sub (саб.).

11

Книга Зои Могилевской, своеобразное введение в домашнее хозяйство для девочек.

12

Сабспейс — необычное состояние, возникающее у подчиненного партнера во время BDSM-сцены, описываемое как трансовое.

13

Кнут палачевый — кнут на длинной жесткой рукояти. Хлыст из двух частей — гибкой и переменной жесткой. Фал и хвосты отсутствуют.

14

Аction — отдельно взятый эпизод BDSM-отношений.

15

Свитч — человек, склонный менять роли в зависимости от настроения, получающий одинаковое удовлетворение, будучи подчиненным или Доминирующим.

16

Фильм «В постели с врагом».

17

Флагелляция (лат. flagello, flagellatum — бичевать) — причинение болевых раздражений ударами длинных гибких предметов (например, плети или бича). В наше время флагелляция является одним из наиболее популярных действий среди садомазохистов. Это объясняется как широтой спектра воздействий — от поглаживаний бархатной плеточкой до суровых ударов бичом, так и богатым фетишистским содержанием: кожаные девайсы, мрачные подземелья, разнообразные приспособления для фиксации.

18

Техника японского бондажа называется шибари.

Content

Эмма Герц
Вензель на плече Урсулы

Как Урсулу назвали Урсулой, и что произошло потом

Нефрит

Девочка

Подросток

Женщина?

Из личной переписки Урсулы и Андрюши

Как Урсула познакомилась с Господином, и что было потом

У однокурсницы

Документы

Лестница

Счастливая

Из личной переписки Георгия Кузнецова и Холодного

Из личной переписки Холодного и Кошки

Как Урсула обманула родителей, и что было потом

Удивление

Имена

Меню

Контроль

Из личной переписки Кошки и Треш

Из личной переписки Инфинити и Кошки

Как Урсула познакомилась с контркультурой, и что было потом

Видеоряд

Литература

Тема

Важное

Любимый

Разное

Стиль жизни

Письмо, которое Урсула никогда не написала

Из личной переписки Кошки и Треш

Контракт Мастер/раб (рабыня)

Как Урсула ушла из дома

Дом

Обман

Любовники

Наоборот

Стоп-слово

Из личной переписки Дяди Сэма и Кузнеца

Из личной переписки Кошки и Фрау Греты

Как Урсула заселила новую жилплощадь, и что было потом

Жилплощадь

Анфиса

Lifestyle и action

Все-таки Lifestyle

Наконец-то

Из личной переписки Кузнеца и Николь

Как Урсула заняла свое место в сообществе, и что было потом

Люди

Мерседес

Кошка

Кузнец

Март

Николь

Ошейник

Николь (продолжение)

Кэрол

Зеркальный action

Сеанс «одновременной игры»

Разогрев

Кульминация

Сабспейс

Из частной переписки Кузнеца и Якоба

Как Урсула познакомилась с женой Господина, и что было потом

Поезд

Жена

Разлука

Из личной переписки Урсулы и Кэрол

Письмо

И вновь

Из личной переписки Кошки и Биг Бена

Как Урсула опять не осталась одна, и что было потом

Хорошо

Командировки

Счастье

Несчастье

Потом

И далее

Примечания