Инна Бачинская

Лев с ножом в сердце

В низенькой светелке

Огонек горит,

Молодая пряха

Под окном сидит.

Молода, красива,

Карие глаза,

По плечам развита

Русая коса.

Русая головка,

Думы без конца…

Ты о чем мечтаешь,

Девица-краса?

Народная песня

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными людьми и событиями случайно и непреднамеренно.

Автор

Пролог

…Их было трое. Они вошли в подъезд, поднялись по лестнице, чутко прислушиваясь к звукам, доносящимся из квартир, усиленным коридорным эхом. На четвертом этаже вожак поднял руку — пришли. Он позвонил. Двое других стояли по бокам. Было слышно, как дребезжащий звонок разнесся по квартире.

— Кто там? — спросил старческий голос.

— Это я, Станислав Андреевич, — отозвался вожак. — Мы договаривались.

— Да, да, сейчас…

Старик погремел замками, и дверь открылась. Вожак шагнул в прихожую, тесня хозяина. Двое других метнулись следом.

— Что такое… — пробормотал старик. — Что…

Больше он не успел ничего сказать. Он даже не успел закричать. Вожак ударил его топором в лицо. Бил, превозмогая страх, еще и еще, чувствуя, как нарастает ослепляющая злоба. Бил до тех пор, пока товарищ не схватил его за плечо. Тогда он обернулся с белым от ярости лицом — что? Брызги крови на его одежде казались черными…

Товарищ приложил палец к губам.

— Славик, кто это? — звала женщина из глубины квартиры. — Славик! Кто пришел?

Вожак бросился на голос…

Глава 1

Девушка с письмом

«…После этого он меня бросил. И женился на моей лучшей подруге, которая его у меня отбила. Хотя ничего особенного я в ней не нахожу. Они меня даже на свадьбу не позвали. Думали, я не знаю. Но я все знала. Все у нас знали.

Дорогая Катюша, что же мне теперь делать? Мало того, что меня бросил любимый человек, так еще и предала лучшая подруга. Как же они теперь жить будут? Ведь куда ни глянь — всюду я.

Мне и так тяжело, а тут еще приходится делать вид, что мне все по барабану. Я уверена, Сережа меня еще любит, а она его отбила. Задурила голову своим щебетом.

Дорогая Катюша, посоветуй, что мне делать, как выбросить Серегу из головы. Очень жду от тебя ответа.

С уважением, твоя Елена Д.».

Я положила письмо на стол и задумалась. Стрелка на электронных часах короткими рывками отсчитывала время. Было уже без трех шесть. Через три минуты народ побежит по домам. Сначала проскачет по длинному коридору звездное дитя редакции Аэлита. На очередное свидание, с чувством честно выполненного долга. Потом протопает бегемотом фотограф Сеня, толстый, сопящий, жующий на ходу булку — в вечерний дозор по кабакам и стриптиз-барам. Потом веб-дизайнер Смайлик, тощий рыжий недомерок с отсутствующим взглядом, уходящий, чтобы вернуться к десяти-одиннадцати — лучшие часы для работы — и повкалывать до третьих петухов.

Секретарша Нюся пронесет себя с достоинством, не спеша. На улице ее ждет вышколенный супруг с авто. Откроет дверцу, заботливо усадит супругу, без стука захлопнет. Нюся вымуштрует и хулигана-рецидивиста, и тот будет ходить по струнке, вытирать ноги, придя с улицы, и мыть руки перед едой. И даже вышивать крестиком салфетки. Нюся старше Коли на семь лет, характер у нее мерзкий, внешность сомнительная. Но держится королевой — спина прямая, лицо надменное, в глазах — лед. Единственный человек, вызывающий у Нюси положительные эмоции, причем вполне искренние, а не верноподданнические, — босс, или шефиня, Иллария Успенская, владелица и генеральный директор издательства.

Издательство! Громко сказано. Наше предприятие выпускает один-единственный журнал, правда вполне гламурный, для высшего света, с городскими сплетнями, новостями высокой, с позволения сказать, культуры, кулинарными рецептами и гималайскими диетами. А также занимательным из науки и техники — вроде сомнительных барабашек, летающих объектов, психогипноза, оккультных сфер и непознанного, которому и названия никто еще не придумал. С показаниями очевидцев.

Плюс полезные советы. Как! Как завоевать Его, как увлечь Его, как вести себя с Ним в постели, как довести Его до Дворца бракосочетаний. Советы раздает дипломированный психоаналитик Раиса Дурова, личность, модно сказать, культовая, она же — старая дева и истеричка.

На страницах журнала резвятся городские публичные фигуры: Регина Чумарова, законодательница мод, хозяйка дома моделей «Икиара-Регия» с советами прекрасному полу, как себя подать, чтобы завоевать Его, но уже не с точки зрения психологии, а наоборот, исходя из личных физических данных; а также как правильно одеваться и раздеваться, чтобы подчеркнуть одно и маскировать другое. И все это — с дальним прицелом залучить в дом моделей новых клиенток.

Актриса местного драматического театра красавица Станислава Вильмэ представляет стихи собственного сочинения, а потом театралы до драки спорят, кого она имела в виду под «черногласным андрогином» и что бы это вообще значило. Что бы это ни значило, слава поэта прочно закрепилась за этой дамой.

Жена мэра совершенно безвозмездно делится кулинарными рецептами своей бабушки. Ей не нужна слава, это милая и скромная женщина. Я дорого бы дала, чтобы взглянуть на смельчака, рискнувшего приготовить ее фирменный салат «Ямайка»: гречневая каша с корицей, маринованным горошком и сушеной клюквой, сдобренная оливковым маслом пополам с горчицей. Такое не выдумает ни одна бабушка! Евгения Марковна, художник-оформитель в прошлом, дама с огоньком и фантазией. Она уверена, что главное в блюде не вкус, а дизайн.

Одна из самых колоритных фигур редакции — визажист-косметолог Эрнст Шкиль, или просто Эрик, проникновенно смотрящий с фотографии подкрашенными глазками, существо странное, но вполне безобидное. Расторопный Эрик ведет также отдел знакомств «Позвони мне, позвони!», известный в кулуарах как «Красный фонарь», хотя фонарь Эрика скорее голубой, чем красный.

У нас в журнале процентов семьдесят крутой рекламы. От кожаной мебели, бижутерии и сотовых телефонов до всяких интимных штучек. Рекламой заведует предприимчивый Боря Гудков. Он же по совместительству — собиратель фольклора, понимай, всяких прикольных историй и анекдотов для рубрики «Давайте посмеемся», которые берутся из жизни, а также из Сети.

Типичная желтая пресса, одним словом. Называется скромно, без претензий: «Елисейские поля». Зато весело. Коллектив молодой, предприимчивый и нахальный, действующий по принципу: дозволено все, что не запрещено. И дядька их Черномор — главный редактор, он же отдел технического контроля, помнящий еще нормы родного языка, которые в старые добрые времена были известны каждому уважающему себя корректору, а сейчас уже — никому.

Читатель может заметить, что на единственном журнале, хотя и вполне гламурном, далеко не уедешь и не прокормишься. Верно, времена сейчас сами знаете какие. А потому мы выпускаем еще несколько негламурных: с кроссвордами, кухней народов мира, путеводителями по городу и окрестностям, а также куда пойти поужинать и развлечься. Словом, хочешь жить — умей вертеться! В умении вертеться нашей шефине Илларии нет равных. Я иногда думаю, почему одним все, а другим совсем мало? Нет, нет, не думайте, я не завидую! Илларии нельзя завидовать, как нельзя завидовать… ну не знаю… «Примавере» или «Моне Лизе»! Иллария… это Иллария!

Десять минут седьмого. Тишина. Самое приятное для работы время.

Я — «девушка с письмом», как называет меня наш главред, тот самый дядька Черномор. Зовут его Йоханн Томасович Аспарагус, причем «Аспарагус» — фамилия, а не кличка. Кличка у него Черномор, как вы уже поняли. Правда, креативный Эрнст Шкиль, который Йоханна терпеть не может, называет его то Артишоком, то Спаржей, то Огурцом или каким-нибудь другим овощем… Да мало ли! Тот не остается в долгу — с его легкой руки коллектив называет визажиста Шкодливый Эрик. Или Эрик Шкодливый, что даже красивее, прилагательное тут звучит как титул: Иоанн Безземельный, Филипп Красивый и Эрик Шкодливый!

Йоханн Томасович — прокуренный и пьющий человек лет шестидесяти с изрядным гаком. Опытный репортер, волк-одиночка, на котором держится вся наша шарашкина контора, давно махнувший рукой на содержание журнала и поддерживающий лишь форму. Тем более ему платят неплохо, что немаловажно.

Зовут меня Лиза Кольцова, и мне нравится моя работа. Самая живая, честная и полезная во всем издательстве. Читательницы пишут — я отвечаю. Пишут в основном про неразделенную любовь. Про счастливую любовь не пишет никто, так что приходится выдумывать самой, чтобы подбодрить нашу аудиторию. Про счастливую любовь не пишут даже поэты, только брошенные жены и подруги, выплескивая свою боль и слезы чужому человеку из «Уголка писем Катюши». Так называется мой раздел на предпоследней странице журнала. Хотя что значит «чужому»? Я не чужая, я — своя, удобная рыдательная жилетка, а также плечо и локоть, на которые можно опереться в любой момент без перерыва на обед и выходных.

«Дорогая Катюша…» — начинаются письма. Название своему разделу придумала я сама. Сначала он назывался безлико «Ваши письма, наши ответы».

Почему Катюша, а не как-нибудь по-другому — «Уголок Лизы», например? Или Елизаветы. Не знаю. Как-то не звучит… А Катюша радует слух — теплое, доброе имя.

Когда женщина, отвечавшая за рубрику, вышла на пенсию, открылась вакансия. Взяли сгоряча родственницу психоаналитика Раисы Дуровой — ярую феминистку, неприкаянную холостячку, которая громила «всяких дур» за беспринципность и пошлость.

За короткое время Виктория — так ее звали — затюкала бедного Йоханна до такой степени, что он стал хвататься за сердце при любом подозрительном шуме и носить во внутреннем кармане бесформенного пиджака валидол. Кажется, даже перестал пить. Или продолжал, но гораздо меньше и безо всякого удовольствия. Чувство юмора стало ему изменять, мизантропия крепчала с каждым днем.

В один прекрасный день он пришел к Илларии и сказал: или я, или Виктория. Иллария, сузив глаза, долго рассматривала главреда, представляя себе реакцию неуравновешенной Раисы Дуровой, потом сказала: «Конечно, вы, Йоханн Томасович. Все будет так, как вы хотите».

Психоаналитик Раиса Дурова ворвалась было в кабинет Илларии через голову Нюси, но Успенскую голыми руками не возьмешь: та еще штучка. Она дала Раисе выкричаться, а когда та наконец закончила, сказала ледяным тоном: «Вы забываетесь, Раиса Филимоновна. Прошу вас оставить кабинет, я очень занята». А когда Раиса рыпнулась продолжать, Иллария поднялась и вышла из своего кабинета сама. Она поступила как дама, хотя дамой не является. Иллария актриса и хищница.

«Наш зверинец», — называет редакцию Йоханн. Или «виварий». С изрядной долей нежности, необходимо заметить, так как журнал, как ни крути, его детище. А гадких детей, говорят, крепче любят. Кстати, это он принимал меня на работу. Когда я, совершенно случайно увидев объявление о вакансии на их сайте, пришла наниматься, меня отправили к главреду Аспарагусу. Подивившись необычной фамилии — у меня даже мелькнула мысль, что это кличка, — я отправилась на рандеву. Большой и внушительный Йоханн показался мне монументом. Оторвавшись от чтения рукописи и просверлив меня испытующим взглядом, главред предложил мне сесть. Покопавшись в груде бумаг, достал несколько разноцветных конвертов. «Домашнее задание, — сказал он, протягивая мне конверты. — Сделаете и принесете завтра. И запомните, если они пишут сюда, значит, действительно припекло, пожалейте их. В мире совсем не осталось жалости, вы не находите?»

Длинный, тощий, жилистый, до карикатурности стилизованный под прибалта (но, в отличие от соотечественников, как оказалось впоследствии, не флегматичный, а, наоборот, скорый на язык и подвижный), Аспарагус смотрел на меня, склонив голову набок и почесывая желтым от никотина пальцем лохматую бровь. Я, в свою очередь, рассматривала оттопыренные уши редактора, его крупный хрящеватый нос — такие носы принято называть «настоящими мужскими», пронзительные птичьи глаза сизого цвета и мощный лоб мыслителя, увеличенный обширной лысиной, кадыкастую шею, клетчатую, плохо отглаженную рубашку и бордовый галстук с узором из зеленых листьев. В его кабинете стоял застарелый запах табака.

Аспарагус просмотрел мои ответы на письма читательниц раз, другой. Потом долго рассматривал меня, вытягивая губы трубочкой и шевеля ушами. Затем спросил, почему я ушла из библиотеки.

— Я не ушла, — ответила я. — Меня сократили. В городском бюджете нет денег на культуру.

— Пишете?

Я пожала плечами.

— В каком жанре? Любовная лирика небось? Стишата?

— Научная фантастика, — брякнула я. — Пришельцы из космоса.

— Ага, — отозвался он, нисколько не удивившись. — Дадите почитать?

— Дам, — ответила я.

— В таком случае идите в бухгалтерию, скажите, пусть вас оформляют в отдел писем. Вместо Виктории. — Последнюю фразу Йоханн выговорил с особым удовольствием, ухмыльнувшись. — А ведь все равно небось о любви? — вдруг спросил он мне вслед. — Какая же научная фантастика без любви?

Я обернулась от двери и ответила:

— Никакой. Конечно, о любви.

Он только хмыкнул и снова опустил нос в бумаги…

«…и теперь я не знаю, что мне делать, дорогая Катюша. Я все время жду, что он позвонит, ни о чем другом думать не могу. Моя подруга Валя говорит: дура, пошли в бар посидим, пусть он видит, что тебе как бы наплевать. А я думаю, если он меня там увидит, то подумает, что я его забыла, и вообще никогда больше не позвонит. Может, он поймет, что я люблю его, и вернется? Как ты думаешь, Катюша?»

Я вздохнула, отложила письмо. Посмотрела на часы. Половина седьмого. В семь заявится Йоханн. Покалякать за жизнь, узнать, как я, что новенького, и слегка подремать в потрепанном «дворцовом» кресле в углу комнаты. Около восьми он уйдет к себе — работать, читать, — не материалы для очередного номера, упаси боже, для этого есть рабочий день, а классиков, — и пить в тишине. Возможно, останется ночевать на старом кожаном диване. По слухам, главред был женат три раза, у него четверо детей по всему бывшему СССР и характер одиночки-работоголика. Просто удивительно, как он ухитрялся так часто жениться. Скорее всего, не мог устоять под давлением предприимчивых соискательниц, справедливо полагая, что легче уступить, чем сопротивляться.

Йоханн — отличный мужик, разве что ироничен больше, чем хотелось бы. Но он мужик, и этим все сказано. Чувствуется в нем надежность и кондовая основательность, а также старомодность и некие неписаные идеалы прежних поколений. Мне Йоханн напоминает старую мощную корягу, торчащую из земли, которую, кстати, давно пора выкорчевать и выбросить на свалку истории, как считают некоторые — тот же Шкодливый Эрик или звездная Аэлита. Но умная Иллария держит Йоханна в коллективе в качестве противовеса и предохранителя, а также крутого профессионала старой закалки, который знает, как «делать прессу». Или, выражаясь современным языком, обладает ноу-хау.

— Как жизнь, Лизавета? — спрашивает Йоханн, вырастая на пороге моей комнаты и распространяя вокруг себя удушливый запах табака. Цвет и блеск лысины, а также носа свидетельствуют о том, что главред принял первую вечернюю дозу коньяка и готов расслабиться.

— Хорошо, Йоханн Томасович, — отвечаю. — А как вы?

— Отлично! — говорит он с энтузиазмом. — Вот пройдусь по редакции, и за работу. Что пишут?

— Пишут о любви в основном.

— Ясен пень. А вот интересно, Лизавета, мужчины тоже пишут или страдает один только прекрасный пол?

— Пишут, но редко.

— Интересно, о чем?

— Один человек спросил, почему любят только красивых и с деньгами.

— И что вы ответили? — заинтересовался Йоханн.

— Я ответила, что он не прав и любят всяких.

— А вы не сообщили ему, что у всякого человека есть его половинка и надо только найти? И дождаться.

— Именно это я ему и сообщила.

— Да… — вздыхает Йоханн. — Инерция мыслительного процесса. Хотя, с другой стороны, на всех пишущих свежих мыслей не напасешься. Как продвигается роман о пришельцах?

— Хорошо. Да вы садитесь, Йоханн Томасович, — спохватываюсь я. — Пожалуйста.

Он усаживается в «свое» кресло в углу, вытягивает длинные ноги, слегка распускает узел галстука, бормоча при этом «с вашего позволения». Достает плоскую походную фляжку черненого серебра, отвинчивает крышечку, похожую на наперсток, и наливает в нее коньяк. Смотрит на меня взглядом человека, довольного жизнью. Произносит:

— Ваше здоровье, Лизавета! — и опрокидывает наперсток. Закрывает глаза, прислушиваясь к ощущениям. — Да, так что там с пришельцами? — благодушно спрашивает он через минуту, открывая затуманенные глаза.

— С ними все в порядке. Летят на Землю.

— Послушайте, Лизавета… — перебивает он меня. — Вы красивая женщина (я хмыкаю), умная, с чувством юмора… истинным, глубинным. У вас прекрасные волосы… Вы сокровище, Лизавета, вы сами не знаете, какое вы чудо! Я завидую вашему мужчине. Честное слово!

— Спасибо, Йоханн Томасович, — отвечаю я скромно. Это у нас такая игра. Ритуал, дружеский треп после рабочего дня. Он вроде как приволакивается за мной, я вроде кокетничаю в ответ и не очень верю. Он настаивает, я продолжаю кокетничать, и так далее. Беда в том, что я… неопасна. Я умна, у меня есть чувство юмора, я все понимаю правильно. Я свой парень. Шефиня Иллария, например, хищная женщина. Заместитель Йоханна Аэлита — глупая. Йоханн называет Аэлиту генетической ошибкой. Секретарша Илларии Нюся — вредная баба. Регина Чумарова, наша законодательница мод, вздорная дама. Я же — свой парень. Парень!

— Выходите за меня, Лизавета! — говорит вдруг Йоханн.

Я воззряюсь на него — так далеко мой начальник еще не заходил. Он смотрит на меня вполне трезво и настороженно. И впрямь не шутит.

— Я подумаю, — отвечаю осторожно.

— Только имейте в виду, — предупреждает он, — я продолжаю пить и курить. Пил, пью и пить буду. И курить. Никаких дамских штучек насчет бросить, понятно?

Я вздыхаю с облегчением — шутит. И говорю:

— Тогда даже не знаю, Йоханн Томасович… Точно не бросите?

— И не надейтесь! — отвечает он твердо, мотая в воздухе указательным пальцем. — Не брошу.

Мы треплемся в таком духе до восьми. Ровно в восемь Йоханн удаляется, поцеловав мне руку на прощанье. Я берусь за очередное письмо, стараясь не смотреть на телефон, хотя крохотные молоточки внутри головы деловито стучат, отсчитывая время.

Восемь пятнадцать. Никак не могу сосредоточиться. Читаю письма по второму кругу.

«Дорогая Катюша, а что бы ты сделала на моем месте?» Что бы я сделала на ее месте? Я не знаю, что делать на своем. Но бодро отстукиваю ответ: «Дорогая Лена, я внимательно прочитала твое письмо. Я понимаю твою обиду, но… поверь мне, ничего страшного не произошло. Твой парень совершил ошибку, с кем не бывает. Прояви великодушие и прости его. Только слабые не прощают…»

Резкий звонок телефона застает меня врасплох, и я вздрагиваю. Бросаю взгляд на часы — половина девятого. Ровно. Помедлив секунду, беру трубку. «Лиза, Элизабет, Бетси и Бесс…» — говорит знакомый мужской голос, и слова эти звучат как пароль. Голос низкий, теплый, ласковый, как у… был когда-то такой американский певец — Пэт Бун, гудел-мурлыкал басом свои песенки, и мурашки точно так же бежали у слушательниц вдоль позвоночника…

— Да, — бормочу я в трубку внезапно осевшим голосом. — Да…

Глава 2

Возвращение

Павел Максимов позвонил в знакомую дверь. Ничего не изменилось за долгих восемь лет — так же глухо тренькнуло в глубине квартиры, только вместо легких быстрых шагов Оли раздались шаркающие, тяжелые и незнакомые. Некоторое время его изучали через глазок, потом дверь распахнулась. Постаревший и какой-то облезлый Юра стоял на пороге, всматриваясь близорукими глазами в гостя. Круглый животик, плешь на макушке, затрапезная линялая рубашка с расстегнутым воротом и замызганные тапочки на босу ногу. Юра никогда не считался красавцем, он был нормальным, в меру жизнерадостным мужиком, с которым Павел не слишком дружил — поддерживал отношения по-родственному, не более. Сейчас же перед ним стоял угасший человек, изрядно потрепанный жизнью.

— Привет, Павлик, — произнес Юра и посторонился, пропуская его. — А мы уже заждались.

Он пошел следом за гостем, не зная, что еще сказать. Павел по старой памяти свернул на кухню. Сестра Маша повернулась от плиты — постаревшая, с тощей жилистой шеей, подпоясанная кухонным полотенцем. Шагнула ему навстречу, обняла, прижалась головой к груди. Шмыгнула носом и вдруг заголосила дурным голосом: «Павлик, братик! Вернулся!» За столом сидел ребенок — мальчик, которого он помнил совсем крохой, — и во все глаза смотрел на гостя. Племянник.

— Ну, будет, Маша, — неловко произнес Павел. — Все, все… — он похлопывал ее ладонью по спине, а она, скривив лицо, плакала. Юра беспомощно топтался рядом.

— Давайте за стол, — Маша, наконец, оторвалась от него, вытерла слезы полотенцем. — Садись, Павлик. Юра!

— Да, Машенька, — отозвался тот, вскидываясь.

— Доставай, в холодильнике!

Юра вытащил из холодильника бутылку водки.

— Сели! — скомандовала Маша. — Открывай!

Выпили.

— Лешенька, это твой дядя Павлик, — обратилась Маша к мальчику. — Он работал на Севере…

Мальчик украдкой разглядывал дядю, и Павел почувствовал досаду — не догадался купить подарок. И дурацкое упоминание о работе на Севере… О том, что он сидел за убийство жены, знали все. Весь дом. Да что там дом — весь город!

И квартира эта была его. Когда-то, восемь лет назад, Маша написала ему в колонию, попросилась пожить у него, времена, мол, тяжелые, а там нужно топить, дров не напасешься, ребенок маленький… Там — это в Посадовке, где у них дом, родительский еще. Забытый богом частный сектор с раздолбанным асфальтом, небогатым продуктовым магазином, парой скудных лавок и мерзостью запустения повсюду был известен в народе как Паскудовка. В свое время, женившись, Павел переехал в город, где купил квартиру. Дела у него шли хорошо, деньги водились. А сестра осталась полновластной хозяйкой посадовского дома, чему была очень рада. Мама прибаливала и ни во что не вмешивалась. Отец целые дни проводил в саду под яблоней, играл в шахматы сам с собой. А зимой жил в кабинете.

Юра сидел, опустив глаза в тарелку, явно испытывая неловкость. Хотя обстоятельства так скрутили его, что он давно уже плюнул на все и тащился по жизни как придется. В свое время он был главным инженером инструментального завода, недолго правда, меньше года. Считалось, у него есть будущее. И женился он по любви — на лаборанточке Машеньке, тоненькой, светлой, нежной. Много воды утекло с тех пор. Комбинат по частям продали. Ему места нигде не нашлось — не хватило ни ловкости, ни нахальства. Машенька превратилась в вечно недовольную, рано постаревшую бабу, хотя какие их годы! Жизнь худо-бедно наладилась — не голодают, машина есть, Маше недавно шубу купили из нутрии. Не миллионеры, конечно. Не получился из него бизнесмен, не всем дано. Но Маша этого не понимает, тормошит и пилит: ты мужчина — значит, должен обеспечить, достать, принести в дом, посмотри, как живут другие. Слава богу, по старой памяти устроил его один человек в госструктуру — антимонопольный комитет. Так, никем, мелкой сошкой. И зарплата, как у всякого бюджетника, не разгонишься, на казино не хватает, и на Испанию тоже… Зато дача есть! То есть родительский дом. По вечерам Юра до упора сидит на диване, тупо уставившись на экран телевизора, смотрит всякие ток-шоу, пропуская мимо ушей наставления Маши. Или лежит. Иногда засыпает с раскрытой книжкой на груди. Каким-нибудь крутым детективом, где много крови и драк. Чувство отчаяния, охватывавшее его раньше, отпустило — человек ко всему привыкает. И не всякий «человек» звучит гордо. Иной звучит слабо или просто молчит. Не всем дано, считает Юра. Вернее, раньше считал. Пока не махнул рукой на все, и на себя в том числе.

— Братик мой дорогой, — кривит рот Маша, собираясь заплакать, а глаза настороженные. Ожидая возвращения Павла, она вся извелась — что же будет с квартирой? После жизни в городе ей не хотелось возвращаться в Паскудовку. Никак. И школа рядом…

Она измучила Юру всевозможными сценариями того, как нужно действовать и что говорить. Ты мужчина, внушала она мужу, поговори с Павлом. Объясни ему, что мы привыкли здесь, Лешенькина школа рядом. Мы, наконец, платили за квартиру и ремонт сделали за свой счет, пусть будет благодарен! Ему все равно, он один. Ему же лучше, если соседи вообще не будут знать, что он вернулся. Она договорилась до того, что вдруг выпалила про какое-то письмо, якобы написанное в полицию соседями дома — не хотят они, мол, жить рядом с убийцей. По тому, как внезапно она замолчала, Юра понял, что мысль о письме пришла ей в голову прямо сейчас, на ходу, и она сама слегка испугалась и застыдилась. Он смотрел на бледное лицо жены, еще миловидное, с каким-то тоскливо-голодным выражением и вечной жалобой в глазах: мало, мало, дайте еще, вон у других… вон у других все есть! Манера жаловаться и прибедняться, прятать куски на черный день по всяким тайным углам, покупать впрок то десять пар колготок, то полсотни пар мужских носков, то постельного белья на целую армию, то стирального порошка. Все в норку, все упрятать, все под замок. Поспать можно пока и на старых простынях, а носки заштопать. Не велик барин. Юра прочитал в одной книге, что это называется комплекс нищеты и не зависит от человека. Машу можно понять, они пережили несколько тяжелых лет, пока он был без работы, а тут ребенок подрастает, нужны соки, детское питание, бананы. Ее можно понять, но с души воротит. Так жизнь проходит в набивании защечных мешков…

— Павел твой брат, — ответил он тогда, — сама с ним и говори. Мне все равно, где жить. Могу и в Посадовке, там хоть воздух свежий.

Ну и получил в итоге по первое число. Маша вспомнила все его грехи за долгую супружескую жизнь. И неумение заводить связи, и неповоротливость, и леность, и ремонт, который всегда на ней. Юре врезалось в память: ремонт всегда на ней. А хотелось праздника на двоих.

— Павлуша, — заискивающе начала Маша, — а что ты собираешься делать? У нас тут безумно трудно с работой… Ужас, что делается. Как ты думаешь дальше-то жить?

Павел пожал плечами. Больше всего ему хотелось убраться прочь. Он устал с дороги, нездоровое лицо сестры напрягало. Юра тоже квелый какой-то, безрадостный.

— А давайте еще по одной! — вдруг вмешался Юра, у которого от подходов Маши, шитых белыми нитками, начали ныть зубы.

— Наливай, — разрешила Маша, подставляя свою рюмку.

Они снова выпили. Юра от выпитого стал словно меньше ростом. Разговор буксовал. Маше страшно хотелось взять быка за рога, но она побаивалась брата — всем известно, какими оттуда выходят. Вдруг припадочный стал, буйный… и вообще, ведь убил! Убил же! Сын сонно таращил глаза, и Маша сказала наконец:

— Ну, вы, мальчики, тут поговорите, а я пойду Лешку уложу. Леш, скажи дяде Павлику спокойной ночи. — Она выразительно посмотрела на мужа, но он сделал вид, что не заметил ее взгляда.

— Павел, я рад, что ты вернулся! — Юра впервые посмотрел шурину в глаза. — Честное слово. Ты не думай, мы неплохо живем, у меня есть работа. Маша выучилась на закройщицу, устроилась на хорошее место. — Он положил руку на плечо Павла, сжал слегка. Тут же испугался своего порыва и убрал руку. — Знаешь, я как-то друзей старых подрастерял. А новых не завел. Некоторые пошли в гору, говорили, заходи, старик, конечно, поможем, не вопрос, но ведь никто не помог… — Он потянулся за бутылкой. — Случайный человек помог. Знаешь, чувствуешь себя таким ничтожеством, ничего… ничего не можешь сделать. Тонешь, а выкарабкаться не в состоянии! Страшно… — Он говорил о себе, вспоминая, как обивал пороги, ходил на биржу, звонил по объявлениям, но получилось вроде как про Павла. Юра понял и смутился. — Давай! — Он поднял рюмку. — За возвращение! За новую жизнь!

Они выпили. Юра положил Павлу на тарелку вареной картошки, копченой рыбы, салат. Ему хотелось спросить о чем-то, он бросал на брата жены короткие взгляды. Наконец решился:

— Павлик, как… там было? Ты почти ничего не писал.

Павел пожал плечами:

— Ничего. Сначала… — он задумался на миг, — сначала непривычно. Потом привык. Такая же работа, как и раньше, механиком.

— Понятно, — пробормотал Юра. У него были еще вопросы, но задать их он так и не посмел. — Слушай, тут твой дружок звонил, с которым вы бизнес крутили, спрашивал про тебя, — вспомнил он. — Андрей.

— Когда?

— Недели две назад. Ты бы к нему зашел, может, с работой поможет…

— Зайду, — ответил Павел. — Конечно, зайду.

Больше говорить им было не о чем. В свое время дружбы между ними не получилось. Они и виделись-то нечасто. Юра знал, что Маша просила брата помочь ему с работой, устроить к себе на фирму, но Павел то ли не смог, то ли не захотел. Люди стали неохотно помогать друг другу.

Позже, когда Павла уже не было и они жили в городе, он иногда убегал на время в Посадовку, чтобы передохнуть, но Маша под предлогом заботы доставала его и там — приносила еду и чистые носки. А Юре от ее скорбно поджатых губ становилось еще хуже. В итоге он возвращался домой.

Павел сидел, глубоко задумавшись, уставившись тяжелым взглядом в тарелку. После водки ему захотелось спать. Юра тоже молчал, не зная, что сказать. Голос Маши долетал из комнаты мальчика. Кажется, она читала ему.

— Юра, — произнес вдруг Павел, и тот встрепенулся. — Пойду я, наверное. Вы не против, если я поживу в доме?

Юра побагровел. Ему показалось, что Павел прочитал его мысли — он все прикидывал, как бы сказать ему… или дать понять насчет дома…

— Поживи, конечно, — поспешно ответил он, испытывая страшное облегчение. — А можешь и здесь… Как хочешь. Это же твоя квартира, — добавил великодушно и покосился на дверь.

— Я думаю, лучше пока там, — ответил Павел, понимая Юру и сочувствуя. Он никогда его не интересовал — у него, Павла, была своя жизнь. Прекрасная работа, деньги, поездки за рубеж — жизнь сильного, удачливого человека. У него была Оля. И все это кончилось однажды… к сожалению. Он не задумывался, где будет жить, но сейчас остро осознал, что здесь, в этой квартире, где они обитали вдвоем с Олей, он не сможет. Он помнил, как она бежала открывать ему дверь, помнил ее легкие шаги… Помнил, как она бросалась ему на шею… Все здесь напоминало ему о жене.

— Мы отвезли туда твои вещи, — заторопился Юра. — Книги, лыжи, одежду. А компьютер Лешке отдали. Подумали, ты себе новый купишь, зачем тебе старье? Сейчас Маша придет, все расскажет.

— Я пойду, пожалуй. Устал. Давай ключ.

— Сейчас, — ответил Юра. — Там и газ есть, и свет. И… — заколебался он, пряча глаза. — Я даже телефон подключил. Недавно.

— Отлично, — ответил Павел, желая лишь одного — распрощаться поскорее.

— Ты, Павлик… — начал Юра, оглядываясь на дверь и понижая голос. — Там это… там кое-какие мои вещи.

Павел кивнул.

— Ты не говори Маше — наконец, выдавил из себя Юра. — Не нужно, чтобы она знала, лады? Я иногда бывал там… даже ночевал, когда она лежала с Лешкой в больнице….

Павел с внезапным интересом взглянул на него: неужели женщину приводил?

Юра между тем уже рылся в ящике буфета в поисках ключа. У него был свой, но он не спешил его отдавать. Искал запасной для Павла. Нашел наконец, протянул.

— Спасибо. — Павел сунул ключ в карман и поднялся.

— Подожди, — Юра тоже вскочил. — Я сейчас Машу… Подожди!

— Не нужно, — ответил Павел.

— Подожди, она положит тебе продукты! — Он выбежал из кухни и через пару минут вернулся с Машей. Сестра сияла из-за услышанной новости.

— Павлик, куда же ты? — фальшиво суетилась она. — А чай? Я пирог испекла.

— Спасибо, Машенька, — ответил Павел. — Пойду я. Поздно.

— Ты хоть дорогу помнишь? — Маша, улыбаясь, смотрела на него, давала понять, что шутит. — Тут рядом остановка автобуса, Юра проводит. Я тебе сейчас поесть соберу. Там же ничего нет. Положишь в холодильник, а завтра разогреешь. Там и магазин есть, и кафе, даже бар. И новые дома строятся. Наш дом хотели купить, но мы тебя ждали. Цены растут, ужас просто! Вообще там хорошо, свежий воздух, зелень, деревья. Я приеду в воскресенье, приберусь. — Она говорила возбужденно, радуясь, что все так безболезненно разрешилось. Накладывала салаты в баночки, колбасу и сыр в пластиковые коробочки. Заворачивала в салфетку пирог. Поколебавшись, сунула жестянку чая.

— Хватит, Маша, — сказал Павел. — Куда мне столько?

Она выпрямилась, посмотрела на брата и вдруг заплакала.

— Прости меня, Павлик, — всхлипывала она. — Какая жизнь жестокая… Как все получилось… Но ты не думай, мы с тобой. Мы всегда с тобой. Ты мой старший братик, любимый, помнишь, как мы в детстве… ты всегда меня защищал…

Юра стоял, опустив голову. Павел шарил в карманах — не помнил, куда сунул ключ. Маша шмыгала носом, вытирала слезы и смотрела на него сияющими глазами. Ушли куда-то мелочные расчеты, опасения, досада. Она словно сейчас только поняла, что вернулся ее брат, единственный, которым она так гордилась и которого очень любила, умница, сильный, удачливый. А ведь как его подкосило, куда все ушло — постарел, почернел, взгляд жесткий, седина на висках. И эта одежда — дешевый пиджак, грубая кожаная куртка, грубые ботинки. Ей стало жалко брата, и впервые она подумала о том, что он пережил там…

Наконец сцена прощания завершилась. Павел прижал к себе сестру, пробормотал что-то о подарке для Лешки, который за ним, и они с Юрой вышли.

— Недолго, — по привычке приказала Маша вслед мужу и тут же добавила, смутившись: — Посадишь Павлика на автобус, он же ничего тут не знает. А я приеду в воскресенье, помою окна, приберусь. Мы все приедем. Надо рассаду купить, помидоры, огурцы. Устроим субботник.

Мужчины вышли на улицу. Ночь стояла тихая, прозрачная, полная запахов молодой зелени и мокрого асфальта. Недавно прошел легкий дождь, воздух был сладкий, и дышалось удивительно легко. Юра закурил, предложил сигарету Павлу. Стояли, дымили вместе.

— Ты знаешь, — сказал вдруг Юра, — я иногда думаю, что… — Он запнулся, не умея выразить словами то, что чувствует. — Я думаю… Жизнь продолжается, одним словом. И особенно понимаешь это… в такую ночь. Весна… просто душу переворачивает! — Он прерывисто вздохнул. — А мы сидим перед ящиком, смотрим до одурения! Или лежим. Господи, что мы смотрим! О чем говорим!

Павел кивнул неопределенно. Было уже около двенадцати. Свет фонарей отражался в мокром асфальте. Дождь и ночь разогнали людей, улица была пуста.

— Автобус редко ходит, — сказал Юра, словно оправдывался. — Поздно уже.

— Ты иди, Маша беспокоится. — Павлу хотелось остаться одному. — Я доберусь.

— Знаешь, я бы тоже махнул с тобой… — сказал Юра с тоской. — Там хорошо сейчас, трава… Скоро яблони зацветут, сирень. А потом черемуха. Там всегда хорошо, даже зимой. Я как-то надумал построить камин, но Маша не захотела. Веранда… Тишина вокруг… Звезды. Сидишь, думаешь… На полу кружка крепкого чая… Синяя…

Павел взглянул на него — что это с ним? Лицо Юры было печально-сосредоточенным.

— Поехали со мной, — предложил он, смутно чувствуя, что тому хочется услышать именно это.

— Я бы… запросто! — оживился Юра. — Хоть сейчас. Послушай, а ты не мог бы сказать Маше, что я тебе вроде как нужен там… ну, привести все в порядок, а?

Павел не успел ответить, и Юра ответил себе сам:

— Она не разрешит. Говорит, что всегда беспокоится, когда меня долго нет. Ладно, мы приедем в воскресенье. Да, Маша не знает, что я туда ездил… иногда. Не говори ей.

— Я понял, не скажу. Ты бы шел уже, первый час.

— Да-да, иду, — заторопился Юра, но все топтался рядом, не уходил.

— Я пойду, — сказал наконец Павел. — Тачку буду ловить по дороге.

Они пожали друг другу руки, и Юра с сожалением ушел. Нежелание возвращаться домой читалось в его сутулой спине, медленной походке, в том, как он остановился и снова закурил, оглянулся на Павла, махнул рукой.

Через пару кварталов Максимов тормознул частника. Тот, услышав, куда ехать, стал отказываться, но Павел сказал, что ему только до центра, где магазин, а дальше он доберется сам. Шофер подозрительно смотрел на высокого худого мужчину в дешевой одежде, с дешевым чемоданом, нутром угадывая в нем человека оттуда.

— Послушай, начальник, — сказал Павел, — я там живу. Последний автобус ушел, остаюсь на улице. Скажи, сколько, заплачу вдвое…

Маша еще хлопотала в кухне — мыла посуду, убирала со стола. Напевала что-то. Давно не видел Юра жену в таком хорошем настроении.

— Бедный Павлик, — сказала она, завидев мужа на пороге. — Изменился, просто не узнать… Помнишь, какой он был? Орел!

Юра не ответил, только дернул плечом. Стоял на пороге, смотрел на сияющую Машу. Уютная кухня. Пестрые занавесочки на окне, салфеточки, полотенца — все в кричаще желто-красных тонах. Даже коврик на полу — желто-красный с зеленым. Керамические жбаны, плетеные туески, календарь с котами и щенками на стене. Чистота и блеск. Маша была отменной хозяйкой. Юра смотрел на нее пустыми глазами и представлял, как Павел открывает калитку, входит во двор. Тишина вокруг, звезды. Деревья «звучат». Не пошумливают, как при ветре, а именно «звучат», издавая верхушками неясное глухое гудение. И звезды… Хотя нет, какие звезды. Дождь был. Облака. Все равно хорошо! Павел поднимается по скрипучим ступеням на веранду, достает из кармана ключ. Проделывает то же самое, что и он, Юра, в редкие свои набеги туда, на «Остров свободы», как он окрестил Посадовку, не принимая и не соглашаясь с ее кличкой, придуманной теми, кто хотел вырваться в город…

— Ты знаешь, — сказала Маша озабоченно, — лишь бы он пить не начал. Или еще чего…

Глава 3

Иллария

В уютном уголке ресторана «Прадо» сидели двое. Солидный представительный мужчина и поразительно красивая женщина. Девушка-цветочница предложила им розы, но мужчина сделал короткий жест рукой — не нужно. Встреча была деловая, лирика неуместна.

Женщину звали Иллария Успенская. Мужчину — Вениамин Сырников, или Дядя Бен, так его называли еще в школе за солидность не по возрасту. Встреча действительно была деловая. Адвокат Сырников пригласил на беседу без любопытных глаз и ушей владелицу «Елисейских полей». Название журнала претило ему своей претенциозностью, он любил простоту и ясность и был чужд всяческого «выпендрежа». Но если бы его попросили придумать другое название, он бы озадачился, так как не был творческой натурой. Вениамин даже посоветовал Илларии «сменить вывеску», на что она ответила, что сама прекрасно знает, что нужно читателям. Вернее, читательницам. «Так что извини. Ты занимаешься своим делом, я — своим, — заявила Иллария. — Идем параллельными курсами, так сказать».

Вениамин Сырников был хорошим адвокатом, несмотря на некоторую мрачность характера, недоверчивость и общий пессимизм.

Иллария улыбалась. Чуть-чуть — чтобы выразить свое отношение к словам Дяди Бена. Улыбка была высокомерной и кривоватой. А в глазах читалось: ну и трус же ты, братец!

— Ты не понимаешь, что твои игры опасны и могут плохо закончиться, — говорил Вениамин, серьезно глядя на Илларию. — Сейчас такие дела не сходят с рук. На нас снова подают в суд. Твоя приятельница, кстати, так и сделала. За фотографии из светской хроники. Я против этой рубрики вообще. Какая светская хроника? Какой высший свет? Я тебе говорил, предупреждал. Муж с ней разводится, и она считает, что в этом виноват журнал. Твой жулик-фотограф — известный мастер подтасовки. Она утверждает, что была вдвоем с приятельницей, а мужчина просто стоял рядом, а получилось, что они чуть ли не обнимаются на глазах у публики. Фотографии печатают с согласия действующих лиц, я же настаивал, я тебе сразу сказал…

— Веня, успокойся, — перебила его Иллария. — Эта дура была у меня сегодня утром, я в курсе. Бездельница и шлюха. И мужик с фотографии — ее любовник, данные из надежного источника. Ты же меня знаешь, Веня, не первый год вместе.

— Она была у тебя? И ты молчала? — Он возмущенно воззрился на Илларию.

— Не успела рассказать. Она забирает свое заявление, к нам никаких претензий. Так что можешь расслабиться, Веня. Жизнь продолжается.

— Но как же так? Я же встречался вчера с ее адвокатом! Он был настроен идти до конца.

— Вчера был настроен, сегодня передумал. Вернее, клиентка передумала. Я убедила ее передумать.

— Каким образом?

— Ну, всякие есть способы… — протянула Иллария, ее кривая улыбка стала жесткой, глаза сузились.

— И все-таки? — настаивал он.

— Адвокату как духовнику, да? — спросила Иллария, поддразнивая Вениамина. — Мы поговорили по-женски, тебе необязательно знать детали.

— И она согласилась? — Он, зная Илларию, чуял запах жареного.

— Не сразу. Она пришла сказать мне, что я поступила непорядочно, что в нашем кругу приличные женщины так себя не ведут… и, вообще, я — сука, которую она считала своей близкой подругой. Сука! Представляешь? Не выдержала, вышла из роли, аристократка. Ну, я ей и рассказала… кто есть кто. Ну-ну, Веня, не расстраивайся ты так, — сказала Иллария, увидев опрокинутое лицо внимавшего ей адвоката. — Все было в цивилизованных рамках, как принято между приличными женщинами. Ты ведь веришь, что я приличная женщина? И глубоко порядочная? Веришь, Веня? — Она с насмешкой смотрела на него.

— Ты стерва, Иллария, — ответил тот честно. — Я все время задаю себе вопрос, какого черта я путаюсь с тобой? От твоего бизнеса за версту несет криминалом. Ты — приличная женщина? Нет, Иллария, ты неприличная женщина. И жестокая. Тебе уничтожить человека ничего не стоит. Смотри, нарвешься на своего, как говорила моя бабка. И папарацци твой — убийца! Скользкий, сомнительный тип.

— Может, ты влюблен в меня? — спросила Иллария хладнокровно.

— Если бы! — ответил он, не удивившись. — Тогда можно было хотя бы понять. Так что же ты ей сказала?

— Я ей рассказала, что будет, если она не передумает. Она от огорчения бросила в меня сумкой. Настоящим Луи Вюиттоном. Но потом согласилась, что была неправа. И взяла свои слова обратно, и мы снова дружим.

— Знаешь, Иллария, чем больше я наблюдаю за тобой, тем чаще задаю себе вопрос: зачем тебе это нужно? Это грязь, неужели ты не понимаешь?

— Веня, это бизнес, а не грязь. Как сказал один неглупый политик: правильная политика — это грязная политика, равно как и секс. Или бизнес. Эта дрянь, моя подруга, с позволения сказать, ни дня в жизни не работала, путалась с кем попало, удачно вышла замуж. Ленивое, жадное, развратное животное! Неужели ты считаешь, что я должна ее жалеть, если я могу заработать на ней? Я — рабочая лошадь, которая вкалывает днем и ночью, чтобы заработать себе на… сено. Или ты считаешь, что мне все легко достается?

— У тебя нет недостатка в поклонниках, — заметил адвокат. — И замуж зовут, уверен.

— Если бы я была похожа на мою подругу, я бы выскочила замуж… за кого угодно! Хоть за тебя!

— Упаси господи! — искренне отозвался Сырников.

— Да стоит мне только захотеть, Веня, и ты у меня здесь! — Иллария протянула к его носу сжатый кулак. — Понятно?

— Понятно, — вздохнул он. — О каких деньгах речь? Что ты на ней заработала?

— Я? На ней? — ненатурально удивилась Иллария. — Ничего, фигура речи такая. Имеется в виду, в принципе заработала. — Она, откровенно забавляясь, смотрела на Вениамина. — Напечатав снимок… Причем самый приличный. Один из многих.

— Значит, были и другие? И ты… ты… Все! Я ничего не слышал и ничего не хочу больше знать. Еще вина?

— Ты как девочка, Веня, нежный и трепетный. Достаточно, спасибо. За твое здоровье. И за наш союз. И вообще, за все хорошее! — Иллария легко коснулась бокала Вениамина краем своего — раздался тихий мелодичный звук. — Да брось ты, Венька, сам же спросил! — сказала она через минуту, глядя на хмурое лицо адвоката. — Не надо спрашивать, если боишься ответов. Говорят — тот, кто подглядывает в замочную скважину, рискует увидеть дьявола. Народная мудрость.

— Это ты увидишь дьявола когда-нибудь, — пробурчал Сырников. — Смотри, Иллария, я предупредил.

— Вот когда увижу, тогда и начнется настоящая работа. Для тебя тоже, кстати. Мы ведь в одной связке, не забыл?

Несмотря на расстроенный вид, Вениамин с удовольствием налегал на тушенное в красном вине с овощами мясо, которым славилась кухня «Прадо». Ужин оплачивала редакция, что особенно приятно — Сырников был скуповат. Дело, которое его беспокоило в последние дни, худо-бедно разрешилось, хотя и не так, как он предполагал. Услышанное от Илларии не очень поразило его — он догадывался о «подпольном» бизнесе своей работодательницы. Но одно дело догадываться, другое — знать наверняка. То, что делает Иллария, называется попросту шантаж. Вульгарный, низменный шантаж, причем практически безопасный, так как жертвы — женщины, которым есть что терять. При разумных расценках — это беспроигрышный вариант. И схема беспроигрышная: никто никого ни к чему не принуждает, жертва прибегает сама. В журнале печатается фотография… ну, скажем, сомнительного свойства, но вполне пристойная. А когда возмущенная фигурантка приходит выяснять отношения, ей показывают остальные. Подлый папарацци Сеня — мастер своего дела. Мужчина мог бы разобраться с Илларией, избить, даже убить, но женщины предпочитают платить. Успенская… Ну, хищница!

Вениамин искоса взглянул на свою спутницу. Она красиво ела — изящно резала мясо, изящно жевала. И уже в который раз Вениамин подумал: до чего же хороша, чертовка, глаз не отвести! Тонкие черты лица, голубые глаза, светлые вьющиеся волосы — ангел во плоти. Ангел с червоточиной. Ангел с сапфирами в нежных ушах. Сапфиры не синие, каких много, а светлые, серо-голубые, холодные — такие же, как и глаза Илларии. Пантера Иллария. Голубоглазая пантера Иллария.

Глядя на нее, Сырников всегда вспоминал любимое присловье деда-юриста. «Запомни, Венька, — говорил дед, — все выдающиеся дьяволы были родом из падших ангелов…»

…Как ни странно, Иллария была гадким утенком в детстве. Длинная, тощая, плохо одетая девочка в очках с толстыми линзами. Отца она не знала, мать разрывалась на трех работах, да еще и домой кое-что приносила. Детство ее проходило под клацанье пишущей машинки. Иллария просыпалась под него, под него и засыпала.

Она любила маму. Любила, жалела и презирала, в чем не признавалась даже себе самой. Когда она вернулась из столицы, привезя ей в подарок норковую шубу, та не обрадовалась, а испугалась. Гладила шелковистый мех некрасивой рукой с разбитыми пальцами, а потом заплакала. Иллария прижала мать к себе, умирая от жалости. Она купила новую квартиру, в которую мать переехала неохотно. Ей недоставало старых соседей после тридцати лет жизни в доме на Вокзальной, в однокомнатной квартире. Она не решалась приглашать к себе старых подружек — ей было стыдно за шикарный район. Важного консьержа-генерала, восседавшего в фойе, она побаивалась; дорогой обстановки стеснялась. Иллария всегда была занята, звонила часто, а приезжала домой редко — по молодости лет ей казалось, что мама должна быть счастлива в золотой клетке, а та медленно угасала, не смея пожаловаться.

Люди, как давно поняла Иллария, делятся на две разновидности: те, кто берет, и те, кто дает. Берущие и дающие — и все! В эти две категории человеческой натуры умещаются все жизненные аспекты и коллизии. Мать была из тех, кто дает. Она, Иллария, — из тех, кто берет.

Иллария закончила Литературный институт, куда поступила без протекции, что было удивительно само по себе и говорило о том, что она личность незаурядная. Экзамены сдала блестяще. Жадные глаза ее были широко раскрыты, она впитывала столицу всеми фибрами души. И вскоре из гадкого утенка превратилась в лебедя, что потребовало известной работы над собой. Она сменила очки на линзы, научилась шить, копируя фасоны из журналов мод. Изменила походку, манеру говорить, научилась смотреть в глаза собеседнику, изживая в себе робость и неуверенность. Проделывала все то, что проделывает гадкий утенок с характером, давший себе слово превратиться в лебедя.

После окончания института Иллария два года работала репортером «желтоватых» изданий. Затем занялась серьезно английским и испанским, переводила дамские романы, в чем весьма преуспела. Недолго, правда, так как ее живая и предприимчивая натура требовала динамики. Журналистика и переводы оказались удачным сочетанием. Постепенно она нащупала жизненную схему, которая требовала известной смелости и умения рисковать, но давала неплохой заработок. Схема была проста и проверена поколениями других женщин, умело использовавших мужские тщеславие, падкость на лесть и постоянную готовность приволокнуться за красивой самкой. Она знакомилась с богатыми мужчинами, известными публичными фигурами, под предлогом написать о них, восхищалась их… чем угодно — умением жить и делать деньги, автомобилем, загородным домом-замком, а потом история взаимоотношений катилась по отработанному сценарию. С ее внешностью, хваткой, охотничьим инстинктом и жесткостью она нашла свое место под солнцем. После одной неприятной истории ей пришлось удариться в бега. Она вернулась домой, как охотник из поэмы Киплинга. Или моряк. Вернулась вовремя, чтобы провести с матерью ее последние месяцы.

Похоронив ее, Иллария оглянулась по сторонам в поисках достойного занятия, которое смогло бы обеспечить ей привычный уровень жизни. Изучив местные возможности, по недолгом раздумии она решила заняться тем, что неплохо знала, — журналистикой, но уже в качестве хозяйки издания. Она без труда очаровала местную знаменитость — бизнесмена Речицкого, бретера и ловеласа, готового броситься в огонь и воду за каждой юбкой, что было в известной степени позой: этот человек никогда не терял головы. «Раскрутила» на партнерство. Вдвоем они родили «Елисейские поля» — первый иллюстрированный светский журнал, которого городу остро не хватало. Спустя полтора года Иллария выкупила свою долю — крутой мэн Речицкий ни в чем не мог ей отказать. Поговаривали, что они не сегодня завтра поженятся, как только он разведется со своей опостылевшей половиной…

— Как Кира? — спросила вдруг Иллария.

Вениамин даже поперхнулся, услышав имя жены. Она проела ему плешь, требуя, чтобы он поговорил с Илларией — славы ей, видите ли, захотелось. Фотографий своих захотелось, успеха, известности. Кира считала, что, поскольку из-за брака с ним не состоялась ее карьера великой балерины, то муж задолжал ей по гроб жизни. И снимки в журнале Илларии — не самая дорогая плата за полученное удовольствие.

— Хорошо, спасибо, — отозвался он. Взглянул испытующе на Илларию, прикидывая, сказать ли о просьбе Киры. Потом решил, что не следует смешивать личное и бизнес. А кроме того, нечего баловать жену. Не заслужила!

Его семейную жизнь с Кирой нельзя было назвать удачной, они даже собирались разводиться пару раз, но потом мирились.

— Твоя жена красивая женщина, — заметила Иллария.

— Красивая, — согласился сдержанно Вениамин.

— Кстати, — вспомнила Успенская, — нужно бы заняться юбилеем…

— Каким юбилеем? — удивился Вениамин, не слыхавший ни о каком торжестве. — Чьим?

— Юбилеем журнала, Веня. Трехлетним. Мы на поверхности уже три года. Не потонули, выплыли. Думаю, ничего особенного устраивать не будем. Ну, скажем, прием в «Английском клубе»… если потянем. Цены на билеты обсудим потом. Думаю, самые дешевые — по две-три сотни. Долларов, — уточнила она на всякий случай.

— Сколько? — переспросил Вениамин, которому показалось, что он ослышался. — Сколько?

— Две-три сотни зеленых, — ответила хладнокровно Иллария. — Не меньше. Самые дешевые.

— А дорогие?

— А дорогие… дороже. Я же говорю: обсудим. И, кроме того, подготовим юбилейный номер с фотографиями тех, кто купит дорогие билеты. — Она, улыбаясь, смотрела на адвоката. — В фамильных драгоценностях, с детьми и собачками. А также с автографами наших журналистов в придачу.

— А ты уверена… — начал Вениамин, но Иллария перебила его:

— Уверена, Веня. Юбилейные номера «Елисейских полей» с собственными фотографиями будут отрывать с руками. За любую цену, даже не сомневайся. Новая буржуазия любит смотреть на себя в зеркало и сравнивать с соседями-соперниками. А зеркала лучше «Елисейских полей» у нас просто нет. Мы — лицо городской буржуазии, мы ее душа, ее сущность. — Иллария говорила, казалось, с насмешкой, неторопливо обволакивая адвоката своим низким голосом. — Мы делаем моду, мы делаем имена, делаем людей, — говорила она, и Вениамин перестал жевать, слушая ее, как ребенок сказку. — И все это за три года! Всего лишь три года! — Глаза ее горели, скулы порозовели, сияли голубоватым огнем сапфиры в ушах. — Но нам нужны деньги, Веня. Большие деньги. И телевидение. Для начала хотя бы раз в неделю, в прайм-тайм. Радио тоже неплохо бы… Дел непочатый край. Нам есть что предложить городу, поверь мне.

— А телеграф нам не нужен? — только и спросил, опомнившись, Вениамин, которого ошеломила страсть, звучавшая в голосе Илларии. Он поежился, представив себе на миг, что случится, если… перейти ей дорогу или попытаться отнять любимую игрушку. Не дай бог!

— Телеграф? — Иллария на секунду задумалась. — Пока не знаю. Надо подумать. А пока… давай за успех! Нас ждут большие дела, поручик! И не стоит дрейфить, Веня, все будет хорошо!

Глава 4

Триумвират

— Ну Савелий! Ну путаник! — стонет Федор Алексеев, падая на свое излюбленное место в укромном уголке бара «Тутси». — Как можно забыть, где могила друга? Значит, ежели завтра я вдруг скоропостижно… так сказать, то тебя и не дождешься в этой обители скорби! Друг называется. Нет, Савелий, сегодня ты открылся мне с новой стороны. Я взглянул на тебя другими глазами.

Савелий Зотов не мастер говорить, до Федора ему, как до неба, что неудивительно — тот преподает философию в местном педагогическом университете. Философия — наука расплывчатая, предполагает умение говорить много и долго, а также обладание навыками полемики. Всем этим Федор оснащен в избытке в отличие от Савелия. Зотов обладает чувством стиля, прекрасно пишет, он главный редактор и гордость местного издательского дома «Арт нуво», но говорить не умеет — блеет, заикается, повторяет без конца «это самое», «как бы» и всякие другие бессмысленные словечки. Искусство речи элитарно, как справедливо заметил кто-то из великих. Тот, кто умеет говорить красиво и без потерь донести до аудитории свою мысль, выиграет любое сражение за умы. Федор Алексеев научился этому, поднаторев на философских семинарах со своими студентами, которые его любят, но спуску не дают, будучи в силу своего возраста ниспровергателями авторитетов, теорий и устоявшихся догм.

— Но ведь нашел же, — оправдывался Савелий. — Нашел же…

— После двухчасовых блужданий, — горько заметил Федор. Он полулежал на мягком диване, закрыв глаза, показывая всем своим видом, что безумно устал.

— Ну, виноват, — бормотал пристыженный Зотов. — Действительно, получилось некрасиво. Ну, ладно, Федя. Сколько можно… это… топтаться?

— Я-то тебя прощаю, Савелий, — отвечал Алексеев. — Я-то прощаю… Хороший хоть был человек?

— Хороший, — неуверенно ответил Зотов. — Работал у нас охранником. Жена попросила, я и пошел, а тут ты…

— Ладно, Савелий. Ты все правильно сделал. Когда-нибудь и мы так же будем наслаждаться вечным покоем, и если никто не почешется прийти… представляешь, как нам будет обидно?

— Не надо быть таким пессимистом, — заметил Савелий серьезно. — Я думаю, придут. Коля придет!

Федор Алексеев только хмыкнул в ответ.

Официант, не спросив, принес им хрустальный графинчик с коньяком, тонко нарезанный лимон и запотевшую бутылку минералки.

— Давай за твоего коллегу, — предложил Федор. — Пусть земля ему будет пухом.

Они выпили. Помолчали. Народ потихоньку подтягивался, жужжал негромко. «Тутси» был баром с доступными ценами, слегка старомодным, куда ходили в основном люди спокойные, из тех, что не лезут драться, перебрав, а безропотно расплачиваются и, не торопясь, бредут домой.

Здесь нет ни оглушающей музыки, ни висящего над стойкой орущего телевизора. Даже вышибала Славик, приятный молодой человек с лицом интеллектуала, был в прошлом студентом Федора. Завидев Алексеева, он спешил ему навстречу и всегда спрашивал: ну как там альма-матер? Дышит еще старушка, отвечал Федор. Это было как пароль и отзыв, которые никогда не менялись.

Они собирались здесь втроем. Третьим в спевшейся компании был капитан Николай Астахов, мент. Алексеев тоже служил капитаном до того, как сменил милицейский мундир на академическую тогу, как он любит повторять. По причине хронической занятости Астахов часто опаздывал на встречу или вовсе не приходил. Друзья нервничали и поминутно звонили ему по сотовому, чтобы не портил кайф. Вот и сейчас Федор сообщил капитану, что они уже на точке и ждут его. Коля обрадовался, забормотал что-то вроде: ты понимаешь, старик, сумасшедший дом, давно пора сваливать, на хрен мне такая жизнь! Бегу! Ждите.

— Ну что? — спросил озабоченно Савелий. — Придет?

— А куда он денется? — ответил Федор. — Конечно, придет. Без капитана чего-то не хватает. Мы с тобой оторваны от жизни, Савелий. Мы с тобой кабинетные крысы. Нам ничего не известно о том, что происходит в городе. Нам видна только верхушка айсберга, а подводная часть городской жизни скрыта в мутных водах преступности. И Николаю есть о чем рассказать. Он — наша Шахерезада.

— Кто? — Савелий от неожиданности проглотил кусочек лимона и закашлялся.

— Шахерезада. Знаешь, кто такая Шахерезада?

— Знаю… конечно. Ну и фантазия у тебя… Коля и… Шахерезада!

— Ассоциативное мышление у меня действительно развито неплохо, — скромно заметил Федор. — Я всегда увлекался аналогиями и сравнениями. Взять, например, тебя, Савелий. Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

— Кого? — Зотов простодушно смотрел на него своими небольшими голубыми глазами, полными любопытства и ожидания. Лысина его сияла в тусклом свете, как полированная, краснели уши, крупноватые для головы такого размера, — не красавец, но очень хороший человек.

— Я вижу тебя, Савелий, — медленно начал Федор, уставясь в глаза другу, словно гипнотизируя его. — Я вижу… — Как на грех, его фантазия забуксовала, и ничего путного не приходило в голову.

Зотов как завороженный продолжал смотреть на него.

— А, так вы уже вовсю гуляете без меня! — раздался родной голос у них над головами. Капитан Астахов собственной персоной возник перед столиком.

— Коля, пришел! — обрадовался Зотов. — Молодец!

— Очень кстати, — сказал Федор. — Савелий полдня таскал меня по кладбищу, и мне просто необходимо сменить обстановку и расслабиться. Садись, Коля!

— Я не таскал… — возразил Савелий. — Ты сам!

— А с чего это вы вдруг поперлись на кладбище? — спросил капитан, усаживаясь. — Других дел не было? — Будучи реалистом, он всегда называл вещи своими именами и не затруднялся в подборе слов — пользовался первыми пришедшими в голову.

— Проведать одного человека, а Савелий забыл, где он лежит.

— Я не… Ну да, подзабыл маленько, — повинился Зотов. — Но ведь нашли же!

— Нашли-то нашли, но искали долго. И появились всякие мысли о бренности бытия. О том, что пока мы здесь…

— Меньше думай о всякой фигне, — перебил Федора капитан. — И не надо мутной философии. «Бренность бытия»… Ты еще о смысле жизни расскажи.

— Могу. Вот, как по-твоему, Коля, в чем смысл жизни?

— Не знаю, — ответил капитан. — Потому что смысла нет. В моей, во всяком случае.

— Ошибаешься. В жизни каждого человека есть смысл. Только он может быть скрыт.

— На хрен он тогда нужен, если скрыт? — резонно возразил капитан.

— Придет время, откроется, — утешил его Федор.

— А чего это вы лимончиком закусываете? Я бы сейчас чего-нибудь слопал… — Коля обвел взглядом стол.

— Да у них ничего нет.

— Как это нет? — удивился Коля. — А для своих?

— Только бутерброды. Для всех. Ты живешь в демократическом обществе, Николай, — сказал Федор. — Даже несмотря на то что ты работник… известных органов, тебе тут не подадут яичницу с ветчиной или пельмени.

— Эх, пельмешек бы сейчас! — воскликнул Коля с энтузиазмом. — Ладно, давай бутерброды. Штук пять для разгона. И водки. В демократическом… — хмыкнул он. — Недавно прочитал об одном деятеле из мэрии: взятки берет, но в душе демократ!

— Все берут, — отозвался Федор. — Сам знаешь. И демократы, и либералы, и сторонники национальной идеи. Деньги не только не пахнут, они вообще — вне политики.

Ему никто не возразил. Капитан сосредоточенно жевал, Савелий задумчиво кивал, печалясь о несовершенстве человеческой натуры. Переключаясь на другую тему, Федор спросил:

— Ну-с, а что новенького в преступном мире?

— Новенького? — повторил Коля с набитым ртом. — Тебе весь список огласить?

— Не обязательно, — ответил Федор. — Давай самые горячие новости часа. Как я понял из нашей короткой телефонной беседы, ты опять собираешься бросать все к чертовой матери и уходить к брату в бизнес. Что случилось?

— Полный отстой, — признался Астахов. — Даже вспоминать не хочется. Давайте лучше про кладбище.

— Знаешь, Коля, только там начинаешь понимать некоторые вещи…

— Например? — капитан перестал жевать.

— Что мы не вечны.

— Ты, Федька, десять лет вкалывал ментом, пока не слинял в академики, и не понял, что мы… как это ты сказал — не вечны? Или забыл уже? И вспомнил только на кладбище?

— Помню, — ответил Федор. — Но на той работе некогда было думать. А тут… день прекрасный, солнце, травка, памятники. Тишина. Бабочки летают. Какие-то женщинки возятся, цветочки высаживают. И ты чувствуешь, что это… последняя остановка! И тем, кто приехал, уже ничего не нужно: ни денег, ни положения, ничего того, за что перегрызали друг другу глотки.

— Ага, — скептически бросил капитан, — и тут возникает философский вопрос — зачем старались? Зачем глотки друг другу грызли, зачем надрывались, предавали, убивали, да? Лучше бы лежали на диване и читали книжку… или разводили кроликов. И одну бабу на всю жизнь. И жрать только овощи. И долго бы ты так протянул с такой философией?

— Мутной!

— Вот именно! Мутной! Человек — животное, и всегда будет убивать, жрать мясо и отнимать у соседа его бабу. И никакая ваша цивилизация этого не изменит. Вот тебе и вся философия!

— Я читал… — подал голос Савелий. — Я читал, что… у преступников почему-то удваивается одна из хромосом. И этих асоциальных личностей можно исправить с помощью генной инженерии… сразу после рождения. Когда-нибудь наука сумеет…

— Идея старая, — заметил Федор. — Помните «Возвращение со звезд» Лема?

— Помню, — ответил Савелий.

— Не помню, — нахмурился капитан.

— Космонавты вернулись на Землю после длительного полета, а ученые тем временем придумали прививку против агрессивности — «бетризацию». Научились убивать в человеке зверя. И прекратились убийства и насилие, а также — полеты в космос, освоение планет, океанских глубин. Люди потеряли дух здорового авантюризма и готовность рисковать. Народ переключился на развлечения и потерял смысл жизни. В результате эволюция прекратилась, и началось вырождение. Аналогия понятна?

— Понятна, — ответил Савелий. — Ты хочешь сказать, что без агрессивности мы выродимся?

— Да. Человек — хищное животное. Крестоносцы, открыватели новых земель, золотоискатели, талантливые военачальники — это все хищники. Мораль, воспитание, вера смягчают агрессивность и направляют ее в другое русло…

— Ага, направляют! Воспитатели вроде тебя, — заметил капитан исключительно из духа противоречия.

— В следующий раз мы с Савелием возьмем тебя на кладбище, — сказал Федор. — Положительно действует на психику и успокаивает нервы. Что там у тебя, капитан?

— Да много чего, — буркнул тот, дожевывая последний бутерброд. — Убийство.

— Убийство? — поразился Савелий.

— У меня каждый день убийства, — отозвался Астахов с досадой. — А ты говоришь! — Он махнул рукой.

— Можно детали? — спросил Федор.

— Жертва — бизнесмен, миллионер, собиратель антиквариата. Его повесили на перилах второго этажа — там балкон-галерея вокруг гостиной. Табурет взяли из кухни. И уже началось давление сверху, требуют результата… Пресса бьется в истерике, общественность туда же — дармоеды, взяточники, караул! Ненавижу.

— А что за человек?

— Краснухин. Строительная мафия и казино. В свое время проходил по убийству партнера по бизнесу, но отмазался. Начинал как мелкий жулик, шестерка. Теперь уважаемый человек, с мэром на «ты». Спонсирует детский дом, любит фотографироваться с детишками. Будь моя воля, я бы его давно потряс насчет этих самых детишек, уж больно морда у него умильная на фотографиях. Да и слухи ходили, что любит мальчиков. Любил, — поправился. — Теперь ему по фигу и мальчики, и девочки.

— Самоубийство?

— Исключается.

— Почему?

— Факты против. А кроме того, эта шавка никогда бы не наложила на себя руки. Фортуна лыбилась ему золотыми фиксами и поддерживала под локоток. Тот, кто его приговорил, сделал доброе дело. Даже жаль мужика…

— Сначала поймай, — заметил Федор.

— Поймаю! — ответил капитан. — Не терпится посмотреть на его личность. Краснухин временно проживал один. Жена в Испании — там у них, видите ли, родовой замок. Службу безопасности он в тот вечер отослал. Значит, ждал гостей и не хотел свидетелей. Сам открыл дверь. Сигнализация отключена. На журнальном столике в гостиной — коньяк «Наполеон», тарелки с лимоном и копченой семгой. И хрустальный бокал, из которого пил хозяин. Второй, которым также пользовались, вымыли, вытерли и поставили на место в сервант.

— Инсценировка самоубийства? — заволновался Савелий. — Я читал в одном романе…

— А что взяли? — спросил Федор.

— Драгоценности, антиквариат, картины. Секретарь-референт составил список. У этого жлоба — секретарь-референт! Исчезли две картины, одна — подлинный Кустодиев, другая — какой-то француз, забыл, как зовут. Начало прошлого века. Секретарь говорит — куплена в прошлом году на аукционе за миллион евро. Из сейфа исчезли коллекция старинных монет и украшения жены. Кстати, сейф не взломан. Его открыли и так и оставили. Секретарь говорит, что стоимость похищенного примерно два-три миллиона евро. По предварительным подсчетам.

— А секретарь не мог?

— Проверяем.

— Следы побоев, уколов?

— Ничего. Но в крови наличие неизвестного препарата. Какая-то наркота или снотворное. Возможно, привезена из-за кордона, из Азии. Сейчас этого добра навалом.

— Кто его обнаружил?

— Патрульная служба. В пять сорок утра поступил звонок от человека, который выгуливал собаку. Живет рядом. Он видел, как из двора вышли двое мужчин, по виду бомжи. Несли какие-то узлы. Он по мобильнику позвонил дежурному. Говорит, увидел открытые настежь ворота и сразу понял, что это неспроста. Бомжей повязали через час. Они действительно были в доме, но заходить в гостиную побоялись. Сгребли все, что висело в прихожей, — дубленки, шубы. Клянутся, что случайно проходили мимо, топали из деревни в город, смотрят, а ворота не заперты. Ну, они и сунулись. Входная дверь тоже оказалась открытой. Дальше прихожей они не заходили. «Серенька говорит, давай, а я отвечаю, не-а! Мало ли что там, потом на нас повесят!» — передразнил он одного из задержанных. Подкованный бомж пошел, все статьи знает.

— А чего они шляются по ночам? — спросил Федор.

— Их выгнали из гостей, рядом, в деревне. Чего-то они там не поделили с хозяином. Он подтверждает их рассказ.

— Непонятно, почему убийца не запер входную дверь. И ворота… Твои бомжи не врут?

— Не врут. Да я и сам уже думал…

— Никаких следов взлома, все чисто, вполне могло сойти за самоубийство. Да и бокал только один. Мало ли у человека причин… для горя. Если правильно все обставить… — раздумывал вслух Федор. — Убрать посуду, закрыть сейф, запереть дверь…. А табурет по высоте подходит? Помню, был случай — табурет низкий, псевдосамоубийца не смог бы надеть петлю на шею. Не учли.

— Табурет нормальный. Все чин чинарем. Краснухин не наркоман. Наркотик он принял незадолго до смерти, предположительно с коньяком.

— И что же у нас получается… — Федор уже напрочь забыл про блуждания по кладбищу и усталость. — Краснухин ждал гостей. Раз! Женщину. Два! А может, мужчину. Три! Явно не партнера по бизнесу — с партнером можно встретиться днем. Это было тайное свидание. Тайное романтическое свидание в пустом доме. Только они вдвоем… И я склонен думать, что это был мужчина… принимая во внимание слухи о пристрастиях покойного.

— Почему вдвоем? Их могло быть и трое… — встрял Савелий. — Их же все равно никто не видел.

— Их было только двое, Савелий, — ответил Федор. — Хозяин и гость. И они пользовались двумя бокалами. Если только… — он запнулся, глядя на Зотова.

— Что? — настороженно спросил капитан.

— Если только… — подхватил Савелий, в свою очередь пристально глядя на Федора. — Один ведь мог не пить? Двое пили, а третий не пил… Значит, трое. Или даже четверо. Двое пили, двое не пили.

— Число непьющих участников можно увеличивать до бесконечности, — заметил Федор. — Логика, однако. А ты что думаешь, капитан?

— Идиотская, — ответил кратко Астахов. — К твоему сведению, Савелий, приличный хозяин выставляет бокалы для всех, а будут они пить или не будут, дело десятое. Вот ты, Савелий, водку не любишь, а пьешь исключительно за компанию. Так что их было двое. И точка. Просто смешно… трое, четверо!

— Согласен, двое, — кивнул Федор. — Но если бы он ожидал женщину, то подал бы ликер, шоколад… А так — честная мужская закуска: лимон и копченая рыба.

— В холодильнике обнаружили торт, шампанское и коробку конфет, — сказал капитан. — Так что неизвестно. Может, начали с коньяка для разгона.

— Женщина! — охнул впечатлительный Савелий.

Наступила пауза.

— Итак, в данный момент ситуация выглядит следующим образом, — подвел черту Федор. — Некто приходит к Краснухину. Жертва выставляет коньяк и два бокала. Версия о женщине не исключается, она интересна, но слишком смахивает на дамский детективный роман. Даме не под силу повесить мужчину. Почему женщина, Савелий?

— Всегда… ищите женщину, — пробормотал раскрасневшийся от выпитого Зотов. — Во всех романах…

— Во всех романах… С прародительницы Евы. Ты прав, Савелий, — похвалил Федор. — Вопрос об убийце-женщине остается пока открытым. Она вполне могла быть сообщницей. Вошла первой, а потом впустила остальных, сколько их там было… — Он снова задумался. — Но… как-то это все… Уж очень чисто, красиво, без драки и возни. Чтобы открыть сейф, нужно знать код. Откуда? Жертва сама сообщила? С какой стати? Хвасталась? Под действием наркотика? Профессиональная работа. Убийца знал, что можно взять и где это лежит. Он не чужой, он свой. Или… женщина своя. Сколько там было картин?

— Штук тридцать, — ответил капитан. — Даже в коридоре висят.

— Ну вот, а взяли только две, самые ценные, — заметил Федор. — И если все так чисто и красиво — даже бокал убрали, — зачем оставили открытой дверь? Спешили?

Астахов пожал плечами.

— И что теперь? — спросил Савелий.

— Теперь Николай будет искать украденные вещи и картины. Пройдется по скупкам, озадачит своих агентов. Проверит связи Краснухина. Допросит его службу безопасности — они должны знать, с кем путался хозяин. Займется телефонными разговорами покойного, мобильником и бумагами. Восстановит по минутам его последние дни. Ведь как-то же общался он с таинственной незнакомкой. Побеседует с секретаршей и еще раз с референтом. А также с женой. Проверит ее связи, поспрашивает насчет семейных отношений. Обычная сыскная рутина, Савелий. Та, о которой не пишут в романах. Потому что это никому не интересно. Вот так. А интересно другое…

— Что? — выдохнул Савелий.

— Все та же дверь! Почему преступник, уходя, не захлопнул ее? Почему оставил открытым сейф? Зачем вымыл бокал и поставил в сервант? При открытой двери не вижу в этом смысла.

— Я не… понимаю, — сказал Савелий, волнуясь. — Это ведь… такие мелочи… и бокал, и дверь. Я бы и внимания не обратил… Тем более на нем не было отпечатков пальцев. Как вообще пришло в голову… это… искать второй бокал? А про дверь он мог просто забыть… Я тоже забываю запирать… иногда.

— Бокал стали искать, когда предположили, что он пил не один, — объяснил капитан. — В нашем деле, Савелий, важна любая мелочь. А дверь… Поверь мне, Краснухин не только запирал дверь, но еще и замки проверял по десять раз. А почему преступник не закрыл… Не знаю. Спроси у Федьки. У него есть готовая теория, зачем. Он тебе подведет базу.

— А какая разница? Ну не закрыл, и что? Я совсем запутался, — признался Савелий. — Может, просто забыл?

— Э, нет! Незапертая дверь — это знак! — значительно произнес Федор. — Подумай сам, Савелий…

— Не понял! — удивился капитан. — Какой еще знак?

— Убийца подбрасывает улики, он играет. Он убрал бокал, прекрасно зная, что его найдут, но оставил открытой дверь…

— Что значит играет? — изумился Савелий.

— Мне тоже интересно, на хрен? — присоединился к нему капитан.

Федор медлил с ответом, подогревая интерес аудитории. Насладившись эффектом от своих слов, он сказал:

— Это вызов! Он не боится и не заметает следы. Он уверен, что обставит вас. Для него это игра!

Савелий и Астахов обалдело смотрели на Федора.

— Надеюсь, это шутка? — опомнился наконец Астахов.

— Конечно, шутка! Я пошутил. Так, мысли вслух. Не обращайте внимания.

— Доехала благополучно, целую, твоя крыша, как говорит моя Ирка, — сказал капитан. — Знаешь, Федор, я думаю, ты правильно сделал, что подался в философы. Я вообще не понимаю, как эта наука в принципе могла до тебя существовать.

— Я тоже не понимаю, — скромно признался Федор. — Кстати, на кладбище я обратил внимание на мужчину… Здоровенный парень, небритый, плохо одет — слишком тепло, не по сезону. Явно вернулся из заключения, таких за версту видно. Сидел на скамейке у двойной могилы, возможно, родителей…

— Ну и что? — капитан настороженно смотрел на Федора.

— А то, что я увидел его еще раз, когда мы через полчаса вернулись на то же место. Савелий, как Ариадна, три часа таскал меня по кладбищу.

— Какая еще Ариадна? — спросил подозрительно Астахов.

— Одна греческая девушка, которая пряла нитки и дарила клубки знакомым мужчинам. Да, так вот, увидел я его еще раз… неподалеку от того же места…

— А я никого не видел, — сказал Савелий.

— Ты был занят, — ответил Федор. — Искал тропу. А я, в отличие от тебя, смотрел по сторонам. И увидел.

— А при чем тут… этот человек? — пробормотал Зотов, присматриваясь к Федору, который, как ему казалось, весь вечер вел себя неадекватно.

— А то, мой друг Савелий, что он стоял уже у другой могилы, и выражение лица у него было такое… как будто он увидел привидение.

— А чья могила? — спросил Николай, невольно заинтересовавшись.

— Женщины по имени Максимова Ольга, отчество я прочитать не смог, помешала ветка. Скромный черный обелиск, крест. Женщина молодая, судя по фотографии на медальоне…

— Ну и что?

— Не знаю, — Федор пожал плечами. — Но уж очень выражение лица у него было… перевернутое!

— Какое? — удивился Савелий.

— Перевернутое. Потрясенное. Как у человека, увидевшего призрак.

Капитан застонал. Ему уже надоела кладбищенская тематика.

— Предлагаю тост за дружбу и взаимопонимание! — сказал он как припечатал. — Сколько можно про покойников?

Глава 5

Отчий дом

Павел Максимов расплатился с частником, который с облегчением рванул прочь так, что только шины заскрипели. Через минуту шум мотора растворился в глубокой тишине Посадовки, где Павел не был целую вечность. Где-то залаял потревоженный пес, и снова стало тихо. Здесь было холоднее, чем в городе. Неярко горел фонарь у продуктового магазина, облик которого не изменился за прошедшее время, разве что появились в витрине разноцветные импортные упаковки да бутылки кока-колы.

Он постоял посреди площади, привыкая. Глубоко вдыхал холодный воздух. Если в городе накрапывал мелкий дождь, то здесь, видимо, прошел ливень. Фонарь отражался в большой луже, и отражение его казалось опрокинутой луной. И облака здесь висели ниже, чем в городе. И пахло иначе — мокрой землей и молодыми листьями, а не асфальтом.

Павел свернул в знакомую кривоватую улочку. Маша права, строительство здесь шло полным ходом — терема перли из земли, как грибы. Двух-, даже трехэтажные, с башенками, колоннами, иллюминаторами вместо окон, они отгораживались от мира высокими бетонными заборами. Над входами горели светильники, ворота заперты наглухо. Улица заасфальтирована, даже фонари не разбиты поселковой шпаной, как бывало в его времена.

Родительский дом, казалось, стал меньше. Врос в землю, постарел, пока Павел отсутствовал. Он прятался в тупичке, где нет фонарей и тьма стоит кромешная. К счастью, ночь оказалась не абсолютно темной, несмотря на низкие облака.

Павел отворил калитку, пошел по выщербленной кирпичной дорожке. Ветка яблони мазнула его по лицу, оставив мокрый след, и он невольно рассмеялся. Дом возвышался перед ним темный, притаившийся, чутко прислушивающийся. Ему показалось, дом рассматривает его невидимыми глазами. «Это я, — сказал он. — Вернулся. Здравствуй!» В глазах защипало, что удивило его безмерно — Павел никогда не был сентиментальным.

Он поднялся по скрипучим ступенькам на крыльцо, достал ключ, на ощупь нашел замочную скважину. Ключ с трудом повернулся, издав громкий скрежет. Дверь тяжело подалась, из дома пахнуло холодом и сыростью. Он переступил порог, щелкнул кнопкой — рука сама нашла выключатель, по старой памяти. Свет брызнул жидкий, выморочный. Осветил какие-то коробки, всякий хлам, который немедленно наползает ниоткуда и заполняет брошенное людьми жилье.

Он споткнулся не то о грабли, не то о лопату; обрушил на пол, чертыхнулся. Грохот, подхваченный эхом, раскатился по спящему поселку.

В доме было сыро. Павел прошелся по комнатам — гостиная, спальня, еще одна, крохотная каморка, которую отдали ему, как старшему, чему Маша очень завидовала. Здесь, видимо, жил племянник — валялся забытый желтый медвежонок, да занавески были ярко-желтые, в зверушках. И еще одна, кабинет, как отец ее гордо называл. В ней когда-то жила Оля…

Павел с трудом приоткрыл перекошенную дверь. Об этой комнате, видимо, и говорил Юра. Той, где его вещи. Он стоял на пороге, удивленный, осматриваясь. Усмехнулся — у Юрика, оказывается, была здесь своя жизнь и свои тайны.

…Дрова он нашел на кухне. В доме имелся газ, но для тепла топили печку. Павлу удалось разжечь ее только через полчаса — отвык, потерял сноровку. Дрова отсырели, и кухня наполнилась вонючим сизым дымом. Он заметил плесень на полу у окна — из-за неплотно пригнанной рамы оттуда текло при непогоде.

Поленья наконец занялись. Дым скоро вытянуло сквозняком, вольготно гуляющим по дому — Павел отворил все окна и двери. Он сидел на корточках у открытой дверцы печки, чувствуя сухой жар огня. Трещало, сгорая, дерево, наполняя дом теплым духом.

Впервые за много лет у Павла стало удивительно спокойно на душе. Он смотрел бездумно на оранжевые пляшущие языки огня, подставляя лицо и руки теплу, и пламя отражалось в его глазах.

Павел притащил к печке одеяло, простыни, подушку и разложил на табуретах — пусть подсохнут. Из крана капала ржавая густая жижа. Он не поленился, сходил к колонке. Вскипятил воду. Покопался в снеди, собранной Машей, достал жестянку с чаем.

Он сидел, набросив на плечи плед, на веранде, в ветхом кресле. В нем когда-то любила сидеть мама. У ног стояла керамическая кружка крепкого чая, над ней вилось облачко пара. Он невольно улыбнулся, вспомнив Юру. И посочувствовал ему. Удивительное чувство, которому и названия-то сразу не подберешь, охватило его. Чувство дома, возвращения, свободы. От всего этого он отвык за восемь долгих лет. И блаженное чувство одиночества…

Он сидел на веранде, грея руки о кружку с чаем. Облака растворились постепенно, и небо прояснилось. На нем появилась первая неуверенная дрожащая звезда. Другая, третья… Павлу казалось, что дом превратился в корабль, неторопливо плывущий в далекие края. Мягко работают послушные механизмы, горят огни, бушует в топках пламя. А он — капитан. Корабль, где один лишь капитан, а команды нет. Корабль плывет, капитан пьет чай. Ночь вокруг. Ночь и одиночество. То, чего ему так не хватало. Одиночество, которое иногда — благо.

Уловив краем глаза движение справа, Павел резко повернул голову. На перилах веранды сидел громадный черный кот и, щурясь, смотрел в освещенное окно кухни. Зверь в свою очередь взглянул на Павла — несколько долгих секунд взгляды их, сцепившись, удерживали друг друга. Кот, видимо, поняв, что человек не представляет опасности, снова уставился в освещенное окно. Зрачки в желто-зеленых кошачьих глазах стояли вертикально.

Глаза Павла привыкли к темноте, и он стал различать деревья, кусты, скамейку под… яблоней, кажется. Скамейка была его ровесницей — он помнил ее столько же, сколько помнил себя. Отец сидел под яблоней, мама — на веранде. Розы еще были, вспомнил Павел, темно-красные, которые он рвал тайком, чтобы подарить девочке. И высокие синие цветы с каким-то странным названием — что-то связанное с… морем? Как же они назывались? Мама среза́ла несколько длинных стеблей, ставила в высокую зеленоватую вазу толстого стекла… Ваза была похожа на страусиную ногу. Как же они назывались? Дельфиниум! Ну да, дельфиниум. От слова «дельфин», наверное. Или от города Дельфы?

Всплывали какие-то картинки из детства. Отец в майке, мама в выгоревшем сарафане. Соседи. Долгие посиделки вечерами, чуть ли не до первых петухов. Жизнь простая, патриархальная, небогатая — как у всех. Жизнь на земле и при земле. Такую воспевают поэты, никогда не жившие в деревне, а те, кто родился здесь, изо всех сил стремятся удрать в город.

Иногда Павел думал: хорошо, что мама не дожила до… всего этого. Обвинений, суда, допросов; дурного, истеричного любопытства Посадовки она бы не вынесла. Отец умер от сердечного приступа год спустя. Весь год он обивал пороги, пытаясь помочь сыну. Надев ордена, ждал под кабинетами…

Много воды утекло. Павел отсидел положенное от звонка до звонка. И так пусть скажет спасибо, что не двадцать, а всего восемь… Повезло.

Он не жаловался на судьбу. То, что произошло с ним, он принял… безоговорочно. За все нужно платить. Рано или поздно. Он верил подспудно, невнятно, на уровне инстинкта, в конечную справедливость, воздаяние по делам…

Он подбросил в радостно гудящую печку дрова, заварил свежий чай. Достал кусочек мяса, предложил гостю, все еще сидевшему на перилах. Кот внимательно посмотрел ему в глаза, и только после этого перевел взгляд на угощение. Осторожно взял из рук, стал есть, тряся головой. Наступил лапой, чтобы не уронить. Умный зверь.

Кажется, Павел задремал. Треснувший сучок разбудил его. Он взглянул на часы. Три. Треск разбудил и черного кота. Он потягивался на перилах, выгнув спину, хвост торчал кверху, как древко знамени. Павел, рассеянно глядя на кота, прикидывал, не постелить ли себе на веранде. Холодно, зато воздух свежий. А дом пусть протопится за ночь…

Он взял с пола кружку с остывшим чаем. Поднес ко рту, и в этот самый миг вдруг громыхнул ружейный выстрел! Павел увидел вспышку в кустах рядом, выронил кружку и бросился на пол. По-пластунски преодолел пару метров освещенной веранды, перемахнул через перила. Кота как ветром сдуло. Павел упал в мокрые заросли каких-то кустов и прошлогодних стеблей, зарылся поглубже, ощущая лопатками направленное на него дуло. Замер. Но выстрелов больше не последовало. Не открылись окна, не захлопали двери, не раздались испуганные голоса — Посадовка за свою историю и не такое видела. Здесь свято блюли основной закон выживания: если на улице стреляют, не стоит подходить к окнам.

Тишина вокруг была вязкой — ни звука шагов, ни шелеста потревоженной ветки…

* * *

— Лиза, Элизабет, Бетси и Бесс, — сказал он в трубку и замолчал. Я слышала его прерывистое дыхание — волнуется?

— Добрый вечер, — ответила я. — Это Лиза, остальные уже ушли.

Он рассмеялся.

— А вы все не уходите и ждете моего звонка?

— Много работы, — ответила я. — А… вообще-то, жду!

— Я знаю, — он снова рассмеялся. — Я тоже жду, когда смогу позвонить. Думаю о вас все время… У вас несовременное имя, Лиза. И вы необыкновенная.

— Откуда вы знаете?

— Я чувствую. У вас приятный голос, Лиза. Я готов слушать вас… все время.

У него тоже приятный голос. И хотя говорит он банальности, я готова слушать его постоянно. Мы болтаем о всякой ерунде. Его зовут Игорь. Игорь… и все! Он художник. Живет один. Сначала я в это верила, а теперь… не очень. Что-то здесь не то, подсказывает мне мой не шибко богатый опыт общения с противоположным полом. Если он одинок, то почему не приглашает меня в свою мастерскую посмотреть картины? Предлог просто валяется под ногами — нагнись и подними. Кто откажется взглянуть на картины? А он не зовет. Не хочет? Зачем тогда звонит? Раз или два в неделю, в разные дни, но всегда в одно и то же время… В половине девятого. Я рада его звонкам, хотя и недоумеваю.

Может, он уродлив? Калека? Или слишком робок? Ни за что не поверю, художники не бывают робкими. Они бывают странными, не от мира сего, чудаками, но робости в них нет — видимо, из-за богатого воображения.

Он позвонил впервые около двух месяцев назад, в марте. Днем. Случайно, ошибся номером. Так он сказал. Спросил, какой номер у меня. Извинился и повесил трубку. И на другой день позвонил снова и сказал… «Странная вещь получается, — сказал он, — набираю совсем другой номер, а попадаю к вам. Как вас зовут?»

У него был неуверенный голос, казалось, он не ожидал, что я отвечу. Я ответила. Он рассмеялся довольно. И сказал, что его зовут Игорь.

За два месяца можно много узнать о человеке и еще больше придумать — внешность, например. Он невысок ростом, представляла я себе, с приятными манерами, мягким голосом… Про голос я, кажется, уже говорила. Может долго молчать. Рассеян. Созерцателен. Смотрит испытующе, нагнув голову к плечу, лбом вперед, словно бодая собеседника. Хочет запомнить, а потом нарисовать.

Он сказал, что пишет маслом, но больше любит акварель. За прозрачность и чистоту. Когда-нибудь он покажет мне свои работы. Когда-нибудь… Когда?

В нем меня удивляет какая-то… как бы это объяснить… «Как это будет сказать по-русски», — говаривал персонаж какого-то произведения… Нерешительность, что ли. И несовременность. Мы по-прежнему на «вы», ему не приходит в голову перейти на «ты». Все молодые люди, которых я знаю, переходят на «ты» если не в первую минуту знакомства, то уж во вторую наверняка. Может, он немолод?

Он спросил меня, это домашний телефон или рабочий? Любой на его месте, узнав, что рабочий, тут же попросил бы домашний. Он не спросил о телефоне, а спросил, чем я занимаюсь. Услышав, что я пишу письма, обрадовался.

— Ваша работа отвечать на письма? — переспросил он. — И что же вы им… говорите?

— Утешаю в основном, — пояснила я.

— Да, вокруг так много несчастных людей, — сказал он. — А… они вам верят?

— Верят. Когда человеку плохо, он рад любому, кто готов его выслушать. А я всегда… на посту.

— А кто вам пишет? — спросил он.

— Девушки в основном.

— Они пишут о любви? — уточнил он. И вопрос его был не праздным — чувствовалось, что тема его затронула.

— О чем еще могут писать девушки?

Он засмеялся.

— Знаете, я думаю, что любовь, даже безответная, все равно удивительное чувство. Как ураган.

— Ураган? — удивилась я.

— Ну да. Все сметает и рушит на своем пути. Даже дышится по-другому…

— И выворачивает с корнем деревья.

— Да, бывает. А письма… интересные?

— Иногда… нечасто. Все брошенные жалуются, и жалобы их удивительно однообразны. Тем более не все умеют грамотно писать. Иногда я чувствую себя учительницей…

— Хочется поставить двойку?

— Хочется. Но ведь пишут не от хорошей жизни, а чтобы получить утешение. Вы не представляете себе, как хочется услышать что-нибудь вроде: дорогая Лена, все будет хорошо, поверь мне. Ты еще встретишь свою любовь…

— Представляю, — ответил он. — Очень даже представляю. А потом, когда все заканчивается хорошо, они пишут вам… ну, рассказывают, что все наладилось?

— Пишут… иногда. Даже зовут на свадьбу.

— И вы…

— Нет. Я никогда не отвечаю на приглашения.

— Понимаю, — говорит он после паузы. — У вас семья?

Переход был слишком резкий, и я промолчала. Он понял и сказал:

— Извините.

…Семьи у меня нет. Иначе я не сидела бы на работе допоздна. Мог бы сам догадаться. С шестнадцати лет я одна. С тех самых пор, как умерла Светлана Семеновна, единственный близкий человек, которого я знала в жизни, директриса городского детского дома. Если бы не она, кто знает, кем бы я выросла? Когда мне исполнилось восемь, Светлана Семеновна забрала меня к себе. Я никогда не спрашивала ее о моих родителях, но она сама рассказала, что меня оставила в роддоме молоденькая женщина, совсем девчонка. Ее привезли чуть ли не с улицы ночью, она родила девочку — меня — на удивление легко, а утром удрала, бросив младенца на произвол судьбы. Ни паспорта, ни других документов при ней не было. Даже имени ее никто не знал. Не спросили, не до того было. Нянечка помнила только, что она «орала дюже». И колечка обручального на руке не оказалось. Удрала под утро, не оглянувшись, не увидев своего ребенка, прямо в больничной, не по росту, сорочке…

Меня, как всякого брошенного ребенка, жгуче интересовал вопрос: думает ли мать обо мне хоть иногда? Вспоминает? Не котенок ведь… человек! Маленький, беспомощный, слабый… Или, перепуганная до смерти, она бежала куда глаза глядят, не желая ни видеть меня, ни слышать, желая только одного — удрать и забыть, как страшный сон?

Став старше, я поняла, что моя молоденькая мать была несчастной глупой девчонкой, брошенной дружком, и ребенок ей ни к чему. Слава богу, хоть не извела…

Но это потом. А пока я придумывала себе всякие истории о том, что меня похитили у матери и она до сих пор ищет своего ребенка и сходит с ума от горя. Мне хотелось куда-то бежать, кричать, что я здесь… Я стала замкнутой, мне казалось, что меня нарочно прячут, а мама моя на самом деле пишет во все уголки страны, даже сюда, в наш детдом, ищет меня, а мне эти письма не показывают и только шепчутся за спиной.

Светлана Семеновна, прекрасно понимая, что со мной творится, сказала однажды: «Лизочка, послушай меня, родная! Человек иногда совершает странные поступки. Твоя мама была совсем девочкой, говорили, ей тогда было не больше шестнадцати. Кто знает, как сложилась ее жизнь? Никто не знает. Но твоя жизнь у тебя в руках. Ты не погибла, не пропала, ты умная девочка — надо быть благодарной судьбе за это. Я тебя очень люблю. Возможно, в один прекрасный день вы встретитесь… ты и твоя мать. Она знает, где тебя искать. А пока учись, набирайся сил, ума-разума. И помни: мы тебя любим, мы твоя семья…»

…Я по-прежнему живу в квартире Светланы Семеновны — я стала ее семьей. Другой у нее никогда не было. Светлана Семеновна не могла иметь детей и всю жизнь возилась с чужими. А моя молоденькая глупая мама могла! И сбежала от меня. Иногда я представляю, что у нее теперь семья, другие дети — мои братья и сестры… Вспоминает ли она обо мне? Хоть изредка? Помнит ли мой день рождения? Ведь она даже не знает, как меня зовут…

— И что же вы советуете брошенным девушкам? — спрашивает Игорь.

— Оглянуться вокруг. Кстати, мне пишут не только брошенные девушки.

— Неужели парни тоже пишут? — не верит он.

— Пишут, но редко. Мне пишут девушки, которые хотят любить. Они спрашивают, где можно встретить доброго, надежного, честного. Единственного…

— И вы…

— Я говорю — ждите.

— И надейтесь?

— Да.

— Удивительно, — говорит он, — игра под названием «Любовь» тянется тысячелетия и до сих пор… актуальна! И никакая сексуальная революция ее не убила.

— Только слегка придушила, — говорю я.

Он смеется. Вообще, он легко смеется, и я понимаю, что его радует наше общение. Меня тоже. И нам все равно, о чем говорить. Обо всем, ни о чем. Он тоже одинок?

— Извините, — говорю я с сожалением, — мне нужно еще поработать.

— До завтра, — прощается он. — Я позвоню. Спокойной ночи…

— Вы звоните из автомата? — спрашиваю я вдруг. Мне слышен шум мотора.

Он отвечает не сразу — думает. Потом говорит:

— Нет, я просто стою у открытого окна…

Глава 6

Будни «Елисейских полей»

— Как жизнь, Лизавета? — спросил Аспарагус, появляясь на пороге моей комнаты. Лицо у него расстроенное.

— Хорошо, Йоханн Томасович, — ответила я. — Что-нибудь случилось?

— Случилось уже давно. А сегодня я в очередной раз спросил себя, какого черта я здесь делаю.

— Йоханн Томасович, я не представляю «Поля» без вас, честное слово. Вы придаете журналу блеск. Если бы не вы, он ничем бы не отличался от своих пошлых собратьев, где одна реклама и секс. — Свою реплику я подала без запинки, как по-писаному. — Вы очеловечиваете его. Ваш стиль и эрудиция придают ему вес. Без вас он бы умер!

— Спасибо, Лизавета, — сказал главред, и голос его дрогнул. — Я благодарен вам, хотя и понимаю, что это неправда… то, что вы сейчас сказали. Не перебивайте меня, Лизавета, — он предостерегающе поднял руку, видя, что я открыла рот, собираясь возразить. — Скажем, не совсем правда. Молодежь считает меня старым ретроградом, которому давно пора на свалку. Аэлита ждет не дождется, когда я исчезну и она займет мое кресло. Эрик тоже… Кстати, Лизавета, вы заметили, что уже третий день на нем розовые носки?

— Не заметила, Йоханн Томасович. Но обязательно посмотрю. Завтра же утром. Сегодня не получится, я думаю, он уже ушел.

— Я не понимаю, как вменяемый человек может носить розовые носки. Даже нетрадиционно ориентированный. Наверное, я безбожно отстал от жизни. Мой поезд ушел, а я все еще беспомощно топчусь на перроне, надеясь неизвестно на что.

— Вы неправы, Йоханн Томасович, — говорю я. Мне жалко его. Одиночество — страшная штука. Но, с другой стороны, у него четверо детей и, возможно, с десяток внуков, с которыми он не поддерживает отношений. «Смотри на него, Лизавета, — говорю я себе, — на этого старого волка, для которого в жизни существовала только работа. Смотри, с чем он остался! Или, вернее, с кем. С Аэлитой, которую он называет генетической ошибкой, со Шкодливым Эриком в розовых носках, с Борей Гудковым, заведующим разделом рекламы и юмора, чьих анекдотов он не понимает и постоянно призывает меня в качестве третейского судьи».

— Послушайте, Лизавета, как вам следующий опус, — говорит он мне, надевая очки и поднося к носу исписанный листок. — Интервью с городскими знаменитостями… С каких это пор они стали знаменитостями? В каком обществе мы с вами живем? Почему владелец сети пивных самодовольно рассказывает, как он достиг жизненного успеха, а популярная безголосая певичка свободно рассуждает о своих любовниках? А Бородатый малютка вообще пишет о молодой женщине, зачавшей от пришельцев! Дикость!

Я не могу удержаться от смеха. Бородатый Малютка[ «Бородатый малютка» — рассказ Валентина Катаева о погоне за дешевыми сенсациями.], как называет его Йоханн, не кто иной, как известный журналист и писатель, местная достопримечательность — Добродеев Алексей Генрихович. Свободный художник, печатающийся во всех городских газетах и журналах. Свои материалы он, скорее всего, сочиняет сам, но ссылается при этом на самые достоверные источники.

— Ей через месяц рожать, — говорит Йоханн.

— Кому? — вздрагиваю я.

— Да этой, которая с пришельцами. Добродеев клянется, что лично встречался с ней, и уверяет, что она действительно в интересном положении. Сон разума какой-то, честное слово! — горестно восклицает главред.

— А… может, это правда. Насчет пришельцев…

— Лизавета! И вы туда же? Какие пришельцы? Я допускаю, что дама в интересном положении, но при чем тут летающие тарелки? Хотя вы ведь тоже пишете роман о пришельцах. Вы и Добродеев — родственные души… — В словах его звучит горечь.

— Но ведь есть очевидцы, и ученые говорят… — оправдываюсь я, чувствуя себя глупо.

— А! — машет рукой Йоханн. Достает серебряную фляжку, отвинчивает крышку-наперсток. Аккуратно наливает в нее до краев коньяк, говорит: «Ваше здоровье, Лизавета». Выпивает. И спрашивает серьезно: — Куда мы идем, Лизавета?

— Никто не знает, — отвечаю я. — Этот вопрос человечество задает себе с тех самых пор, как научилось говорить. Один древний философ однажды написал: времена становятся все хуже, дети не слушаются родителей, и все хотят быть писателями.

— Неужели? — поражается Йоханн. — Неужели уже тогда?

— Уже тогда. Так что все в порядке, Йоханн Томасович. Главное — мы движемся.

— Иногда неплохо бы знать куда, — ворчит он. После коньяка главред порозовел и щеками, и лысиной, распустил узел галстука, еще дальше вытянул длинные ноги. Закрыл глаза и, кажется, задремал.

Я сижу тихо, как мышь. Мысленно сочиняю ответ на очередное письмо, в котором плач и стон. Удивительно, думаю иногда, я — вечная девственница и по жизни, и по знаку Зодиака, даю советы брошенным девушкам. Утешаю, жалею, обещаю, что все будет хорошо. Верю ли я в то, что говорю? Что где-то впереди, за поворотом, их ждет прекрасный принц… А что такое «прекрасный принц» в их понимании? А в моем? Их принц, скорее всего, — упакованный бизнесмен на крутой тачке, у которого немерено денег. Мой… Мне все равно, как он упакован. Можно без тачки, хотя неплохо бы, если честно. И деньги… Раньше многие презирали деньги. Воспитавшая меня Светлана Семеновна была бедной по теперешним понятиям. Но назвать ее бедной язык не поворачивается. Она была очень богатой, хотя всю жизнь, кажется, проносила одну и ту же синюю шерстяную юбку. Раз принц — значит богатый. Для девочек, пишущих письма, богатство — это деньги. Для меня же…

Я постоянно думаю о человеке, который звонит мне, — Игоре. Я не представляю, что он богат, ходит по ресторанам, «рассекает», как выражается Аэлита, на шикарной тачке. Я даже не особенно верю, что он художник. Художники, которых я знаю, держатся иначе. Взять хотя бы городскую знаменитость Николая Башкирцева, у которого Аэлита брала интервью…

Йоханн ревел, как раненый бык, читая это интервью.

— Где художник? — орал он на Аэлиту.

— Что значит, где? — орала она в ответ. — Откуда я знаю, где!

— Здесь нет художника! — Он потрясал листками с сочинением звездного дитяти. — Здесь одна пошлость!

— Почему это пошлость? — защищалась Аэлита.

— Кому интересно читать про его автомобили? — вопрошал Йоханн. — И про отдых в Испании? Творчество где, я вас спрашиваю? Он же художник… этот Башкирцев? Или нет?

— Я спрашиваю о том, что интересно нашим читательницам, — отбивалась Аэлита тоже на повышенных тонах. — У нас тут не… энциклопедия!

После криков наступала тишина. Йоханн пил валерьянку и правил интервью. Аэлита, чувствуя себя победительницей, гордо курила в тупичке под огнетушителем. Тупичок в конце коридора назывался «Уголком поэта», там собиралась золотая молодежь, травила всякие байки, в том числе и про Йоханна.

Так мы и жили…

…Мой новый знакомый, наверное, скромный оформитель, думала я. Господин оформитель. Одинокий, не мальчик уже, не особенно уверен в себе. Сидит в своей мастерской, как в келье, делает эскизы или думает, рассеянно глядя в окно. И я представляю, как приношу ему чай. Глубокая ночь, он работает. Ему лучше всего работается ночью. Он даже не замечает меня. Лицо его испачкано краской, в глазах вдохновение. Если вдохновение — значит, все-таки он художник, а не оформитель. Или нет, он пишет для души, а… оформляет ради денег. Жить-то надо. Мне нравится в нем… любопытство. Радостное любопытство. С каким интересом он выспрашивает у меня о письмах читательниц — серьезно, без намека на насмешку…

…Я ставлю чашку на… куда же я ее ставлю? Я оглядываюсь. Длинный деревянный стол, заваленный кусками ватмана, длинная деревенская скамья у стены, парчовое вытертое кресло в углу, прялка, детская люлька, подвешенная на толстой веревке к крючку в потолке, чуткая, вздрагивающая от малейшего сквознячка. Кажется, я видела что-то похожее в кино… Ночь… Э, стоп! Какая ночь? Художники не работают по ночам. Им нужен свет. Им нужны окна и стеклянная крыша. Значит, его мастерская на последнем этаже большого дома, а в крыше — окно-иллюминатор, в которое солнечный свет падает на холст. И дело происходит днем. А на холсте… Что же он у нас пишет? Бескрайние зеленые поля, реку в песчаных берегах, белые облака. Безмятежный летний день, полный звона цикад и шелеста ивовых листьев. И песок на его картине горяч, и нестерпимо сверкание воды — даже больно глазам…

— Лизавета, вы что, спите наяву? Грезите? — доносится до меня издалека голос Йоханна. — И кто же он? — В голосе его мне чудятся ревнивые нотки.

— О чем вы, Йоханн Томасович? — спрашиваю я, возвращаясь в действительность.

— Кто он? — переспрашивает Йоханн. — У вас такое лицо…

— Никто, Йоханн Томасович, — отвечаю я. — Просто задумалась. Ответила сегодня на четырнадцать писем. Наверное, устала.

— Четырнадцать? И всем одно и то же? Что все будет хорошо? — Он смотрит на меня с состраданием. Глаза его кажутся выгоревшими на багровом лице.

— Я верю, что все будет хорошо.

— Вы добрый человек, Лизавета, — говорит он, все еще рассматривая меня. В голосе его сожаление. Сам он не верит, что все будет хорошо.

— Вы тоже хороший человек, Йоханн Томасович.

— Может, вы еще и пишете от руки?

— Пишу.

— Но почему? — изумляется он. — Кто сейчас пишет от руки?

— Потому что мне нравится моя работа. И мне их жалко.

— Я не верю вам, Лизавета. Отвечать на глупые письма — неужели это то, о чем вы мечтали? Разве можно сочинить четырнадцать разных ответов на четырнадцать одинаково глупых писем? Да еще и от руки?

— Они не глупые, Йоханн Томасович, и мечтала я совсем не об этом. Но ведь кому-то нужно…

— А о чем?

— Наверное, я вообще не мечтала. Или о всяких мелочах, вроде нового платья или красивых туфель. А большой мечты у меня не было…

Я соврала. Была у меня мечта. Я часто представляла, как в один прекрасный день откроется дверь и на пороге появится моя мать… Но не рассказывать же об этом Йоханну! Его поколение грезило о полетах в космос и покорении Северного полюса…

— А эта статья о пришельцах и женщине… можно ее почитать? — спрашиваю я, чтобы перейти на другую тему мечты.

— Можно. Зайдите ко мне утром и возьмите.

— Вы дадите ее в номер?

— Ясен пень, дам. Лешка излагает свою историю настолько убедительно, что только такой старый неромантичный тип, как я, может сомневаться. А те, кто пишет вам письма, проглотят ее и потребуют продолжения. И он с удовольствием их удовлетворит. И знаете, что будет дальше? Эта женщина родит двойню… Или даже тройню! Детей индиго со всякими паранормальными свойствами. И фотографии в придачу. Лешка Добродеев способен набодяжить что угодно, не хуже Стивена Кинга. Единственная причина, почему он не пишет роман, — неусидчивость. Он же и десяти минут кряду не усидит на одном месте. Этот гений вечно в полете, и покой ему только снится.

— По-моему, история как раз для нас, — говорю я примирительно. — Читателям хочется сказки и чуда.

Леша Добродеев мне нравится. Толстый, с большим животом, удивительно подвижный, он на бегу сует голову в мою комнату и кричит: «Как жизнь, малышаня! Что пишет прекрасный пол?» Иногда Леша вытаскивает меня в нашу кафешку, шумно, с размахом покупает кофе и десяток пирожных, одно тут же запихивает себе в рот — и при этом не перестает болтать. Или дарит начерканные размашисто, на ходу, бездарные стихи.

— Мне тоже хочется сказки, только, к сожалению, я в них больше не верю, — ворчит Йоханн. — А вы, Лизавета, должны верить в сказки… в силу своего возраста. Вы верите?

Я задумываюсь.

— Не знаю.

— Эх, был бы я помоложе, — вздыхает Йоханн. Отвинчивает крышку серебряной фляги, наливает коньяк, опрокидывает в рот, зажмуривается, издает невесомое «а!»…

* * *

…А в это самое время Иллария сидела у себя в кабинете и репетировала завтрашнюю речь для радио. Она собиралась рассказать слушателям о славном юбилее «Елисейских полей». О том, как журнал сеет разумное, доброе, вечное и как много он значит для города. Зачитать отзывы известных людей — мэра, его жены, примы драматического театра, владелицы дома моделей Регины Чумаровой, бизнесмена Речицкого, грубияна и скандалиста, которого журнал, можно сказать, наставил на путь истинный, и многих других.

Несколько писем с благодарностью от рядовых читательниц Иллария сочинила сама. Получилось очень мило. Она расскажет завтра о творческом пути журнала, сплоченном коллективе, преемственности поколений. О молодых талантах и маститых профессионалах, цвете отечественной журналистики — Алексее Добродееве и Йоханне Аспарагусе. И пригласит всех желающих на славный юбилей, который состоится там-то и там-то… и так далее.

Она взглянула на часы — ого! Половина девятого. Засиделась. Завтра после записи она позвонит папаше звездного дитятки, намекнет, что надо бы помочь с празднованием, и усадит художника за эскизы обложки юбилейного издания и приглашений.

Иллария сидела, прикидывая, что еще нужно сделать, к кому обратиться, какие слова найти… и кто чего стоит. Каждый из тех, кто клюнет на призыв, готов платить за предлагаемый товар. И ее задача — заставить их раскошелиться, кого лестью, кого восхищением, кого намеком на соперников. В искусстве интриги Иллария дала бы фору и Речицкому, и Регине, и многим другим, кто считает себя крутыми ребятами. Причем никто об этом даже не догадывался, глядя на ее ангельское лицо и невинные голубые глаза. Никто, кроме ее адвоката, которого она не стесняется. Возможно, еще Речицкий…

Глава 7

Посадовка

Павел Максимов привыкал к свободе и одиночеству. И не узнавал себя. Теперь он мог часами сидеть на веранде, рассматривая молодую траву, мощно выстреливающие из земли стебли нарциссов, тугие бутоны на яблонях и сливе. Его поражала жадность, с которой все вокруг торопилось жить.

Яблони расцвели седьмого мая. В девять утра еще были бутоны, а в одиннадцать, когда пригрело солнце, с едва слышным шорохом стали раскрываться бело-розовые цветки. Посветлело вокруг, сладкий запах поплыл, и деловито загудели пчелы. И сразу же забился пульс, захлестнуло нетерпеливое ожидание перемен. Он смотрел на нежные яблоневые цветы, чувствуя, как в нем что-то отзывается. Душа его сбросила груз, родилась заново и теперь познавала мир. Он заплатил… Все, что с ним произошло, правильно. За ним числился долг, и он его заплатил. Страшный, глупый долг…

Вдруг ему подумалось, что с того самого времени, как он ушел из Посадовки, он не видел, как цветут яблони. Он навещал родителей, они сидели на веранде, если дело было весной или летом, он помнит деревья, ромашки помнит — крупные, глазастые, любимые цветы матери. Розы… Но никогда он не чувствовал того, что испытывал сейчас. Если бы он не стеснялся самого себя, он заплакал бы, не умея даже объяснить, почему. Каменное безразличие, темнота, холод, страх отодвигались, уступая место чему-то, чему и названия-то нет.

Он вспомнил Олю… Она искала квартиру, молоденькая учительница русского языка и литературы. Ее прислали из районо в их посадовскую школу, где держались только местные, у кого были здесь дом и хозяйство. Она, неприкаянная, бродила от дома к дому, спрашивала, не сдается ли комната, и согласилась бы даже на угол. На лице ее застыло растерянное жалкое выражение. Мать пожалела ее, сказала: «Поживи у нас пока, в тесноте да не в обиде. А там подыщешь…»

Павел не обратил на девушку никакого внимания, удивляясь блажи матери — они никогда не сдавали комнат. Потом он часто думал, что у нее был дальний прицел.

Ему исполнилось тогда двадцать шесть, и он начал зарабатывать свои первые, большие по тем временам, деньги. Прежняя работа программиста не шла ни в какое сравнение с новой, хотя была не в пример безопаснее. Вдвоем с напарником, Андреем Громовым, они пригоняли из Европы автомобили, которые тогда, по бедности и неопытности, люди называли универсальным словом «иномарка». Это потом стали разбираться, что к чему. С Андреем он познакомился на какой-то дискотеке. Тот присматривался к нему некоторое время, а потом предложил работать вместе.

Им повезло, они сумели захватить свою нишу до того, как борьба за территории достигла пика. Желающих стало больше, чем места. Выживали сильные, слабые уходили. Или умирали.

Через три года у них была мастерская по техобслуживанию и восемь человек персонала. И грандиозные планы. Они были молоды, предприимчивы, от свободы голова шла кругом. Они зарабатывали прилично, что беспокоило отца. Мать же тревожило совсем другое — его шальная ночная жизнь, загулы по три-четыре дня подряд, сомнительные женщины, звонившие ему в любое время дня и ночи. Тем более что рос он непросто, всякое бывало. Кое о чем мать знала, кое о чем даже не догадывалась, к счастью…

И тут вдруг появилась Оля… Тонкая, робкая, с русой косой, которую она закалывала на затылке голубой пластмассовой заколкой. С тяжелой сумкой с учебниками. Возвращаясь домой в два, а то и в три утра, он видел свет в ее комнате и мельком удивлялся: неужели готовится к урокам? Он даже не задумывался над тем, красива ли она. Оля казалась ему никакой, от нее за версту несло старой девой. Одевалась она бедно, ногти стригла коротко, не красилась. Его городские подружки были поярче. Ему и в голову не приходило, что мать вынашивает далеко идущие планы. Маша, по-женски более чуткая, ревновала. Она обожала брата, а он снисходительно подкидывал денег ей на шмотки и косметику.

А потом умерла Олина мама, и она уехала домой. Мать попросила его помочь. Он, недовольный, отказался было, но она неожиданно проявила твердость. Три дня он провел в забытом богом Зареченске, в небогатой квартире Оли. Добывал справки, организовывал похороны, закупал продукты для поминок. Оля, осунувшаяся, почти прозрачная, словно застыла. Какие-то старухи в черном хлопотали в доме, готовили еду, шарили по шкафам, закрывали кусками черной ткани зеркала и задергивали шторы. Шепот их напоминал ему шипение змей, а взгляды они бросали на него острые, как лезвия бритвы. Тогда впервые он подумал, что смерть уродлива, и атрибуты ее тоже уродливы. Хотя было это все чистой воды глупостью — он наделял старух какими-то демоническими чертами, а они были обыкновенными провинциальными бабками, общительными, говорливыми, любопытными, знающими ритуал, для которых происходящее действо являлось репетицией их собственного, недалекого уже, ухода. И воспринимали они все трезво и деловито, подойдя в силу возраста к роковой черте и твердо зная, что «все там будем».

Тогда-то он и обратил внимание на Олю. Пожалел, наверное. Любовь рождается из разных чувств — страсти, восхищения, жалости. Она или обрушивается на человека, как гром с ясного неба, или долго блуждает тайными тропами, чтобы нечаянно выйти однажды, зажмуриться от света и сказать негромко: эй, я пришла!

Его любовь, наверное, родилась из жалости. Хотя был он человеком довольно жестким и сильным. Даже авантюрным. Из таких когда-то получались пираты и рыцари удачи, а сегодня — предприниматели. И нравились ему совсем другие женщины — раскованные и смелые. А вот поди ж ты… Когда Оля смотрела на него своими серыми глазами, удивительными, излучающими свет, у него перехватывало дыхание от… жалости. Он стал ловить себя на том, что спешит по вечерам домой, прислушивается к звукам из ее комнаты, вздрагивает, заслышав ее голос. Ему все время казалось, что с ней должно непременно случиться что-то плохое, какое-то несчастье: то ли под машину угодит, то ли хулиганы нападут, то ли просто исчезнет без следа.

Это чувство ожидания и страха оставалось с ним всегда. До самого конца. Как предчувствие трагической развязки их истории…

А может, его стремление к Оле было стремлением… очиститься? Это пришло ему в голову только сейчас. Он хватался за нее, как за спасение. Он был грешником, замаливающим свой грех… Дурацкий, юношеский, который он пытался вычеркнуть из памяти, но тот нет-нет да и возвращался в ночных кошмарах.

— Добрый вечер! — рявкнул кто-то рядом, и Павел вздрогнул. Поднял глаза. Перед верандой на дорожке стоял толстый мужик с красным, сгоревшим на весеннем солнце лицом, в синих, вытянутых на коленках тренировочных штанах и застегнутом на одну пуговицу пиджаке на голое тело. Мужик улыбался приветливо и даже слегка заискивающе.

— Мы соседи, — он махнул неопределенно рукой, отвечая на вопросительный взгляд Павла. — Купили вот тут дом недавно, у Кузьменчихи. Смотрим, а у вас вроде как свет горит. Вчера типа еще никого не было… а тут свет. Моя говорит, смотри, Степа, — это я Степа… — Он потыкал себя в грудь. — Говорит, смотри, вроде как заселились. Ну, думаю, надо пойти познакомиться, как полагается… с соседом. Говорю своей, пойду, чтоб по-людски… а куда денешься?

Он вытащил из-за спины руку с зажатой в ней бутылкой. Слегка бессвязная речь свидетельствовала о том, что сосед уже принял на грудь. Не дожидаясь приглашения, он поднялся на веранду, плюхнулся в плетеное раздолбанное кресло, которое угрожающе затрещало под ним. Пиджак распахнулся, обнажив волосатый живот. Незваный гость со стуком поставил бутылку на стол и спросил:

— Закусить найдется, хозяин? Наломался, как папа Карло! — Он утер потный лоб полой пиджака. — А погодка-то какая, а?

Сосед Степа руководил процессом, разливал водку и провозглашал нехитрые тосты «за знакомство», «чтоб жилось на новом месте» и «за бизнес». Они с женой собирались разводить нутрий, для чего требовалось «охренеть сколько справок, и каждому на лапу вынь да положь!». Обо всем этом он простодушно поведал Павлу.

— Слушай, — вдруг сказал тот, и Степан перестал жевать, с трудом фокусируя взгляд на новом друге. — Тут стреляли ночью… рядом, не знаешь кто?

— Стреляли? — повторил Степа. — Дак это ж Северинович балуется!

— Северинович?

— Ну! Он… это самое, не в себе вроде, — понизил голос Степа и повертел пальцем у виска. — С приветом.

— Кто такой Северинович?

— Ну, дак сосед же, Глеб Северинович, — объяснил Степа. — Большой человек, говорят, был. Вроде как главный прокурор города. Давно, лет тридцать назад. Или все сорок. Ох, и не люблю я их братию, Павлик! Ох, как не люблю! Но Северинович мужик вроде ничего, безобидный, хотя и не уважает… это дело, — он щелкнул себя пальцами по горлу, — а так ничего, только психованный. Но понимающий…

— Он, что, охотник? — спросил Павел.

— Охотник! — Степа захохотал и тут же закашлялся. — По врагам — пли! Это он кота извести хочет. Кот, скажу я тебе, Павлик, такая зверюга, такая зверюга… охренеть! Черный, здоровенный, как собака, хитрый, цыплят таскает. И даже курей! А Северинович прикупил себе двух цыплят — курешку и петушка. Растил, как родных детей, из рук кормил. А кот возьми да и сожри курешку. Ну, Северинович сразу с копыт. Крику было, не поверишь! За женой так не убивался. Потом за ружье, и против кота. Война! — Степа хохотнул. — Дня три сидел в засаде, да кот тоже не дурак, чует опасность. Как сквозь землю провалился. Северинович теперь не спит, дежурит по ночам, ждет врага. Ну и пуляет, ежели чего. Испугался?

— Испугался, — признался Павел. — Я сидел на веранде, и вдруг выстрел.

— Не боись, Северинович в людей не пуляет. А потом, сильно мажет, старый уже, — успокоил его Степа. — А кота не видел?

— Видел. Сидел на перилах.

— Вот сатана! — восхитился Степа. — И не боится же!

— А чей кот?

— А ничей, дикий. Сам приблудился. Здесь хорошо, воля, полно цыплят, крысы есть, ну, там, птички, живи себе в свое удовольствие. Если Северинович не изведет. Мы тут с Юриком… Слушай, а Юрик кто тебе? Хороший мужик, спокойный, с пониманием…

— Муж сестры.

— А-а-а… Так мы с ним даже вроде как поспорили на десятку — кто кого. Он поставил на кота, я — на прокурора. Куда коту против прокурора, он хоть и старый, все равно прокурор. Давай, Павлик, за вза… вза-имо-по-мо-нимание!

Они прикончили Степину бутылку, Павел принес свою. Сосед обрадовался, даже прослезился:

— Я так рад… Павлик… Целый день, как папа Карло, понимаешь… рассада… печет уже… моя не слазит… монстр! Сейчас прибежит. Ну, давай, за дружбу! Будем!

Но выпить они не успели. Со скрипом отворилась калитка, и на дорожке появился Юра с полными сумками в обеих руках.

— Юрик! — обрадовался Степа. — Давай скорей к нашему шалашу!

— Добрый вечер, — поздоровался Юра, останавливаясь перед верандой. — Меня Маша прислала, говорит, ты тут голодаешь…

— Ты садись давай, — захлопотал Степа, — потом расскажешь. Продукт греется! Павлик, посуда лишняя найдется?

— Я сам, — сказал Юра, скрываясь в доме. Появился он минут через пять, когда Степа уже окончательно извелся и десять раз повторил «ну где ж он там?». Принес синюю эмалированную кружку, тарелку и вилку.

Степа заржал радостно:

— Покруче посуды не нашлось? Ну, поехали! За встречу!

— Не возражаешь, если я у тебя заночую? — спросил Юра, когда они выпили. — Маша не против.

— Да ночуй сколько хочешь, — разрешил Степа. — Делов-то. Можно и тут, на веранде, ночи уже теплые. Правда, Павлик?

— Правда, — отозвался Павел. Он испытывал странное чувство… выхода на свет, что ли. Словно он долго находился в тени, прятался, а теперь взял и выступил из тени. Примитивный пьяненький Степа выманил его наружу рассказами о прокуроре и черном коте, рассаде помидоров, назвал свою половину монстром… Все это было той жизнью, от которой он отвык за долгие восемь лет. Стальная пружина внутри, туго сжатая, ослабела, и ему вдруг страстно захотелось обратно в эту жизнь — вот так, запросто прийти с бутылкой к соседу, к тому же Степе. Или принимать его у себя, сидеть за столом, болтая ни о чем, хоть о помидорах, хоть… да о чем угодно! И пить, расслабляясь, ощущая спиной, плечами, локтями родительский дом. И смотреть на траву и ровные грядки с чем-то красивым и зеленым… «Я дома, — подумал он. — Я вернулся». Он был пьян — впервые за много лет…

А на дорожке, ведущей к дому, тем временем появилось новое действующее лицо — полная женщина средних лет в пестром легком платье с большой кастрюлей, завернутой в полотенце.

— Добрый вечер, — поздоровалась она, улыбаясь. — Я тут вам картошечки сварила. Степа, сгоняй за солеными огурчиками! На столе в кухне. У меня рук не хватило.

— Светка! — удивился Степа, привстав и снова падая назад в кресло. — Картошечки… этта хорошо! Знак… знакомьтесь… ребята… моя половина!

— Проходите, Света, — пригласил Павел. — Пожалуйста, садитесь.

Женщина поставила кастрюлю на стол, сняла крышку. Повалил густой пар, ударило горячим картофельным духом.

— Я сейчас, — сказала она. — Мигом, за огурчиками!

Она легко сбежала по скрипучим ступенькам и скрылась в кустах.

— Там дырка в заборе, — заметил Юра.

— Ага, дыра. А чего вокруг… когда так ближе… по-соседски… — вставил Степа. — Пришла… картошечка! Она мне все уши прожужжала, новые соседи… новые соседи… Явилась не запылилась… любопытная Варвара! Я ж ее насквозь…

— Павлик, тебя Андрей искал, — сказал Юра. — Маша просила передать, чтобы ты обязательно позвонил, может, с работой все устроится.

— Позвоню, — ответил Павел, которому не хотелось ни о чем думать. Вечер был теплый, они хорошо сидели. Первые звезды зажглись…

Юра включил свет, и сразу же налетели ночные бабочки, закружили вокруг белого шара. Потянуло холодком от земли.

— Ой! — вдруг вскрикнула женщина. — Смотрите, кот!

Знакомый черный котяра сидел, как и давеча, на перилах и, прищурясь, поставив зрачки вертикально, смотрел на людей. Длинный хвост змеей свисал вниз, и кончик его чуть подергивался.

Странное чувство дежавю охватило Павла: кожей между лопатками он почувствовал, что сейчас грянет выстрел. Вот-вот, сию минуту… И не ошибся — бабахнуло, как бомба! Звук выстрела в вечерней тишине показался оглушительным. Степа, матерясь, свалился на пол. Света взвизгнула. Юра вжался в стену и побледнел. Павел не шелохнулся — ожидал, был готов. С трудом удержался от смеха, глядя на ползающего на полу Степу.

— Еханый бабай! — заорал тот с пола. — Северинович! Не балуйся! Выходи! Ты ж тут всех на хрен… блин… порешишь!

Тишина после выстрела казалась пугающей. Кота и след простыл. Прошла минута, другая. Потом кусты справа легко шевельнулись, и на сцене появилось новое действующее лицо — седоголовый, тощий, длинный старик в кацавейке и резиновых сапогах. С ружьем. Прокурор.

— Честь имею, — сказал старик, приветствуя всех взмахом руки. — Где животное?

— Смылся, — ответил Степа. — А ты, Северинович, опять промазал.

— Ничего, — ответил прокурор, — наше дело правое. Преступник не уйдет от правосудия!

— Давайте к столу, Глеб Северинович, — пригласила старика Света, чувствовавшая себя как дома. — Мальчики, стульчик гостю!

Прокурор прислонил ружье к перилам, уселся на принесенный Юрой стул, внимательно посмотрел на Павла.

— Хозяин? — спросил он.

Павел кивнул.

— Давно освободился? — последовал новый вопрос.

Юра кашлянул, неловко шевельнулся.

— Ну ты, Северинович, свои прокурорские замашки… этта брось… — сказал Степа не особенно уверенно.

— Три недели, — ответил Павел.

— Дом твой? — продолжал прокурор.

— Мой. Родительский.

— Прокурором был, прокурором помру, — обратился старик к Степе. — А тебе уже хватит!

— Глеб Северинович, я вам сейчас картошечки с мясом, огурчиков, кушайте на здоровье, — захлопотала Света, накладывая полную тарелку и ставя ее перед ним. — Хлебчик возьмите, кушайте. А по чуть-чуть? — спросила она умильно, заглядывая ему в глаза. — За знакомство? А?

Старик посмотрел на нее с удовольствием, перевел взгляд на притихших мужчин, сказал:

— Ладно, давайте! За компанию. Как зовут?

Павел назвался. Как ни странно, он не испытывал неловкости.

— Это дело! — обрадовался скисший было Степа. Проворно разлил водку по стопкам, а Юре плеснул в синюю кружку. — За знакомство!

Павел невольно хмыкнул — Степа пил за знакомство уже четвертый раз. Он подумал, что, может, и неплохо, что так вышло — по реакции соседей он понял, что ни для Светы, ни для ее мужа его прошлое не составляло тайны. Посадовка была вроде Земли Санникова — закрытый мир, где нет тайн от соседей, легенды тут передаются из уст в уста, и ему теперь не придется делать вид, что… что… врать не надо, одним словом. Сидел. Освободился. Вернулся. Точка. Кто без греха, бросьте камень и… и так далее.

Все чокнулись. Света выпила и вскрикнула, сморщилась, замахала руками, Степа хохотнул, Юра улыбнулся. Даже невооруженным взглядом было видно, что ему хорошо. Павел вспомнил, как он провожал его, как не хотел возвращаться домой…

Ночь плавно опустилась на спящую Посадовку. Ночь и тишина. Горела лампочка в белом шаре, бились в стекло глупые ночные бабочки. Всякие мысли о смысле жизни лезли в голову…

Глава 8

Встреча

Нюся доверительно произнесла в микрофон:

— Иллария Владимировна, к вам пришли. По вопросу юбилея. Спонсор! — Последнее слово она прошептала.

По многозначительному тону секретарши Иллария поняла, что тот, кто пришел, произвел на Нюсю впечатление. Она своим опытным глазом мигом оценила его возможности и пропускает, не помытарив даже для вида в приемной.

Дверь открылась, и вошел…

Непроизвольно Иллария представила себе солидного, в летах мужчину, снисходительного, высокомерного, прекрасно одетого, знающего толк в женщинах, коньяке и автомобилях. Хозяина жизни. Кого-нибудь, кого она знала, с кем встречалась раньше. То ли волшебное слово «спонсор» навеяло, то ли конспиративный Нюсин шепот.

Дверь открылась, и вошел человек — полная противоположность воображаемому. Посетитель оказался длинным парнем в джинсах, черном свитере и легкой защитного цвета ветровке. С растрепанными рыжими волосами, веснушками на носу и светло-карими глазами. Он пересек комнату, улыбнулся, заиграв веснушками, и, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло перед столом Илларии.

— Здравствуйте, — сказал он низким звучным голосом, в упор рассматривая хозяйку. — Вы еще красивее, чем я представлял.

Иллария и не такое слышала, на нее подобные дешевые приемы давно не действовали. Она в упор рассматривала сидевшего перед ней человека, в котором все было не так. Психолог назвал бы это «несоответствием ролевого поведения социальному статусу». Жизненный опыт Илларии озадачился, не зная, к какой категории мужчин отнести пришельца. Он был молод, как показалось ей в первую минуту. Присмотревшись, она поняла, что не так уж и молод — ее обманула подкупающая мальчишеская манера держаться, рыжие веснушки на носу, проступившие от весеннего солнца, рыжие вихры, рыжие ресницы, рыжие глаза и открытая улыбка. А также джинсы и свитер. Спонсор! Ха! Странно, почему Нюся доложила о нем с… придыханием?

Мастерица ставить нахалов на место, Иллария выжидательно смотрела на незнакомца холодным взглядом, в котором не было и намека на улыбку.

— Я слышал вас по радио, — сказал незнакомец. — И сразу же побежал и подписался на журнал. Меня зовут Кирилл Пушкарев, и я могу помочь…

Иллария продолжала молчать — держала паузу.

— Можно? — спросил он, улыбка стала шире — его, казалось, нисколько не обескуражил оказанный прием.

— Как вы собираетесь мне помочь? — спросила наконец Иллария.

— Я могу поставить продукты на ваш юбилей… со скидкой. Маслины, копчености, вина, алкоголь. И обслугу. Более того, я помогу снять помещение. Например, банкетный зал «Английского клуба». Опять-таки со скидкой. Вы уже подобрали помещение?

— Почти, — ответила Иллария, что было неправдой. На «Английский клуб» она даже не замахивалась. Да что она! Речицкий эту идею отмел сразу, хотя слыл человеком с размахом.

— Жаль, — Кирилл улыбался во весь рот, демонстрируя белые крупные зубы. Его облик удивительно не вязался с его словами. Он напоминал шалуна-мальчишку, который вдруг заговорил подслушанными у взрослых фразами. В рыжих глазах прыгали чертики, и Иллария вдруг поняла шестым или седьмым чувством, что он видит ее насквозь и понимает, что ничего не решено, никакого зала и в помине нет, и, вообще, в деле подготовки юбилея еще и конь не валялся.

Она невольно улыбнулась и спросила прямо:

— А взамен что? Мне не особенно верится в ваш альтруизм.

Он ухмыльнулся и подкупающе прямо ответил:

— Правильно не верится. Я же торговец! Какой там альтруизм. Реклама! Вас знают, меня пока нет. У вас связи, у меня грандиозные планы. Вы мне нужны. Поговорим?

Иллария неопределенно пожала плечами.

— Я приглашаю вас на обед в «Английский клуб», — продолжал он. — Там и обсудим… наше сотрудничество.

— Сегодня я занята, — ответила Иллария. — Оставьте телефон, я перезвоню.

Этот парень вызывал у нее смутное беспокойство. Таких, как он, среди ее знакомых нет. Он другой… Новое поколение отечественных предпринимателей? Которым по фигу шикарная одежда и баснословно дорогие часы? Которые довольствуются джинсами и кроссовками на все случаи жизни? Стригутся раз в полгода в первой попавшейся парикмахерской? «Интересно, какая у него машина», — подумала она вдруг.

Кирилл кивнул, не протестуя. Достал из кармана пиджака визитную карточку, положил на стол. Иллария взяла в руки белый прямоугольник. Фирма «Райская птичка». Экспорт-импорт, тропические фрукты, чай, кофе, шоколад, лекарственные травы… Телефон, факс, электронная почта. «Райская птичка»? Фантазия, однако. Но… в общем, неплохо. Радостно.

Гость поднялся. Лицо серьезное, даже мрачное, улыбки нет и в помине, брови слегка нахмурены. Поклонился и сказал:

— Рад знакомству. Вообще-то я не уверен, что мы сработаемся.

Иллария ушам своим не поверила! Изумление так явно отразилось на ее лице, что хозяин «Райской птички» счел нужным объясниться.

— Вы слишком красивы, — сказал он скучным голосом. — По закону компенсации этот факт не может не отразиться на ваших… деловых качествах. — Он смотрел на нее своими нахальными рыжими глазами, одна рука в кармане куртки, другая, словно в замешательстве, потирает подбородок.

Иллария невольно улыбнулась — клоун!

— Ну, я пошел, — сказал Кирилл Пушкарев. — Привет! — И уже от двери добавил: — Звоните, если что. Может, я еще передумаю.

Озадаченная Иллария несколько минут сидела неподвижно, раздумывая о необычном человеке, потом попросила Нюсю соединить ее с Вениамином Сырниковым.

— Слушай, — сказала она без лишних слов, — тебе известно что-нибудь о человеке по имени Кирилл Пушкарев? Что он за… птица? — она хмыкнула, вспомнив название фирмы.

— Ничего не известно, — сразу же ответил адвокат. — А что?

— Слышал меня по радио, пришел знакомиться, предложил помощь.

— Какого рода помощь? — насторожился адвокат

— Продуктовую, он продает всякую фруктовую экзотику, кофе, чай.

— И что?

— Ты можешь узнать, что это такое?

— Ты имеешь в виду, что он за человек? — уточнил занудный Вениамин.

— Именно. Что он за человек, сколько лет в бизнесе, репутация, биография, семейное положение, привычки, связи… и так далее. Все!

— Что-нибудь не так? — поинтересовался адвокат.

— А черт его знает! — искренне ответила Иллария. — Какой-то он… странный.

— Документы проверила?

— Я тебе что, полиция? — повысила голос Иллария. — При чем тут документы?

— Никогда не мешает посмотреть на паспорт человека, — назидательно ответил Вениамин. — Разговаривать с ним будешь в моем присутствии, поняла?

— Ладно. А знаешь, как называется его фирма? «Райская птичка»! Представляешь?

— С трудом, — ответил, подумав, Вениамин. — Я бы свою фирму так не назвал.

— А мне нравится, — сказала Иллария.

* * *

— Лиза, добрый вечер! — мой телефонный знакомый скорее выдохнул, чем произнес мое имя. — Лиза, Элизабет, Бетси и Бесс…

— И вам добрый вечер, — ответила я фразой, ставшей уже ритуальной.

— Что новенького пишут? — спросил Игорь.

— Одна девушка написала, что ждет ребенка и не знает, что делать. Ее парень сказал, что жениться не собирается, и предлагает сделать аборт.

— А она?

— А она не знает, хочет ребенка или нет.

— И что вы ей ответили?

— Я ей пока не ответила. Думаю. Я тоже не знаю…

— А… — произносит он и замолкает.

— Я бы оставила, — говорю я. — Я бы не смогла.

— Я бы тоже, — говорит он. Фраза звучит нелепо, но я понимаю, что он имеет в виду. — Человеку дали шанс… родиться. Всегда можно отдать его другим людям.

— Не дай бог! — вырывается у меня.

Он молчит некоторое время, переваривая не столько сказанное мною, сколько интонацию.

— Вы… у вас… — произносит он нерешительно.

— Моя мать бросила меня, — говорю я. — В роддоме. Ночью родила, а утром удрала… — Я не знаю, зачем говорю это незнакомому человеку. В моих словах — горечь, и я с удивлением понимаю, что ничего не забыла и не простила. — Знаете, — говорю я ему, — вопрос «почему?» может отравить человеку всю жизнь. И, наверное, еще обида. И… и… чувство стыда. Людей бросают, но одно дело бросить взрослого человека, и совсем другое — ребенка. Он-то чем это заслужил?

— Понимаю, — отвечает он задумчиво. — А сейчас…

— Сейчас у меня все нормально. Я отвечаю на письма других брошенных, утешаю и вру, что все будет… прекрасно. — Я замолкаю. «Да что это со мной! — думаю почти в отчаянии. — Вытри сопли! — приказываю себе. — Перед чужим человеком… Совсем распустилась!»

— Одной трудно, — говорит он ни с того ни с сего. Догадался?

— Трудно, — соглашаюсь я и тут же жалею о сказанном.

— А у вас есть семья? — спрашивает он.

Я медлю с ответом. Мне страшно не хочется признаваться, что я одна. Одинокая девушка. Никому не нужная. Пугливая, как… мышь! Которая боится, что ее опять бросят. «Мышь, которая боится, что ее бросят!» Ха! Образ, однако. «Твоя фантазия, Лизавета, — говорю я себе мысленно, — достойна лучшего применения. Сочиняй лучше о пришельцах! А то они у тебя никак не долетят… куда надо». О мыши забудь. Бр-р-р! Тебе только двадцать пять. Прекрасный возраст, все впереди! Ну, если не все, то… многое. Ух, сколько еще интересного ждет!

— Нет, — отвечаю я. И спрашиваю в свою очередь: — А у вас?

Мне слышно, как он дышит в трубку. Его дыхание полно сомнения.

— Есть, — говорит он наконец. Голос у него виноватый.

Я проглатываю комок в горле. Что и требовалось доказать! Вот и причина странной сдержанности и щекотания нервов исключительно по телефону. Я молчу, боюсь, что задрожит голос. Идиотка, насочиняла себе…

— Лиза, — зовет он. — Лиза, вы хороший человек. Я рад, что мы познакомились…

Ну, если это называется познакомились, то… извините! Игорь — фантом. Телефонный фантом, и не более. Если он вдруг исчезнет, я даже не знаю, где его искать. Искать… смешно! Разве я стану его искать? Мы можем столкнуться с ним нос к носу и не узнать друг друга. Услышав его голос… скажем, в гастрономе…

— Мне «Столичной» двести граммов, — прогудит кто-нибудь у меня над ухом, и я подумаю, что у него удивительно знакомый голос, скошу глаза и увижу… толстого, маленького, лет шестидесяти… лысого. «С мольбертом!» — хихикает воображение. Я фыркаю.

— Хотите, я пришлю вам что-нибудь из своих работ? — спрашивает он после продолжительного молчания.

— Хочу, — отвечаю я сразу. — Пейзаж?

— Хотите пейзаж?

— Хочу. Я повешу его у себя в кабинете. Если можно, что-нибудь повеселей. Зелененькое.

— Я выберу самый веселый! — обещает он.

— Спасибо.

— До завтра? — спрашивает он неуверенно. Наверное, ожидает, что я скажу что-нибудь вроде: «Не звоните мне больше, раз вы женаты! О, как я в вас обманулась!»

— До свидания, — отвечаю. — Спокойной ночи.

— Все будет хорошо… — говорит он напоследок. В голосе его мне чудится облегчение. Тут мне приходит в голову: а как, собственно, он может прислать мне свой пейзаж, если не знает адреса? Или… знает? Я невольно оглядываюсь на темное окно — мне вдруг кажется, что на меня смотрят. Мой кабинет на третьем этаже, так просто сюда не заглянешь. Я подхожу к окну, рассматриваю дом напротив. Там какое-то учреждение, окна темные, народ уже разошелся по домам. Светится лишь несколько прямоугольников, создавая некий тайный алгоритм, мне непонятный. Я пристально вглядываюсь в окна напротив. Мне начинает казаться, что в одном из них угадывается неподвижный силуэт человека. Человек смотрит на меня. Я различаю голову, плечи, сложенные на груди руки… Я почти упираюсь лбом в оконное стекло, пытаясь рассмотреть его. Показалось, понимаю я с облегчением спустя пару минут. Никого там нет. Светлая штора, и больше ничего. Вспоминаю «шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах…»[По Эдгар Аллан. Ворон. Перевод М. Зенкевича.], и мне делается неуютно.

— Фу, глупость! — бормочу я себе под нос. — Воображение разыгралось не ко времени. Все, закрываем лавочку, и по домам!

Глава 9

Бывшие партнеры

Андрей Громов поднялся ему настречу, они обнялись.

— С возвращением! — Он с улыбкой смотрел на Павла. — Я уже заждался. Звонил твоим, Маша рассказала, что ты теперь обитаешь в Посадовке, в старом доме. Потянуло к истокам?

— Да нет, мне все равно, — ответил Павел. — Маша не хочет в Посадовку, она всегда любила город.

— Как ты?

— Ничего, живой, как видишь.

Оба чувствовали неловкость. В свое время они занимались бизнесом, но особой дружбы между ними не возникало. Пили вместе, знакомились с женщинами. Им было удобно вдвоем.

— А ты как?

— Потихоньку. Старею, — Андрей рассмеялся немного делано. — С машинами завязал, занялся более спокойным бизнесом; междугородные перевозки, такси. Заработки, конечно, уже не те, но жить можно. Крутые были времена, — произнес он мечтательно. — И бабки крутые, запросто могли сыграть в ящик. Сейчас жизнь спокойнее…

— Ты женат? — спросил Павел. Не то чтобы ему было это так уж интересно — спросил, чтобы не молчать.

— Развелся, — коротко ответил Андрей, не выражая готовности посвящать бывшего партнера в детали личной жизни. Помолчали. — Какие планы?

— Пока осмотрюсь… — неопределенно ответил Павел.

— Давай за возвращение, — предложил Андрей, доставая из тумбы письменного стола бутылку коньяка и стаканы. — За возвращение и новый старт!

Он разлил коньяк. Они чокнулись, выпили.

— Извини, закусить нечем, — сказал Андрей. — Такие вот дела… — Он покачал головой, сожалея. Потом спросил: — Как у тебя с финансами? Подкинуть?

Павел пожал плечами.

— Твою долю в бизнесе я отдал твоему отцу, на адвокатов… Потом Маша забегала, просила помочь.

Павел побагровел. Он хотел попросить Андрея вернуть его долю, но тот его опередил.

— У меня есть расписки, — продолжал Громов. — Готов отчитаться за каждую потраченную копейку. — Это прозвучало как шутка, но шуткой не было. Он смотрел на бывшего партнера выжидательно, готовый держать ответ.

— Понятно, — ответил Павел.

— Если нужна работа, скажи, — добавил Андрей. — У меня остались связи, могу устроить механиком. Не забыл еще старую профессию? Самая ходовая по теперешним временам, с руками оторвут. Я бы с радостью взял тебя к себе, но пока не могу. Ну, еще встретимся, покалякаем. Ты осмотрись сначала.

— Спасибо.

— Не за что пока. Позвони, если надумаешь. — Андрей помолчал, не глядя на гостя. Произнес задумчиво: — Это сколько же с тех пор… Восемь лет! Судьба… Я тут недавно видел эту, что тебя притопила, свидетельницу! Подругу твоей Оли. Если бы не она… Сделала вид, что не узнала, дрянь. Ты бы поговорил с ней?!

Павел пожал плечами — зачем?

— Послушай, — вспомнил он, — я был на кладбище, видел памятник. Твоя работа?

— Моя, — ответил Андрей, вспыхивая скулами. — Мне твоя Оля всегда нравилась, стоящим человеком была. Я подумал, что, кроме меня, все равно некому… — Слова его прозвучали упреком.

— Маша мне ничего не писала.

— Я ей не говорил, кажется. Не помню уже.

— Спасибо.

— Человек должен оставить след. А как ты нашел?

— Случайно. Навестил родителей.

— У тебя батя хороший был, — сказал Андрей. — Переживал за тебя. Болел долго, я давал Маше деньги, помогал с лекарствами. Это сейчас все есть, а тогда попробуй достань! Все через клиентов. Она, наверное, писала.

Павел кивнул, хотя не помнил, чтобы Маша сообщала об Андрее. Она вообще писала скупо, жаловалась в основном: Юра без работы, живем трудно, денег не хватает…

Они еще выпили. Андрей вспомнил, как они гоняли машины из Германии и Чехословакии. Хорошее было время! Жаль, что так получилось… И бизнес пошел наперекосяк. В его словах Павлу снова почудился упрек — если бы не ты, казалось, говорил он… Если бы не ты!

Они допили коньяк. Говорить было не о чем. Павел наконец поднялся.

— С работой помогу, — повторил Андрей, тоже вставая. Он не удерживал гостя. Казалось, бывший партнер испытывает облегчение оттого, что тягостное свидание подошло к концу. Порывшись в ящике стола, он достал конверт, явно приготовленный заранее, протянул Павлу. — Бери, — сказал. — Материальная помощь. На первое время. И не тяни с работой… Звони. Ты ведь там тоже был механиком?

Первым побуждением Павла было отказаться, но, вспомнив, что денег почти не осталось, он взял конверт, испытывая жгучее чувство стыда. Если он и питал смутную надежду, что Андрей возьмет его в долю, то сейчас она развеялась без следа. Он ясно понял, что их дороги разошлись восемь лет назад. И ему, Павлу, придется привыкать к мысли, что он другой, нежеланный, и должен знать свое место. Ему никогда не смыть клеймо убийцы…

Андрей словно почувствовал его настроение, обнял за плечи, сказал искренне: «Не бойся, старик, мы еще развернемся! Самое главное — ты вернулся. Мы еще повоюем!»

* * *

Выйдя из подъезда, я оглянулась по сторонам. Смутное беспокойство не покидало меня. Я почти убедила себя, что в черном окне напротив никого не было, а то, что я приняла за человека, всего-навсего штора. Ну кому, скажите на милость, нужно прятаться в темноте и подглядывать за мной? Неужели нельзя выбрать более достойный объект? Окна Илларии, например, выходят на ту же сторону, она часто засиживается допоздна. Я бы на месте этого… типа выбрала Илларию. Моя начальница вызывала у меня чувство восхищения и вместе с тем желание как можно реже попадаться ей на глаза.

Она была красива той настоящей красотой, которая не зависит ни от одежды, ни от косметики. Я не смогла бы объяснить, что именно в ней внушало мне опасения. В Илларии чувствовались сила и жестокость. Я смутно понимала, что моя начальница — существо другой породы — породы хищников. За всю историю человечества красивых, сильных, умных и жестоких женщин было немного, их всех можно пересчитать по пальцам — во всяком случае, тех, кто пережил свою эпоху и остался в людской памяти. Красота, как правило, самодостаточна, и природа редко наделяет избранницу еще и силой духа и мозгами. Ну, кто? Несомненно, библейская Юдифь, отрезавшая голову Олоферну. А еще? Иродиада, из того же источника, с головой Иоанна. Женщины семейства Медичи. Иллария. Сильные, аморальные, убийцы и отравительницы. Со знаком минус. Неужели слава выбирает жестоких и аморальных? Я вспомнила звездное дитя Аэлиту с ее интервью! Она тоже выбирает сильных, бессовестных и аморальных — говорит, читателям про них знать интересно.

Раньше выбирали передовиков производства. У каждого времени свои герои…

Иллария едва замечает меня. Каждый раз, когда мы сталкиваемся в коридоре, облачко недоумения мелькает на ее лице — она никак не может запомнить такую заурядную личность, как… как… опять забыла! Иллария кивает в ответ, дрогнув кончиками губ, и величественно проплывает мимо. От ее красоты захватывает дух, и в то же время появляется желание побыстрее убраться с дороги и вжаться в стену. Я иногда представляю себе яркую, полную страстей жизнь своей начальницы, такую отличную от моей. О ее любовных романах ходят легенды. Речицкий, еще несколько громких имен… Правда, это не вяжется с ее привычкой засиживаться на работе. Иногда, уходя в восемь или девять, я вижу полоску света, пробивающуюся из-под двери ее кабинета.

А имя? Иллария! Необыкновенное, полное света, звонкое имя. Незаурядное имя для незаурядной личности. «Номен ист омен», — говорили древние. «Имя — судьба». В переводе с латыни «Иллария» значит «светлая» или «радостная», что есть правильно, она именно такая. А мое имя… Елизавета — «весть Бога». Пожимаю плечами — непонятно. Какой должна быть женщина с таким именем? Неброская, не отвлекающая внимание на себя. Принесла весть и — свободна! Хотя, с другой стороны, были же царицы с этим именем…

Моросил невесомый дождь. Похолодало, и меня в легком плащике пробирало до костей. Я мчалась через анфиладу проходных дворов, спотыкаясь на неровностях и трещинах старинного асфальта, к выходу на улицу, где слышался шум машин и человеческие голоса. По инерции я неслась всю дорогу и перевела дух только возле дома.

У моего подъезда на лавочке сидели какие-то люди. Я узнала бабу Капу, ту самую, что могла дать фору репортеру скандальной хроники в вопросах осведомленности как о событиях в нашем микрорайоне, так и во всем мире. Скукожившись от холода, она прижимала к себе жирного кастрированного кота Митяя, но почему-то не уходила домой. Рядом с ней сидела довольно странная пара. Пышная блондинка с длинными волосами, в ярком открытом платье с наброшенной на плечи мужской курткой и в туфлях на босу ногу, и хмуроватый парень, явно моложе ее. На коленях женщины лежал маленький ребенок, завернутый в зеленое одеяло с головой. Мой взгляд зацепился за торчащие рыжеватые колечки волос.

При виде меня баба Капа встрепенулась, потревожив Митяя. Тот раскрыл клыкастую пасть и беззвучно мяукнул.

— А вот и Лизонька! — пропела баба Капа противным голосом, радостно улыбаясь. — Пришла! Я же говорила, сию минуту прибудет.

Женщина с ребенком поднялась с лавочки, напряженно впившись взглядом в мое лицо. Как и баба Капа, она улыбалась, но улыбка ее была неуверенной.

Я остановилась, недоумевая. Эту женщину я видела впервые в жизни.

Она откашлялась, зябко повела плечами и сказала сипловатым голосом:

— А мы уж заждались… Здравствуй, доча!

Глава 10

Триумвират-2

Звонок раздался в шесть утра, и капитан Астахов, чертыхаясь сквозь сон, потянулся за трубкой. Он шлепал ладонью по тумбочке, пока телефонный аппарат со страшным грохотом не свалился на пол. Клара тявкнула в ответ, возмущаясь. «Тебя тут только не хватало», — пробурчал капитан. Звонил его непосредственный начальник подполковник Кузнецов Леонид Максимович.

— Это я не вам, товарищ подполковник, — поспешил сказать Коля. — Это я Кларе. Путается тут под ногами… ни свет ни заря.

— Кто рано встает, тому бог дает, — назидательно сказал Кузнецов.

— Ага, — отозвался капитан скептически, — ну, вот встали вы рано, товарищ подполковник, и что хорошего?

— Ничего хорошего, ты прав… Убийство. Запоминай адрес. Космонавтов, семнадцать «А». Во дворе, частный дом.

— Еду, — ответил Коля. Он сполз с кровати и едва не упал, споткнувшись о Клару, лежавшую на своем излюбленном месте — на хозяйских тапочках. — Отдай! — Он попытался вытащить из-под нее обувку. Клара обнажила верхние клыки и издала негромкий рык. — Не понял! — удивился Коля, окончательно просыпаясь. — Ирка! — позвал он. — Подъем! — Он потянул одеяло. — Погуляй сегодня с собакой, будь человеком. У меня труп, Кузнецов звонил. Бегу. Слышишь?

Ирочка притворилась, что спит. А может, и правда спала. Коля с сожалением посмотрел на круглую птичью голову подруги, пестрые перышки на макушке, перевел глаза на будильник…

— Ирка! — позвал снова. — Спишь?

Еще Джером Клапка Джером заметил, что ничто нас так не раздражает, как вид спящего человека, когда мы уже проснулись.

— Ирка! — завопил Коля, окончательно сдергивая с нее одеяло. — Подъем!

Ирочка даже не пошевелилась. Лежала спиной к нему, подогнув коленки, как кузнечик. В короткой маечке. Коля увидел цепочку острых позвонков, тощенькие бедра, хлипкую шейку и только вздохнул. Ирка была трогательна и беззащитна, как эльф. Коля, лишенный всякой романтики, подумал, что Ирка у него все-таки ничего… «Когда спит зубами к стенке» — пришло в голову детское присловье. Необычно растроганный, он рассматривал спящую Ирочку, испытывая раскаяние — накануне вечером он обозвал ее идиоткой. Она поставила на огонь чайник и повисла на телефоне, а чайник распаялся, заполнил дымом всю квартиру и едва не учинил пожар.

Частный дом номер семнадцать «А» по улице Космонавтов был не домом, а целыми хоромами, вписавшимися в глухой «карман» между многоэтажками. Удобно, подумал Коля. Почти центр города, а смотрится как деревня.

Город застраивался бешеными темпами, дома росли как на дрожжах. Цены зашкаливали, несмотря на прогнозы ведущих экономистов, что вот-вот начнется спад. Предприимчивые люди скупали землю, добивались разрешения на строительство, продавали квартиры на нулевом цикле — и вперед с песнями. Иногда они исчезали вместе с деньгами пайщиков, что вызывало шум в прессе на день-другой. Напрасно рыдали обманутые, обивая пороги начальства и создавая комитеты спасения. Жулики как сквозь землю проваливались, чтобы вынырнуть вскоре в другом месте.

Любое мало-мальски свободное пространство — дворы, обширные когда-то, пустыри, игровые площадки, любая дыра, — все использовалось под застройки, несмотря на возмущенные вопли и письма жителей района. Сносились старые дома, мощно перли из земли новые.

Хоромы с дурацкими башенками под номером семнадцать, обнесенные высоким железобетонным забором, смотрелись диковато в окружении нависающих со всех сторон хрущоб.

Дежурный у ворот козырнул капитану. Вокруг уже стояла кучка зевак — есть порода людей, нутром чующих «событие». Немолодые тетки в основном, кое-кто с помойными ведрами. Завидев капитана, они заколыхались, обмениваясь впечатлениями.

Кузнецов приветствовал подчиненного взмахом руки.

— Кофе хочешь? — спросил он. — Вон термос.

Коля уже пил кофе. Но тем не менее налил себе еще и оглянулся в поисках пакета с едой, который, несомненно, положила заботливая супруга Кузнецова.

— Жена в доме отдыха, — предупредил начальник. — Только кофе.

Обстановка гостиной поражала пышностью. Было много позолоты и хрусталя, зеркал и картин в старинных резных рамах. На картинах — пышные женщины, натюрморты с фруктами и убитой птицей, невиданные цветы. Серебряные фигурки в угловой стеклянной горке мягко сияли в свете гигантской люстры. Непрошеным гостем, бедным родственником смотрелось старинное потемневшее от времени бюро благородной формы, со множеством ящичков и деликатной латунной отделкой. В масть этому бюро — круглый столик на трех львиных лапах в углу и два изящных, обитых темно-красной гобеленовой тканью кресла.

Комната производила странное впечатление: смешение бесценной, даже на Колин, не особенно искушенный, взгляд, мебели и современного «блескучего» китча, правда, безумно дорогого. И картины! Коля мог бы поклясться, что точно такие он видел на базаре, только без рам. И кричаще-яркий ковер на полу — черный с красными розами. Пышные, наглухо задернутые портьеры. Затхлый воздух.

На желтом кожаном диване, низком, мягком — на таких нежатся одалиски в гаремах, — среди пестрых разнокалиберных подушечек лежал мертвый человек. Толстый, лысый, в распахнутом черном атласном халате мужчина лет шестидесяти. Правая рука его, в перстнях, с покрытыми лаком ногтями, вцепилась в ворот халата, словно он, задыхаясь, пытался сорвать с себя одежду. Левую руку, падая, он подмял под себя. Черная полоса на шее, отдутловатое посиневшее лицо, перекошенный рот не оставляли никаких сомнений, что человек был задушен.

— Леонид Семенович Глузд, владелец сети продуктовых магазинов, — сказал Кузнецов.

Черная бутылка вина на журнальном столике, два бокала и открытая коробка шоколадных конфет довершали картину.

Судмедэксперт Лисица — седенький, маленький, напоминающий статью подростка, пребывал, как всегда, в самом приятном расположении духа. Он пил слабый кофе из собственного термоса — берег сердце, но зато компенсировал недополученное удовольствие неимоверным количеством сахара. Его кофе напоминал сироп.

Тут же крутился фотограф Ашот Акопян, Ашотик, сверкал вспышками. В поисках ракурса он проделывал акробатические номера. Ашотик был не просто фотограф, художник. Две возбужденные тетки-понятые жались к стене. Коля невольно оглянулся в поисках помойных ведер.

— Примерно в двенадцать. Возможно, несколько позже, — ответил Лисица на вопросительный взгляд капитана. — Точнее скажу после вскрытия. Удавлен шарфом или толстым шнуром. Орудие убийства не найдено.

— Он живет один? — спросил Коля, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Жена за границей, — ответил Кузнецов. — Сейчас привезут домоправительницу, тогда и поговорим. Но уже сейчас могу сказать, что унесены две картины — вон, видишь, пустые рамы, у окна и над бюро. Всего две из двух десятков. Исчезли также фигурки из серванта… судя по пятнам, где нет пыли. Семь штук. Семь из двадцати. Сейф открыт, там документы, бутылка виски, шкатулка для ювелирных изделий — пустая. Что там было еще, расскажет жена, когда вернется. Ее уже вызвали. Думаю, что имелось. Убийца прихватил ювелирные изделия, хотя мне почему-то кажется, что мы имеем дело со специалистом по антиквариату — уж очень целенаправленно он грабил. А ювелирные изделия прихватил за компанию.

— Награбленное уместилось в маленьком чемоданчике, вроде «дипломата», — заметил капитан. — А картины — в тубе. Удобно. Сигнализация не сработала, значит, этот, — он кивнул в сторону трупа, — впустил гостей сам. Гостью, — поправился он. — Женщину. Если бы мужика — пили бы коньяк.

Домоправительница — крупная старуха — ринулась в комнату, стаскивая на ходу плащ. Увидев лежащего на диване хозяина, она ахнула, зажав рукой рот.

Напившись валерьянки, напричитавшись, Валентина Федоровна — так ее звали — довольно связно и обстоятельно рассказала о пропавших вещах.

— Собаки пропали, — деловито перечисляла она. — Чистого серебра, старинные. И золотой дьявол на камнях. Голый, прости господи, сидит на камне, такой страшный, аж сердце заходится. И две картинки, одна ничего, вроде как деревенская — зима, снег и пегая корова смотрит из сарая, грустная такая, и слеза в глазу. Вроде как ребенок рисовал. Другая тоже маленькая, старинная, вся темная. Желтые розы в вазе. А в сейфе у Леонида Семеныча были женины цацки и папка с монетами…

* * *

— Тенденция, однако, — заметил Федор Алексеев, выслушав отчет капитана Астахова о новом убийстве и ограблении. Друзья снова сидели в «Тутси». — Похоже, заезжие гастролеры? У нас вроде тихо было до сих пор. Что именно взяли?

— Заезжие? — задумался капитан. — А черт их знает, может, и заезжие. Взяли, как и в прошлый раз, антиквариат, картины — одна с коровой, другая с желтыми розами, из сейфа — коллекцию монет и ювелирные изделия.

— Всего-навсего через две недели после того парня, хозяина казино, которого повесили. Там тоже антиквариат и картины. И тоже наркотик в вине. Один и тот же исполнитель? — спросил Федор.

— А хрен его знает, — ответил Коля.

— Я думаю, преступление совершили разные лица, — подал голос Савелий, и друзья, как по команде, повернулись к нему.

— Да что ты! — обрадовался Коля. — Ну? Не томи, Савелий. Излагай.

— У каждого преступника… это самое, свой почерк, — принялся объяснять Зотов. — А тут разный почерк… Того, первого, повесили, а этого…

— Точно, почерк разный. Молодец, Савелий, разбираешься. Кстати, о хозяине казино. Один из моих… людей, часовой мастер, старый антикварщик…

— Неужели Одноглазый? — перебил его Федор. — Жив еще?

— Оперативная информация, — строго ответил капитан. — Разглашению не подлежит.

— Да ладно, я и так знаю, — ответил Федор. — Редкая сволочь.

— Может, и редкая, зато полезная, — заметил капитан. — В таком бизнесе только сволочь и выживет. Можешь не перебивать?

— Могу, — пообещал Федор. — Давай!

— Одногла… мой человек, одним словом, шепнул, что ему принесли платиновый медальон с изумрудной птицей, похоже, из вещей, украденных у хозяина казино Краснухина. Принес мужчина. Ювелир незаметно достал список, стал сравнивать, развлекая его разговорами. Однако тот заподозрил что-то, вырвал медальон у него из рук и ушел.

— Разумеется, раньше он этого мужчину никогда не видел, — скептически заметил Федор. — Одноглазый соврет — недорого возьмет.

— Зачем? — спросил Савелий.

— Чтобы выказать рвение. А капитан Астахов в ответ закроет глаза на всякие мелкие нарушения… информатора. Например, спекуляцию драгметаллами. И поможет при случае. По принципу — ты мне, я тебе. Или рука руку моет. Слышал, Савелий?

— Да нет, не врет он, — сказал Астахов. — Мы с ним в эти игры не играем. Он меня знает.

— Допустим. И что? Таинственный человек с медальоном был, разумеется, в зеленом пальто и резиновых сапогах, лысый, без руки. Тут источник для достоверности будет путаться в показаниях — не то без правой, не то без левой.

— Зачем? — изумился Зотов.

— Откуда я знаю? — Федор пожал плечами. — Значит, нужно… зачем-то.

— Савелий, не слушай Федьку, это вредно для здоровья, — заметил капитан. — Это был мужчина лет сорока, ничем не примечательный. Немногословный. За все время пребывания в лавке он произнес всего два-три слова. Протянул медальон и буркнул что-то вроде: «Интересуетесь?» Источник запомнил шрам на правой руке около большого пальца.

— Какие кадры! — вскричал Федор. — Какова наблюдательность! Одноглазому давно пора присваивать очередное звание. Он у вас кто? Все еще старший ефрейтор? Несолидно. Надо бы повысить.

— Повысим, — ответил капитан хладнокровно. — Не волнуйся.

— А фоторобот? — вспомнил Савелий. — Фоторобот будете делать?

— А надо? — спросил Астахов.

— Ну, во всех детективах… составляют фоторобот, — пробормотал Зотов.

— Ну, раз во всех детективах, тогда, может, и сделаем.

— Странно, — заметил Федор. — Серьезный грабитель-убийца идет к скупщику краденого и предлагает ему «грязное» ювелирное изделие, будто ему не хватает на жизнь. Туфта полная!

— А может, ему срочно понадобились деньги? — предположил Зотов.

— Преступник, разбирающийся в антиквариате, не пойдет к дешевому барыге, Савелий. Не тот уровень.

— Да знаю! — сказал с досадой Николай. — Но вещь-то краденая. Где-то он ее взял!

— Пахнет жареным, — сказал Федор. — Я бы попрессовал Одноглазого. Врет он. На нем пробы негде ставить. Грабитель и убийца, поиздержавшись, запросто приходит к первому попавшемуся ювелиру и сует ему краденую вещь? Так?

— Может, и так. Возможно, гастролер без связей. А за Одноглазым присмотрим, — отреагировал капитан на удивление спокойно, но спокойствие это напоминало штиль перед бурей. — Мне и самому, как вы понимаете… А больше ничего. Никаких зацепок. Жена Краснухина обвиняет секретаря, какие-то тайные делишки у него были с покойным. Тот показал, что по просьбе покойного нанял частного детектива, который предоставил компромат на жену — у нее был любовник, а она якобы узнала об этом и приняла меры. Боялась развода. Вернее, не она узнала, а любовник — бывший сотрудник охранного агентства, ныне безработный. На пятнадцать лет моложе дамы. Типичный альфонс. Но на убийцу не тянет, тем более не разбирается в антиквариате. Она рыдает на допросах, а морда радостная: наследница. Альфонс тоже настроен оптимистично, даже не скрывает. Мыльная опера, тошнит уже. Ненавидят друг друга, но живут вместе, не разводятся. Пока не доходит до убийства.

— Как печально, — заметил Савелий.

— Да уж…

— Не там копаете, — вдруг произнес Федор. — Не там.

Тут капитан не выдержал и взорвался.

— Федька, тебя что, из бурсы вышибли? — резко спросил он. — Сколько можно из меня кишки тянуть? Ты думаешь, я не знаю цену Одно… этому фраеру?

— Пока не вышибли. Ладно, Коля, — примирительно сказал Федор, — это я так, не обращай внимания. Завидую, наверное.

— Возвращайся, делов-то!

— А что… может, и вернусь, — произнес Алексеев задумчиво.

— А вдруг это убийца приходил? — наконец сообразил Савелий. — К ювелиру?

— Конечно, убийца! — ответил ему Федор. — Теперь Коля сделает фоторобот, как ты и советовал, и он, считай, у нас в кармане. Но! Несмотря на разный почерк, как ты опять-таки заметил, я склонен думать, что здесь действовал один и тот же персонаж. Почерк, может, и разный, а схема одна. Суди сам, Савелий. Отсутствие следов взлома — раз. Присутствие женщины — два. Некий химический препарат, который вырубает жертву, — три. Взяты самые ценные вещи — золото, камни и антиквариат — четыре. Никаких свидетелей — пять. И главное — убийство. Не всякий грабитель идет на убийство!

— Если это один и тот же преступник, то, значит, и женщина одна и та же, — рассудительно заметил Савелий.

— Резонно, — отозвался Федор. — Хотя необязательно. Правда, Коля?

— Вы меня уже достали, — с горечью сказал капитан. — Везде одна и та же лажа. Я зачем сюда прихожу? Расслабиться. А мне тут баки забивают… Кто будет? — он взялся за графин с водкой.

— Мне немного, — предупредил Зотов.

— Ежу понятно, — ответил капитан, разливая спиртное. — Только продукт переводить. За что пьем?

— Савелий? За что пьем? — спросил Федор. — Ты у нас самый… оптимистичный. Давай тост!

— Чтобы все было хорошо… — поколебавшись, предложил Савелий.

— Отлично сказано! — воскликнул Алексеев. — Чтобы все было хорошо!

Друзья чокнулись. Огорченный капитан Астахов принял водку одним глотком. Федор растянул на три. Савелий Зотов, стараясь не дышать, страшно сморщившись, пил мелкими глотками…

Глава 11

Омут

— Доброе утро, — поздоровался Вениамин Сырников, появляясь на пороге кабинета Илларии. — Занята?

— Ну? — спросила она, отрываясь от бумаг.

— Спасибо, хорошо, — ответил адвокат язвительно. — А ты как?

— Вениамин, не морочь мне голову! — нетерпеливо воскликнула Иллария. — Нашел?

Адвокат, выдерживая паузу, уселся в кресло, положил на стол перед собой папку, раскрыл. Поднял глаза на Илларию и неторопливо сказал:

— Нашел. Кирилл Александрович Пушкарев. Предприниматель. Владелец фирмы по импорту пищевых продуктов, а также вин из Греции и Португалии. В бизнесе три года. Дела идут неплохо. До этого занимался продажей электроники, медицинского оборудования, медицинским страхованием. На людях господин Пушкарев почти не бывает, на тусовках не светится, о личной жизни подозреваемого ничего не известно. Домашний адрес, к сожалению, достать не удалось. Равно как и домашний телефон.

— Твой новый знакомый не любит, чтобы его беспокоили, — заключил свой доклад Вениамин. — Ходят слухи, что он собирается не то начать ресторанный бизнес, не то купить пару уже существующих ресторанов. Все, пожалуй. Я думаю, он делает ставку на тебя, — добавил он. — Ты у нас в городе фигура публичная, со связями. Трудно сказать, кто кому нужнее.

— И что чует твой длинный нос? — спросила Иллария.

— Ничего. Фирмочка захудаленькая, малоизвестная. Но деньги у него есть. Если он предлагает помощь, то почему бы и нет? Только имей в виду, говорить с ним буду я.

— Конечно, ты, — успокоила его Иллария. — За что я тебе деньги плачу?

— И никакой самодеятельности, — добавил Сырников.

— Никакой, — согласилась Иллария.

— Он не звонил?

— Нет. Мы договорились, что позвоню я.

— Давай, — разрешил адвокат. — Но имей в виду…

— Вениамин! — вскричала Иллария нетерпеливо. — Сколько можно?

— Я тебя слишком хорошо знаю, — ответил он.

Иллария даже себе не призналась бы, что странный человек заинтересовал ее. Похож на мальчишку, рыжий, конопатый, в затрапезных джинсах и свитере. Он даже не счел нужным переодеться перед встречей. Что это? Стиль? Бравада? Желание заинтересовать?

Иллария любила тряпки и знала в них толк. Взгляды встречных мужчин и женщин на улице действовали на нее как допинг. Хладнокровная, жесткая, сильная, с характером скорее мужским, чем женским, Иллария упивалась этими взглядами как записная кокетка. Если бы на нее вдруг перестали обращать внимание, она бы расстроилась. У каждого из нас есть свои маленькие слабости. Иллария любила рассматривать себя в зеркале. Взгляды прохожих были для нее тем же зеркалом.

Небрежная одежда Пушкарева сначала покоробила ее, но чем больше она думала об этом человеке, тем отчетливее понимала, что костюм его гармонировал с манерой держаться, гибкой мальчишеской фигурой, рыжими, давно не стриженными волосами. Но… вместе с тем в нем чувствовался некий стержень — таких, как он, невозможно принудить или заставить делать то, чего они делать не желают. Они будут зубоскалить, прыгать мячиком и гнуть свою линию.

Иллария испытывала странное нетерпение — ей хотелось снова увидеть Кирилла. Он вызывал у нее любопытство. Последний раз мужчина занимал ее мысли подобным образом много лет назад, в институте, когда она была еще гадким утенком…

Она достала из прозрачной пластиковой подставки визитку Кирилла. Помедлив, сняла трубку и стала набирать номер.

— Привет, — он отозвался сразу, словно ждал звонка. — Как жизнь?

— Добрый день, Кирилл, — сказала Иллария сухо. — Я предлагаю обсудить наше возможное партнерство.

— Дайте подумать, — ответил он нахально. Наступило молчание.

Иллария могла бы поклясться, что Кирилл улыбается. Она тоже молчала.

— Сегодня, — сказал он наконец. — Я приглашаю вас в «Английский клуб» на ужин. Вечернее платье не обязательно. Смените кроссовки на туфли, и все. Да, и, пожалуйста, не обедайте. Мне нравятся женщины с хорошим аппетитом.

Клоун! Иллария невольно улыбнулась, представив себя в кроссовках, жадно поедающую фирменные блюда самого крутого ресторана в городе. Ей пришло в голову, что для поддержания имиджа чудака Кирилл должен был пригласить ее совсем в другое место, в «Макдоналдс», например. «Английский клуб» и владелец «Райской птички» сочетались как пресловутые корова и седло.

«Что и требовалось доказать, — сказала себе Иллария. — Весь антураж — потрепанные джинсы, растянутый свитер — не что иное, как хорошо продуманный стиль. Вот только зачем? Ладно, поживем — увидим…»

Она испытывала непривычное волнение, предвкушая встречу с Рыжим Лисом, как она окрестила нового знакомца. Перебрала мысленно свой гардероб, прикидывая, что надеть. У нее даже мелькнула мысль прийти в джинсах и кроссовках — вот тебе! Но она эту мысль задавила в зародыше.

«Что надеть» действительно вырастало в проблему. Отправляясь ужинать с любым другим мужчиной, Иллария не задавалась бы подобными вопросами. Но не с Кириллом, который был способен на… все. Он может запросто появиться в «Английском клубе» в спортивном костюме. Хотя нет, не выйдет — там строго насчет одежды. В спортивном костюме его и на порог не пустят.

По долгом раздумии Иллария остановилась на маленьком черном платье и скромных лодочках на невысоком каблуке. Волосы небрежно заколола на затылке простой черной заколкой. Единственной «вольностью», которую она себе позволила, были любимые платиновые серьги с сапфирами и бриллиантами, очень скромные, и серебряная вечерняя сумочка на длинной цепочке.

Кирилл уже ожидал ее за столиком в черном смокинге, с бордовой бабочкой с блестящей металлической пуговкой. Он поднялся ей навстречу, улыбаясь до ушей. Смотрелся он отлично — гибкий, худощавый, по-прежнему растрепанный, что ему шло, такая прическа превращала его в мальчишку. «И веснушки на месте», — подумала Иллария.

Он окинул ее оценивающим взглядом, и Иллария, к своему изумлению, почувствовала, как загорелись мочки ушей. Он смотрел на нее насмешливо-ласково, растянув рот в улыбке, и она подумала, что у него красивые губы… чувственные…

Кирилл не говорил комплиментов, не целовал рук, не травил обычные мужские байки. Он не старался казаться, как делает большинство мужчин, желая произвести впечатление. Он был подкупающе искренним…

Поморщившись, он признался, что ему жмет ботинок, «привык к кроссовкам, знаете ли».

— А вы снимите, — коварно предложила Иллария.

— Уже, — ответил он. — Хорошо! — На физиономии его появилось выражение такого счастья, что она расхохоталась.

Она давно так не смеялась, как в тот вечер. Остроумный, живой, с подвижной мимикой, Кирилл рассказывал о своем бизнесе, компаньонах, соседях по даче, причем в лицах; поездках в Африку, Латинскую Америку, Эмираты, тамошних людях и нравах.

Иллария выпила вина, и ее охватило ощущение удивительной легкости. Она поминутно смеялась и, кажется, даже кокетничала. Смотрела на Кирилла долгим взглядом из-под опущенных ресниц, облизывала губы, один раз даже невзначай накрыла ладонью его руку. Но все это словно дурачась, несерьезно, следуя настроению. Раз она даже пнула его под столом носком туфли, на что он немедленно ответил тем же — пихнул ее коленом, после чего оба так и покатились. Они напоминали расшалившихся ребят в школьной столовке.

Он привез Илларию домой, выпустил из машины (большого темно-синего «Мерседеса»), проводил до подъезда, поблагодарил. И на этом все! Никаких поползновений напроситься на кофе или чай. Коснувшись ее щеки губами, он легко сбежал с крыльца. Мощная машина негромко зарычала, мигнула красными огоньками и исчезла, оставив Илларию в состоянии легкого обалдения. По законам жанра ему полагалось хотя бы попытаться… А уж ей решать. «Ах ты, Рыжий Лис! — рассмеялась она запоздало. — Хитер!»

Лежа в постели, она перебирала мысленно детали ужина. Не без удовольствия, надо заметить. Со своей широкой улыбкой, насмешливым ласковым взглядом, Кирилл напоминал ей танцующего зверя из породы кошачьих — красиво, но… опасно! Его мальчишеская легкость была обманчива — так бывает обманчива ярко-зеленая лужайка над топким болотом. Ступишь — и затянет в глубину. Но все это она вывела скорее интуитивно, в силу свойственной ей подозрительности, а не потому, что в поведении Кирилла Пушкарева было хоть что-то, внушавшее ей опасения. Вел он себя безупречно — дружелюбно, открыто, искренне, не говорил пошлых комплиментов. Понял, что на нее это не подействует? И сила в нем чувствовалась, хотя ответить себе, как и в чем это проявляется, Иллария не сумела бы. В нем не было ничего из стандартного набора качеств купца-предпринимателя — ни жадности, ни хитрости, ни желания выгадать. Хотя о деле они почти не говорили. Иллария упомянула своего юриста, который занимается всяким крючкотворством. Кирилл кивнул.

«В нем чувствуется хватка», — раздумывала Иллария. О таких говорят — мягко стелет. В бизнесе иначе не выживешь. На то и щука, чтобы карась не дремал. Иллария не считала себя ни карасем, ни кроликом, который полезет в пасть удаву. Они нужны друг другу — значит, на какое-то время дорожки их пересекутся…

«У людей с такой внешностью обычно не бывает денег, — продолжала размышлять Иллария — Не должно быть денег. С такой внешностью деньги не делают… На что, интересно, он их тратит? Дорогая машина, дорогой костюм, платиновые запонки. Кажется, платиновые. Интересно, как выглядит его дом…»

Иллария ожидала, что он позвонит на другой день, но он не позвонил. Она была озадачена, потом рассердилась. Его поведение, оказывается, не стоит программировать. «Клоун», — повторяла в сердцах Иллария, с удивлением чувствуя, что ее задевает поведение этого необычного человека.

На третий день после исторического ужина в «Английском клубе» Кирилл вдруг появился вечером и сказал, что повезет ее на природу. Иллария была равнодушна к красотам пейзажа, предпочитая рестораны. Он смотрел на нее своими насмешливыми рыжими глазами, скалил крупные волчьи зубы. Веснушки стали еще ярче, нос облез от солнца. «В нем нет ни малейшего комплекса неполноценности», — поняла Иллария. Новый знакомый не распускал хвост, не хвастался, не надувал щеки, не токовал. «А может, он… может, его не интересуют женщины», — вдруг пришло ей в голову, и она взглянула на Кирилла испытующе. Он, ухмыляясь, смотрел на нее насмешливо-восхищенно, и она, удивляясь и невольно смеясь, с облегчением подумала, что они чем-то похожи. Оба сильны, не обременены излишне моралью, авантюрны. Способны блефовать и идти ва-банк. Им хорошо вместе…

Он повез ее, недоумевающую, на реку. Вечерело. Пылал малиной закат. Тонкие, покрытые дымчатой зеленью деревья стояли в холодной воде, отражаясь в ней перевернуто и кривовато, как в живом зеркале. Невнятные звуки доносились из домов на пригорке — скрип калитки, гулкие голоса людей, лай собак. Звуки вязли и угасали в тишине, куполом накрывшей отражающую закат реку. Пахло рыбой, болотом, сырым песком. Что-то щемяще-пронзительное было разлито в природе, рождавшее невнятные сожаления… то ли о том, что было да прошло… то ли предчувствие того, что будет… легкую грусть и боль…

Они стояли на берегу, молча глядя на быстро меркнущее солнце. Кирилл вдруг притянул ее к себе и поцеловал. Губы у него были теплые, обветренная кожа пахла солнцем. Иллария ответила на поцелуй. Они стояли в наплывающих сумерках и целовались. Река светилась последними закатными сполохами…

Иллария вспомнила, как она целовалась с мальчиком из параллельного класса, гением-очкариком, маленьким уродцем. Им было, наверное, лет по четырнадцать тогда, и точно так же гас закат, светилась река, и тянуло дымом далекого костра. Они сидели на перевернутой лодке…

Кирилл расстегнул пуговки на ее блузке, коснулся губами шеи… Осторожно высвободил грудь… поцеловал сосок… Иллария задохнулась. Ей казалось, что время повернуло вспять, ей снова четырнадцать, и она с тем мальчиком, и они целуются, умирая от неизведанного желания… она уворачивается от его жадных неумелых рук…

— Идем, — прошептал Кирилл, отрываясь от нее. — Пошли!

…Он овладел ею прямо в машине, на заднем сиденье… «Как дешевой шлюхой», — после подумала Иллария, оправляя юбку и застегивая пуговки на блузке неверными пальцами. Мысль эта позабавила ее — она не ожидала от себя… такой прыти.

…До города они ехали молча. Иллария исподтишка рассматривала его руки на руле, вспоминая, как он ласкал ее. В открытое окно туго бил холодный ночной ветер. Он привез ее к дому, вышел из машины, открыл дверцу. Проводил до подъезда, как и в прошлый раз, легко коснулся губами щеки, сказал:

— До завтра.

Она не ответила, чувствуя разочарование — по законам жанра он должен был подняться и… Ее бросило в жар. Она вскинула голову, снисходительно не то погладила, не то потрепала его по щеке пальцами, улыбнулась и ушла…

Дома она, не раздеваясь, прошла в ванную, встала перед большим зеркалом. Сияющие глаза и обветренные губы… Ох! Синяк на шее. Она расстегнула блузку — кровоподтеки на груди! Она потрогала их пальцем, подняла глаза на свое отражение — растрепанная, зацелованная, измятая неизвестная женщина ответила ей томным взглядом… «Кто это, — подумала Иллария. — Женщина, которая позволяет себе… вернее, мужчине, все… на заднем сиденье машины! Позор!»

Она рассмеялась, хотя ей было совсем не смешно — она была озадачена и, пожалуй, смущена. Впервые в жизни она подчинилась мужчине, а не наоборот. «Глупости, — сказала она себе, — никто никому не подчинялся. Мы оба этого хотели… Ну, еще, может, любопытство», — признала Иллария самокритично. Рыжий Лис заинтересовал ее. И еще она подумала: а ведь он совсем не в моем вкусе…

…Она уснула сразу — сон у нее был крепкий, ей никогда ничего не снилось. В эту ночь ей привиделось, что она идет куда-то по заброшенной дороге; через трещины в асфальте пробивается трава. Трещины на глазах расползаются, открывая глубокие черные провалы. Она ускоряет шаг, почти бежит, перепры-

гивая через провалы, земля дрожит у нее под ногами. Она не видит, куда движется, не смея отвести взгляд от разверзающейся с треском земли. Сверху слышен громоподобный смех — кого-то там забавляют ее метания. Она мчится, чувствуя, как охватывает ее тоска смертная, зная, что не выбраться, не убежать…

Она проснулась среди ночи, бурно дыша, отбросила одеяло, прошлепала босиком в кухню. Жадно выпила чашку воды. Сон мигом испарился из ее головы, и через минуту она уже не могла вспомнить, что же ее так напугало…

На другой день Нюся встретила ее, улыбаясь во весь рот. Ее «доброе утро, Иллария Владимировна» было сладким, как ириска. Иллария инстинктивно дернула шеей — ей показалось, что секретарша увидела синяк. Ложная тревога. На ней была блузка со стоячим воротничком. Сухо кивнув Нюсе, она вошла в свой кабинет и… застыла на пороге. На письменном столе стояла большая плетеная корзина в деревенском стиле, нарочито грубо сработанная. Из нее торчали пиками головки полураспустившихся зеленовато-белых роз. Роз было много, тридцать или пятьдесят. Плетеная корзина источала тонкий ивовый запах, розы сладко благоухали… Картинка заката мелькнула перед мысленным взором Илларии, и она вспыхнула. Подошла к столу, потрогала холодные влажные бутоны. Сунула руку глубже, увидев белый конверт. Уколовшись, отдернула ладонь, слизнула выступившую на пальце кровь. Смотрела со странным выражением на лице, чувствуя, как загораются щеки…

Достала из конверта атласный, сложенный вдвое листок, развернула. На листке была изображена кривоватая физиономия: точки глаз, кнопка носа и радостный рот до ушей. Торчащие на голове вихры не оставляли никаких сомнений, что кривоватая физиономия являлась автопортретом дарителя.

И ни слова, ни буквы…

Глава 12

Не ждали…

Она стояла передо мной — большая, яркая, чуть поблекшая от усталости, с ребенком, завернутым в нечистое зеленое одеяло, неуверенно вглядываясь в мое лицо. Мужская куртка свалилась с плеч, пышные белые локоны рассыпались по груди. Красивое, сильно накрашенное лицо не вязалось с неуверенностью и напряжением в глазах.

Я стояла, будто громом пораженная, как любили писать в старых романах. Чувство нереальности захлестнуло меня. Голова опустела, лишь отдельные бессвязные мысли пролетали: этого не может быть… это не я… это не со мной… В висках и затылке противно гудело. Мне казалось, я сейчас грохнусь оземь.

Из состояния заторможенности меня вывела баба Капа, вдруг пропевшая с какой-то кликушеской интонацией:

— Лизонька, радость-то какая! Мама приехала!

Я перевела взгляд на вдохновенное лицо вредной старухи, придвинувшейся совсем близко, чтобы, упаси бог, не упустить ни словечка из сериальной драмы, разыгрывающейся у нее на глазах. Гигантская бородавка на ее носу существовала отдельно, я с трудом отвела от нее взгляд. Если бы не поздний вечер, соседка рванула бы по квартирам с новостью, но, увы, теперь придется терпеть до утра.

Моя мать все смотрела на меня. Уголки яркого рта поползли вниз, плечи поникли. Ей было тяжело держать спящего ребенка, она переступала с ноги на ногу. Ее спутник молча сидел на скамейке.

— Идемте, — сказала я наконец.

На ее лице сразу же отразилось облегчение. Она улыбнулась заискивающе и сказала:

— Такой колотун, ужас! Мы тут уже часа три сидим. Миша сгонял в кафешку, принес кофе. А я на чемоданах. Катька, бедная, уснула…

Катька! Сестра?

Баба Капа, разумеется, потащилась следом. Лифт не работал, весь наш цыганский табор, гомоня, поднимался пешком. Гулкое коридорное эхо уносило вверх громкий голос женщины и бормотанье бабы Капы. Там звуки взрывались, наткнувшись на потолок. Миша, нагрузившись чемоданами и узлами, шел сзади.

Баба Капа, дворовый страшный суд, навострилась сунуться за нами в квартиру, но я, почти оклемавшись, твердо сказала: «Спокойной ночи, баба Капа», и ей ничего не оставалось, как ответить тем же. На лице ее было написано разочарование.

Мы вошли в прихожую, сразу заполнив ее. Я включила свет. Женщина, не выпуская ребенка из рук, со стоном наслаждения сбросила туфли на высоченных каблуках и босая прошла в гостиную. Упала на диван, положила рядом сверток с Катькой, потянулась. Я невольно отметила ее гибкость, красивые полные руки, натянувшуюся на груди пеструю ткань платья…

Миша, свалив вещи в прихожей, стоял в дверях. За все время он не произнес ни слова.

— Ну, давай знакомиться, — произнесла живо женщина. Она, улыбаясь, смотрела на меня, от былой неуверенности не осталось и следа. Она согрелась, лицо порозовело, глаза заблестели. В отличие от меня, она не испытывала ни малейшей неловкости. Я стояла перед ней столбом, не сняв плащ, ожидая чего-то. Каких-то слов и действий, которые придали бы смысл происходящему. Не знаю чего…

— Давай знакомиться, — повторила она, по-прежнему улыбаясь. — Меня зовут Ира. Можешь называть меня мамой… Ирой. Какая ты большая! — продолжала она, склонив голову набок и рассматривая меня.

— Мне двадцать пять, — опомнилась я. Улыбающаяся физиономия этой Иры вызывала у меня протест. Она вела себя так, словно происходящее было в порядке вещей. Мать… если она действительно моя мать, которая бросила новорожденного ребенка, вернулась через четверть века и, радостно улыбаясь, предлагает познакомиться. «Хотя бы извинилась для начала», — подумала я угрюмо.

— Я знаю! — вскричала она. — Я помню все как вчера! Двадцать третьего сентября, ночью… Все удивлялись, как я легко родила! — Она рассмеялась дробно.

Невероятно! Эта женщина не испытывает ни капли стыда! Она, смеясь, говорит о ребенке, которого бросила. Неужели она ничего не понимает? Я почувствовала: еще немного — и я разрыдаюсь от обиды и унижения. Я не могла заставить себя взглянуть ей в лицо. Кажется, она поняла. Вскочила с дивана, бросилась ко мне, обняла, прижала к себе.

— Доченька! — заголосила громко. — Родненькая! Маленькая моя, прости свою дуру-мать! Мне же и шестнадцати еще не было, да я и не поняла толком, что случилось! Я ж чуть от страха не подохла, что тетка узнает… Я утром смылась из больницы, чтобы к ее приходу успеть домой, она в ночную смену работала. Бегу по улице, а сама думаю не о том, что сотворила, а только плачу и вою: «Господи, сделай так, чтобы она еще не пришла…» Тетка строгая была… Да если б она узнала, что я родила, убила бы на месте. Я крупная девчонка была, перетягивалась, ей и невдомек… да еще и раньше срока… Я ж сама еще ничего не соображала… — Она вдруг разрыдалась.

Плакала она самозабвенно — громко всхлипывая, прижимаясь ко мне большим горячим телом. Пахло от нее дешевыми духами и потом.

Кончилось тем, что я тоже расплакалась. Стояла в кольце ее рук, уткнувшись ей в плечо, выплескивая со слезами горечь и обиду. Миша высился неподвижной горой в дверях, молчал. Проснулась Катька, зашевелилась в своем одеяле и тоже заплакала тоненько, как будто щенок заскулил.

Ирина оторвалась от меня, оглянулась на ребенка. Шмыгнула носом и легко рассмеялась.

— Катька! Твоя сестричка! Знаешь, когда она родилась, я сама не своя стала! Ты мне каждую ночь снилась, тянешь ко мне ручки и плачешь… и так мне захотелось тебя увидеть, узнать, что и как… Говорю Мише, надо ехать! Правда, Миш?

Она размотала одеяло, ловко стянула с девочки мокрые ползунки, бросила на пол. Катька, тощая, голубоватая и полупрозрачная, тут же перестала плакать и заболтала в воздухе руками и ногами. Было ей от роду месяцев десять, насколько я могла судить. Ира звонко шлепнула дочку по попке. Тяжело села рядом, расстегнула платье, расставила колени. Катька сосала жадно, придерживая пышную грудь Иры крошечной ладошкой. Посапывала носом. Светло-рыжие колечки на голове двигались в такт.

— Аж захлебывается, — сказала Ира, глядя на меня сияющими глазами. — Голодная. Искупать бы ее… Горячая вода есть? Или греть надо?

Я кивнула. Я перестала плакать, мой внезапный порыв уже казался мне нелепым.

— Миш, достань Катькины вещички, в голубой сумке, — приказала Ира, и Миша, по-прежнему не произнеся ни слова, послушно отправился в прихожую. — Он хороший, — прошептала Ира, проследив за моим взглядом. — Правда, молодой, дурной еще… Сильно заметно, что я старше? — Она с простодушным любопытством уставилась на меня, ожидая ответа.

Я пожала плечами, не зная толком, что сказать. Чужая женщина, назвавшаяся моей матерью, сидела на диване и кормила грудью мою сестру. Сияла пышными телесами и карими, чуть навыкате глазами. Платье задралось высоко, оголяя бедра. Катька громко чмокала, сжимая и разжимая кулачок. Я глаз не могла отвести от Ирины. В ней всего было щедро — и женственности, и красок, и легкости… Смотрела и думала, что я не в нее… к сожалению. Ни внешностью, ни характером. А может, к счастью…

— Не сильно… заметно, — ответила я запоздало.

— Все говорят, что незаметно, — довольно отозвалась она.

Покормив Катьку, Ира тут же захлопотала насчет купания. Я сняла с антресолей большой таз, который неоднократно собиралась выбросить, чтобы не занимал места. Мы поставили его на кухонный стол, ванную Ира забраковала — маленькая, развернуться негде. Она налила в таз горячей воды, разбавила ее холодной до нужной температуры, которую определила, сунув туда локоть. Двигалась она, несмотря на размеры, проворно и легко, при этом не переставала говорить. Вернее, приговаривать, объясняя каждое свое действие. Я путалась под ногами, не в силах отвести от нее взгляда — она вызывала во мне какое-то жадное, почти истеричное любопытство.

— Водичка тепленькая… сейчас мы нашу девочку… искупаем… и будет наша Катенька чистенькая, как новенькая копейка… — приговаривала Ира.

Она сбегала в гостиную, принесла ребенка, сунула мне в руки — подержи! Я неловко взяла малышку, ощутив ее хрупкие ребрышки. Она только крякнула — видимо, я причинила ей неудобство, — и посмотрела мне в лицо своими круглыми фаянсово-голубыми глазами. Меня поразил ее осмысленный, серьезный взгляд. И вдруг девочка улыбнулась. Я увидела розовые десны и три крошечных зуба — два снизу посередине и один сверху. И невольно улыбнулась в ответ, испытывая странное чувство жалости и восторга.

— Давай! — приказала Ира, и я с сожалением передала ей Катьку. Она проследила за мной взглядом, продолжая улыбаться во весь рот.

Ира усадила малышку в таз. Катька тут же издала радостный визг и замолотила по воде ручками.

— Любит купаться, просто ужас, — объяснила Ира. — Ах ты, разбойница, — проворковала она. — Ах ты, бессовестная девка, смотри, водичку разлила, так ты мне весь таз разбрызгаешь…

У малышки было нежное, в голубоватых жилках тело, алебастрово-белое… Как ангел, вдруг подумала я. Маленький невинный ангел… бедная! Бедная? Я затруднилась бы объяснить, почему «бедная». Так я чувствовала, невольно объединяя в одно целое Ирино предательство по отношению ко мне, молодого любовника, легкомыслие и возможное предательство Катьки когда-нибудь в будущем…

Ира намыливала дочку мылом, смывала, поливая ее из кружки, и все это громко смеясь и болтая. Катька радостно шлепала по воде руками и вдруг громко разревелась — мыло попало в глаза.

Я смотрела на них и думала, что у меня этого не было. Меня бросили, как… щенка. Удивительное дело — думая так, я не испытывала привычной горечи. Похоже, запас ее в моем организме исчерпался за двадцать пять лет. Весь вышел.

— Полотенце! — повернулась ко мне Ира, и я побежала в спальню, вытащила из шкафа новое пляжное полотенце, которое, не удержавшись, купила в прошлом году, смутно представляя себе, как буду лежать на пляже, — да так и не выбралась туда ни разу. Миша спал, сидя на диване. Свистел носом. Его крупные руки лежали на коленях, голова была запрокинута. Во сне лицо его казалось детским.

Полотенце было ярко-голубое с белыми корабликами. Катька, завернутая в него, сверкала синими глазами, улыбалась. Ира принесла маленький гребешок, принялась расчесывать ее жидкие волосики. Катька сидела на столе тихо, как мышь, заведя глаза под лоб, словно пыталась рассмотреть, что же происходит там, наверху.

— Моя красавица, моя малявочка, моя рыжуля, — приговаривала Ира, радостно смеясь. — А какие у нас волосики хорошие… скоро косички заплетем… наденем платье с карманчиками, чтоб любили мальчики… Все мальчики будут наши… А ну их, мальчиков, — продолжала она, — ну их на фиг… совсем! Не нужны нам они!

— А где мы ее положим? — спросила Ира, закончив причесывать засыпающую на ходу Катьку. — У тебя есть кресло-кровать?

— Есть, — ответила я, прикидывая, куда деть остальных.

— Класс! — обрадовалась Ира. — А мы с Мишкой на диване.

Я представила, как выхожу утром из спальни, иду мимо них на цыпочках, стараясь не разбудить, в ванную, а потом на кухню… Нет!

— Вы с Мишей можете лечь в спальне, — полная сомнений, предложила я.

— А ты? — Она не смогла скрыть своей радости.

— Я на диване. Мне все равно рано вставать.

— А мы с Мишкой любим поспать, — засмеялась она. — А ты… у тебя… — Она замолчала, выразительно глядя на меня.

Я мотнула головой — нет! Она скользнула по мне оценивающим взглядом. Я почувствовала себя задетой — в ее глазах увидела тот скорый суд, которым одна женщина судит другую. И скорый приговор — да уж! «Кому ты такая нужна, тусклая и простая! Посмотри на меня — ни один мужик мимо не пройдет!»

— Дело наживное, — пробормотала она и тут же спросила: — Слушай, а халатика лишнего не найдется? Я бы душ приняла… Мы три дня в пути, чуть не сдохли, поезда, сама знаешь, какие…

Я снова отправилась в спальню. Она, усадив Катьку к спящему Мише, поспешила за мной. Я распахнула дверцы шкафа. Она заглядывала мне через плечо.

— А у тебя тут хорошо, — сказала в спину. — Твоя квартира? Или снимаешь?

— Моя. Светланы Семеновны… — я не решилась сказать «моей мамы», как привыкла называть свою приемную мать, и тут же обругала себя за бесхребетность.

Ира поняла.

— Хорошая женщина была?

— Хорошая, — ответила я. — Очень хорошая.

Ира вздохнула:

— Повезло. А моя тетка была просто зверюга…

— А… ваши родители? — спросила я.

— Отца вроде как не было, — ответила она беспечно. — А мама умерла, когда мне два годика стукнуло. Мама красивая была, не то что тетка, у меня фотка есть. Тетка завидовала ей по-страшному, слова доброго ни разу про нее не сказала — и ленивая, и гулящая, и…

— А отчего она умерла? — спросила я.

Ира пожала плечами, ответила не сразу, видимо, соврала, не желая открывать правду:

— Вроде несчастный случай… Тетка не говорила. — Ой! — вскрикнула она вдруг, и я испуганно вздрогнула. — Какой халатик! Можно?

Я кивнула. Она вытащила из шкафа «парадный» халат моей приемной матери — длинный, черного атласа, в белых цветах. Мой подарок ей на пятидесятилетие. Светлана Семеновна надевала его, исключительно чтобы сделать мне приятное, обходясь обычно старым фланелевым. Я помню, как она сказала, раскрыв шикарную фирменную коробку: «Лизочка, ну что ты, девочка, зачем? Он же такой дорогой! Спасибо, родная». Первым моим побуждением было вырвать халат из рук Иры и повесить на место, но я не посмела. Удивительная непосредственность моей… матери обезоруживала!

Ира между тем приложила к себе халат, метнулась к зеркалу. Покрутилась туда-сюда, повернулась, сияя, ко мне:

— Класс! Клевая одежка!

Она оглаживала себя по груди и бокам, вскидывала гордо голову, подходила ближе к зеркалу, отступала назад. На лице ее была написана такая радость, что я оторопела и подумала с долей зависти, что моя мать счастливый человек — живет легко, минутой, и ничего не берет в голову! Ничего — ни бесприютности, ни отсутствия денег, работы, приличного мужа… И еще я подумала, что я бы так не смогла. Не смогла бы жить с этим хмуроватым парнем, который не произнес ни слова с момента появления, не смогла бы заявиться запросто через двадцать пять лет к брошенному… брошенной… Я споткнулась, не зная, как определить себя. «К брошенному ребенку»? Или к «брошенной дочке»? И то и другое вполне нелепо. Я уже давно не ребенок и не… дочка ей. А кто же тогда?

Насмотревшись на себя, Ира сказала:

— Я быстренько помоюсь, а потом поужинаем. Подыхаю, жрать хочу! У тебя картошка есть? Мишка пока начистит!

Она ринулась из спальни, унося с собой халат. Растолкала Мишу, который все спал, осторожно передвинула уснувшую Катьку в угол.

— Миш, давай разложи кресло. Катька уже спит, умаялась, кровиночка моя!

Парень открыл бессмысленные глаза, приходя в себя. Поднялся с дивана, потянулся.

— Может, перенести кресло в спальню? — опомнилась я. — Чтобы вам всем вместе…

— Не пролезет в дверь, — тут же отозвалась Ира. — Здоровое. Да ты не переживай, Катька спит, как убитая, — пушкой не разбудишь. В меня! Я тоже спать здорова, не передать!

Миша все так же молча — я начала подозревать, что спутник моей матери немой, — разложил кресло. Ира подтащила к нему стулья, чтобы Катька не скатилась. — Может, есть старое одеяльце? — спросила, выпрямляясь. — Под спод, а сверху можно… чем-нибудь полегче… У тебя тепло.

И снова я пошла в спальню, теперь уже не мою, откапывать в стенном шкафу постельное белье, выуживать из глубин столетнее верблюжье одеяло, пахнущее нафталином, и подушки.

— Класс! — похвалила Ира, проворно устраивая постель Катьке. — Как дома. Давай сюда принцессу!

Миша передал ей спящую девочку. Ира страстно чмокнула дочку в лобик, щечки, ручки, расцеловала ножки и укусила за пяточки, осторожно уложила и прикрыла махровой простыней. Катька издала воркующий звук, но не проснулась.

— Теперь до утра, — сказала Ира. — Так, все на кухню! Доча, показывай, где тут у тебя что. Миш, ты чистишь картошку, я — в душ.

На кухне она распахнула дверцы холодильника, присвистнула:

— Небогато! Ну, ничего, главное, — картошечка! И хлеб. С маслом.

— Хлеба нет, — сказала я.

— Как нет? — изумилась Ира. — Забыла купить? Сейчас Мишка сгоняет. Миш!

— Я не ем хлеб, — пробормотала я.

— Как не ешь? — еще больше изумилась Ира. — Совсем? Диета, что ли?

— В общем… да. — Я испытывала страшную неловкость — мы с ней до такой степени не совпадали, что любое сказанное ею слово отзывалось во мне диссонансом. Мы просто не понимали друг друга. Я чувствовала себя в гостях, в отличие от Иры, которая везде, по-видимому, была как дома.

— Какая, к черту, диета! — воскликнула она. — Ты же светишься вся! У женщины должно быть тело. Правда, Миш? Мужики не любят кости, — она рассмеялась, игриво ткнула его пальцем под ребра. — Да, Миш? — Не дождавшись от парня ответа, сказала: — Ну, ничего, мы это дело поправим. Ты ничего из себя, только надо макияж поярче, шмотки… а то закуталась, как старуха… Ты что, совсем не красишься?

Непосредственность моей матери поражала.

Миша вышел из кухни, вернулся через минуту, уже в куртке, встал на пороге, выразительно глядя на Иру.

— Что? — спросила она.

Он дернул плечом, но промолчал, продолжая смотреть.

— Доча, — Ира повернулась ко мне, — ты не одолжишь? Мы достанем денег, ты не думай. В дороге потратились. А?

Я с сожалением вспомнила о сотне, подаренной пьянице из подворотни. С какой стати, спрашивается? Бутылку разбил? Так ему и надо, алкоголику. Пожалела, скажите на милость, а чем теперь гостей кормить? Хоть и непрошеных. У меня есть немного денег, отложенных на туфли…

— Сейчас, — сказала я, не глядя на нее, и вышла из кухни.

Миша взял деньги и сказал… о чудо, голос прорезался! Он сказал «спасибо» низким, каким-то утробным басом.

— Миш, ты там возьми колбаски, селедочки, хлебца… ну, знаешь! Можно огурчиков маринованных. Сам посмотри. И давай одна нога здесь, другая там. Жрать охота!

Миша кивнул согласно, хлопнул дверью, побежал вниз по лестнице.

— Я в душ, — сказала Ира, скрываясь в ванной.

Я перевела дух и принялась чистить картошку. Оторопь, не отпускавшая меня с момента появления матери с семейством, стала потихоньку отступать, способность мыслить, похоже, восстановилась, и я подумала… Я подумала, что моя прежняя жизнь закончилась безвозвратно. Яростное ощущение перемен вдруг охватило меня. Сколько раз я мечтала, что вдруг откроется дверь и войдет моя мама, прекрасная, нежная, тонкая, и закричит, заламывая руки… В разных сценариях текст был разный. «Доченька! — кричала моя мать. — Какое счастье! Я так долго тебя искала!» Или «Лизочка!» Нет, она же не знает, как меня зовут… «Девочка моя! — кричала она. — Тебя похитили негодяи…» Какие негодяи? Какая разница — негодяи, и все! «Но я всегда верила, что найду тебя!» «Кстати, а как Ира нашла меня?» — пришло мне в голову. Растерянная, я не сообразила спросить.

Сомнительная Ира, сомнительный ее спутник… Чужие, незнакомые люди пришли и сказали… Единственное, что не вызывало у меня никаких сомнений, вернее кто, — это Катька. Реальное, чистое, невинное существо, далекое от мирской грязи, не подозревающее, у кого ее угораздило родиться. Как ни странно, мне ни разу не пришло в голову, что это самозванцы и жулики. Не знаю почему. Чувствовалось, что оба биты жизнью. Мне они казались вполне искренними. Хотя из меня плохой психолог, и обмануть вашу покорную слугу пара пустяков. Взять пьяницу… Он, правда, не обманывал, но чуть не плакал и был страшно расстроен. Вот скажите, много ли вы знаете женщин, которые в такой ситуации отдали бы последнее… на водку? Боже, какая я дура!

Я вспомнила, как однажды меня ограбили. Сняли кроличью шапку — дело было зимой. Причем я слышала, как этот тип нагоняет меня, и вместо того, чтобы рвануть на другую сторону улицы, где шли люди, продолжала оставаться на «опасной» стороне. Угадайте, почему? Ни за что не догадаетесь. Я побоялась обидеть его! А вдруг это не вор, а нормальный человек, а я брошусь бежать, как ненормальная! В итоге он сорвал с меня шапку и был таков. Шапка копеечная, да речь не о том. А о том, что… какие полезные советы может дать несчастным брошенным девушкам такая чудачка, как я?

Ира была человеком из мира, мне неизвестного, с этой ее речью необразованного человека, молодым любовником, почти мальчиком, бесцеремонностью… Из забубенного мира, где матерятся, пьют, дерутся и с легкостью проживают все до последнего гроша. Но, странное дело, я, кажется, не имела ничего против их появления. Она называла меня «доча», и словечко это не резало мне слух, разве что поначалу. Ира, такая непохожая на меня, вызывала у меня любопытство.

Глава 13

Не ждали… (окончание)

Она вышла из душа, благоухая моим шампунем, с тюрбаном из полотенца на голове, в черном атласном халате моей приемной матери. Лицо, отмытое от сомнительной косметики, сияло. Ира, казалось, сбросила лет двадцать. «Как Афродита… из пены», — пронеслось у меня в голове.

— Господи, как хорошо! — воскликнула она страстно. Упала на диван, пощелкала пультом, нашла музыкальную передачу, врубила звук. Заметив мой взгляд в сторону спящей Катьки, махнула рукой: — Ничего, она привычная!

Я забормотала что-то о соседях сверху, но она взглянула на меня так удивленно, что я замолчала, невнятно подумав, что те тоже… хороши, со своими скандалами по ночам… И еще подумала — пусть только сунутся, Ира их встретит! Я чуть не рассмеялась, представив, как «верхний» Колька, чучело болотное в семейных трусах, явится объясняться к пугливой девушке, а наткнется на… Иру в распахнутом халате.

Странное чувство зарождалось во мне… даже не знаю, как его назвать. Чувство стаи? А может, одиночество сказалось?

Ира споро, как и все, что она делала, освобождала сумки, принесенные Мишей. Радостно приговаривая, раскладывала свертки на столе. Я уже поняла, она не могла помолчать и минуты. Оглушительно гремела музыка из гостиной, перекрикивая ее, болтала Ира. Мне пришло в голову, что они идеально сочетаются — шумная, неумолкающая Ира и ее молчаливый друг.

Миша открыл бутылку водки. Ира подставила стаканы. Сначала свой, потом мой. Я открыла было рот, чтобы сказать, что не надо, но тут же заткнулась, предвидя реакцию мамы Иры.

— Вздрогнем! — скомандовала она. — За встречу! — Мы чокнулись, и она опрокинула стакан первая. Ахнула громко, занюхала хлебом. — Пей до дна! — пропела, глядя на меня шальными глазами.

И я, к своему изумлению, шарахнула сразу весь стакан, хотя терпеть не могу водку. Спиртное сразу же оглушило меня, кухня закачалась, стол поехал в одну сторону, буфет в другую. И все стало трын-трава. Я расхохоталась.

— Молодец! — похвалила Ира, разливая по новой. — Сколько той жизни! Поехали! Давай за… эту женщину, из детдома… как ее?

— Светлана Семеновна! — При мысли о моей приемной матери глаза защипало. — Давайте!

— Чокаться нельзя, — предупредила Ира. — Спасибо вам, Светлана Семеновна, за Лизочку! — произнесла она громко, задирая голову к потолку.

От выпитой водки во мне проснулся зверский голод. Я уминала картошку, хлеб с маслом, селедку, колбасу, маринованные огурцы. На ночь глядя, вместо привычной овсянки… Мои гости от меня не отставали. Казалось, мы ели взапуски.

— Как… ты меня нашла? — Я наконец задала вопрос, занимавший меня весь вечер.

— Написала одной старой знакомой, — сразу ответила Ира, не удивившись, словно ожидала, что я рано или поздно спрошу. — Она сходила в роддом, взяла адрес акушерки. Потом в детдом. И… вот.

— А… мой отец? — снова спросила я.

— Мальчик… чуток меня постарше, — ответила Ира не сразу. Казалось, она пыталась вызвать в памяти этого мальчика, что ей не вполне удавалось — на лице ее появилось сомнение. — Никогда его с тех пор не видела… Я ведь сразу уехала, не могла больше с теткой. Поступила в медучилище. Потом работала нянечкой в детсаду. Потом музыкальным руководителем в Доме культуры. Потом… даже семечками торговала. Ну, а после встретила Мишу. Да, Миш?

Он кивнул, не переставая жевать.

— Мы с Мишей исколесили весь Север, — продолжала Ира. — И в Тюмени на буровой работали, и в Архангельске на судоверфи. А потом потянуло домой. И Катька подоспела… Правда, Миш?

Он снова кивнул.

— Музыкальным руководителем? — Сознание выхватило одну ее фразу, показавшуюся мне странной.

— Ну да, хор у них вела. У меня голос хороший. Все говорят. Я думала пойти учиться, да все как-то… то одно, то другое. Хочешь, спою? Гитара есть?

Я покачала головой — нет. Хотя гитара была — Светланы Семеновны, подарок ей от Майкла Миллера, рок-музыканта, местной знаменитости, которого она когда-то увела с улицы. Мне не хотелось давать Ире гитару, так как я еще не определилась со своим к ней отношением.

— Ну и хрен с ней, — махнула рукой Ира. — Можно и так. Миш, выруби телик, — попросила она. — Мешает.

Тишина после орущего телевизора оглушила. Ира кашлянула, прикрыв глаза. Положила руку на грудь, вздохнула глубоко, выдохнула и запела сильным, чуть дрожащим голосом такого необычного тембра, что я мигом протрезвела.

По-за-а-араста-а-али стежки-дорожки,

Где проходи-и-или милого ножки.

Позарастали мохом-травою,

Где мы гуляли, милый, с тобою.

Она побледнела, взгляд невидяще устремился куда-то в пространство. С легкостью выводила мелодию, как дышала. Миша смотрел на нее… Он так смотрел на нее… Как на икону, ожидая чуда, — впившись глазами, приоткрыв рот, подавшись вперед. Грубые его руки, с силой сжатые в кулаки, лежали недвижно на столе.

— Мы обнима-а-ались, слезно прощались, — пела Ира, и голос ее, как рукой, стискивал сердце. Стискивал и сразу отпускал — и сердце блаженно взмывало вверх…

Помнить друг друга мы обещались.

Нет у меня с той поры уж покою…

Кажется, я заплакала. Сидела, не дыша, чтобы не разреветься громко — такая печаль, такая тоска, такое одиночество звучали в ее голосе.

Она вдруг прервала песню, расхохоталась, закашлялась.

— Совсем голос сел, зараза!

И магия закончилась…

В ней, казалось, уживались два человека — до сих пор я видела одного, бесцеремонного, неунывающего, которому море по колено. Теперь выглянул другой — чувствующий, тоскующий, полный тайного смысла и памяти… И какой из них настоящий — не понять…

— Давай, Миш, наливай, — сказала она хрипло. — Нельзя оставлять… слезы! И хорош гулять, пора на боковую.

* * *

— Почему они так говорят, Елизавета? — горестно вопросил меня Аспарагус, заявившись вечером на обычные посиделки.

— Кто, Йоханн Томасович? — спросила я.

— Все! Люди из средств массовой информации, политики, все! Почему они говорят все эти ужасные слова: «имидж», «машинерия», «опция». Почему, Елизавета, нормальный человек, получивший образование здесь, а не где-нибудь там, говорит «опция», прекрасно сознавая при этом, что это стилистическое извращение и насилие над языком? Убей, не понимаю! Почему не сказать «выбор»? Или еще одно… относительно свежее — «позиционирование». Что оно значит, это слово, а, Елизавета? И не выговоришь сразу — язык сломаешь!

— Не знаю, Йоханн Томасович, — ответила я. Мне было не до него.

— Вот вы, Елизавета, вы в своем романе тоже, например, называете пришельца «алиен»? Как его, кстати, зовут?

— Нет, я называю его пришельцем. Нибелиус. Его зовут Нибелиус. Но… вы же сами знаете, что язык художественной литературы отличается от газетного.

— Ясен пень. Поневоле начнешь жалеть о цензуре, — проворчал он. — О добрых старых временах… Нибелиус? Пришелец по имени Нибелиус?

— Да. А… что?

— Странное имя для пришельца.

— Вообще-то, его зовут иначе. Но он называет себя Нибелиусом. Ему так нравится.

— Однако фантазия у вас… Вы что, уже уходите? — Он заметил наконец, что я собиралась. В голосе зазвучали интонации обиженного ребенка, у которого отнимают игрушку.

— Ухожу, — ответила я. — Меня ждут.

— Кто? — спросил он бесцеремонно, и я подумала: до какой же степени главред считает меня своим парнем! Даме подобных вопросов, как правило, не задают.

— Извините, — спохватился он. — Я не должен был…

— Ничего, Йоханн Томасович, — утешила я его. — От вас никаких секретов. У меня гости, приехали вчера. — Я помедлила, потом бросилась, как в омут головой: — Моя мать… с семьей.

— Кто? — остолбенел он. — Кто? Вы сказали… ваша… мать? Настоящая мать? Вот так… взяла и приехала?

— Да.

— А… — протянул он озадаченно.

— Ее зовут Ира, с ней муж и ребенок. Девочка Катя, десяти месяцев от роду.

— Вы, кажется, говорили, что никогда не видели мать раньше?

— Не видела. Теперь увидела…

— И… что?

Мне показалось, он смотрит на меня с жалостью. Я пожала плечами.

— Они приехали с Севера.

— Надолго?

— Я не спрашивала.

— Я к вам пришел навеки поселиться, — пробормотал он. — Ясен пень. А… что они за люди?

Я снова пожала плечами.

— Люди как люди. Нормальные. — Я, правда, так не думала, но не выворачиваться же перед ним наизнанку. — Мама прекрасно поет…

— Она певица? — тут же спросил он.

— Нет, музыкальный работник. Руководитель хора.

— И… что она сказала?

— В каком смысле? — не поняла я.

— Ну… как она могла вас бросить…

— Она была совсем молоденькой, очень испугалась…

— А почему появилась только сейчас? — настаивал он. — Когда вы… выросли?

— Не знаю, Йоханн Томасович. Ничего не знаю. Мы это не обсуждали.

— Разумеется, — в его голосе звучал сарказм. — Разумеется, не обсуждали. А вы, Елизавета, с вашей несовременной деликатностью, не посмели спросить, где она была все это время, так?

Каждым своим словом Аспарагус словно гвозди в меня забивал. Я и сама думала о том же, но гнала от себя эти мысли. Я почувствовала, еще минута — и я разрыдаюсь. Он понял, подошел ко мне, обнял.

— Бедная девочка, — пробормотал. — Бедная моя…

От него пахло табаком, коньяком, старым твидовым пиджаком. Почувствовав его твердое плечо, я наконец дала себе волю и расплакалась. Тучи собирались со вчерашнего вечера, но гроза разразилась только сейчас. Аспарагус достал из кармана носовой платок, промокнул мои слезы, заставил высморкаться.

— Все будет хорошо, — приговаривал он, хлопоча. — Просто расчудесно… Может, это и к лучшему. А то все одна и одна. Мать все-таки, хоть и… — Он вовремя прикусил язык. — Поживем — увидим. Помните, Елизавета, я — ваш друг. Понятно? — Он приподнял пальцами мой подбородок, заглянул мне в глаза. — Что бы ни случилось…

— Понятно, — кивнула я. — Спасибо вам, Йоханн Томасович.

Глава 14

Мама Ира

— Поедем ко мне, — сказал Рыжий Лис. — Приглашаю тебя в свой замок!

— Сегодня я занята, — соврала Иллария неизвестно зачем. Хотя нет, известно — нечего тут командовать! — К сожалению.

— Не ври, — хладнокровно ответил он. — Ничем ты не занята, не надо понтов. Заеду в семь, будь готова.

— Но я правда… — Иллария упорствовала, ей хотелось сбить с него хоть немного самоуверенности. Неплохо бы также подержать его в неведении, помучить, подинамить… Неплохо, но с Кириллом подобные штуки не проходят. «Мы с тобой одной крови», — сказал он как-то. В переводе на обычный язык это значит: я вижу тебя насквозь, знаю тебя как облупленную, чувствую тебя. Мы похожи, но командовать буду я. Потому что я умнее и сильнее. Потому что я мужчина.

Впервые в жизни Иллария встретила человека, которому могла бы подчиниться… пожалуй.

— Ладно, — рассмеялась она. — Жду. А что на ужин?

— Ужинать вредно, — ответил он и повесил трубку.

— Нахал! — Иллария хмыкнула. Положила руки на клавиатуру и задумалась. Кирилл смотрел на нее отовсюду насмешливыми рыжими в коричневую крапинку глазами: с экрана, со стен, чуть покачиваясь, висел в воздухе. Взмахивал резко головой, отбрасывая назад торчащие вихры, улыбался волчьими зубами. Она зажмурилась, отгоняя наваждение. По экрану компьютера плавала глупая сине-желтая тропическая рыба, разевала рот, выпускала пузырьки воздуха и подмигивала Илларии. На секунду ей показалось, что рыба похожа на Кирилла — так же невозмутима и самоуверенна. Иллария снова рассмеялась… Она много смеялась последнее время. Даже Нюся это отметила. Кирилл…

Тут дверь распахнулась, и в кабинет Илларии влетела Аэлита в соплях и слезах, потрясая зажатыми в руках исписанными листками. Успенская вздрогнула.

— Иллария Владимировна, что же это такое! — рыдала Аэлита. — Я больше так не могу!

Она смотрела на нее голубыми заплаканными глазами.

— В чем дело, Аэлита? — спросила Иллария.

У звездного дитяти был пронзительный, удивительно неприятный голос уличного репортера, причем она страшно частила и проглатывала половину слов. Иллария представляла, как тощая, плохо свинченная Аэлита бежит за очередной знаменитостью, тычет ей в лицо микрофон и верещит: «Поделитесь вашими планами на будущее! Это правда, что вы разводитесь? Говорят, вас пригласили на гастроли в Лондон! Это правда?»

«Если бы не ее папа, — думала Иллария, рассматривая зареванную Аэлиту. — Если бы не этот жирный чертов боров-папаша, он же спонсор издания, обожающий свое чадо, которое сдуру решило, что может делать журнал, то… Аэлиту бы отсюда как ветром сдуло». Конечно, «Елисейские поля» уверенно стоят на ногах, но у Илларии далеко идущие планы, и… вот. Приходится терпеть Аэлиту и надеяться на кошелек… нет, сегодня нужно говорить «чековую книжку» ее родителя.

— Аспарагус! Аспарагус зарезал материал! Сказал, что скорее повесится… А-а-а! — Аэлита зарыдала с новой силой. — Ну и пусть вешается! Все ребята жалуются! Никому житья не дает!

— О чем материал? — спросила Иллария.

— Известный предприниматель Онопко спонсирует местный конкурс красоты! Такое культурное событие, такие возможности для девушек нашего города!

— Онопко? — переспросила Иллария, приподняв бровь. Бизнесмен Онопко был темной лошадкой, возникшей ниоткуда несколько лет назад. С ним связывали сеть полуподпольных массажных кабинетов, на которые местные власти смотрели сквозь пальцы до тех пор, пока в одной из точек не убили известного бизнесмена господина N. Сразу же началось расследование, возня со свидетелями. Полезла некрасивая информация, причем с фотокомпроматом на людей, которые считались радетелями за державу на местном уровне. Конфуз, одним словом, вышел полный. Иллария видела некоторые снимки и подозревала, что автором был ее собственный папарацци Сеня. «Какой все-таки гад, — думала она. — Мог бы сказать! Мог поделиться!»

У нее мелькнула мысль сунуться самой в мутную воду и половить там… что поймается, но трусливый Веня Сырников ее отговорил. Вернее, он сказал: «Если ты это сделаешь, я уйду. Онопко сволочь, его дни сочтены. Не лезь туда». Иллария и сама понимала, что лезть не следует, но уж очень хотелось… Дядя Бен оказался прав. Онопко исчез, поговаривали даже, что его убрали. Устранили физически. История подзабылась, народ, повозмущавшись, переключился на другие, не менее интересные события, но тут вездесущий Онопко снова возник, как птица Феникс из пепла, и полез на сцену. На сей раз с конкурсом красоты. Каков разброс интересов, однако! Хотя, если подумать, интерес все тот же.

Иллария знала, почему взбунтовался главред. Герой статьи был из тех, кому Аспарагус даже под страхом смертной казни не подал бы руки. А из живучей сволочи Онопко и конкурса красоты вкупе получалась та еще гремучая смесь.

— Илья Борисович говорит, что для девушек это станет шансом устроить свою судьбу, — всхлипывала глупая Аэлита. — Он и меня пригласил. В жюри от нашего журнала. И Лешу Добродеева.

— А что, — осторожно начала Иллария, — вопрос с конкурсом уже решен? Я ничего не слышала…

— Почти решен. Илья Борисович говорит, что это вопрос двух-трех дней. Представляете, Иллария Владимировна, человек из нашего журнала будет в жюри. То есть я! — Она перестала плакать, глазки засияли. — А он… этот Аспарагус, говорит: ни за что! — Аэлита снова зарыдала.

Иллария в общих чертах ухватила ситуацию. Ничего с конкурсом красоты еще не решено, Онопко только начинает раскручивать свою идею и очень рассчитывает на «Елисейские поля». Только такой глупый карась, как Аэлита, мог купиться на подобную разводку.

— Оставьте ваш материл, — сказала она. — Я сама просмотрю.

— Спасибо, Иллария Владимировна, — шмыгнула носом Аэлита.

Иллария, задумавшись, откинулась на спинку кресла. «Онопко… — думала она, перебирая в памяти детали „массажного“ скандала — В чем, собственно, его обвиняли? Если какая-нибудь из массажисток позволила себе… что-то…»

Иллария не была ханжой, она знала изнанку жизни и то, как трудно заработать на хлеб девушке без профессии. И если девушка молода, красива, без комплексов, то почему бы и нет? А убийство… что ж, всякое бывает. И на улице убивают. Сейчас Онопко изо всех сил лезет обратно в бизнес, деньги у него, видимо, есть. Ему нужна реклама, дружба с «Елисейскими полями», и он готов платить. Только надо запросить… приличную сумму.

«Или не связываться? — раздумывала Иллария. — Или… все-таки связаться? Только Дяде Бену ни слова. А главред… — Портить отношения с Аспарагусом не хотелось. — Ладно, — решила Иллария, — оставим на потом и додумаем в спокойной обстановке. Сейчас я все равно ни о чем, кроме Кирилла, думать не способна»…

Под занавес, когда рабочий день уже закончился и народ нестройно потянулся к выходу, через турникет проплыла необыкновенная личность, небрежно бросившая вахтеру: «В журнал, по личному делу!» Тот только заморгал растерянно, отложив газетку, хотя мимо него обычно и муха не проскакивала. Не потому, что объект требовал такой уж неусыпной охраны, а исключительно по вредности собственного характера.

Личность представляла собой женщину, скорее молодую, чем старую, в ярко-красном платье, в белом жакете и белой шляпе из крашеной соломки с букетиком полевых маков, из-под широких полей ее ниспадали пышные золотые локоны. Большая лакированная сумка красного цвета и красные же туфли на высоких каблуках довершали наряд. Вахтер подумал даже, что незнакомка по красоте и стати, пожалуй, переплюнула Илларию, которую он очень уважал.

Женщина уверенно поднималась по широкой парадной лестнице бывшего профсоюзного учреждения. Сбегающие ей навстречу служащие почтительно прижимались кто к стене, кто к перилам, а она королевой шествовала по центру вперед и вверх. Достигнув третьего этажа, она уверенно свернула в длинный коридор и замедлила шаг, присматриваясь к табличкам на дверях. Неторопливо прошла до конца коридора и попала прямиком в «Уголок поэта», где в данное время находились расстроенная, кипящая жаждой мести Аэлита и утешающий ее Эрик Шкодливый. Оба дымили, как паровозы.

— Ты только подумай, Эрик, — страстно жаловалась Аэлита, выпуская дым в потолок, — этот старый дурак ломает мою карьеру! Этот… троглодит! Монстр!

— Не понимаю, почему Ларка так за него держится, — поддержал ее Эрик. «Ларкой» молодняк называл начальницу. — Аспарагус устарел морально.

— Типичный совок, — сказала Аэлита. — Совсем из ума выжил.

— Слушай, — Эрик понизил голос до шепота, — а может, между ними что-то есть? — Эрик был страшный сплетник и всегда держал нос по ветру.

— Ты что, офигел? — воскликнула Аэлита. — Он же урод и старый!

— Есть женщины, которым нравятся мужики постарше.

— У Лары, кстати, есть мужик.

— Кто? — удивился Эрик, который, как ни странно, был не в курсе.

— Один предприниматель. Рыжий такой, — ответила Аэлита. — На шикарной тачке.

— А почему Лара… — начал Эрик, но запнулся на полуслове, уставившись на прекрасное видение в красном платье и белой шляпе.

— Привет, девочки! — воскликнула Ира, останавливаясь перед молодыми людьми и поправляя шляпу. — Это редакция?

— Э-э-э, редакция, — не сразу опомнился Эрик. — А вам кого?

— Елизавету, — отвечало видение в красном.

— Из писем? — уточнил Эрик.

— Ну! — ответила мама Ира. — Закурить не найдется?

— Конечно, конечно, — заторопился Эрик, вытаскивая из нагрудного кармашка майки пачку «Lucky Strike» и протягивая незнакомке. — Пожалуйста.

Ирина, прищурившись, рассмотрела пачку, достала сигарету, вложила в рот и выжидательно взглянула на Эрика. Он немедленно зашарил по карманам в поисках зажигалки. Аэлита оказалась проворнее — она достала свою и щелкнула под носом у дамы в красном. Та втянула щеки, раскуривая сигарету, красиво выпустила дым и величественно кивнула:

— Мерси.

— На здоровье, — ответил Эрик. — А кто она вам? Или вы… по письмам?

Фраза была несколько загадочна — видимо, Эрик имел в виду, что мама Ира принесла важное письмо лично, не доверяя почте. Или, наоборот, пришла за ответом. Ирина значительно молчала, рассматривая Эрика. Молодой человек, по своему обыкновению, был одет нестандартно, с творческим огоньком. Линялая розовая майка с дыркой у ворота, из которой торчало костлявое бледное плечо, выгоревший череп на груди, черные подтяжки в маленьких хорошеньких черепушках, черные короткие брюки-капри, розовые носки и остроносые туфли.

— Я сама по себе, — ответила она наконец не менее загадочной фразой.

— Это ваша… — снова закинул Эрик, сгоравший от любопытства.

— Сестра, — встряла Аэлита. — Сразу видно. Вы очень похожи.

— Сестра? — изумился Эрик. — Сестра Лизаветы?

— Ну! — ответила мама Ира, выпуская очередной клуб дыма. Она чувствовала себя вполне непринужденно — стояла, опираясь спиной о стену и согнув ногу в коленке.

— А… — начал неугомонный Эрик, но Аэлита ткнула его локтем под ребра и прошипела: — Тише! Вот он!

— Кто? — не понял Эрик, оглядываясь.

— Да Ларкин же… на шикарной тачке! Он каждый вечер за ней заезжает. Везет ее ужинать в «Английский клуб».

Вся троица, выглядывая из-за угла, наблюдала, как длинный парень шел по коридору, как остановился у двери начальницы, отворил ее, не постучавшись, и вошел.

— Ничего особенного, — сказала Аэлита. — По сравнению с Ларкой… И рыжий!

— А по-моему, ништяк. Мне понравился, — сказал Эрик.

— Кто это? — полюбопытствовала мама Ира.

— Новый друг нашей Лары, — объяснила Аэлита. — Она от него без ума.

— Откуда дровишки? — поинтересовался Эрик.

— Нюська говорила Гелке, а Гелка девочкам. Ой, да все уже в курсе! Лара прямо светится.

— Гормоны, — заметил Эрик философски.

— Лара — это кто? — напомнила о себе Ира.

— Владелица журнала.

— А… он?

— Кирилл Пушкарев, предприниматель, — ответила всезнайка Аэлита.

— Кирилл Пушкарев? — повторила Ирина задумчиво. — Вот как…

— Говорят, Лара собирается за этого замуж. Хотя… — Аэлита задумалась на миг. — Речицкий не позволит! Он от нее без ума. Они хотели пожениться в сентябре!

— А его жена? — спросил Эрик.

— Развелись!

— Чего? — не поверил Эрик. — Я видел их позавчера в «Белой сове».

— Праздновали развод, — не задумалась ни на секунду опытная Аэлита.

— Ладно, девочки, — мама Ира докурила сигарету, ткнула ее в банку с песком. — Где, говорите, кабинет Елизаветы?

— Отсюда направо, третий. А вы к нам надолго? — спросил Эрик уже в спину мамы Ирине.

— Пока не знаю, — ответила та, не оборачиваясь, и, покачивая бедрами, поплыла по коридору, а молодые люди смотрели ей вслед.

— Шикарная женщина, — заметил Эрик.

— Ничего особенного, — ответила Аэлита, пожимая плечами. — Лично мне Лизавета нравится больше.

— Сравнила! — присвистнул Эрик. — Это… женщина! А твоя Лизавета — сплошное недоразумение!

— Много ты понимаешь в бабах, — уколола коллегу Аэлита.

— Я воспринимаю окружающий мир исключительно эстетически, — важно заявил Эрик. — И женщин в том числе. В этой сестре чувствуется личность, такая и коня остановит и… вообще. А Лизавета… Ты видела, как она одевается? Ужас! Она прячется от мира. Отгораживается, боится жить. Я как-то предложил сделать ей лицо, она отказалась таким тоном, будто я предложил ей переспать…

— Ладно, я пошла, — сказала невпопад Аэлита.

— Давай. До завтра.

Аэлита чмокнула Эрика в щеку и упорхнула. Он докурил сигарету и не спеша двинулся в свой закуток.

Дверь в отдел писем распахнулась.

Я оторвалась от письма девушки по имени Николь, которую только что бросили и которую я собиралась утешать, и опешила от неожиданности — Ирина, яркая, как с обложки… «Елисейских полей», картинно застыла на пороге и, опираясь рукой о косяк, смотрела на меня взглядом триумфатора. Ну и как я тебе, казалось, говорил ее взгляд. Хороша, ответила я восхищенно, окидывая с головы до ног прекрасное видение.

— Привет, доча, — произнесла Ира своим чуть сипловатым голосом и качнула бедром. Дремавший в гостевом кресле Йоханн сделал стойку: открыл глаза, тут же полезшие на лоб. Вскочил на нетвердые ноги и замер.

— А я шла мимо, — продолжала мама Ира, бросая на главреда короткие взгляды. — Дай, думаю, забегу…

— Ирина, — произнесла я, оглядываясь на Йоханна. — Я рассказывала. А это наш главный… редактор, Йоханн Томасович.

— Ира, — Низкий голос и улыбка, от которой зашлось сердце.

— Йоханн Аспарагус, — расшаркался главред. — Можно просто Йоханн. Очень рад! — Он благоговейно принял руку мамы Иры, приник к ней губами.

— Я тоже, — произнесла она. — Лизочка много рассказывала о вас.

— Не может быть, — пробормотал побагровевший Аспарагус.

— Рассказывала, честное слово!

Тут я опомнилась и предложила ей сесть. Йоханн развернул кресло, усадил мою мать. Уселся на свободный стул рядом. Она сидела царственно, забросив ногу на ногу. Поправляла локоны. С улыбкой оглядывалась.

— А здесь довольно мило, — сказала она наконец, выдержав долгую паузу. Достала из сумки сигареты. Стрельнула взглядом. Йоханн подскочил с огоньком. Она придержала его руку длинными трепетными пальцами, хищно сверкнули кроваво-красные ногти.

Мне казалось, я в театре. Наблюдаю сцену совращения праведника. На моих глазах умный и циничный главред, сильная личность, превращался в восторженного щенка, преданно заглядывающего в глаза хозяйке. У него даже лицо поглупело. Обо мне он забыл напрочь. Неужели так мало нужно, чтобы сбить мужчину с пути? Наша дружба, интеллектуальные посиделки, философские беседы о смысле бытия — все было забыто. Но при всем при том я не чувствовала себя задетой. Ни капельки. Скорее, наоборот — я ощутила что-то похожее на гордость. Ира в новом, безумно дорогом, как мне показалось, платье, с сумкой, которую я видела в витрине эксклюзивного бутика, в красных туфлях оттуда же, выглядела потрясающе. Добавьте сюда сильный удушливый запах парфюма — меня бы он убил, а ей подходит, абсолютно. «А деньги откуда?» — мелькнула мысль. Мелькнула и тут же пропала. У таких женщин должны всегда водиться деньги… какая разница, откуда!

— Я подумала, а что, если нам поужинать где-нибудь, — говорила мама Ира, красиво прищуриваясь от дыма. — Я тут ничего не помню… Что скажешь, доча?

Я и рта не успела раскрыть, как вмешался главред.

— Позвольте пригласить вас! — воскликнул он поспешно. — Позвольте составить вам компанию! Если, конечно, вы… не против. — Он так разволновался, что в его голосе прорезался чужеземный акцент.

Мама Ира не спешила отвечать. Лукаво улыбаясь, смотрела на Йоханна своими выпуклыми карими глазами. Покачивала ногой в красной туфле. Красиво пускала дым. Я смотрела на нее, невольно восхищаясь. Она однозначно вульгарна, это чистой воды китч. Все в ней китч: сипловатый голос, яркое платье, едва прикрывающее мощные бедра, глубокий вырез, туфли с немыслимыми каблуками, убийственное амбре духов. Но, боже ты мой, до чего же она хороша! В ней есть та изначальная женственность, которую ничем не перешибешь. Ни нуждой, ни болезнью, ни дурной одеждой. Эта победительная женственность втягивает в ее орбиту окружающих, и спасения, как я начинаю понимать, нет никому. «Почему же я… не такая, — подумала я с некоторой укоризной, обращенной к… природе? — Почему я ничего не взяла от своей матери? Ничегошеньки!»

— Мы согласны, — произнесла, наконец, Ира. — Правда, доча?

С главредом едва не приключился удар от счастья. Он порывисто вздохнул, вскочил со стула, упал обратно, взмахнул руками. Смутные мысли о том, что рядом с такой дивой я буду смотреться… или, вернее, не буду смотреться вовсе, промелькнули в моей голове. А слова о том, что я не одета, застыли у меня на губах. «Никто и не посмотрит на тебя, — подумала я самокритично. — Никто… ни одна живая душа!»

Главред открыл рот, собираясь выразить свой восторг, но не успел. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетел Леша Добродеев собственной персоной. Влетел и встал как вкопанный. Мама Ира, склонив головку набок, смотрела на новое действующее лицо с милой улыбкой.

— Всем привет! — запоздало воскликнул Леша, делая непроизвольный шаг к Ире и протягивая руки, как ребенок при виде игрушки.

— Знакомьтесь, Леша, — произнесла я. — Это Ира…

— Мама Лизочки, — добавила она, ласково улыбаясь.

— Мама! Не может быть! — вскричал Леша, резво подбегая к ней, тряся своим большим животом, хватая ее протянутую руку и, как и Йоханн накануне, приникая к ней жаждущими губами.

На лице главреда появилось обиженное выражение — он ревновал мою мать к Леше Добродееву. В комнате уже не было ни главреда, ни известного журналиста — городской достопримечательности, а только двое самцов, готовых схватиться за самку.

— Мы идем ужинать, — неприветливо сообщил главред, давая понять, что первым застолбил участок.

— Я с вами! — немедленно отреагировал Леша. — Я знаю тут одно местечко, рядом! Бар, лучший в городе…

— Бар? — переспросил главред. — А ужин?

— А ужин в «Прадо». У меня там свои люди, — похвастался Леша. — Я приглашаю. Обслужат по первому классу. — Тут он заметил меня и закричал радостно: — Привет, малышаня! Как жизнь?

Я ответила, что хорошо.

— Почему это вы приглашаете? — насупился Аспарагус. — Я уже пригласил.

— Я не против, — тут же переиграл хитрый Леша. — Я приглашаю в бар, а вы в ресторан!

— Мальчики, — вмешалась Ира, и от ее бархатного голоса мороз пробежал по коже. — Не нужно ссориться. Сначала бар, потом ресторан. По коням!

— А… Миша? — запоздало спросила я.

— С Катькой! — беспечно отозвалась Ира, поднимаясь.

И мы пошли…

Глава 15

Роман

Кирилл щелкнул пультом, половинки тяжелых металлических ворот медленно разъехались в стороны, и машина вкатилась во двор. Проехала по вымощенной красными и синими плитками дорожке к дому. Двухэтажный светлый каменный особняк благородных очертаний с большими окнами и высоким крыльцом предстал перед изумленным взором Илларии. По обе стороны дома — ухоженные зеленые поляны и цветущие кусты жасмина, вдоль дорожки — роскошные гигантские пионы, красные и розовые. Тишина оглушала, тишина была первым впечатлением Илларии, когда она выбралась из машины. Тишина и удивительная вечерняя свежесть, разлитая в воздухе.

— Потрясающий дом! — воскликнула она. — Настоящий замок!

— Скромная обитель. Пошли. — Кирилл взял ее за руку, повел за собой. Он не ответил на ее восторги, но на лице заиграла самодовольная усмешка.

Они поднялись на крыльцо, Кирилл открыл дверь. Включил свет в прихожей. Иллария остановилась на пороге, осматриваясь. Высокие, до потолка, стенные шкафы, пол из шероховатых темно-зеленых и темно-красных каменных плит, старинное зеркало в потускневшей золотой раме.

— Пошли, пошли, — Кирилл подталкивал ее вперед. — Будь как дома.

Гостиная поражала размерами — зал театра средней руки, — и пустотой. Громадный тускло-оранжевый ковер в центре, стойка бара в углу, четыре табурета на высоких ножках, сдержанный блеск стекла. Громадный кожаный диван, глухо-желтый, почти в центре, пара кресел напротив, между ними — стеклянный кофейный столик на массивной хромированной ноге. Плоский вытянутый экран телевизора на стене. Шторы в тон ковру, деревья в красно-сине-золотых фаянсовых китайских вазах. Большой камин с доской желтоватого мрамора, на ней — крошечные нефритовые фигурки людей и животных — нэцке. И все. Еще картины по стенам. И черная металлическая люстра-конус острием вниз, по виду очень старая, с несколькими десятками обыкновенных лампочек на ободах, что смотрелось необычно.

— Красиво! — вырвалось у Илларии.

— Всю жизнь хотел иметь большой дом, — сказал Кирилл. — Пять лет назад купил в пригороде хибару, снес и построил дом по собственным чертежам.

— Замечательно, — сказала Иллария, по-прежнему стоя на пороге. — Ты еще и архитектор!

— А то! — ответил он самодовольно и поскреб в нечесаных волосах. — Садись, — он подвел ее к дивану. Толкнул легко, и Иллария провалилась в мягкое глубокое диванное нутро. Кирилл собрал подушки, сунул ей под спину. Замер, не убирая рук. Они смотрели друг на друга. Иллария видела над собой его напряженное лицо, без обычной насмешки, ставшее вдруг серьезным, потемневшие, почти черные, глаза. Понимала, что он хочет ее, умирает от желания, но медлит… медлит, затягивая зачем-то паузу… Рот его кривился в мучительной улыбке-гримасе, крылья носа побелели. Иллария чувствовала, как дрожь сотрясает его тело… Она обняла его за шею, притянула к себе. Слишком резко — они стукнулись лбами. Он впился жесткими губами в ее рот, застонав…

…Иллария едва помнила, как они сдирали одежду друг с друга — будто шкурки плода, с плотью и соком. Кирилл сжимал ее, причиняя боль. Они не разнимали губ. Близость их была как вспышка молнии. Кажется, она закричала… потеряла сознание, уронила руки, отпуская его. То, что она испытала с ним, походило на ожог, на удар…

— Тебе хорошо? — прошептал он, по-прежнему не отнимая губ от ее рта.

— Изумительно, — ответила она тоже шепотом.

Он целовал ее лицо, глаза, волосы, снова и снова…

Диван — мягкий, упругий — качался под ними, им казалось, что они летят. Иллария лежала в кольце его рук, покорная и нежная, не узнавая себя. Впервые в жизни она отдавалась мужчине, не думая при этом, что собирается получить взамен. Она сама готова была давать…

Иллария не заметила, как померк конус на потолке, и теперь горел только торшер в изголовье да слабо, разноцветно светился бар. Комната тонула в полумраке. Высокие окна, просвечивающие сквозь шторы, исчезли — наступила ночь. Кирилл протянул ей бокал с красным вином. Она выпила залпом, умирая от жажды. Он рассмеялся.

— Дай! — приник к ее губам, сладко-горьким от вина. — Выпила? Моя пьяная красавица, — сказал он. — Пьяный ангел!

Он лежал, опираясь на локоть, рассматривая ее лицо, проводя пальцем по губам. Целовал, наклоняясь. Сначала нежно, едва касаясь, потом сильнее. Она отвечала, ей казалось, она пьет его, как вино, наполняясь соками, созревая, готовясь снова раскрыться.

И вдруг… Илларии почудилась размытая черная фигура в зеркале барной стойки… неподвижная как изваяние, она стояла на пороге комнаты… Иллария вскрикнула, испытав мгновенный ужас. С силой вцепилась в плечи Кирилла.

— Что? — Он почувствовал ее испуг, заглянул ей в лицо.

— Там кто-то есть!

— Где? — Он резко обернулся. — Где?

— Там, у двери, — прошептала она, вглядываясь в зеркало, которое отражало комнату, диван, их резко-белые тела, деревья в китайских вазах. И… ничего. И никого. Человек больше не отражался в темном зеркале — он исчез так же бесшумно, как и появился.

— Там никого нет, — сказал Кирилл громко. Вскочил с дивана — обнаженный, — пошел к двери. Вышел в коридор и исчез. Иллария, чувствуя себя неуютно, потянулась за блузкой.

Кирилл появился через пять минут, подошел к ней, уселся рядом. Взял блузку у нее из рук.

— Ни души, — сказал он. — Ты меня напугала своими страхами — я подумал, что не запер дверь. Хотя все равно чужие сюда не войдут. Так что же ты увидела? — Он, улыбаясь, смотрел на нее.

— Не знаю, что-то… В зеркале…

— В кривом зеркале, — поправил он. — После бутылки вина, в темноте, чего только не увидишь! Я живу один, ты же знаешь. Привидения тут не водятся.

— Но я видела… — повторила Иллария, уже ни в чем не уверенная.

— Пошли, я покажу тебе дом. И чердак. И подвалы. И ты сама убедишься, что здесь никого нет. Одевайся.

— Чердак и подвалы не стоит, — ответила она. — Я тебе верю.

Он показал ей дом — не для того, чтобы доказать что-то, а просто устроил экскурсию, как по музею.

Иллария успокоилась и подумала, что неясная фигура у двери была неким собирательным образом — духом дома. В бесполом и безликом отражении заключалась некая условность, говорившая, что этого не существует на самом деле, а есть лишь фантом, призрак, игра темных зеркал и тусклого света…

Знак?

Они засиделись за поздним ужином далеко за полночь. Кирилл приготовил салат из помидоров и огурцов, сварил картошку, достал нарезанные закуски. Простая, без изысков, еда. Налил вино в бокалы. Ловко управлялся, расставляя тарелки, раскладывая ножи и вилки, не забывая отпивать вино. Она сунулась было помочь, но он приказал:

— Сидеть! Можешь рассказать что-нибудь. Например, о себе. За тобой, наверное, все мальчишки бегали?

— Ошибаешься, — ответила она, сама не зная почему. — Я была некрасивым тощим очкариком.

— Ни за что не поверю! — он рассмеялся. — Не свисти! Тебе при рождении фея Удача подарила фарт — ум и крылья. И красоту. Ты летишь по жизни, не смешиваясь с толпой. Ты такая же, как я. Мы с тобой одной крови, я это сразу понял. Поэтому нам так хорошо… вместе!

Он говорил легко, шутя, бегло поглядывая на нее, но Иллария чувствовала, что слова его не шутка. Ей пришло в голову, что Кирилл, в отличие от трусоватого «юридического советника» Дяди Бена, может дать дельный совет, без истерик и излишнего морализаторства. С ним можно даже обсудить… скажем, конкурс красоты, устраиваемый «редкой сволочью» Онопко…

— Нам хорошо везде, — повторил Кирилл, глядя на нее в упор, и глаза его снова сделались почти черными. Он обошел длинный стол, держа руки в стороны — в одной нож, в другой — тарелка, кухонное полотенце на плече. Растрепанный, гибкий, рыжий… Иллария, сидевшая на высоком табурете, подалась вперед, и он прижался к ней. Уронил на пол тарелку. Та с грохотом разлетелась. Они целовались, и Иллария чувствовала, как волна желания снова накрывает ее…

…Утром Кирилл отвез ее домой. Он предложил сразу на работу, но Иллария сказала, что привыкла пользоваться только своей зубной щеткой, да и переодеться нужно — кто-то оторвал пуговицы на ее блузке…

Он не поднялся с ней в квартиру, сказал: «Я тебе и так уже надоел». — «А я тебе?» — спросила она. «И ты мне, — ответил он нахально. — Еще как…»

Ее собственная квартира показалась ей блеклой после хором Кирилла. Она сбросила одежду прямо в коридоре, побрела в ванную. Открыла краны и замерла, забыв, зачем пришла. Рассматривала себя с любопытством и отстраненно, словно его глазами. Потом долго стояла под струями теплой воды, улыбаясь. Затем завернулась в полотенце. Оставляя мокрые следы, отправилась в кухню. Сварила кофе. Выпила и почувствовала, что валится с ног. «Семь бед, один ответ», — подумала она и отправилась звонить Нюсе. Соврала, что неважно себя чувствует, простыла, кажется. Нюся сказала: «Конечно, Иллария Владимировна, оставайтесь дома, художника я отправлю, пусть приходит завтра. Вы ведь завтра…» — она замолчала вопросительно. «Приду, — ответила Иллария, — конечно — приду». — «Отдыхайте, — сказала на прощанье Нюся, — поправляйтесь», и ее голос был слаще меда. Догадалась?

«Неужели я влюбилась? — подумала Иллария, проваливаясь в сон. — Неужели? Какая глупость…»

Глава 16

Тени прошлого. Дебют

Наверное, не стоит даже говорить, что в баре я была впервые в жизни. Никто никогда не приглашал меня туда. В моем представлении бар был чем-то средним между домом терпимости и дискотекой, где плавает сигаретный дым, орут и дерутся упившиеся клиенты, визжат полураздетые женщины. Мое представление о подобных местах было почерпнуто в основном из американских фильмов.

Злачное заведение, куда мы отправились, называлось «Тутси» и оказалось не похоже на бар из американских фильмов. Это был небольшой, столиков на десять, зал, напоминавший аквариум, с пестрой коллекцией бутылок и неторопливо плавающей за стойкой рыбой-барменом с круглыми, очень светлыми глазами. В конце зала помещался невысокий подиум. На стенах висели городские пейзажи работы местных художников — акварели и масло; фотографии местных и заезжих знаменитостей в обнимку со снулой рыбой-барменом и с размашистыми автографами. Здесь царил полумрак, не позволяющий рассмотреть лица посетителей, что меня подбодрило. Едва слышное бормотание джаза создавало фон и настрой.

Бородатый Малютка, друживший со всем городом, подскочил к бармену и закричал по своему обыкновению:

— Привет, Митрич! Как мама?

— Леша! — обрадовался бармен, улыбаясь до ушей. Это был средних лет мужик, лысый, толстый, в отличие от своих традиционно тощих и жилистых коллег, с круглыми светлыми глазами, о чем уже упоминалось. — Ничего, получше. Давненько тебя не видел. Сам как?

— Нормально, — ответил Добродеев. — Это мои друзья. Ирочка, — он положил руку на плечо мамы Иры, что тут же отметил Йоханн, кашлянув неодобрительно. После чего Бородатый Малютка руку убрал. — Лизочка, моя коллега по «Елисейским полям», талантливая девочка. Мой старинный собрат-журналист — Йоханн Аспарагус.

Митрич (странное имя для бармена!) кивал, улыбаясь, сонные глаза оживились. Мама Ира царственным жестом поправила шляпу. Митрич вгляделся и вдруг произнес растерянно:

— Ирка, ты?! Иренок!

— Здравствуй, Митрич, — ответила она, и в голосе ее зазвучали опасные виолончельные вибрации. — Здравствуй, родной!

Бармен выбрался из-за стойки, распахнул объятия. Был он на полголовы ниже Ирины, и ей пришлось нагнуться. Он расцеловал ее в обе щеки, бормоча при этом:

— Ирка, глазам своим не верю… откуда? Ирка… надо же! Какими судьбами?

— Вернулась, как видишь, — отвечала она. — Соскучилась.

— Где ты? — вопрошал Митрич, промокая слезы салфеткой. — Надолго? Ты пропала тогда… никто ничего не знал толком. Я даже к тетке твоей заходил…

Ира рассмеялась серебристым смехом.

— А я удрала от нее!

— Ты от всех удрала! Ну, Ирка! Видела уже кого-нибудь из наших?

— Пока нет, — ответила Ира. — Митрич, родненький, мы сядем, а ты подгребай, и дернем за встречу. Лады?

Митрич, забывший о нас, повел диковатым взглядом, опомнился.

— Сюда! — он проворно двинулся в угол к свободному столику. — Прошу!

Мы шумно расселись. Ира бросила шляпу на спинку соседнего стула, тряхнула головой, поправив локоны. Митрич, не спрашивая, принес коньяк и ликер.

— От меня, — сказал.

— Посиди с нами, — попросила Ира. Бармен, оглянувшись на рабочее место, сел.

— За встречу! — сказала Ирина, поднимая рюмку с ликером.

— Глазам не верю, — снова повторил Митрич, поедая ее жадным взглядом.

Мне показалось, что он слегка повредился в уме от радости.

— Я тоже, — вздохнула мама Ира. — Тут все так изменилось… Иду по городу и ничего не узнаю. Как там… наши?

— Кто как, — вздохнул Митрич. — Витька Чумаров убился, упал с балкона. Всякое говорили[О связанной с этим детективной истории читайте в романе Инны Бачинской «Лучшие уходят первыми», издательство «Эксмо».]. Ленка Злотник в Америке, четверо детей и внуки. Севка Штерн попал под машину, пьяный, давно уже… Или это при тебе еще? — Мама Ира пожала плечами — не помню. — Пашка Рыдаев — адвокат, миллионер, — продолжал Митрич. — Забегает иногда по старой памяти. Ну, кто еще? Лека спился, похоронили, лет десять уже будет. Помнишь, как он бегал за тобой? За тобой все бегали! Шурик Коротков погиб в Афгане, а его мать жива. Остальных вроде и не видел ни разу. Я тогда чуть в колонию не загремел, батя едва отмазал. Мы были шустрые ребятишки, вспомнить приятно. Сейчас молодежь уже не та… — В голосе его послышались ностальгические нотки. — Компьютеры, интернеты, мобильники… А как ты, Иренок? Смотрю на тебя — совсем не изменилась. Еще лучше стала. Ты самая красивая девчонка у нас была, а отчаянная, не приведи господь! Ирка…

— Была… — Она скромно пожала плечами — была, мол, да укатали сивку крутые горки. После ликера в глазах черти запрыгали, скулы вспыхнули румянцем, светлые локоны растрепались.

— Какая ты стала… — Митрич смотрел на Иру так же, как и Миша, молодой ее муж, сидевший сейчас дома с Катькой, — словно ожидал чуда. И Аспарагус, и Бородатый Малютка тоже смотрели, будто ожидали чуда…

Мы прикончили коньяк и ликер, Митрич принес шампанское. Он все время прибегал нас проведать, стоял минуту-другую, не присаживаясь, пожирая Иру глазами, и убегал. Бородатый Малютка сыпал незатейливыми анекдотами. Мама Ира хохотала до слез.

— Сашка изменился, — сказала мама Ира, глядя бармену вслед.

— Сашка? — удивилась я. — А почему Митрич?

— Фамилия Дмитричев, — ответила она. — Хороший был мальчик, — глаза ее затуманились. — С ума сходил, а я — ноль внимания. Говорят, опасно возвращаться…

— Почему? — спросила я, пьяная не столько от шампанского, сколько от беззаботной атмосферы бара и встречи, которая возбуждала во мне странные чувства сожаления, умиления и, как ни странно, облегчения. Оттого, что Митрич знал Иру, она словно стала реальнее — у нее было прошлое, в котором cуществовал юный Митрич, томимый первой любовью, были и другие, кто ее помнил и… любил. Мой отец, например…

— Привидения, — коротко ответила Ира и сделала рожки, приставив указательные пальцы к вискам: — У-у-у! Выскакивают, где их и не ждали, из-за угла…

Бедный Йоханн Аспарагус наклюкался от огорчения, ревнуя Иру к разбитному Леше Добродееву. Сидел, набычившись, молчал, наливался обидой — куда ему тягаться с ловким болтливым Бородатым Малюткой! А тот оказался неутомим — сочинял экспромты в честь прекрасной дамы, бездарные, как и все его стихи, но смешные.

Митрич прискакал в очередной раз и протянул Ире гитару.

— Сашенька! — рассмеялась она и замахала руками. — И не проси! Все забыла.

— Ирушка! — Митрич рухнул на одно колено. — Пожалуйста. «Солнышко лесное!»

— Просим! — обрадовался Малютка. Захлопал.

— Пожалуйста, Ирочка, — кашлянув, произнес Аспарагус. — Пожалуйста.

Ира погладила Митрича по щеке, взяла у него гитару.

— Сюда! — бармен схватил ее за руку, увлекая за собой. Ира поднялась на подиум. Небольшой зал был уже полон, негромко гудел. Митрич вскарабкался следом, постучал пальцем по микрофону, призывая к тишине, и объявил: — А сейчас наша дорогая гостья споет для нас. Давай, Иренок! — подбодрил он ее и тяжело спрыгнул вниз.

Мама Ира стояла прочно, расставив крепкие длинные ноги в туфлях на высоких каблуках, в красном свете прожектора, с выражением дерзкой радости на лице. Отбросила назад растрепавшиеся локоны, улыбнулась, тронула струны и сказала бархатно, нараспев:

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у янтарной сосны…

Сентиментальный Митрич рыдал, не таясь, и утирался клетчатым полотенцем.

Милая моя, солнышко лесное,

Где, в каких краях встретишься со мною, —

пела Ира.

А в углу бара разыгрывался свой спектакль. Там сидели двое, пили водку.

— Знаешь, Павлик, — говорил Юра, — сколько я не сидел вот так? Лет десять, а то и больше. Дом, работа, дом, работа… Я и забыл, что такое бывает. Да и не с кем, если честно. Спасибо, что вытащил!

— На здоровье, — отвечал Павел Максимов, разливая водку.

— За тебя, за новый старт, — Юра поднял стопку. — Мы никогда не дружили, — сказал он через минуту. — Ты тогда сразу сообразил, что к чему, а я цеплялся за свой завод, да так и пошли на дно вместе. Права Маша, из меня плохой муж и вообще… Ты — другое дело, Павлик. Как ты раскрутился! Я не такой… — Юра опьянел, водка и свобода ударили ему в голову. Маша, узнав о переменах в судьбе Павла, отпустила мужа отметить это событие, не посмела отказать. Юре хотелось общаться. Душа его рвалась наружу. — Я тебе завидовал, честное слово! А вы с Андреем Громовым… Он хороший товарищ, когда тебя не было, давал нам деньги. И сейчас тоже… с работой вот помог. Может, и в бизнес возьмет. Не все сразу. Он часто звонил, — вспоминал Юра. — Хороший человек…

— Хороший, — согласился Павел. Был он сдержан и задумчив.

— Может, вы опять вместе…

— Не знаю, — ответил Павел. — Ничего не знаю, он не зовет пока. Посмотрим.

— Посмотрим, — эхом отозвался Юра.

Они замолчали, когда запела женщина. Лицо у Юры было растерянное. Он робко смотрел на Павла, желание выплеснуть душу распирало его, но он все не решался. Его тянуло к Павлу, как младшего тянет к старшему. Он чувствовал в нем характер, которого не было у него самого. И этот характер, жесткий и сильный, отпугивал Юру. Кроме того, он боялся показаться навязчивым. Песню, которую пела женщина, он знал. Ее все знали. Она всегда трогала его до слез.

Милая моя, солнышко лесное,

Где, в каком краю

Встретимся с тобою…

Певица закончила, поклонилась. Стояла, с улыбкой пережидая аплодисменты. Митрич шмыгал носом. Вышибала Славик, бывший философ, украдкой поглядывал на босса — Митрич слыл мужиком крутым. Женщина, растравившая ему душу, казалась философу вульгарной.

Бородатый Малютка в полнейшем восторге подхватил Иру и довел до столика.

— Замечательно! — соловьем заливался он. — Я потрясен!

— У вас прекрасный голос, Ирочка, — лепетал пьяненький Аспарагус. — Как вы поете! Вам нужно выступать публично! Непременно!

Мама Ира тонула в хоре похвал. Бородатый Малютка целовал ей руки, Аспарагус требовал шампанского. Она была королевой: малиновые щеки, сияющие глаза, бурно вздымающаяся грудь. Я же сидела, забытая всеми. Действо было театральное. Пьеса имела бурный успех. Мама Ира, млея от восторга, пожинала плоды своего успеха. Я чувствовала себя лишней. Она залпом осушила бокал шампанского, облизнулась, сказала:

— Пить хочется, просто страх! — И повернулась ко мне: — А теперь за мою любимую девочку!

Бородатый Малютка с готовностью разлил. Голова моя шла кругом. Аспарагус чмокнул меня в макушку, и я рассмеялась. Он покачивался как китайский болванчик, сиял лысиной. Бородатый Малютка, наоборот, искрил наэлектризованной шевелюрой, вставшей дыбом. Заплаканный Митрич, появляясь периодически, шмыгал носом.

— А теперь дуэт! — вскричала мама Ира, поднимаясь. — Лизочка и Ирочка!

— Просим! — зашелся от восторга Малютка.

Аспарагус, мой кумир, настоящий мужик, наклюкавшийся до омерзения и влюбленный, с трудом удерживался в вертикальном положении. Я рассмеялась, представив, как он сейчас свалится под стол.

— Пошли, доча! — мама Ира схватила мою руку своей, горячей и влажной.

— Я? — давно я так не смеялась. — Я?!

— Мы! — выкрикнула она. Ей удалось наконец встать со стула. Не выпуская моей руки — хватка у нее была железная, — она потащила меня из-за стола.

Не помню, как мы добрались до подиума с круглым красным пятном света посередине. Она, как крейсер, шла впереди, я в фарватере. Нет, в фарватере тащился толстый Малютка с гитарой.

Присутствующие, казавшиеся мне одним мутным пятном, зааплодировали. Шелест голосов стих. Заплаканный лик Митрича временами выныривал из небытия.

— Что ты можешь? — шепнула мама Ира, когда мы стояли, плечом к плечу у мачты… против тысячи пиратов вдвоем. Под софитом.

— Ямщик, не гони лошадей, — брякнула я, все еще не веря, что это происходит наяву, а не во сне. — Но я не умею…

— Я тоже! — прошептала она и засмеялась весело. Гитара надрывно взорвалась. Она тронула меня плечом. Повела низким голосом:

Как грустно, туманно кругом,

Тосклив, безотраден мой путь,

А прошлое кажется сном,

Томит наболевшую грудь!

Малютка уселся на краю сцены. Сверху мне видна была его неожиданно плоская голова, круглая тонзура плеши, оттопыренные уши. Он поминутно поднимал к нам лицо, и глаза у него были несчастные — так его проняло. Мне стало смешно, но желание смеяться прошло так же быстро, как и накатило.

Ямщик, не гони лошадей…

(Надрыв, стон, мороз по коже.)

Мне некуда больше спешить…

В сильном низком голосе мамы Иры звучала такая тоска, что нежный Митрич снова зарыдал. Мужчины, втянутые в орбиту моей матери, глупели на глазах. Она как… Цирцея! — вдруг пришло в мою нетрезвую голову. Цирцея, превращавшая мужчин в свиней.

— Мне некуда больше спешить, — подхватила я и не услышала собственного голоса

— Мне некого больше любить…

Исчез плешивый Малютка с ушами, исчезли рыдающий Митрич, мельтешащий Аспарагус, остался лишь несчастный из песни, которому некуда больше спешить… да нас двое во всем мире…

— Мне некого больше любить…

Юра слушал, раскрыв рот, не сводя взгляда с певиц — пышной красавицы и ее товарки в скромном, темном, почти монашеском одеянии, с длинными волосами, забранными в пучок на затылке. Голоса их сливались: низкое хищное гудение красавицы и глуховатый теплый голос бледной монахини… «Сестры, — думал Юра. — Сестры? Похожи…»

Митрич на четвереньках вскарабкался на подиум, расцеловал Иру. Повернулся ко мне.

— Это моя дочь, — с гордостью сказала мать.

— Дочь? — Митрич покачнулся в изумлении. — Как… дочь?

— Моя девочка.

— Ну, Ирка! — воскликнул Митрич и протянул мне руку.

— Лиза, — сказала я.

— Оч-ч-ень приятно, — он сдавил мою ладонь, рывком прижал к своей груди, посопел в ухо. — Просто не верю, что такая дочь! Правда?

Мама Ира улыбнулась лукаво. То ли да, то ли нет.

— Красивая женщина, — вздохнул Юра.

— Слишком, — заметил Павел, — по мне так…

— Я про ту, в черном.

— В черном? — Павел присмотрелся. Пожал плечами. — А эту патлатую я припоминаю вроде. Красивая пацанка была, но оторва редкая…

— А теперь споет Лиза, — объявила громко мама Ира, протягивая мне гитару. — Давай, доча!

Если бы я выпила меньше или не пила вовсе, я бы немедленно умерла на месте от ужаса. Но теперь мне море было по колено, и я осталась жива. И даже взяла гитару, невнятно подумав, что этот миг останется со мной навсегда.

Это не я стояла в кругу света. Не я, а… Неизвестно кто. Я ее не знала. Неизвестно кто чуть тронул струны, прошелестел неслышно:

— Надев перевязь и не боясь… — и замолчала. Тишина стояла абсолютная. Тишина и ожидание.

— Надев перевязь и не боясь, — повторила я.

Ни зноя, ни стужи, ни града,

Шел рыцарь и пел

В поисках Эльдорадо…

Музыку придумала я сама когда-то давно. А эти стихи всегда брали за душу тайной и грустью. Светлана Семеновна, вырастившая меня, любила эти стихи…

Но вот уж блестит седина на висках,

Сердце песням больше не радо,

Хоть земля велика,

Нет на ней уголка,

Похожего на Эльдорадо.

Устал он идти…

Триумф, триумф!

Прекрасный незнакомец, кареглазый с седыми висками, помог мне спуститься с подиума. Я покачнулась и на миг припала к его сильному плечу. Он проводил меня к столику.

— Видел, как Федька хвост распустил? — обратился капитан Астахов к своему другу Савелию Зотову. Друзья заскочили на минутку в «Тутси», все были свободны в этот вечер, так удачно получилось. — Смотри, Савелий, и запоминай, как нужно снимать… — Коля хотел сказать «телку», но, сделав скидку на трепетность друга, сказал «женщину». — Видишь, как она к нему прижимается, а он сейчас телефончик, то да се… И готово!

— Жениться ему пора, — заметил Савелий.

— Жениться? Федьке? На хрен? — удивился капитан.

— Ну, вообще… — замялся Зотов.

— Он же философ! Ему семейная жизнь противопоказана. Видел, как он на рыцаря полетел?

— На какого рыцаря? — не понял Савелий.

— Из песни, с сединой.

— А-а-а… Это Эдгар По, хорошие стихи. Перевод Ивана Бунина. Переводить стихи трудно…

— Не знаю, не пробовал, — заметил капитан.

— Верю тебе на слово… — пробормотал Савелий.

— Угадайте, кого я видел? — оживленно спросил Федор, вернувшись к столику.

— Ты нам зубы не заговаривай, — перебил его капитан. — Мы тут с Савелием насмотрелись на твои подходы. Телефончик хоть взял?

— Я не обсуждаю всуе свои отношения с женщинами, — высокомерно ответил Федор.

— Значит, не дала, — хладнокровно заявил капитан. — Стареешь, Федька.

— Парня с кладбища, — продолжал Алексеев, не обратив внимания на выпад капитана. — Третий столик слева. Да не смотри ты туда, Савелий! Не так явно. Никакого понятия! Детективы читаешь?

— Бабские, — встрял капитан. — Там больше про любовь.

— Я его знаю, — сказал Савелий.

— Интересно, — удивился Федор. — Откуда?

— Он работает на станции техобслуживания, на Пушкина.

— На Пушкина, — повторил Федор. — Знаю, у меня там родитель…

— Кто? — не понял Савелий.

— Отец его студента, — объяснил капитан. — У Федьки везде блат. Ты лучше про девушку, — перевел он стрелки.

— Девушка как девушка, — отозвался Алексеев рассеянно. — Хорошая. Прекрасный голос.

— Мне больше понравилась блондинка, — признался капитан. — Хотя личный опыт подсказывает, что это… та еще фигура.

— Откуда ты знаешь? — заступился за незнакомку Савелий.

— Я же мент, у меня чутье как у собаки, — заметил Николай довольно мирно. Концерт произвел на него самое благотворное действие, и наивные замечания оторванного от жизни Савелия больше не вызывали протеста. — Опасная птичка…

— А дочь ничего, — продолжал Зотов.

— Не похоже, что дочь, — произнес задумчиво Федор. — Или я ничего не понимаю в женщинах…

— Я так рад, что ты нашел работу, — уже в который раз повторил Юра. — И Маша рада. Андрей настоящий друг…

Мужчины стояли на улице возле бара.

— Да, — согласился Павел. — Настоящий.

— Я бы сейчас с тобой… — Юре не хотелось домой.

— Поехали, — предложил Павел, как и тогда, в первый раз, зная, что больше всего Юре хочется услышать от него именно это. Человеку нужно, чтобы его ждали и звали. Павел устал от впечатлений вечера, ему хотелось домой, на веранду. Юра со своими порывами ему надоел. Мается мужик в слабости своей, так и промается до конца жизни, не имея ни характера, ни желания изменить судьбу. Маша совсем его затюкала — Павел знал сестру и думал иногда, что, будь у него такая жена, он бы давно сбежал.

— Как ты думаешь, — начал Юра нерешительно. — Этот парень в белом свитере… в баре, это ее любовник?

Павел ответил не сразу:

— Не знаю. Понравилась?

— Да нет, — смутился Юра. — Вообще-то…

Павел хлопнул Юру по плечу.

— Понравилась, я же вижу. Ну и подошел бы… Делов-то! — Не дождавшись ответа, сказал: — Бывай! Маше и племяннику привет. Приезжайте в Посадовку в воскресенье, если надумаете. Буду рад.

Юра, разочарованный, подчинился.

— Спокойной ночи… — Скрывая обиду, он потрусил к подходившему автобусу.

Оставшись один, Павел Максимов не спеша побрел к центру города. Он думал о девушке, которая пела про рыцаря. Удивительно, что Юра не заметил, как она похожа на Олю… Не лицом, нет, а своей хрупкостью и еще бросающейся в глаза незащищенностью…

Глава 17

Память

Миша спал, когда мы вернулись. Он лежал на диване одетый, на его животе мордочкой вниз лежала Катька, мерно приподнимаясь и опускаясь в такт его дыханию, и тоже спала. Мама Ира прошла на неверных ногах прямо в спальню, не задержавшись у дивана. Я услышала, как стукнула дверца шкафа, потом скрипнули пружины кровати. Я стояла над спящими Мишей и Катькой, испытывая восторженное чувство умиления. От Мишиного дыхания шевелился хохолок на Катькиной макушке. Картинка была такой мирной, такой счастливой… Я подумала вдруг, что Миша мог быть моим мужем, а Катька моей дочкой. Я бы ее… я бы ее… не знаю! Я бы ее с рук не спускала! Я бы гуляла с ней в парке, покупала игрушки, расчесывала рыжие волосики…

Стараясь не разбудить Катьку, я осторожно подняла ее, прижала к себе. Горячая и тяжелая, она уткнулась носом мне в шею, судорожно вздохнула, но не проснулась. С сожалением я опустила ее на кресло-кровать. Она тут же раскинула ручки…

Миша проснулся не сразу. Открыв глаза, он с минуту бессмысленно рассматривал меня. Помял лицо ладонями, пробормотал что-то вроде «вы уже дома» и пошел на кухню. Я слышала, как он открутил кран и пил прямо из-под него, не утруждая себя такими мелочами, как поиски чашки. Он удивлял меня постоянно — подобной простоты я еще не встречала. Он некрасиво ел, пил водку, громко глотая и дергая горлом, молчал, глядя иногда исподлобья, мог часами сидеть с неподвижным лицом перед телевизором, причем было непонятно, замечает ли он то, что происходит на экране, или думает о чем-то своем. И что это за мысли, я не могла себе даже вообразить. У него были грубые руки рабочего, его речь — те несколько слов, что я слышала, — говорила о нем как о человеке необразованном. Миша напоминал запечатанную коробку, из которой не доносится ни звука.

Более разных людей, чем Миша и моя мать, невозможно было и вообразить. Что за обстоятельства их столкнули, зачем они вместе? Моя мать могла найти и получше — я видела, как на нее смотрят мужики. Самое необычное, что есть в Мише, как я понимаю, это любовь к ней и Катьке. Любовь и преданность. Собачья любовь и собачья преданность. Мне стало его жаль… почему-то.

* * *

…Жизнь их складывалась безоблачно, хотя сейчас Павел Максимов понимал, что в его отношении к Оле было что-то болезненное. Это оказалась не любовь, а наваждение. Постоянный страх, что он может потерять ее, что с ней что-нибудь случится. Он не мог сказать, что она привлекала его как женщина. Да, его тянуло к Оле, он испытывал благодарность из-за близости, но через какое-то время стал ловить себя на мысли, что не хочет ее физически. Вернее, не то что не хочет, а вполне может обойтись без этого. Ему нравилось наблюдать за Ольгой, за тем, как она режет овощи, как за столом проверяет тетрадки под лампой с зеленым абажуром, как расчесывает длинные светло-русые волосы, сидя на краю кровати, а когда она летела открыть ему дверь, стуча каблучками домашних туфель, его захлестывало острое чувство умиления.

Андрей Громов не мог понять Павла, хотя и одобрял его выбор — надежный тыл, семья, дети в перспективе. Все правильно. Правильно, но не значит, что нужно отказываться от радостей жизни. Он посмеивался, когда Павел отказывался «водить козу» — участвовать в загулах с бесшабашными девчонками, переходя из одной хаты на другую.

— Боишься, что узнает? Не бойся! — скалил зубы Андрей. — Ей и в голову не придет… Она же всему верит.

Павел не боялся, вернее, не думал об этом. Но стоило ему представить, что Оля ждет, волнуется, не находит себе места, а он в это время… Не сможет он!

Было уже за полночь. Он брел, не замечая улиц, и опомнился, только оказавшись перед знакомым домом — древней обшарпанной многоэтажкой, где когда-то пряталась у подружки Оля…

Оля… Не сразу обнаружил он под нежной и неброской внешностью такую силу характера, такую несгибаемую волю, что оторопь брала! Мир для Оли существовал лишь в двух цветах — белом и черном. А жизненный выбор — только из «да — нет», «люблю — не люблю», «правда — ложь». Без теней и полутонов. Ее сила заключалась в том, что она не боялась потерять Павла, не потому что не любила — любила, конечно, любила, но ее чувство могло существовать лишь в стерильной атмосфере двух цветов.

Первый раз она ушла к подружке, этой самой Люсе… — Павел непроизвольно поднял голову, нашел окна, темные еще или уже, — когда он слегка загулял с Андреем. Причем вдвоем, без женщин. Андрей в странном азарте сбивал его с пути, словно ощущая себя соперником праведной Оли. Она же его возненавидела с первой встречи, с первого взгляда. И каждый раз, когда Павел пытался доказать ей, что Андрей нормальный мужик, надежный партнер, что он верит ему, она замыкалась и молчала. А Андрея словно черт подзуживал…

Тогда он, Павел, приехал за Олей… Подружка Люся косилась хмуро и в сторону, что было непривычно — женщины его любили. Он помнит, как на первых порах она пыталась подружиться с ним, смотрела игриво, клала руку на рукав. Он не отозвался, чем-то Люся была ему неприятна — то ли манерой заглядывать в глаза, то ли настырностью. Она была землячкой Оли, и, наверное, поэтому та доверяла ей. Люся потом невзлюбила его яростно и бесповоротно.

Тогда, в первый раз, Оля плакала, он просил прощения, каялся, ощущая в душе неясную тоску. Он не чувствовал своей вины.

Второй раз она ушла спустя полгода. Оглядываясь назад, он удивлялся, что выдержал так долго. Волк не ест траву, а ему подавали на завтрак, обед и ужин одни листья. Он звал ее с собой в ресторан, на дискотеку, в гости, смотаться в Грецию или Испанию — Оля не хотела, ей было уютно в Посадовке. «Да что ты, как… улитка!» — вырвалось у него однажды в сердцах. Андрей собирался на Капри с очередной подругой, звал его с собой, как всегда, скалил зубы. И он, завидуя, представлял себе беззаботную праздничную толпу, текущую по набережной, легкий треп ни о чем за стаканом вина. Оля не хотела ехать. Ей и в голову не приходило, что можно уступить его просьбам. Она не понимала, что там хорошего. А раз не понимала — то и нечего им там делать! Андрей уехал. Они остались, и впервые досада захлестнула Павла. «Улитка», — сказал он. Оля обиделась и ушла к Люсе. Он выдержал два дня. Мать пришла к нему, сочувствуя, вид у нее был виноватый. Она искренне считала, что сосватала их. Мама погладила его по голове, присела рядом. Они помолчали. Когда мама ушла, он изо всей силы хватил кулаком по столу, расколов толстое зеленоватое стекло. И тогда же ему открылась некая истина в отношениях мужчины и женщины: любви, оказывается, мало. Нужно еще что-то, чему и названия-то не находилось. Доброта, жалость, понимание… боязнь причинить боль. У него это имелось, как ни странно, у Оли — нет. Нежная и хрупкая внешне Оля была беспощадной, а он, Павел, сильный и жесткий, оказался размазней.

Он приехал за ней. Дверь открыла Люся, недовольная, заспанная, молча кивнула: сейчас позову. Она не пригласила его войти, и он ожидал Олю на лестничной площадке.

— Выйдем, поговорим, — предложил он. Она молча повиновалась. Он открыл дверцу машины — черного «БМВ», — она уселась, не глядя на него, помолчала и вдруг произнесла:

— Я хочу развестись.

— Что? — кажется, он закричал. — Что?

— Мы разные люди, — ответила Оля спокойно и твердо. — Будет лучше, если мы расстанемся.

— О чем ты говоришь? — Он не верил своим ушам. — Из-за чего? Из-за такой ерунды?

— Для меня это не ерунда, — ответила она серьезно. — Я не могу жить с человеком, которому больше не верю.

— Ты сошла с ума! — Его охватило чувство иррациональности происходящего.

— Выпусти меня.

— Но почему? — упорствовал он.

— Я сказала: мы очень разные.

— Но я же… я соглашаюсь с тобой! — Тон у него был умоляющий, он заикался — о чем впоследствии вспоминал с отвращением.

— Мне не нужно, чтобы ты соглашался со мной. Мне надо, чтобы ты думал, как я. Выпусти меня! — Она попыталась открыть дверь.

— И это все? — заорал он вне себя. — Вот так просто? Да?

Он не помнил, что еще кричал — что-то оскорбительное… Ее ледяное спокойствие, то, что она не смотрит ему в глаза, приводили его в бешенство…

…Ночную тишину нарушил шум мотора, лязг открываемых дверей — подошел троллейбус. И сразу же раздался дробный стук каблуков. Женщина почти бежала, напуганная темнотой. Увидев человека на скамейке у подъезда, она замедлила шаг, замерла на миг, а потом рванулась к спасительной двери. Дверь оказалась открыта, и она исчезла в полутемном парадном. Павел узнал ее. Это была Люся. Подруга жены, свидетельница, показавшая, что жили они с Олей плохо, часто ссорились, и Оля уходила из дома, что она хотела развода, а он, Павел, был против, что в тот вечер он увез Олю и больше она ее не видела. Никто ее больше с тех пор не видел…

Почему-то Павлу показалось, что Люся тоже узнала его.

* * *

— Ты? — спросила она, разглядывая его в глазок.

— Открой, поговорить надо, — сказал мужчина негромко.

Поколебавшись, она отперла. Отступила в сторону, давая ему пройти.

— Что? — В голосе ее звучала неуверенность — похоже, она жалела, что впустила его.

Он повернулся к ней, и она, прочитав что-то в его глазах, метнулась обратно к двери. Он схватил ее за плечо, дернул к себе. Зажал рот, обхватив лицо руками. Резко дернул, и она тут же обмякла в его руках. Он опустил ее на пол, прислушался….

Глава 18

Триумвират-3

А триумвират все продолжал посиделки в гостеприимном баре. «Забежать на минутку» растянулось до третьих петухов. Савелий Зотов несколько раз порывался сбежать домой, но друзья урезонивали его. Алексеев даже поговорил с Зосей, которая разыскивала мужа по мобильнику.

— Зосенька, — проникновенно запел Федор, — он с нами, поэтому не беспокойся. Ты же нас знаешь! Все будет в полном порядке, проследим, доставим, не позволим. За что я тебя люблю, так это за понимание, Зосенька. И такт. Мы тебя все целуем. Даже Колька. Спокойной ночи!

Савелий Зотов прислушивался, разрываясь между желанием посидеть с друзьями и чувством вины перед семьей. Капитан по-мефистофельски ухмылялся — у них с Ирочкой существовал джентльменский уговор не наступать друг другу на горло. Правда, капитан часто нарушал его, так как ревновал ее и считал — что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Юпитером был, конечно, он сам.

— У тебя, Савелий, замечательная жена, — сказал Федор, возвращая мобильник другу. — Никогда тебе не прощу, что ты отбил ее… Никогда! С друзьями так не поступают. В итоге я остался один на всю жизнь.

— Ну и радуйся, — заявил капитан. — Всю оставшуюся жизнь.

— Не знаю, — ответил Федор. — Не уверен. Ладно, лирику в сторону. Что новенького в деле Антиквара? Есть зацепки?

— Есть кое-что, — ответил скромно капитан. — Как не быть… — Он загадочно замолчал.

— Поймали? — спросил Савелий взволнованно.

— Ага, — ответил Астахов. — Почти. С помощью широких кругов общественности не сегодня завтра…

— С чьей помощью? — не понял Савелий.

— Общественности. Думаешь, ты один такой умный?

— А кто еще? — заинтересовался Федор.

— Ископаемое по фамилии Гапочка, лет восьмидесяти от роду. Бывший прокурор. Я кручусь, как белка в колесе, Кузнецов лежит в больнице с печенью, требует отчет каждую минуту, бедлам, одним словом, а тут Гапочка.

— А чего он хочет? — спросил Савелий.

— Кузнецова он хочет! А когда узнал, что тот в больнице, посмотрел на меня, как на врага народа, и говорит:

— Вы, молодой человек, вместо Кузнецова? — Тощий, физия небритая, брови насупил.

Отвечаю:

— Я за него. Чем могу, так сказать?

Он:

— Я прочитал в газете об убийствах и грабежах… хотел поговорить. В моей практике был похожий случай… сто лет назад.

Я отвечаю:

— Выслушаю вас с большим интересом, но только не сейчас. Лечу на ковер к начальству, оставьте телефончик, как только освобожусь, сразу перезвоню.

Он сверкает на меня взглядом, ни слова не говоря, встает со стула, подходит ближе и как зашарашит своей палкой поперек стола. Изо всей силы. Я… это самое… — Коля покосился на Савелия. — Обалдел! Рот разинул, молчу, а он, тоже молча, вышел и так хлопнул дверью, аж штукатурка посыпалась. Я целый графин воды выпил, пока оклемался. Мало мне своего горя, так еще бывшие прокуроры лупят палкой по столу.

— Как его фамилия, говоришь? — спросил Федор.

— Гапочка.

— Был такой, — задумчиво произнес Алексеев. — Правда, не сто лет назад, а много позже. Случай, о котором он говорил, имел место быть в одна тысяча девятьсот восемьдесят третьем году.

— Откуда ты знаешь? — Астахов подозрительно посмотрел на Федора.

— Я тут подумал, — сказал тот, пропуская мимо ушей вопрос капитана. — Подсобрал кое-какие материалы… Готов доложить.

— На тему? — неприветливо спросил Астахов, не дождавшийся сочувствия в истории с прокурором. Скорее, наоборот, ощутил неодобрение друзей.

— Грабежи с убийствами и антиквариат. В краеведческом ракурсе, так сказать, — кротко объяснил Федор. — Исключительно местный материал.

— Опять за свое? Мне и без твоей философии тошно…

— Это не философия, Коля. Это статистика. Вернее, статистический анализ. Великая наука, между прочим! Если не врать, конечно.

— А где ты видел, чтобы не врали?

— Мой статистический анализ основан на фактах, господа. Голые факты, и никакого вранья.

— Откуда факты? — не сдавался Астахов, исключительно из принципа.

— Из архива прокуратуры.

— А как ты туда попал?

— Не о том говорим, — укоризненно заметил Федор. — Попал и… попал. Не суть важно. А важно другое. Готовы?

Савелий кивнул. Капитан промолчал.

— Тогда слушайте, — сказал Федор. — Начало. История первая. Двадцать пять лет назад, конец сентября. А именно: двадцать второе число. Убийство старого профессора истории Сергушева Станислава Андреевича, автора нескольких книг, уважаемого в городе человека, а также его жены, совершенное с особой жестокостью. Профессор был зарублен топором в прихожей, жена — в спальне. Она плохо чувствовала себя в тот день и рано легла. Произошло это, по выводам экспертов, около девяти-десяти часов вечера. Профессор сам открыл дверь убийцам.

— Откуда стало известно, что убийца не один? — спросил Зотов.

— Убийц было двое… возможно, трое, Савелий. Это факт, не вызывающий сомнения. Жестокость, с которой совершено убийство, позволило предположить, что у преступников, скорее всего, сдали нервы. Старик умер после первого удара, а всего их нанесли около десяти. То же самое… — Федор мельком взглянул на позеленевшего Савелия. — …и с женой профессора. Кроме того, беспорядочные кровавые следы по всему дому, какие-то вещи, брошенные в прихожей, смазанный отпечаток ладони на стене в гостиной, как будто убийца пытался стереть кровь и… так далее — все это говорит о том, что они нервничали. Были похищены старинные монеты и медали, очень ценные. Известный нам Гапочка занимал в то время пост районного прокурора, держал дело об убийстве профессора на контроле, то есть имел самое непосредственное отношение к следствию. Я не знаю, как оно велось, но закончилось все ничем. Один из свидетелей показал, что видел во дворе дома, где проживал профессор, странного парня, не то пьяного, не то обкуренного. Он сидел на скамейке, а когда свидетель подошел попросить огонька, бросился бежать. Хотя было уже темно, свидетелю удалось рассмотреть этого человека, так как во двор въехала машина и осветила его фарами. Был составлен словесный портрет, но, увы…

— Его не нашли? — спросил Савелий.

— Нашли, но поздно.

— Что значит поздно?

— Через несколько дней после преступления этот человек погиб, его сбила машина. Я опускаю детали, господа, которых в деле очень много — несколько томов. Могу лишь добавить, что убийц профессора и его жены так и не нашли. Украденные монеты и медали тоже как сквозь землю провалились. Такая вот история. — Федор помолчал. Савелий и капитан тоже молчали. — Кстати, главарь получил кличку Антиквар, — добавил Федор. — И это было начало.

Идем дальше. История вторая. Почти одиннадцать лет спустя после убийства профессора. На сей раз — убийство банкира. И ограбление — снова взяты антикварные вещи: подсвечники, коллекция миниатюр из слоновой кости семнадцатого века — всего семь штук, а также ювелирные изделия. В отличие от первого случая, в квартире не обнаружили никакого беспорядка. Пьяному банкиру, сидевшему на диване, перерезали горло, после чего убийца собрал добычу и был таков. На кофейном столике остались недопитая бутылка ликера с клофелином, рюмка, из которой пил хозяин, и коробка конфет, что свидетельствует о том, что в квартире находилась женщина. Вторую рюмку, видимо, унесли. Отпечатки пальцев хозяина, жены, домоправительницы, еще нескольких знакомых и друзей. Нет, Савелий, — Федор заметил, что Зотов собирается что-то сказать. — Она не убийца. Горло банкиру перерезал мужчина. Женщины, как правило, убивают по-другому. Правда, Коля?

— Ну и что? — спросил капитан скептически. — Если ты собираешься доказать, что убийца в обоих случаях один и тот же, то тебе придется сильно постараться.

— Это еще не все, — Федор пропустил мимо ушей реплику Астахова. — История убийств и ограблений продолжается. Номера три и четыре. Спустя год — сразу два смертельных случая с ограблением — вдовы подпольного миллионера и старичка-ростовщика. Орудия убийства — нож и топор. Взяты картины, старинное серебро, ювелирные изделия. Убийцу арестовали, осудили, через два года он повесился в тюрьме. Это был старый вор-домушник, больной туберкулезом, кравший все, что под руку попадется. Такие, как правило, не убивают. Если бы он влез к вдове, то вынес бы всю квартиру. И я не думаю, что он разбирался в антиквариате.

— Ты хочешь сказать, это не он убил? — спросил Савелий.

— Я уверен, что не он. Хотя улики свидетельствовали против него. Причем весомые. Так тоже бывает, Савелий. — Федор значительно помолчал. — И наконец, — он поднял указательный палец, — Номер пять. Спустя четыре года. Владелец трех магазинов электроники. Находился в стадии развода с женой. Дела шли из рук вон плохо, он всем задолжал. Упал с балкона. По словам безу-тешной вдовы, из квартиры пропали антикварные вещи, а именно: коллекция нефритовых нэцке и шахматы — золото и серебро, то и другое восемнадцатый век. Снова антиквариат, как видите. Дело закрыли, смерть владельца магазинов признали самоубийством. Никаких следов присутствия посторонних людей в квартире обнаружено не было. Ни ликеров, ни конфет на журнальном столике. Ничего. Исчезновение коллекции в расчет не приняли — покойный сам мог продать ее, пытаясь расплатиться с долгами.

И после этого наступила тишина, господа. На целых девять лет. Наш вампир накушался крови и уснул. До апреля текущего года. Дальше вы знаете сами, так как история развивалась на ваших глазах. Номера шесть и семь. Убийство друга детей, спонсора детдома и держателя казино, а также строительного мафиози Краснухина и Глузда, владельца сети продуктовых магазинов. И снова антиквариат. Снова женщина, снова вино, наркотик. Снова никаких следов и свидетелей. Такой вот расклад. И напоследок — совсем маленькое замечание, так, по ходу дела. Не могу удержаться! Как все-таки растут люди в культурном смысле — не успели заработать свой первый миллион, как кинулись закупать антиквариат. Не хватает им автомобилей, домов, вилл в Испании, подавай им духовность! И вот я спрашиваю вас, господа… Вас, никогда не имевших нефритовых нэцке или миниатюр из слоновой кости, что испытывали строительный мафиози Краснухин или бывший завбазой Глузд, приобретавшие эти вещи? Что это для них — удачное вложение капитала? Знакомый ювелир объяснил и посоветовал, что надо брать? И сидели они часами, смотрели и любовались? Бросились читать литературку, листать альбомы, побежали в музеи?

Савелий пожал плечами, печально глядя на Федора.

— Наверное, вложение, — пробормотал он, наконец. — А вообще ищите женщину…

— Что? — удивился Федор.

— Поговорка такая… — объяснил Савелий. — Во всем всегда виновата женщина…

— Понятно, — вздохнул Федор. — Женщина — это по части Астахова. Что скажешь, капитан?

— В каком смысле? — Астахов был удивительно немногословен. Выкладки Федора его раздражали. — «Хорошо ему, — думал капитан угрюмо, — от не хрен делать рассуждать. Отчитал свои уроки, покрасовался перед молодняком и свободен. Сиди, думай сколько влезет. Девчонки в рот заглядывают, молодые одинокие профессорши проходу не дают, а тут… ни дня, ни ночи…»

В то же время капитан не мог не признать, что в соображениях Алексеева что-то есть, и в чутье ему не откажешь, и с интуицией у него все в порядке, что доказано уже неоднократно. А то, что видит Федор окружающую действительность не в том ракурсе: как бы в кривом зеркале и слегка вверх ногами, так это уже такая особенность его… мыслительного аппарата.

— Тьфу! — в сердцах одернул себя Астахов. — Вот прицепилось же… «мыслительный аппарат»! Пустобрешие заразительно!

— В криминальном смысле, — ответил Федор. — Исключительно в криминальном. Ты согласен с тем, что надо искать женщину?

Капитан задумался. Не над ответом, а вообще. Потом спросил:

— Почему ты думаешь, что это Антиквар?

— Не только я, а и бывший прокурор Гапочка. Недаром он приходил, а ты его послал. Что-то показалось ему знакомым, возможно, почерк узнал. Хотел, как старший товарищ и ветеран по цеху, поделиться. По убийству профессора и его жены проходило много людей, были же зацепки. Гапочка ушел на заслуженный отдых, дело передали на контроль другому, следствие повисло, а потом и вовсе сошло на нет. Новый прокурор был убежден, что убийство совершили заезжие гастролеры.

— Не верю, — сказал капитан резко. — Не верю, чтобы двадцать пять лет он совершал убийства и нигде не засветился. Хотя бы как свидетель. И никто его не видел. И женщины молчали. И вещички не всплыли. Так не бывает, сам знаешь.

— Женщины молчали… — повторил Федор. — Есть разные способы заставить молчать…

— Как это? — заволновался Савелий, даже привстал.

— Очень просто. Я бы на твоем месте, Коля, поинтересовался убийствами молодых женщин спустя неделю-другую после «антикварных» убийств. Или самоубийствами. Я бы на месте Антиквара не оставлял свидетелей. Мало ли что им взбредет в голову, этим женщинам. Ляпнут лишнее где-нибудь по пьяни или шантажировать начнут. Сам знаешь, сумма за услуги быстро тает, и возникает мыслишка попросить еще. То, что почти в течение двадцати пяти лет он нигде не засветился, говорит в пользу «зачисток». Я мог бы и сам покопаться в архивах, но у тебя больше возможностей.

— Но ведь ты сам говорил… почему Антиквар? — несколько сбивчиво спросил Савелий. — Ты же говорил… ну из твоей статистики… профессора убили топором… и его жену тоже. Других ножом. А этот… у которого магазины электроники… вообще упал с балкона… Краснухина повесили… ты же утверждал, что у них… убийц… есть излюбленный метод… И я сам читал…

— Метод, допустим, есть. Но возможны варианты. Если вы вдумаетесь… Я сказал «вдумаетесь», — повторил Федор, значительно переводя взгляд с Савелия на капитана, — то поймете, что убийства и грабежи совершал один и тот же человек. Наш Антиквар. Почти двадцать пять лет назад он был начинающим игроком, нервничал и боялся. Отсюда «истеричный» дебют и много крови. После чего долгий перерыв — вкусив крови, вампир угомонился на целых одиннадцать лет. И проснулся только в девяносто восьмом. Возмужал, стал осторожнее, действовал наверняка. И схему отработал. Сначала «антикварная» разведка. Потом «ищи женщину», которая не против… помочь. Потом клофелин или снотворное в вине. И убийство… С кровью. Снова топор или нож. Ему повезло однажды — был осужден туберкулезный домушник… — Федор помолчал немного, потом сказал: — А может, одним везением тут не обошлось…

— Как это? — не понял Савелий.

— Чем больше он совершает преступлений, Савелий, тем больше оставляет следов. Не мог он не засветиться где-нибудь. И дальновидный преступник на каком-то этапе устраивает подставу.

— Как?

— Фабрикует улики, подбрасывает краденое… Я думаю, домушник — дело его рук. Кто поверит старому вору? Преступника осудили, дело закрыли, все довольны. А спустя девять лет практически на наших глазах появляются новые жертвы — Краснухин и Глузд. Краснухин повешен, Глузд удавлен. Тут вы сами в курсе. Нетипично, правда? А где кровь? — Он снова помолчал и ответил сам себе: — Нет крови. Так получилось. Но кровь будет, или… будь я проклят! Хотите пари? Он не может без крови, он же вампир. Краснухин и Глузд — только начало нового цикла. Для разгона. Настоящее дело впереди. Слышишь, капитан?

— Не каркай, — вяло бросил Астахов. — Накаркаешь. — Рассуждения Федора вызывали у него протест и беспокойство. Он и сам чувствовал, что двумя трупами дело Антиквара не закончится. Было у него такое внутреннее убеждение.

— Не было никакой необходимости убивать хозяев, — продолжал Федор. — Его целью являлся антиквариат. Так? Так. Я готов допустить, что была необходимость устранения женщин-соучастниц — тем самым он обрубал единственную ниточку между собой и убийством и мог не бояться, что когда-нибудь его будут шантажировать. Вероятность того, что убийства соучастниц свяжут с грабежами, ничтожна, он ничем не рисковал, устраняя их. А вот убийство хозяев… это все равно что завопить на весь мир — я не только грабитель, я еще и убийца! Он появлялся на сцене, когда жертва уже спала или была без сознания — следовательно, не могла его видеть и впоследствии узнать. Зачем же он убивал этих нуворишей? Савелий, как по-твоему? За убийство светит совсем другая статья… Какой смысл?

Савелий пожал плечами. Вид у него был больной.

— Наверное, ему нравится убивать… — произнес он неуверенно.

— Прекрасно сказано! — воскликнул с энтузиазмом Федор. — Я тоже так думаю. Ему нравится убивать! Ему нравится власть над жертвой, его опьяняет кровь! Когда он резким движением вонзает в жертву нож… или бьет ее топором… или…

— Хватит! — Капитан хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели стаканы. — Ты, Федька, как пацан с кубиками! Заигрался. Ты забыл уже, как выглядит место убийства? «Власть над жертвой», «опьяняет кровь»! Пари заключаешь… Упражняешься тут в… красноречии. Тебе только книжки писать. Смотри, Савелия сейчас… стошнит. Антиквар… — Он сжал кулаки.

— Антиквар — психопат, — сказал Федор, не обидевшись. — Сильная, патологически жестокая личность. Умная, бесстрашная, уверенная в своей безнаказанности. Насколько мне подсказывает мой жизненный опыт, а также прочитанные труды по психологии, он сидит глубоко в норке, не высовывается, избегает контактов с людьми… вернее, они ему просто не нужны. Плохо одет, работает скромным бухгалтером или… кассиром… кем угодно — маленьким и незаметным. С комплексом неполноценности — возможно, увечен, по причине чего над ним издевались сверстники и не любила мать-одиночка. Его обижали и не любили, господа. А также не принимали всерьез. Ну, это так… фантазии, — прервал он себя. — Мысли вслух.

— Федька, перестань мутить воду, — сказал капитан с досадой. — Мать-одиночка его не любила… Надо же! Одного не могу понять: как ты у нас в органах продержался целых… сколько? Десять лет? Пятнадцать? С твоей мутной философией?

— А почему он делает перерывы? Одиннадцать лет… Девять лет…

— Не знаю, — ответил Федор. — Может, он впадает в состояние агрессии циклично. После убийства нормализуется. Вещички берет для себя, скорее всего. Антиквар — коллекционер. Избавляется от ювелирных изделий, а антиквариат придерживает. Сидит в подвале и любуется. Или отлучается, путешествует вокруг света. Или… не знаю! Отбывает наказание. А… может, гастролирует в других местах.

— А откуда он узнает про антиквариат? — спросил снова Зотов. — Если сидит в норке…

Капитан хмыкнул.

— Зришь в корень, Савелий, — похвалил Федор. — Это вопрос скорее к капитану. У него есть друг-ювелир, на котором пробы негде ставить, личность известная в городе. Скупает, оценивает, советует хорошим людям. В случае нужды делится информацией. Не даром, разумеется. Я бы на месте Николая пощупал Одноглазого… прощу прощения, информатора. Не может он, будучи в бизнесе больше сорока лет, ничего не знать. Слухами земля полнится. Каждое убийство обсуждается в городе, в прессе, на улице, на базаре.

— И что? — спросил вдруг Савелий.

— В каком смысле? — не понял Федор.

— Ну, что теперь? Как твоя статистика поможет следствию?

— Я уверен, что нужно перелистать дела еще раз. Обязательно появится зацепка. Посмотреть под другим углом, исходя из того, что это дело рук одного человека. Антиквара. Он мог проходить в качестве свидетеля…

— Но ты же смотрел…

— Очень поверхностно. Пытался поддержать свою версию, не более того. Можно увидеться с Гапочкой, послушать, что он имеет сообщить. Если он простит Кольку и захочет разговаривать. Да мало ли…

Тонкие, как колокольчик, звуки «Маленькой ночной серенады» перебили Федора. Савелий схватился рукой за карман, выхватил мобильный телефон.

— Зосенька! — воскликнул взволнованно. — Иду! Извини, родная. Иду! Я же говорил, не жди меня, ложись. Засиделся с ребятами… — Вид у него был радостно-виноватый, на скулах выступили красные пятна, пегие прядки соскользнули с лысины. — Это Зосенька, — Савелий посмотрел на друзей сияющими глазами. — Не ложится без меня, ждет… Я пойду, ребята, ладно? — Он уже неловко поднимался из-за стола, опрокидывая стаканы.

Федор и капитан смотрели на Савелия, и выражение лиц у них было одинаковое. У красавчика Федора Алексеева и бравого капитана Коли Астахова. Федор подумал, что его нигде никто не ждет, а капитан — что Ирка давно спит и видит десятый сон, и плевать ей на то, где он в данный момент находится: в реанимации или уже в морге, — тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянут! — неосторожно наткнувшись на бандитскую пулю.

Здесь необходимо открыть маленький секрет: капитан Астахов слегка суеверен, возможно, от бабки передалось. Не всегда, а когда вдруг замечает черную кошку или священнослужителя. Или цифру тринадцать. Ругает себя за малодушие, но в душе… не то чтобы так уж опасается, но все-таки имеет в виду.

«Повезло Савелию с женщиной, — думали Федор и капитан. — Что и говорить… Повезло».

И присутствовали в этой мысли, одной на двоих, необыкновенные умиротворение и согласие, что удивительно, так как они редко соглашались друг с другом…

Глава 19

Подарок

Около двух часов ночи раздался телефонный звонок. Человек, разбиравший бумаги за письменным столом, перевел взгляд на аппарат. Поколебавшись, протянул руку.

— Ну? — произнес неприветливо в трубку.

— Ты не спишь? Я звонил раньше, тебя не было, — сказал мужской голос.

— Ну? — повторил человек за столом снова, не вдаваясь в объяснения.

— У меня есть кое-что для тебя. Такой фарт выпадает только раз в жизни.

— Ну?

— Золотая монета, Византия, одиннадцатый век. В отличном состоянии. Я сразу подумал о тебе.

— Откуда ты знаешь, что это не фуфло?

— Я тут переговорил с одним нумизматом, говорю, видел на картинке, что, мол, да как.

— Монету не показывал?

— Говорю же, нет.

— Что на ней?

— Вроде царя с книгой. Нумизмат говорит, Иисус Христос с нимбом на троне, а книга — Евангелие.

— Как она выглядит?

— Поперечно-овальная, изображение чуть смещено влево от центра. Неровный обрез справа, похоже на маленькую щербинку. Этот мужик, нумизмат, сказал, что такие монеты большая редкость и нет двух одинаковых.

Человек за письменным столом пробормотал «гистаменон номизма». Звонивший не расслышал и переспросил:

— Чего?

— Ничего, — ответил собеседник. — Откуда она у тебя?

— Знакомый привез…

— Узнать сможешь? — спросил, помолчав, человек за письменным столом.

— Кого?

— Бабу, которая продала тебе монету, — повысил голос собеседник. — И не ври! Понял? Сколько ты ей дал?

— Три штуки, — ответил не сразу собеседник.

— Я сказал, не ври! — в тихом голосе послышалось бешенство.

— Восемьсот зеленых. — Звонивший заговорил как провинившийся школьник, пойманный на горячем.

— То-то. Врать нехорошо. — Мужчина за столом задумался. — Давай ко мне, — сказал наконец. — Поговорить надо. Захвати товар.

— Еду, — отозвался звонивший…

Он позвонил в дверь минут через тридцать. Хозяин открыл.

— У тебя лифт не работает, — гость, человек лет семидесяти, хватался за сердце. — Как ты можешь жить в таком… отстойнике? — Он не мог скрыть досаду.

— Не твоего ума дело, — отозвался хозяин. — Заходи.

Он долго рассматривал золотую монету: неровные края, щербинка справа, сохранившаяся почти идеально чеканка. Теплая, она лежала у него на ладони, мягко сияя в свете лампы.

— Если хочешь проконсультироваться насчет подлинности, могу устроить, — подал голос гость.

— Не нужно, — хрипло ответил хозяин. Он успел забыть о нем. — Я знаю, что это такое. — Он перевел взгляд на гостя, и тот поежился — в глазах мужчины была пустота.

«Вурдалак, — подумал гость. — Дурак, что приехал… ночью».

— Какая она? — спросил хозяин.

— Ты же сам видишь, — с опаской произнес гость. — В отличном состоянии. Я хоть и не спец, но могу судить…

— Женщина, — перебил хозяин нетерпеливо. — Как она, черт побери, выглядит? Молодая? Старая?

Гость заколебался. Пауза затягивалась.

— Молодая… сравнительно, — произнес он наконец. — Интересная вроде… но я как-то больше смотрел на монету. Она принесла ее в носовом платке, развернула, смотри, говорит, такое чудо увидишь раз в жизни! И знаешь, на меня как будто накатило… — Он вдруг заговорил быстро и неразборчиво, пытаясь заглянуть в глаза хозяину. Ему почему-то стало страшно-страшно. — Взял монету, а она теплая, живая! А ведь какая старина — тысяча лет! Хотел себе оставить, но ты ведь знаешь, я монетами не занимаюсь. Думаю, обрадую, ты же любишь такие вещички… — Ему хотелось задобрить хозяина.

— Что она еще говорила? — перебил тот.

— Ничего! — Гость прижал к груди руки. — Честное слово, ничего. Просила две штуки. Я отказал. Сказал: дам восемьсот. Она взяла. — Он не упомянул, что намекнул женщине — монета редкая, известная в кругах специалистов, сбыть такие вещи очень трудно. — Взяла деньги и ушла.

Хозяин задумался. Пальцы его ласкали монету.

— Сколько ты хочешь? — спросил он наконец.

Это был деликатный момент. Гость собирался запросить четыре тысячи долларов, но, поскольку хозяин раскусил его, он колебался, с сожалением думая, что заработать, видимо, не удастся. Хозяин засмеялся, и у гостя пополз холодок по спине.

— Ладно, даю две, заслужил, — сказал он. — Мог ведь и на сторону скинуть.

— Ну, как же, я ведь знаю, что ты интересуешься, — залебезил воспрянувший духом гость. Все оборачивалось не так уж плохо. Он вытер покрывшийся испариной лоб. Две штуки тоже хлеб.

— А эта баба… ничего не сказала, откуда она? — настаивал хозяин. — Местная? Или приезжая? Где живет? Может, ты ее раньше видел?

— Нет вроде, — задумался гость. — Не видел. Да я и не рассматривал ее особенно. Она не в моем вкусе, — хихикнул. — Слишком… увесистая и в возрасте. Мне нравятся помоложе, — он еще раз хихикнул, испытывая облегчение — кажется, обошлось! Нервы лечить надо. — Взяла деньги и ушла, — повторил он.

— Ясно, — произнес хозяин. — Если придет еще раз…

— Задержу, — заверил гость, молитвенно складывая ладони. — Что-нибудь придумаю. Ты думаешь, у нее еще есть?

— Предлагаю обмыть сделку, — хозяин снова оставил без внимания вопрос гостя. — Ты на машине?

— Ночью? Нет, конечно, — ответил тот. — Взял тачку.

— Значит, можно. Я отвезу тебя. А хочешь, оставайся!

— Нет, — твердо ответил гость. — Я привык спать дома. Давай завтра. Хочешь, пообедаем в «Прадо». Я приглашаю!

— Согласен. А сейчас по чуть-чуть, символически. — Он достал из тумбы письменного стола бутылку коньяка и хрустальные бокалы. Плеснул на дно себе, на треть гостю. — За успех!

Гость выпил все, поморщился. Хозяин лишь пригубил.

— Перекусить не хочешь? Пойду пошарю в холодильнике.

— Перекусить ночью? — ужаснулся гость. — Нет, нет и нет! Я и так уже нарушил режим. Хороший коньячок! Мне пора.

— Здоровье бережешь? — с непонятной интонацией произнес хозяин. — Это хорошо. Ну, раз пора… Пошли.

Они спустились по лестнице. Лифт по-прежнему не работал. Хозяин бережно поддерживал гостя за талию.

Он привез старика домой. Тому с трудом удалось набрать код на двери. Помог отпереть дверь. Усадил на диван. Хозяин квартиры выглядел неважно. Лицо его стало пепельно-серым. Он безучастно смотрел на человека, который доставил его домой, уже не узнавая его. Тот нагнулся над умирающим, достал бумажник, вытащил деньги, сунул в карман.

Стоя на пороге, оглядел комнату. После чего повернулся и вышел, негромко захлопнув за собой дверь…

* * *

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой!

Там, в краю далеком,

Буду тебе женой.

Милая моя,

Взял бы я тебя.

Но там, в краю далеком,

Есть у меня жена…

Народная песня

— Вам передача, — остановил меня бравый отставник на входе. — Просили отдать Елизавете из журнала. — Он протянул мне плоский, довольно большой сверток в коричневой оберточной бумаге, перевязанный несколько раз крест-накрест прозрачной тонкой веревкой, похожей на леску. — Вроде картины.

— Спасибо, — сказала я, вспыхивая.

«Как он узнал? — били молоточки в голове. — Я ведь не говорила, где работаю…»

«Дуреха! Так ли трудно вычислить? — сообразила я через минуту. — Уголок писем, журнал… Купил журнал, прочитал ответы, узнал… Мы ведь обсуждали письма… и не раз».

Легко-то легко, но мне стало неуютно — Игорь знал обо мне больше, чем я о нем. Я даже оглянулась — вокруг были люди, которых я видела каждый день, они работали на разных этажах, каждый в своем кубике, которых расплодилось немерено в солидном, некогда профсоюзном, здании.

Я же ничего о нем не знаю! Телефонный фантом, не более того. Впрочем, нет. Он женат, сам сказал. Зачем? Мог и не говорить.

«Зачем я ему нужна? — думала я, влетая в родной коридор. — Разговоры, подарки… И ничего больше. Может, действительно старый… или калека? Стесняется?»

Я положила сверток на стол. Разрезала леску. Сняла шершавую толстую обертку. Внутри, завернутые в рыхлую белую бумагу, каждая отдельно, лежали две картины. Нетерпеливо я развернула…

Разложив картины на столе, я отступила на пару шагов. Стояла, смотрела, не в силах справиться с оторопью, охватившей меня.

— О господи! — только и пробормотала я.

Одна картина изображала русалку. Другая — похороны.

Голубоватая русалка сидела на скале, съежившись от холода, подтянув чешуйчатый рыбий хвост к груди, прижавшись к нему щекой и обхватив его руками. Личико было азиатским, единственный раскосый заплаканный глаз смотрел на зрителя, словно взывал о помощи. Неприветливое черно-зеленое море билось под скалой. Мрачное низкое темно-серое небо нависало сверху, серый камень был холоден, а вокруг ничего. Ни луча света, ни зеленой травинки, сплошной мрак и тоска. Рядом с русалкой сидел маленький черно-белый зверек, похожий на котенка, тоже с рыбьим хвостом. В тонких пальцах русалки дымилась сигарета…

На второй картине три тонкие сутулые фигуры в черных балахонах несли белый, некрашеный деревянный гроб. Длинный и узкий, он ослепительно сиял и словно перерезал картину пополам. На его фоне черные фигуры смотрелись слишком резко. Первая и последняя шли с опущенными головами, лица были скрыты клобуками. Человек в центре, обернувшись, смотрел прямо на зрителя: пронзительный взгляд очень светлых глаз, бледное худое лицо аскета, рыжеватые с сединой волосы.

Клубящиеся темные тучи, неясная полоска далекого горизонта. И ничего под ногами у людей в черном. Казалось, они парят в воздухе. Скорбно и нескончаемо бредут в пустоте.

Картина с русалкой называлась «Одиночество». Другая — «Вечность». И от них веяло такой тоской, такой безысходностью, что впору было заплакать или… повеситься. Я стояла, обратившись в соляной столб. Меня бил озноб. Мне хотелось завыть. Мне казалось, я узнала в картинах свою жизнь. Одиночество русалки — существа, непохожего на других, выродка. Белый гроб, символ бренности, не оставлял ни малейшей надежды.

Дверь открылась без стука, я вскрикнула и обернулась. На пороге стоял радостный Аспарагус. Удивительная метаморфоза произошла с главредом. Не было и в помине привычного твидового пиджака с потертыми замшевыми заплатками на локтях. Йоханн был в новом красивом костюме, белоснежной сорочке и при бабочке. Казалось, он скинул лет десять, даже плечи распрямились и слабый румянец заиграл на скулах.

— Доброе утро, Лизонька! — бодро сказал главред и шагнул в комнату. — Что это у вас? Картины? Откуда?

Он встал рядом со мной и принялся разглядывать картины.

— Отлично! — воскликнул через минуту. — Русалка просто прелесть! С сигареткой! И котенок с рыбьим хвостом!

Я покосилась на главреда — он что, серьезно?

— А эта, с гробом, — продолжал жизнерадостно главред, — очень сильно! Очень. Человек, который смотрит на зрителя, словно говорит: все проходит! Все в мире бренно! А потому не теряйте времени зря, радуйтесь! «Гаудеамус игитур, ювенес дум сумус», одним словом. Отличная картина! Кажется, я уже где-то видел что-то подобное. Кто художник? Я знаю всех местных.

Поразительно! Меньше всего картина с черными фигурами призывала к радости. Я смотрела на Йоханна, приоткрыв рот, и думала о том, что любовь делает с людьми — застит глаза и превращает черное в белое.

Словно отвечая моим мыслям, Аспарагус спросил, понизив голос:

— Как Ирочка? Все в порядке? — голос его дрогнул.

Ирочка спала, когда я уходила. Мы с Мишей выпили кофе. Катька радостно ела овсяную кашу с сушеными фруктами, размазывая ее по мордахе, произносила на своем птичьем языке непонятные словечки. Вдруг отчетливо сказала: «Ли-за». И засмеялась громко. Поперхнулась кашей, закашлялась. Миша постучал дочку по спинке…

— В порядке, — ответила я. — Спасибо за прекрасный вечер.

— Это вам спасибо, — ответил главред, и глаза его затуманились. — Я ведь… совсем одичал, Лизонька… Вроде рака-отшельника стал, — сказал доверительно. — На людях бываю редко. Вы доставили мне такое удовольствие… И вы, и Ирочка. Ваша мама… Ирочка — необыкновенная женщина! — воскликнул он взволнованно. Скулы вспыхнули малиновым. — Изумительная женщина! А голос! У вас тоже прекрасный голос, — спохватился он. — Можем еще куда-нибудь сходить… сегодня… — Он настороженно смотрел на меня. — Вы не могли бы позвонить маме и спросить?

Я пожала плечами.

— Могла бы.

— Но только свои, — добавил он ревниво, и тень набежала на чело при воспоминании о бойком Бородатом Малютке. — Ирочка, вы и… ваш покорный слуга. — Он смотрел на меня, и его лицо светилось радостью. — Да, — вспомнил он, — картины! Кто художник?

— Художник неизвестен, — ответила я. — Он не подписался.

— Интересный мастер, — сказал Аспарагус. — Самобытный. Вряд ли профессионал. Искаженная перспектива, что естественно для примитивистов, — смотрите, изображение наклонено к зрителю, оно словно опрокидывается на вас, что создает эффект… — он задумался. — Гротеска, — нашел слово. — Эффект гротеска. И русалочка с сигареткой… Какова фантазия, а? А это, — он ткнул пальцем в картину с гробом, — вообще философия. Необычный художник, глубоко чувствующий. Послушайте, Лизонька, а ведь это он сам! Вот этот, в центре. Это автопортрет, готов спорить. Откуда они у вас?

— Подарок, — ответила я.

— А тот, кто подарил, не знает имя художника?

Я покачала головой — не знает. Мне не хотелось объяснять ему, кто такой Игорь.

— Купил на Вернисаже. — Вернисажем называли базарчик в центре города, где продавались картины и поделки местных умельцев, а также студентов художественного училища.

Игорь, тоскуя, смотрел на меня с картины пронзительными светлыми глазами. Я как-то сразу поверила Аспарагусу, что это именно он, мой телефонный фантом.

Оторопь прошла, остались грусть и жалость… Мне казалось, я понимаю, что он хотел сказать. «Я одинок, мне плохо. Не бросай меня».

Чем дольше я смотрела на картины, тем больше проникалась их настроением. Но ничего надрывного в моем восприятии уже не было. Осталась одна печаль. По прошествии нескольких часов она стала казаться мне светлой… Я работала с письмами, время от времени бросая взгляд на картины.

«Печаль моя светла, печаль моя полна тобою…»[Пушкин А.С. На холмах Грузии лежит ночная мгла…] — крутилась в голове снова и снова строчка полузабытого стихотворения.

«Печаль моя светла, печаль моя полна тобою…»

Вечером мы ужинали в «Прадо». В узком кругу: моя мать, Аспарагус и я. Ира блистала, Аспарагус сиял. Обо мне они забыли. Меня словно не было с ними. Ира хохотала, запрокидывая голову. Йоханн держал ее руку в своей и смотрел на нее так… На меня никто никогда так не смотрел. Никогда!

Испытывая невольное восхищение и невольную зависть, я, мысленно вздыхая, налегала на тушеное мясо. Потрясающе вкусно! Удивительное дело: я все время хочу есть. Забыты овсянка и чай без сахара. Утром я наворачиваю за милую душу с Мишей, а вечером — с ними обоими. Мой организм, сотрясаемый эмоциями, требует пищи. Хлеба и мяса. Крепкого и сладкого чая. Или кофе, который никогда не водился в нашем доме — у Светланы Семеновны пошаливало сердце. Оказывается, на свете так много вкусных вещей!

После затянувшегося ужина Йоханн предложил погулять по ночному городу. Я отказалась — устала. Они отправились вдвоем. Мы попрощались. Мой начальник махнул призывно, желтое такси тут же лихо подрулило к обочине. Йоханн сунул деньги водителю и приказал доставить даму домой в целости и сохранности.

Глава 20

Мысль мыслей и всяческие мысли…

Иллария Успенская, кажется, влюбилась. Впервые в жизни. Ей всегда казалось, что такая ерунда, как любовь, ей, здравомыслящей деловой женщине, не грозит. Если повезет, вполне достаточно будет дружеских отношений. Как с драчуном и дуэлянтом Речицким, с которым ей легко и свободно. Она даже собралась за него замуж, но вовремя остановилась. Зачем?

Зачем, в принципе, нужен муж? Что такое муж в наше время? «Муж — это деньги, положение, защита», — думала Иллария. Все это у нее и так есть. А еще у нее есть независимость и свобода. Она, Иллария, — игрок-одиночка. Ей интересно делать все самой. Фантазировать, придумывать план, и — вперед, раздувая ноздри. И чтобы никто не путался под ногами. Не лез с советами, не ревновал, не приставал, где была да с кем. Не виснул гирей.

Она — игрок по натуре и не прочь, при случае, смошенничать. Не от подлости, а скорее из азарта. Смеясь, легко скользить парусником по мутным водам бытия…

Она любит деньги. Или не так, не деньги, а то, что можно купить за деньги. Шмотки, камешки, меха. Комфорт. Ей нравится покупать все это самой. Покупать, а не получать в подарок. Ей нравится вкалывать… пьянея от усталости. Крутить ситуацию и так, и эдак, а потом щелкнуть, как орех.

Она любит пиво, особенно в жаркий день. Пьет взахлеб, закрыв глаза от наслаждения.

— Ты, Ларка, прямо мужик, а не баба, — сказал однажды Речицкий.

— И чего, по-твоему, мне не хватает? — спросила она.

— Слабости, как сказал классик, — ответил Речицкий. — Мы, мужики, любим слабых женщин. А ты и коня остановишь, если приспичит. И вообще… морду набить можешь.

— А другой классик сказал: ненавижу слабых, которые виснут на шее у сильных и заставляют их свернуть с пути.

— Это какой же классик? — удивился Речицкий. — Не припоминаю что-то.

— Максим Горький. Может, слова другие, но за смысл ручаюсь.

— Понятно. Ты непредсказуемая, Ларка. Я тебя боюсь. Вот взять мою половину — если грустит, значит, видела в лавке шубу или браслет, будет клянчить, строить глазки, надувать губы. Всплакнет, что голая и босая. И все с ней ясно. Сколько, спрашиваю. И мир в доме. А тебе ж этого мало, Ларка, ты всю душу вывернешь. Тебе нужен хищник, чтобы день за три, как на фронте — кто кого! Как эти… дурной такой фильм смотрели недавно, моя вытащила, «Миссис и мистер Смит» называется. Во, это для тебя, Ларка!

— Слабых нет, — сказала Иллария тогда. — Есть хитрые, которые притворяются слабыми. Слабость — та же сила. Только ползучая.

— Может, и так. Ты — сильная. Любишь меня?

— Нет.

— Врешь! — не поверил Речицкий.

— Мне с тобой хорошо, — сказала она. — Поверь, это лучше, чем любовь.

— У тебя кто-нибудь есть? — насторожился он.

— Нет.

— Смотри, узнаю — убью!

— Ты разведись сначала, — ответила Иллария хладнокровно. — Гарем развел, понимаешь!

Речицкий хороший друг и до недавнего времени хороший партнер. Отношения из близких постепенно превратились в деловые. Они обедают вместе иногда, обсуждают дела, но больше не спят.

— Ты был женат? — спрашивает она Кирилла. Они лежат, обнявшись, на широкой тахте. Кирилл открыл окна и растопил камин. Два потока воздуха — холодный и горячий — вольно гуляют по комнате, почти не смешиваясь. Потрескивают горящие дрова.

— Был, — отвечает он.

— И что?

— Мы продержались год, — отвечает он. — Это был глупый брак. Нам просто хотелось спать вместе, а родители взяли да окрутили.

— Что было не так? — спрашивает Иллария. К своему изумлению, она чувствует что-то похожее на ревность.

— Я был голодный! — отвечает Кирилл, и Иллария не понимает, шутит он или… говорит правду.

— Голодный?

— Голодный, — повторяет он. — В самом прямом смысле. Я все время хотел жрать! Мясо, картошку, хлеб! Мести все подряд, а она сидела на диете, и у нее был маникюр… До сих пор ненавижу овсянку! — восклицает он. — Она постоянно сравнивала меня с папой. А папа ее был козырный, много старше мамы, безумно любил своих девочек, готов был звезду с неба для них достать. Куда мне до него… Мы ссорились по любому поводу, из-за всяких пустяков.

— Я хорошо готовлю, — говорит Иллария.

— Я тоже, — отвечает Кирилл. — Моя кухня… видела? Kамбуз! Ничего лишнего, никаких тряпок. Ненавижу беспорядок. Всякая вещь должна знать свое место. И вообще в доме должно быть пусто.

— Значит, не пустишь меня на кухню? — спрашивает Иллария.

— Нет. Готовить буду я.

— Согласна, — отвечает она.

— Ты что, делаешь мне предложение? — спрашивает он.

— Да, — говорит Иллария. — Я делаю тебе предложение.

— Хочешь за меня замуж? — Он трогает пальцами ее губы. Она целует его пальцы. Он целует ее. Впивается ртом, причиняя боль. Она отвечает, чувствуя его нетерпение…

Подушки летят на пол. Иллария обнимает его, он шепчет что-то. Глаза его делаются почти черными…

Не замедляя движения, не сбиваясь с темпа, он приподнимается на локтях, рассматривает ее лицо с болезненным любопытством, рот его кривится. Глаза в глаза… Она с силой прижимает его к себе и кричит…

— Я согласен! — говорит он хрипло, откидываясь на спину. — Так и быть, женюсь. Ну, держись! Я же тебя… изомну, моя красавица!

— Ты меня любишь? — спрашивает Иллария. Она сбросила махровую простыню, ей жарко.

— Замерзнешь, — говорит Кирилл. Он проводит рукой по ее плоскому животу. — Ларка, какая ты красивая! Уму непостижимо… — Он целует ее снова, ласкает грудь.

— Вино еще осталось? — спрашивает она, раздувая ноздри.

— Вина много, — отвечает Кирилл. — Сейчас принесу. — Он встает и, как был, голый, идет из комнаты.

Иллария провожает его взглядом — поджарый, длинноногий, худощавый, он пересекает комнату, исчезает за дверью. Ей безумно нравится его привычка расхаживать нагим.

Она остается одна. Переворачивается на живот. Зарывается лицом в подушку. Подушка пахнет Кириллом.

«Я сошла с ума, — думает она. — Неужели так бывает? Это не я, — думает она через минуту. — Это поглупевшая влюбленная женщина… способная на все. На любую глупость — даже на потерю свободы».

При мысли, что она будет здесь жить и они будут просыпаться по утрам в одной постели, ее снова бросает в жар. Она будет сидеть на кухне и смотреть, как он готовит ужин… двигается легко с полотенцем через плечо… отпивает вино из ее стакана…

Кирилла все нет. Ночь заглядывает в открытые окна, и ей делается неуютно. Как быстро бежит время, думает Иллария, уже ночь…

Кирилла нет, и она начинает беспокоиться. Она замерзает. Ее знобит. Черная ночь заглядывает в окна. Треснула ветка в саду. Иллария рывком садится, укутывается в махровую простыню, напряженно смотрит на окна. Может, он захлопнул дверь в… где он хранит вино? В подвал… и не может выбраться?

Она поднимается с дивана, нерешительно идет к двери, выходит в прихожую, прислушивается. Глубокая тишина царит в доме. Ни шороха, ни шелеста, ни вздоха.

— Кирилл! — зовет Иллария. Легкое эхо пробегает по дому и замирает наверху. — Кирилл! — кричит она. — Где ты?

Сквозняк с размаху захлопывает окно. Иллария вскрикивает. Следом за окном оглушительно захлопывается дверь в гостиную. Иллария, дрожа от ужаса, прижимается спиной к стене. Ей кажется, что дом наполнен невидимками, на лету задевающими ее рукавами свободных одежд. Она вспоминает неясную тень в темных зеркалах…

Черная фигура поднимается по лестнице снизу, как из преисподней, и Иллария не может сдержать пронзительного вопля. Кирилл, в длинном черном халате, держащий по бутылке в каждой руке, выглядит озадаченным.

— Это ты тут орешь, как на пожаре? — спрашивает он. — Что случилось?

— Я думала, ты захлопнул дверь и не можешь выйти, — говорит Иллария, чувствуя себя глупо. — Тебя так долго не было!

— Дуреха, — улыбается он. — И эта женщина считается крутой и сильной в деловом мире! Не ожидал.

— Что это? — она уставилась на его окровавленную правую руку — сбоку, повыше кисти, длинная царапина.

— Зацепился, там из полки гвоздь торчит. Ржавый, между прочим. Могу запросто склеить ласты, — отвечает он. — Заражение крови и летальный исход. Останешься молодой вдовой.

— Типун тебе на язык! Покажи! — Иллария рассматривает царапину. Она глубокая и сильно кровоточит. — Нужно обработать и перевязать, — пугается она.

— Заживет, как на собаке, — беспечно отвечает Кирилл. Он странно возбужден, ноздри трепещут.

— Пошли! — командует Иллария. — Поставь бутылки на пол.

Она ведет его в ванную, открывает зеркальный шкафчик. Кирилл терпеливо ждет, протягивая ей руку.

— У тебя такое вдохновение на лице, — говорит он, смеясь. И вдруг кричит: — Ай! Садистка! — Вырывает руку, трясет ею в воздухе.

— В следующий раз будешь осторожнее. Или забьешь гвоздь, любитель порядка. А это правда, что мужчины боятся вида крови?

— С детства не переношу крови, — говорит Кирилл. — С тех самых пор, как разбивал нос на катке… И йода не переношу и вообще лекарств.

— Вот теперь мне известны все твои слабости!

— Не все, — возражает он, обнимая ее. — Далеко не все. Голодная?

Она кивает.

— Тогда устраиваем перерыв в любви, — говорит он. — И марш на кухню — смотри и учись. Сегодня остаешься у меня… Ввиду моего травматического состояния. Будешь меня развлекать. Чего кушать изволите, прекрасная Иллария?

Утром он отвез ее домой. Сказал:

— Соберешь вечером вещички, и ко мне. — Он протянул ей ключ. — Код помнишь?

Она кивнула.

— А ты?

— Я задержусь. Не боишься одна?

Иллария вспыхнула. Вчерашний испуг уже кажется ей ребяческим.

— А ты когда приедешь?

— Часикам к десяти. Можешь, так и быть, приготовить ужин. Чтобы не терять времени даром. — Он, ухмыляясь, смотрел на нее золотыми нахальными глазами. — Жди, невеста! Ты хоть помнишь, Ларка, что сделала мне предложение и я его принял? И теперь я, как порядочный человек, просто обязан на тебе жениться!

Глава 21

Метаморфозы

Утром мама Ира как ни в чем не бывало вышла на кухню. Миша как ни в чем не бывало пододвинул ей табурет. Она села, сладко потянулась. Розовая после сна, с припухшими веками, без макияжа, она была тем не менее потрясающе хороша.

Я не знаю, когда она вернулась. Я добралась домой около полуночи. Миша и Катька уже спали. Из спальни доносился его храп. Катька посапывала, лежа в своей излюбленной позе — на животе. Я перевернула ее на спину, она улыбнулась, не просыпаясь, и взмахнула ручками. Я постояла, любуясь Катькой. Включила телевизор, почти убрав звук. Смотрела на экран, не вдаваясь в действо. При мысли о матери и Аспарагусе меня бросало в жар. Короткая стрелка часов приближалась к двум. Шестое или седьмое чувство подсказывало мне, что она вряд ли вернется скоро. А как же Миша? И Катька?

Я уснула внезапно, оставив телевизор включенным. Меня разбудила закряхтевшая Катька. Я раскрыла глаза — было совсем светло. Я взяла на руки… сестру. Никак не привыкну, даже в мыслях, называть ее сестрой. Она кажется мне моим собственным ребенком.

Мы умылись — сначала Катька, потом я. Я причесала ей рыжий хохолок, она смотрела на меня и смеялась, показывая четыре маленьких зуба. Да, да, уже четыре! Последний, крохотный, прорезался два дня назад. Характером Катька выдалась, видимо, в маму Иру. Она редко плакала, легко улыбалась, радовалась, завидев меня или Мишу, и без умолку болтала на своем птичьем языке.

Когда я пила кофе, а Катька расправлялась с овсянкой, в дверях появился встрепанный Миша, босой, в одних трусах. Как-то так получилось, что он совсем меня не стеснялся — ходил часто в одних джинсах, а то и в трусах. «Видимо, он не видит во мне женщину», — думала я самокритично. Отчим… Смешно.

Он кивнул, пробормотав: «Привет», потерся щекой о Катькину макушку, налил себе кофе.

И тут вплыла Ира, что было само по себе удивительным, принимая в расчет, когда она вернулась, и ее привычку спать до обеда.

— Кофейку можно? — простонала она, падая на табурет. — Голова трещит как скаженная.

Похоже, Ира не испытывала ни малейшей неловкости из-за вчерашнего загула. Равно как и Миша. Просто семейная идиллия какая-то, думала я озадаченно. Неужели ему все равно, где и с кем она проводит время? Каюсь, я с некоторым злорадством ожидала выволочки, справедливо полагая, что моя мать ее вполне заслужила. Но на семейном море царил полный штиль.

Миша налил ей кофе. Она сидела в черном атласном халате, расхристанная, вывалив грудь, забросив ногу на ногу. Пила крепкий кофе без сахара и оживала на глазах. Миша жадно смотрел, как она пьет. Она вдруг встала, нагнулась к нему и впилась губами в его рот. Они целовались, забыв обо мне. А я чувствовала себя лишней, тяжеловесной, никому не нужной. Катька, перестав жевать, сказала раздельно: «Ли-за» и потянулась ко мне. Я взяла ее на руки, и мы выскользнули из кухни.

Оттуда доносились возня и смех. «Шли бы лучше в спальню», — подумала я угрюмо.

— Доча! — позвала меня Ира. — Иди сюда!

Я притворилась, что не слышу. Тогда она пришла сама. Плюхнулась рядом, утерлась рукой и сказала:

— Йоханн отпустил тебя на сегодня!

— Как отпустил? — не поняла я.

— Дал выходной. Я сказала, что у нас важное мероприятие намечается. Мировой дядька, просекает все с ходу. Конечно, говорит, конечно, я не против!

— Какое мероприятие?

— Шопинг! — ответила Ира, сияя глазами. — Ох, и разгуляемся мы с тобой, Лизка! — Она потянулась. Широкие рукава соскользнули, обнажив… я запнулась, подбирая слово. Лилейные! Лилейные руки. Очень белые, нежные, с голубыми жилками. Даже хамский ярко-красный облупленный маникюр не портил картину. Мою мать ничто не могло испортить, начинала я понимать. В ней была жадность к жизни, которая притягивает людей, как магнит. И мужчин и женщин. Мужчин, конечно, больше.

— Но я не закончила… вчера, — пробормотала я, застигнутая врасплох.

— Плюнь! — махнула рукой она. — От твоей работы мухи дохнут и никому ни холодно, ни жарко. Я бы никогда не стала писать в газету, что мне хуже всех! Или я не женщина? — Она победно засмеялась. — Подумаешь, мужик бросил! Других полно, только свистни! Ничего, Лизка, я тобой займусь! Ты же у меня красоточка, тебя только подтолкнуть надо, а то спишь на ходу. Сильно закомплексованная.

Я невольно улыбнулась — словечко было явно не из ее словаря.

— А… — проблеяла я, но не посмела спросить — «а деньги?».

Она поняла.

— Не боись, доча, — сказала, победно глядя на меня, — хватит! На все хватит! — И, наклонившись, прошептала: — Ванька классный мужик и не жлоб!

Не сразу я сообразила, что «Ванька» — видимо, мой шеф Йоханн Аспарагус. Ванька! Главред в моих глазах был тут же низвержен с пьедестала. «Все они свиньи», — говорила одна героиня Моэма. Я чувствовала примерно то же самое и еще обиду — интеллектуальный главред, которым я восхищалась, пал к ногам моей необразованной, простоватой и грубоватой матери. Обиду напрасную, надо заметить, ибо я ошиблась, как многие неглупые женщины, полагающие, что мужчине нужна умная подруга. Это совсем не так. Разумеется, попадаются извращенцы, которым подавай интеллектуальный блеск, остроту ума, образование, дипломы… Но их немного. Большинству нужно… другое. То, чем в избытке обладает моя мать и чего совсем нет у меня, увы!

«А как же Миша? — думала я. — У них что, полное доверие и полная свобода нравов? И Миша тоже волен уходить на всю ночь?» Я даже засмеялась, — такой абсурдной показалась мне мысль, что Миша вдруг возьмет и бросит мою мать и Катьку и отправится на поиски приключений.

О том, как мама Ира заработала деньги, я старалась не думать. Мне даже стало немного смешно. Это та сторона жизни, о которой я знаю лишь из книг или кино. И невнятно шевелилась мысль, маленькая такая мыслишка — так ему и надо, этому Аспарагусу! И еще одна — о том, что за удовольствие надо платить.

— Давай в темпе! — воскликнула она. — По коням!

И мы отправились в загул.

— Твой шеф предложил мне руку и сердце, — сказала мама Ира на улице.

Мы беззаботно и неторопливо двигались в спешащей утренней толпе. Мне казалось странным, что я столь легко поддалась на ее уговоры. Мое гипертрофированное чувство долга дало трещину. Я была так занята мыслями о переменах в собственной жизни, что заявление моей матери застало меня врасплох.

— А ты? — спросила я, растерявшись.

— А я ни да ни нет! — весело расхохоталась она.

— А… вообще?

— У меня Мишка есть, — сказала она лукаво. — Куда ж его денешь?

— Аспарагус хороший человек, — пробормотала я.

— Хороший, — согласилась она легко. — Классный мужик. Ты что, Лизка, может, ты его… это самое? — Она остановилась и заглянула мне в лицо. — Ревнуешь? Эту старую кочерыжку? Брось, девочка моя, мы тебе найдем получше. Помнишь, в баре у Митрича хорошенький такой, в белом свитере, все глазки об тебя обломал?

— Не заметила…

— Зато я заметила. И еще один, правда занюханный, в углу сидел, тоже глаз с тебя не сводил. Если б ты хоть иногда отрывала жопу от дивана и шла проветриться на люди, то давно бы подцепила мужика. И улыбайся почаще, а то смотришь, как будто зубы болят. Мужики любят веселых. И попкой поверти, и юбочку покороче, и кофточку открытую. Ты посмотри только, что на тебе надето? — Она остановилась посреди тротуара, перегородив его.

Я пожала плечами — а что?

— И посмотри на меня, — продолжала она. — Я тащусь от красивых шмоток, как увижу — сама не своя! Я тут забегала в вашу Галерею, кое-что присмотрела. Сейчас оторвемся!

— Там дорого… — заметила я неуверенно.

— Не дороже денег. Ничего, доча, — сказала она серьезно, — скоро бабок у нас будет навалом. На все хватит.

— Откуда?

— Старые долги, — ответила она туманно. — А пока, Лизка, приоденем тебя. Умираю, хочу посмотреть. Кстати, Митрич сказал, можешь приходить петь. За вечер — сто зеленых. Не бог весть, но как приработок сойдет. У тебя ж не зарплата, а кошкины слезы, ни уму ни сердцу. Надо крутиться, доча. Вот я, например. Я деньги из-под земли достану! Мимо меня ни один мужик не пройдет.

Два последних замечания проливали свет на то, каким образом моя мать зарабатывает. Но, странное дело, меня это нисколько не задело. Еще более странно — это, кажется, не задевало и Мишу. Может, он ничего не знал и слепо доверял ей? Мужья, говорят, обо всем узнают последними.

Так, в приятной беседе, во время которой мать делилась жизненным опытом и наставляла меня на путь истинный, мы пришли в торговый центр, известный как Галерея — многоярусное циклопическое сооружение, напоминающее Колизей. Храм, разбитый на бутики известных европейских и американских фирм, полупустой ввиду раннего времени, а также заоблачных цен.

— Здесь, кажется, — деловито приговаривала мама Ира, рассматривая витрины. — Костюмчик… — Она прибавила неприличное словцо. — Точно!

Мы вошли. Она сразу же ринулась к длинной вешалке, почти сорвала оттуда ярко-зеленый костюм. Приложила к себе, уставилась в зеркало. Замерла на долгий миг, с удовольствием себя рассматривая. Отступила, отставила крутую ногу, томно повела головой, повернулась боком, изогнулась, скосив глаза. Ритуальный танец перед зеркалом продолжался минут пять, после чего она упорхнула в примерочную и уже оттуда крикнула:

— Лиз, давай сюда!

На спине ярко-зеленого жакета сияла вышивка шелком: павлин с хвостом веером. От красок было больно глазам. Юбка, на мой взгляд, оказалась коротковата.

— Ну как? — Она победно повернулась ко мне.

— Хорошо, — сказала я, полная сомнений. Уж очень не хотелось портить ей праздник. — По-моему, немного маловат…

— Нет моего размера, — отозвалась она беспечно. — Я в прошлый раз спрашивала. Беру!

Ее роскошное тело распирало костюм, и я подумала, что долго он не протянет — расползется по швам.

А она уже танцевала вдоль полок с обувью, абсолютно непригодной для употребления: высоченные каблуки, необычная форма, разноцветные украшения. Летняя коллекция. Схватила зеленые туфли, усыпанные продолговатыми зелеными же и желтыми стекляшками, и синие сандалии с кожаными ремнями до колен и медными заклепками — такие, должно быть, носили римские легионеры. Некоторое время хищно рассматривала обе пары, прикидывая. С сожалением вернула на место легионерские. Уселась на длинную скамью, сбросила свои немыслимые красные туфли, сунула ноги в не менее немыслимые зеленые. Повертела стройной ногой. Прошлась к зеркалу, покрутилась, выставляя по очереди то одну, то другую ногу. Сказала с купеческой широтой:

— Беру!

Сонная продавщица смотрела на нее овечьим взглядом. Ирина протянула деньги. Та продолжала смотреть.

— В чем дело? — спросила мама Ира, поднимая бровь.

— Костюм… завернуть? — спросила девушка.

— А! — Мама Ира метнулась в примерочную, притащила в охапке свои одежки, бросила на прилавок: — Заверните!

Она хотела насладиться покупкой немедленно, не откладывая на потом. Я поняла ее жизненное кредо: все и сию минуту!

— Теперь ты! — заявила она, принимая от продавщицы черную глянцевую сумку с витыми ручками-шнурками. — Присмотрела что-нибудь? — Она окинула меня с ног до головы испытующим взглядом.

Я была так занята спектаклем, что забыла о себе.

— Это! — Она сорвала с вешалки красное платье, протянула мне. — Примерь!

— Я не ношу красное, — попятилась я.

— Примерь, я сказала! — она повысила голос. — У меня глаз-алмаз!

— Мне это нравится! — Я в свою очередь выхватила черную шифоновую юбку-клеш в крупный белый горошек.

— Ничего, — оценила она. — Мрачновато, правда. Ладно, и это тоже, — разрешила она. — И жакет… вот этот!

Жакет был желтый с большими золотыми пуговицами.

— Очень ярко, — пробормотала я. — И пуговицы… Лучше черный, вот этот. Или белый…

— Бери оба, — приказала она.

Минут через двадцать мы, нагруженные ворохом тряпок, проследовали в примерочную. Моя мать сияла. То же самое испытывал, наверное, профессор Хиггинс, отесывая уличную продавщицу цветов.

— Изумительно! — восклицала она, одергивая на мне черный короткий жакет. — У тебя фигурка просто класс! И вылезай, наконец, из своих штанов! Что вы все так вцепились в эти брюки? Ну, там, в поход, я еще понимаю, какие-нибудь капри в цветочек, но чтобы вообще не вылезать? Убей, не понимаю. Спина прямая! — кричала она через минуту, шлепая меня ладонью по спине. — Юбка клевая. Берем. А ну, пройдись!

Несмотря на протесты, она вытащила меня из кабинки

— Нет, ну ты посмотри! — кричала она, а я сгорала от неловкости — благо людей в зале было раз-два и обчелся. — Ты посмотри, ты ж… королева красоты! Правда, девушка? — обратилась она к продавщице. Та кивнула с сонным видом. — А ну, головку повыше! — командовала Ира. — Спинка прямая! И походка посвободней! Эх, мне бы твои двадцать… — она слегка запнулась, — пять! Смотри королевой! Улыбнись!

Продавщица наконец проснулась. В ее взгляде появился интерес. Я рассматривала себя в зеркале, испытывая странное удовольствие. Отражение было смутно знакомым. Я никогда не считала, что одежда, еда, украшения так уж важны. «Главное — человек», — внушала мне моя приемная мать, проходившая всю жизнь в одной юбке. Доброта, честность… бедность? Бедность тоже добродетель? Тут мне пришло в голову, что тряпки эти будут оплачены из кармана Аспарагуса. Я вспыхнула от стыда.

Ира, чуткая, поняла. Сказала тихо:

— А что поделаешь, доча, если жизнь такая подлая? Так много всего, глаза разбегаются, а купить не на что. Вот и крутишься… как можешь. Если бы я училась, я бы в опере пела, по заграницам каталась. Если б семья была приличная… А тетка меня ненавидела, зверюга! Куском хлеба попрекала. И маму мою… Ты не держи зла, — сказала она вдруг. — Да если бы я тебя принесла домой… Не приведи господи! Какой дом? Не было у меня никогда дома!

Я молчала. Слова ее рождали во мне сожаление и протест одновременно. «Не нужно прыгать, — думала я. — Нужно работать, заботиться о Катьке, не шляться по ночам». «Штопать носки», — подсказал кто-то внутри меня, и я невольно улыбнулась.

Каждому свое, вдруг поняла я. Старая, как мир, истина. Каждому свое. У каждого своя правда. И не надо судить. Перепуганная, почти ребенок, Ира бросила меня… Нет, не бросила, а оставила взрослым людям, которые могли обо мне позаботиться. Разве было бы лучше, если б она принесла меня в дом тетки, полный ненависти?

Я взглянула на нее. Она, непривычно молчаливая, смотрела серьезно. Морщинки в уголках губ, морщинки в уголках глаз… Ждала приговора.

«Бог ей судья», — решила я, и будто камень упал с души. А с ним всякие вопросы, вроде того, а где она была двадцать пять лет, почему да зачем, да как она могла… Как я устала от них! Не хочу больше. Хватит!

И еще одна мысль пробилась… Она любит меня! Любит, как умеет. Мама… Мама Ира.

Деньги Аспарагуса? Ну и черт с ним! Радость, которую подарила ему моя мать, дороже. Я рассмеялась. Это же всего-навсего деньги…

— Берем все! — повеселела Ира. — А туфли?

— И распусти волосы! — приказала она, когда мы сидели в нарядном кафе, пили кофе, ели многослойный шоколадный торт и глазели на проходящий люд. — Давай, давай, прямо сейчас!

Поддаваясь ее настроению, я сняла пластмассовую заколку, помотала головой. Волосы рассыпались по плечам. Она оценивающе оглядела меня, склонив голову набок и выпятив нижнюю губу.

— Надо стричься!

— Нет! — сказала я твердо. — Ни за что!

— Ладно, — сдалась она. — Тогда чуть-чуть покороче. Как у меня!

Я рассмеялась — в нас так мало общего! Вернее, нет вовсе.

Она тоже рассмеялась.

— Лизка, мы как подружки? — спросила она вдруг, и я едва не поперхнулась кофе. — Правда?

Она смотрела на меня, ожидая ответа, и я кивнула. Не знаю почему, но мне стало ее жалко. Хотя нет, знаю. Стареющая, бесприютная стрекоза…

— Ты и Катька, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Ты и Катька… мои любимые девочки. Если бы ты знала, как я вас люблю! Да я за вас… любому глаза выцарапаю!

Кончилось тем, что мы обе расплакались.

— Кто мой отец? — спросила я, вытерев глаза и высморкавшись.

Она улыбнулась:

— Один мальчик. Хорошенький был, чуть постарше меня…

— Он знал… обо мне?

— Не знал, — ответила она не сразу. — Никто не знал. Ни одна живая душа. Я глупая была… Мне бы к его родителям пойти, признаться… может, денег дали бы. Да и он любил меня, с ума сходил… А я молчала. Никто не знает — и вроде как ничего и нет. Я глупая была… — повторила она. — Боже, как я испугалась, когда меня схватило, прямо на улице, ночью… Бегу, кричу от боли… Там люди шли, мужчина и женщина. Схватили меня — и в больницу! Спасибо им.

Я не спросила, что она делала на улице ночью…

— Ты же родилась раньше, акушерка сказала. Я даже своего срока не знала.

— А… где он?

Она пожала плечами, задумалась. Потом сказала, не глядя на меня:

— Понятия не имею. Он ведь все равно ничего о тебе не знал. Я после этого с ним и не виделась ни разу. Рванула куда подальше… так меня тетка достала.

— Может, он здесь? — настаивала я.

— Понятия не имею, — повторила она. — Может, и здесь. — Она помолчала, по-прежнему рассеянно глядя в пустую чашку. — Зачем он тебе? Поверь, моя девочка, он тебе не нужен…

Глава 22

Vita nova, она же dolce vita

Я чувствовала себя Золушкой на королевском балу. Летящая шифоновая юбка, черная в белый горошек, черный льняной жакет, желтый полупрозрачный шарф — это была новая я. Я косилась на себя во все встречные витрины. Голова стала странно легкой без привычного узла на затылке. Отставной генерал-вахтер отдал мне честь. Я хотела его расцеловать. И весь мир в придачу. Неужели мировосприятие зависит от одежды? Женское? Черной юбки в белый горошек и желтого шарфа? Неужели это так важно? Я всегда считала это суетой.

— Лиза! — Эрик Шкодливый нагнал меня в коридоре, тронул за рукав. — Доброе утро, Лиза. Какая вы сегодня красивая! Идете куда-нибудь после работы?

Я опустила взгляд — вспомнила о розовых носках. Сегодня Эрик был в синих, звездно-полосатых, выглядывавших из-под коротких штанин. На голове — картуз с кокардой.

— Пока не знаю, — ответила загадочно. — Может быть. — В голосе, к моему удивлению, прорезались незнакомые мяукающие интонации.

— Ваша сестра… — сказал Эрик. — Очень интересная женщина. Вы на нее похожи, Лиза.

— Интересная, — согласилась я, глядя ему в глаза. Они были зеленые в коричневую крапинку.

— Лиза, а что, если… — он запнулся и, кажется, смутился. Чудеса!

Я смотрела выжидательно.

— А что, если нам по чашечке кофе… выпить? Сейчас, пока народу мало. Как вы?

— Положительно, — ответила я.

И мы отправились в наше кафе на втором этаже.

Народу действительно было мало. Мы уселись у окна. Эрик пил коричневую бурду мелкими глотками и все поглядывал на меня. Мне хотелось спросить: «Что?» Он производил впечатление пацана. Футболка на нем сегодня была целая, но линялая, камуфляжной расцветки. И высокие шнурованные солдатские ботинки, над которыми торчали звездно-полосатые носки. И картуз, о котором я уже упоминала, — он его так и не снял. Сидел в головном уборе и пил кофе. Тощая длинная шея торчала из растянутого широкого ворота камуфляжной футболки, уши оттопыривались, как у Чебурашки. Не красавец, но личность вполне симпатичная. Безобидная. Из тех, кого обычно не принимают в расчет. Зачем я ему? Неужели из-за мамы Иры? Неужели и Эрик… тоже? А как же нетрадиционная ориентация?

— Лиза, — было видно, что он колеблется. — Лиза… вы… В вас чувствуется тайна! — выпалил он вдруг.

Тайна? Ну и хватил! Может, он шутит? Не похоже…

— Послушайте, Лиза… — Он стал рыться в своей пестрой торбе. — Вот! — протянул мне золотой тюбик губной помады.

Я машинально взяла. Сняла колпачок. Помада была лилового цвета.

— Я бы мог сделать вам лицо, — сказал он. — Хотите?

— Спасибо, Эрик. Я подумаю.

— Вы не понимаете, Лиза, — выпалил он горячо. — Я художник!

Я вздрогнула — художник? И этот тоже?

— У вас интересное лицо, Лиза. Необычное. Я хотел бы, если вы согласитесь… чтобы ваши фотографии напечатали в моей рубрике. Вы даже не представляете, насколько вы женственны. Согласны?

В его рубрике? Я вспомнила фотографии девиц с устрашающим макияжем и покачала головой.

— Подумайте, — попросил он грустно.

Я протянула обратно золотой тюбик.

— Это вам, — сказал он, отводя мою руку. — Это ваш цвет. Но только с черным. С черным идеально, и еще желтый шарф…

Я нерешительно держала подарок в руке и не придумала ничего лучше, как спросить:

— Это, наверное, дорого?

— Для меня бесплатно, — ответил он. Помолчав, спросил, не глядя: — Может, сходим куда-нибудь вечером?

Я едва не расхохоталась. Что это с ним?

— Сегодня я занята, — соврала без запинки. — Может, когда-нибудь… — Мне хотелось спросить, сколько ему лет.

Он проводил меня до самой двери. В моей комнате удобно расположился в дворцовом кресле главред. Ждал меня с нетерпением. Эрика как ветром сдуло.

— Лизонька, — Аспарагус поднялся мне навстречу. — А я уже заждался. Как… вы? Вас не было вчера…

— Хорошо, Йоханн Томасович, — ответила я. — Спасибо. Все хорошо.

— А… Ирочка? — он произнес ее имя с придыханием.

— Тоже хорошо.

— Ирочка сказала, у вас какие-то дела… — Он настороженно смотрел на меня, явно ревнуя.

Мне стало его жалко.

— Мы просто… прошлись по магазинам. — Я прикусила язык и вспыхнула, вспомнив, на чьи деньги мы вчера разгулялись.

— Может, поужинаем сегодня? — Он смотрел на меня с надеждой. На скулах выступили красные пятна. Выражение лица — глуповато-неуверенное.

Я отвела взгляд. Мне стало неловко. Неужели это любовь?

— Я позвоню, спрошу.

— Буду ждать ответа! — просиял он. — С нетерпением!

Он замешкался у двери, вернулся, молча взял меня обеими руками за голову и поцеловал в макушку. От него пахло хорошим одеколоном. После чего, не произнеся ни слова, он ушел. Похоже главред уже видел всех нас одной семьей. А как же Миша? Что сказала моя мать Йоханну о своем друге?

Мне было, разумеется, не до писем. Картины Игоря, новая одежда, Эрик, влюбленный, поглупевший на глазах Аспарагус… Ожидание перемен стучало молоточками и требовало отпереть дверь. Разве тут до жалующихся девушек? Не могла я сегодня ни сочувствовать, ни советовать!

Я сидела, закинув руки за голову. Картины Игоря стояли передо мной на полу — я прислонила их к стене. В них не оказалось ничего зловещего, не понимаю, что вдруг на меня нашло тогда? Русалочка была прехорошенькой — в ее возрасте слезы высыхают быстро. А черные монахи… Не спорю, мрачноватый сюжет, особенно для автопортрета. Я уже не сомневалась, что средний монах со светлыми внимательными глазами и есть мой телефонный фантом. Он смотрел на меня, словно хотел спросить… О чем? И почему в монашеском одеянии? Это что… иносказание? Философия? Что это значит? Несет свою ношу? Бремя? Прячется под черным клобуком? Двое других, без лиц — статисты. Он несет свой крест один, в пустоте, и будет нести вечно, потому что у пустоты нет ни конца, ни края?

Телефонный звонок заставил меня подскочить на месте. Я схватила трубку.

— Лиза, — из неимоверного далека прорвался голос Игоря. — Лиза… Вы получили мои картины?

— Да! — крикнула я.

— Вы… Что вы думаете?

— Мне они нравятся.

— Правда? — В голосе его звучала неподдельная радость.

— Честное слово! Где вы? Очень плохо слышно.

— На улице, — прокричал он. — Здесь очень шумно. Лиза… — голос его прервался. В трубке трещало. — Лиза, мы не могли бы встретиться?

— Когда и где? — я не узнавала свой голос — так перехватило горло. — Когда?

Ответом мне был только треск эфира и рев улицы. Игорь исчез. Испугался собственной смелости?

Он так и не перезвонил в этот день. Полная недоумения, я читала письма, не понимая, о чем они… Почему он не перезвонил? Что случилось? Мысли, одна другой абсурднее, лезли в голову. Может, его сбила машина? Он переходил дорогу, отвлекся… Или машина выскочила на тротуар прямо на него! А что — так бывает! Или напали грабители? Или он увидел знакомых, испугался, что… донесут жене? Или жену увидел? Фу, глупость!

От моего радужного настроения не осталось и следа. Я сняла желтый шарф, повесила на спинку стула. Достала из сумки заколку, убрала волосы в пучок. Кончился праздник…

Примерно через час позвонил главред и спросил:

— Ну как, Лизонька?

— Не могу дозвониться, — ответила я.

— Как же так? — забеспокоился он. — Может, что-то случилось?

Я невольно усмехнулась — бедный Йоханн чувствовал то же, что и я.

— Ну что вы, — сказала я. — Не беспокойтесь, она просто вышла… купить продукты. Я буду звонить еще.

— Жду, — ответил он, разочарованный. — Жду.

Я звонила еще несколько раз, но трубку так никто и не взял. Ни моей матери, ни Миши дома не было. Где же они, интересно?

Бедный Йоханн звонил и заходил, но ничем порадовать его я не могла. Он помрачнел, румянец сполз со щек. Глаза стали как у побитой собаки. «И это любовь?» — думала я. Взгляд мой упал на желтый шарф. Сама я, не далее как утром, летела на работу в самом радужном настроении, а сейчас? Наверное, глаза у меня такие же, как у главреда. Где же Игорь?

* * *

— Кошка орет, — Иван Варфоломеевич повернулся к супруге. — Слышишь?

— О, господи! — простонала Мария Игнатьевна. — Только уснула… Какая кошка?

— Люськина! На балконе.

— Почему это она на балконе?

— Потому, — ответил Иван Варфоломеевич. — Она весь день там сидела. Ты Люську сегодня видела? Может, поехала куда, а кошку заперла?

— Куда поехала? Никуда не поехала! Вроде… — Мария Игнатьевна задумалась. — Вроде я ее не видела… Видела… когда ж? Вчера нет, сегодня тоже… Позавчера разве… Не упомню.

— А чего же кошка орет?

Мария Игнатьевна уселась на кровати, прислушалась.

— И правда, орет. Позвонить? — Она вопросительно посмотрела на мужа. — Который час?

— Два.

— Два? О, господи… Будить не хочется. Может, шугануть ее с балкона?

— Как ты ее шуганешь? — возразил муж. — Звони Люське, пусть заберет!

Соседка на телефонные звонки не отвечала. Кошка продолжала истошно орать.

— Пошли, мать, — сказал Иван Варфоломеевич, спуская ноги с кровати и нашаривая на коврике тапочки. — Ключ есть?

— Ключ-то есть, — ответила супруга. — Да как-то неудобно… ночью, без спроса…

Они позвонили в дверь, но никто им не открыл. Мария Игнатьевна протянула мужу ключ. Ей было не по себе.

Иван Варфоломеевич решительно отпер дверь, шагнул в прихожую, включил свет. Жена из-за его спины взглянула, охнула и закрыла рот рукой. Люся неподвижно сидела на полу, опираясь о стену и свесив голову на грудь. Длинные черные волосы закрывали лицо, и от этого было еще страшнее…

* * *

Они оказались дома — мама Ира и Миша. Сидели в кухне. На столе стояли чашки с остывшим чаем. Она — в новом костюме с павлином, он — как всегда, в старых джинсах и черной футболке. Катька прыгала у него на коленях. И снова, как не раз прежде, я подумала: что же их держит вместе? Уж очень разные они. Мишу понятно что, а мою мать? Я невольно представила ее рядом с респектабельным Аспарагусом…

При виде меня они замолчали. Миша смотрел в стол. Мама Ира, возбужденная, с красными пятнами на скулах, с раздувающимися ноздрями, взглянула рассеянно. Поссорились?

Катька заулыбаясь, произнесла громко свое единственное слово: «Ли-за!» Потянулась ко мне. Я взяла ее на руки. Она боднула меня лбом в щеку. Ах ты, моя лапочка!

— Голодная? — спросила Ира. — Садись давай. Миша рыбу купил. Будешь? Есть картошка вареная. Правда, остыла.

Она хлопотала, накрывая на стол. Только для меня. Видимо, они уже поужинали.

— А вы?

— Мы… — повторила она. — Миш?

— Не хочу, — ответил он.

Тоже странность — он никогда не отказывался перекусить.

Она взяла у меня Катьку. Сидела молча, смотрела на меня. Миша опять уставился в стол.

— Что? — спросила я, откладывая вилку.

— Кушай, кушай, доча. — Она вдруг протянула руку и погладила меня по голове. — Мы, наверное, скоро уедем…

— Как? — я воззрилась на нее. — Почему?

— Пора и честь знать, загостились, — сказала она неубедительно.

— И куда же вы?

— Вернемся в Архангельск, у Миши там квартира.

— Я думала, вы насовсем, — пробормотала я. Удивительное дело: я не хотела, чтобы они уезжали. Еще пару недель назад хотела, а теперь — нет. Я привыкла к моей иррациональной и непутевой матери. А после вчерашних посиделок в кафе у меня окрепло… даже не знаю, как это назвать… чувство стаи, щита. Да скажи я, что меня кто-нибудь обидел, моя мать ринется на защиту… так мне казалось. Светлана Семеновна, моя приемная мама, была чудесным человеком и любила меня, но она работала воспитателем и твердо усвоила, что детей нельзя баловать, они должны быть дисциплинированны, есть вовремя, ложиться спать тоже вовремя, а главное — учиться. Моя мать зацеловывала Катьку, но ей не приходило в голову выключить телевизор, когда та спала. Дисциплине мама Ира вряд ли сможет научить, так как не понимает в принципе, что это такое. А в школу ее и на аркане не затащишь — им там деньги платят, вот пусть и воспитывают!

Но… Но если сосед сверху, чучело гороховое в семейных трусах, явится выяснять отношения, то она ему… как она сказала вчера? Глаза выцарапает! А пьяницу шуганет так, что он навсегда забудет дорогу к родной песочнице…

Я все чаще ловила себя на мысли, что мне хочется пожаловаться ей. На неприкаянность, на Игоря, на работу, от которой мало радости. Впрочем, о работе моей она уже высказалась довольно… круто. Светлана Семеновна не признавала жалоб. А мама Ира… Я представила, что будет, если кто-нибудь из ребятишек во дворе тронет Катьку…

— Мы тоже думали, что насовсем, — вздохнула Ира. — Меня домой тянуло со страшной силой. И тебя хотела увидеть. А теперь обратно тянет. Мише вообще здесь не нравится. Да, Миш?

Он кивнул.

— Там у меня подружки. Соседи хорошие. Не поверишь, плакали, когда мы уезжали…

— Но почему так… вдруг? Еще вчера ты ничего не говорила…

— Вчера… А, правда, хорошо погуляли? — Она, улыбаясь, взглянула на меня. — Да ты не горюй, доча. Мы еще разгуляемся. У нас там магазины не очень… А мне подарки еще надо купить девочкам. Да и тебе тоже… И к Митричу сходим, а как же? Спросим про этого, в белом свитере, хорошенького. Дел — непочатый край!

Она говорила, а мне хотелось плакать. Она изо всех сил пыталась убедить меня, что все хорошо, жизнь продолжается, но получалось не очень. Она казалась рассеянной и думала о чем-то своем. Да и Миша, чувствовалось, был не в своей тарелке.

— Что-нибудь случилось? — спросила я, настороженно глядя на нее.

— Не выдумывай, — сказала она. — Все будет тип-топ. Слышишь?

— Ли-за! — закричала Катька. Она улыбалась до ушей, прыгая у меня на руках. Миша был угрюм, моя мать… впервые я видела неуверенность в ее глазах. Она сникла и казалась постаревшей. Одна Катька ничего не понимала и была счастлива…

Глава 23

Ревность

Иллария нажала кнопку на крошечном пульте, и створки ворот плавно разошлись в стороны. Она въехала во двор, заглушила мотор. Было еще совсем светло, небо краснело на западе — к ветреному дню.

Она поднялась на крыльцо, оглянулась. Эхо тут же подхватило звук ее шагов. Она вставила ключ в замочную скважину, беззвучно провернула. Дверь подалась, и она, снова оглянувшись, вошла в темную прихожую. Здесь пахло деревом и сухими цветами, и стояла густая тягучая тишина. Она защелкнула замок, включила свет. Сняла плащ, сбросила туфли и босиком пошла в гостиную.

Иллария бесшумно скользила по зеркальному полу… как привидение, вдруг пришло ей в голову. Мысль оказалась неудачной, она поежилась. Поспешно включила свет. Металлическая люстра вспыхнула и качнулась слегка. Она подошла к бару, достала бутылку коньяка, бокал. Уселась на высокий табурет, стараясь не выпускать из виду дверь. Налила, выпила залпом. Ей было не по себе.

Она опьянела сразу. Сползла с табурета и, пошатываясь, пошла к дивану. Упала на него и как провалилась. Последнее, что она ухватила меркнущим сознанием, был бронзовый бык с мощным крупом и короткими ногами, с человечком на спине. У быка была кроткая кроличья морда и в тонких чешуйках бока. Человечек стоял на его спине, держа в вытянутых руках предмет непонятного назначения, похожий на решето без дна.

— Что это? — удивилась Иллария, увидев быка впервые.

— Понятия не имею, — ответил Кирилл. — Что-то ритуальное. Этой скульптуре около четырех тысяч лет. Месопотамия. Хорош, правда?

— Не может быть! — поразилась она тогда. — Это же целое состояние!

— Это реплика! — рассмеялся он. — К твоему сведению, существуют невероятные технологии старения металлов, нефрита, глины. Только специалист может отличить оригинал от подделки! Идешь по базару — глаза разбегаются, такая древность! А на самом деле — новодел. Вот девочка с гирляндой — настоящая, — добавил он самодовольно.

Фигурке из пожелтевшей слоновой кости высотой около двадцати сантиметров было, по словам Кирилла, две с половиной тысячи лет. Тонкая азиатская девушка в длинном одеянии с широким кушаком держала в руках цветочную гирлянду. Скульптору удалось передать удивительную хрупкость девушки и любопытство, с которым она, склонив голову к плечу, рассматривала гирлянду. Кисть правой руки была отломана, и край гирлянды парил в воздухе.

Он тогда достал из сейфа черный кожаный футляр, раскрыл. На лице его появилось выражение… умиления, восторга, благоговения. Так верующий смотрит на икону, ожидая чуда. Осторожно достал фигурку, поставил на кофейный столик.

— Правда, прелесть? — голос его дрогнул. — А ведь существовала же, мастер с живой резал! Стояла перед ним с гирляндой цветов, а он смотрел…

Иллария с удивлением прислушивалась к взволнованным модуляциям в голосе любовника — с чего это его так разобрало? Фигурка из кости не произвела на нее особого впечатления: бесцветная, слишком… она не сразу подобрала слово — скромная. Ее гораздо больше заинтересовал загадочный чешуйчатый бык.

…Бык смотрел кротко и задумчиво. У стоящего на его спине человечка было удивленное лицо…

Она проспала до самого прихода Кирилла.

— Эй! — он тронул ее за плечо. — Пьяная красавица, просыпайся! Ужин готов? А то сейчас тебя съем!

Иллария смотрела на Кирилла бессмысленным взглядом.

— Ого! Праздник себе устроила? — Он с улыбкой всматривался в ее лицо. — Просыпайся!

— Который час? — спросила она сипло.

— Десять.

Она взглянула в окно — там была ночь. С силой провела ладонями по лицу, окончательно приходя в себя. Вскочила с дивана, покачнулась. Кирилл придержал ее за локоть.

— Куда? Неужели на кухню?

— Я совсем забыла, — сказала поспешно Иллария. — У меня встреча… в десять!

— Придется перенести на завтра, — сказал он. — Надеюсь, встреча деловая? С кем?

— С одним… человеком.

— С Речицким? — спросил он небрежно, не глядя на нее. — Я думал, ты с ним разошлась.

Иллария остро взглянула на любовника — ей не понравился тон Кирилла.

— Нет, — ответила сдержанно. — С другим.

— Интересно, с кем?

— Это моя работа, — сказала она и сразу же поняла, что получилось неудачно.

— Твоя работа? — удивился он, в глазах насмешка. — Ночные свидания — твоя работа?

— Что ты несешь? — Иллария стала закипать. — Мне нужно обсудить с ним… сотрудничество.

Оправдывающийся человек жалок. И не важно, виноват он или нет. Когда на тебя смотрят вот так, прищурившись, улыбаются криво, издевательски, сложив руки на груди… Что это с ним? Иллария не выносила сцен. В этом она тоже похожа на мужчину, как заметил однажды Речицкий. «Терпеть не могу визга, — сказал тогда он. — Мы бы с тобой ужились…»

— С кем? — Кирилл уже не улыбался. Он смотрел на Илларию в упор.

— Ты с ума сошел! — закричала она, а в душе поднималась непонятная тоска. — Ты что, не веришь мне?

Удивительное дело, она была достаточно изворотливой и могла выйти победителем из любой разборки, не теряя хладнокровия. Она всегда знала, что нужно сказать и как. «Ты что, не веришь мне?» — это жалкий лепет. Она опомнилась. Поднялась с дивана. Не глядя на Кирилла, пошла к двери.

— Погоди! — Он нагнал ее, схватил за руку. — Не сердись! Я думал, у тебя нет тайн от меня. Какое, к черту, свидание ночью? Это Речицкий?

— Нет! — крикнула она, вырывая руку. — Пусти!

— Не пущу! С кем ты собираешься встретиться? Опять за старое? Новый… — Он сумел сдержаться. Но все было ясно и так. Оскорбленная Иллария, раздувая ноздри, дергала ручку двери. Та не открывалась.

— Открой! — заорала она. — Я ни минуты здесь не останусь!

— Дура! — заорал он в ответ. Резко дернул ее к себе, обнял так, что затрещали ребра. — Уйдешь, когда я разрешу, поняла? О твоем романе с Речицким трепался весь город. А в столицах ты чем занималась? И почему оттуда свалила? Думаешь, я не знаю? Я все про тебя знаю!

— Не твое дело! — Она яростно билась в его руках. — Пусти!

— Остынь, дура! Да мне плевать, чем ты там занималась! Мне плевать на Речицкого! Я лжи не терплю! Поняла?

— Пусти! — кричала она вне себя.

— Я сказал, остынь! Никуда ты не пойдешь. Кто?

Иллария смотрела на Кирилла — лицо его побледнело, уголки рта судорожно дергались, он был страшен. И почему, спрашивается? Неужели ревнует? А она тоже хороша со своими истериками. Иллария вдруг затихла в его руках. Положила голову ему на плечо. Погладила рукой по щеке — ей казалось, она укрощает зверя.

— Тебе не стыдно? — прошептала на ухо.

— Кто он? — упрямо спросил Кирилл, но тон сбавил.

— Онопко. Илья Борисович Онопко. Денежный человек, который согласен платить. Не за то, о чем ты подумал.

— Онопко, у которого массажные кабинеты? — Он отодвинул ее от себя, испытующе заглянул в глаза.

— Были. Сейчас он затеял конкурс красоты. Ему нужна моя поддержка.

— Как ты можешь путаться с этим подонком? — Он все еще не верил ей.

— Это бизнес, — ответила она. — Я не путаюсь пока, я просто хочу знать, что ему надо.

— Почему ночью?

— Десять часов не ночь. Я думала, мы поужинаем, и я поеду… А ты начал орать, как ненормальный. Спросить по-человечески трудно?

— Я тебя очень люблю, — сказал Кирилл покаянно. — Мне все равно, что было раньше…

— Раньше ничего не было, — сказала Иллария твердо. — И если ты собираешься…

— Не собираюсь! Я дурак, извини.

Он целовал ей руки, повторяя:

— Я дурак! Не сердись. Не сердишься?

От вспышки ярости не осталось и следа. Кирилл был тих и покорен.

— Я думала, ты меня убьешь, — сказала Иллария.

— И убью! — ответил он вполне мирно. — Иди, позвони, скажи, что приедешь завтра.

— Завтра он уезжает. В Италию, на две недели. Ну и черт с ним! Не судьба.

— Поехали! — вдруг выпалил Кирилл. — Я отвезу тебя сам. Не пущу за руль.

— Я собиралась вызвать такси, — ответила Иллария, колеблясь. — Поздновато для визитов…

— Не поздно. Иди, звони. А потом поужинаем. Где он живет?

— У него свой дом в пригороде, у меня в сумке адрес…

— Дай мне честное слово, что ты не встречаешься с Речицким, — сказал Кирилл уже в машине. — Имей в виду, если узнаю…

— Не надоело? — спросила она резко. — Сколько можно?

Кирилл не ответил, пристально глядя на дорогу.

«Оказывается, Рыжий Лис ревнив, — думала Иллария. — Ревнив до такой степени, что сходит с ума… Кто бы мог подумать? Вечно зубоскалит, прыгает мячиком, а сам… надо же! Неужели он так влюблен?» Кирилл напугал ее своей неожиданной вспышкой. А как же ее независимость? Если он будет требовать отчета за каждый шаг… И откуда он знает о… Какого черта? Он что, детектива нанял? Она взглянула на Кирилла…

— Извини, — он, словно подслушав ее мысли, повернул голову, взял ее руку, прижался горячими губами. Иллария отстраненно отметила, что ничего не почувствовала — не было жаркой волны от макушки до колен. — Я больше не буду. Не сердись. Не сердишься?

— Смотри на дорогу, — сказала она ворчливо. — Кажется, мы приехали. Смотри, какой домина! Целый замок!

— Кстати, у тебя что-то с мотором, — сообщил Кирилл. — Стучит. Я всегда считал, что женщина и автомобиль вещи несовместимые. Завтра заедешь на станцию техобслуживания, скажешь менеджеру, что от меня. Есть там такой жулик, Стас. Поняла?

Она, не ответив, выбралась из машины и бросила:

— Подожди меня, я недолго! — Пошла к калитке в высоком кирпичном заборе. Нажала кнопку домофона.

* * *

— Капитан не придет, — сообщил философ Алексеев своему другу Савелию Зотову. — У него неприятности по службе. Скончался Одноглазый. Не то сам, не то помогли. Я думаю, у покойного было много врагов. Его вполне могли убрать как соучастника или свидетеля. — Он помолчал, вздохнул. — Знаешь, Савелий, Одноглазый — это целая эпоха. Зубр! Мамонт! И возраст почтенный, не то семьдесят, не то восемьдесят. Всю жизнь на нервах. Уходит старое поколение…

— Ты думаешь, это… Антиквар? — спросил Савелий. — Убил?

— Я бы не удивился, — кивнул Федор. — Одноглазый был хорошим ювелиром и опытнейшим оценщиком. Его грабили четыре раза, насколько я знаю. Сидел дважды. Остальные против него — мелочь пузатая. Он консультировал не только нашего Николая, как ты понимаешь, и вполне мог пересекаться с Антикваром. На каком-то этапе необходимо избавляться от соучастников.

— У него действительно был один глаз?

— У него было два глаза. А кличку «Одноглазый» ему припаяли из-за привычки щурить левый. Видимо, это профессиональное.

Друзья зашли на минутку в «Тутси». Федор уговорил Савелия составить ему компанию. Ему хотелось еще раз увидеть девушку, которая пела про рыцаря. Савелию он в этом, разумеется, не признался. Но девушки не было. Они сидели уже около часа. Федор посматривал на подиум, ожидая, что она появится.

Савелий прочитал на своем веку сотни дамских романов и был уверен, что, несмотря на оторванность от жизни, эти романы несут в себе известное рациональное зерно в смысле создания поведенческих стереотипов как прекрасного пола, так и сильного. Проследив в очередной раз взгляд Федора на подиум, Савелий сказал:

— Давай спросим у Митрича. Или у Славика. Может, она выступает не каждый день…

— Ты думаешь? — слегка смутился Федор, не ожидавший такой прыти от приятеля.

— Хочешь, я спрошу? — великодушно предложил Зотов.

— Я сам.

— Красивая девушка. И голос… за душу берет. А тебе, Федя, давно пора подумать о создании семьи. Всему свое время… Смотри, упустишь…

— Время собирать и время разбрасывать камни, — перебил друга Федор. — Ну почему при виде холостяка у всех чешутся руки пристроить его? Это что, вселенский заговор такой? Я свободен, Савелий. Философ должен быть свободным. Ты посмотри вокруг. Что ты видишь? Много счастливых семей? Ты и Зося — исключение, — поспешно добавил он, видя, что Зотов хочет возразить. — Таких, как твоя Зося, больше нет. И я никогда не прощу тебе, Савелий, что ты увел ее у меня. Может, именно поэтому…

— Но ведь ты же не собирался… — пробормотал Зотов, почувствовав угрызения совести.

— А может, и собирался! Но я тебя простил, Савелий. Эта девушка чем-то похожа на Зосю, правда?

Савелий не находил, что певица похожа на его жену, но кивнул, соглашаясь. Сходство необязательно внешнее. Бывает сходство и внутреннее. Так Федя ее видит…

Глава 24

Мученики любви

На следующий день Игорь не позвонил. И через два дня тоже не позвонил. Я не знала, что и думать. Все валилось у меня из рук.

Бедный Йоханн привидением слонялся по коридорам редакции. Забегал ко мне раз по десять на дню. Мама Ира никак не реагировала на его приглашения — похоже, короткое счастье главреда приказало долго жить. Я ничем не могла ему помочь. Я и сама не понимала, что происходит. Мама Ира нервничала, не выходила из дома. Миша, наоборот, появлялся поздно. Вваливался в прихожую, она бросалась ему навстречу. Я не слышала, о чем они говорили. Они засиживались на кухне допоздна. Миша ел, Ира подкладывала ему в тарелку.

Игорь занимал все мои мысли. Иногда я оглядывалась на улице — мне казалось, в толпе мелькнуло его лицо. Теперь я знала, как он выглядит. Или мне казалось, что знаю. Бледный, худой, с пронзительными серыми глазами… Его лицо чудилось мне везде, а однажды приснилось. Он стоял у нашей проходной, ждал меня. Я увидела его первая. Он скользил взглядом по выходящим людям, и на лице его было написано отчаяние. «Я здесь!» — хотела закричать я, но из горла не вырвалось ни звука. Он ничего не видел, смотрел сквозь меня. Я пыталась остановиться, но человеческий поток нес меня мимо Игоря, а он скользил взглядом, не видя… Меня уносило все дальше, я оборачивалась, тянула к нему руки… А потом он исчез, и я проснулась. Сердце колотилось, спина была влажная, в сердце — тоска и страх…

Мы гуляли с Катькой во дворе. Она делала свои первые шаги, я придерживала ее за воротничок курточки. Баба Капа сладко пела, завидев нас: «Гуляешь с сестричкой, Лизочка? Как она выросла! И похожа на тебя». Катьке разрешалось погладить кота Митяя. «К-ко!» — говорила Катька, радуясь. Баба Капа и кот выступали с одним и тем же цирковым номером. «А ну, покажи, как Митяйчик любит сметанку!» — говорила старуха. И здоровенный рыжий котище принимался вылизывать шерстку на груди. Катька громко смеялась, показывала пальчиком — «к-ко»!

Картины Игоря стояли в моей комнате, прислоненные к стене. Я не унесла их домой, мне не хотелось отвечать на вопросы Иры. Почему? Не знаю. Это было только мое, и я не собиралась делиться ни с кем. Несчастная русалка все плакала, сигарета дымилась в тонких пальцах. Сероглазый монах все смотрел, словно хотел сказать что-то. Хрупкий карточный домик вокруг меня рассыпался в одночасье…

Я перечитывала письма моих девушек по несколько раз подряд, отделывалась дежурными фразами, которым недоставало блеска и оптимизма. Смысл моих ответов сводился к тому, что от коварства судьбы, подлости и предательства друзей и любимых никто не застрахован. Так было, так есть и так будет. Ничего не поделаешь. И рецепт тут один: перестань реветь, вытри нос и выше подбородок — на удачу, как учит мама Ира. Иди купи себе новые тени для век. Или купальник — пляжный сезон уже открылся. Никто не будет вытаскивать тебя из твоих горестей. Я тебе сочувствую, но выбираться ты должна сама. Как? Если не помогают новые тени… тогда не знаю. Дай своему горю отстояться. Так и быть — пореви, но не забудь при этом смотреть на себя в зеркало. Зеркало — лучшее лекарство от слез. А вообще, все проходит… Все! Пройдет и это. Не нами замечено. Поняла? Иди, живи дальше. Точка.

Мне самой было впору написать кому-нибудь и пожаловаться.

И ведь ничего ужасного не произошло! Никто не умер, не заболел, никого не ограбили, не оскорбили, почему же мне так плохо? Игорь? А кто такой Игорь? А может, он и не Игорь вовсе…

* * *

Иллария металась по квартире, как раненая птица, залетевшая случайно в открытую форточку. Она вернулась от Кирилла утром. Чашка выскользнула из рук, осколки брызнули во все стороны. Она нетерпеливо схватила жестянку с кофе, сломала ноготь, вскрикнула от боли. Отшвырнула от себя банку, сунула палец в рот. Стояла посреди кухни, тупо уставившись в никуда. Босая, полураздетая. От вида крови ее едва не стошнило. Она бросилась в ванную. И отшатнулась — из зеркала на нее смотрела чужая женщина. Растрепанная, бледная, с синими полукружьями под глазами. Постаревшая. Ей почудилось, что седина пробилась на висках — она в страхе придвинулась ближе. Показалось! Она рассматривала себя беспощадным взглядом. Сухо всхлипнула, отвернулась. С трудом вспомнила, зачем пришла. Открыла стеклянный шкафчик и застыла, вспомнив, как Кирилл протягивал ей окровавленную руку. Едва успела рухнуть на колени перед унитазом, как ее стошнило. Желудок в конвульсиях извергал желчь, больше там ничего не было. Боль рвала внутренности. Утеревшись рукой, она обессиленно прислонилась спиной к ванне и зарыдала…

* * *

Ей казалось, что в моторе действительно стучит. Ей не хотелось на работу, не хотелось никого видеть. Впервые она думала о журнале с отвращением. Равно как и о людях, с которыми работала. Ей казалось, она не сдержится и наговорит лишнего Аэлите… Иллария чувствовала, что закипает от ненависти к ней — за глупость, нахальство, пронзительный голос. Урода Эрика она тоже ненавидит — за дурацкие одежки. Она ненавидит даже Нюсю, верную, преданную Нюсю! Она представила, как бросает в нее тяжелым каменным стаканом для карандашей. У Нюси карикатурно-изумленное лицо, брови взметнулись вверх. Она не успевает увернуться…

Илларии приходится остановить машину, так дрожат руки. Стоянка здесь запрещена, но она не в состоянии ехать дальше. Иллария пытается сообразить, где она. Через пару кварталов улица Пушкина, там станция техобслуживания, о которой упоминал Кирилл. Кирилл… Она оставит там машину и пойдет выпить кофе.

Менеджер… Стас вроде оказался не просто любезен, он был счастлив ее видеть. Конечно, он знает Кирилла Александровича, как же, как же, Пушкарев их постоянный клиент. Сию минуту! Кофе? Иллария отказалась — смешно, какой здесь может быть кофе? Стас позвонил. Иллария стояла и ждала. Она вдруг почувствовала, что просто умирает, так хочет крепчайшего черного кофе. Сейчас же, сию минуту. Она даже почувствовала его запах и сглотнула непроизвольно. К черту! Она повернулась, чтобы уйти. И едва не столкнулась с рослым человеком в синем комбинезоне, который подошел неслышно. Иллария вскрикнула.

— Посмотришь двигатель, — приказал Стас. — И чтобы как следует! — Тон у него был хамский.

— Сейчас не могу, нет свободных стендов. Минут через тридцать, — ответил мужчина.

— Ты слышал, что я сказал? — Стас пыжился, не глядя на Илларию, но она чувствовала, что сцена разыгрывается для нее. — Я говорю — сейчас!

— Через тридцать минут, — раздельно повторил мужчина.

— Ты не понял? Тупой? Я что сказал? — завелся Стас. — Ты свои правила не устанавливай! Мое слово здесь закон!

Иллария смотрела на щуплого Стаса, выплевывающего слова. «Гаденыш!» — подумала вдруг.

Мужчина перегнулся через прилавок, за которым сидел менеджер, сгреб его крупной пятерней за грудки и сказал, глядя в глаза:

— Если ты еще раз повысишь голос — пожалеешь. — Голос его был спокоен и бесцветен, но чувствовалось в нем что-то такое, отчего плюгавый Стас сдулся, как воздушный шарик. — Если ты еще раз скажешь мне «ты»… Понял?

Иллария попятилась. Мужчина взглянул на нее, опомнился. Отбросил от себя побледневшего Стаса. Тот мешком свалился на стул.

— Идемте, — сказал механик Илларии. — Что там с машиной?

— Уголовник! — завопил опомнившийся Стас. — Тебе здесь не работать, так и знай!

Механик не обернулся. Они вышли из павильона, Иллария указала на свою «Тойоту».

— Хорошая машина, — похвалил он. — Надежная. Ваша?

Иллария взглянула непонимающе.

— Ну, может, мужа…

— Моя.

— Ключ, — он протянул руку. Уселся в машину. Завел мотор. Сидел, слушал сосредоточенно, глядя в пол.

Иллария стояла рядом. В окно ей было видно небритую смуглую щеку механика, седину в темных волосах. «Уголовник?» — вспомнила она слова менеджера. Она рассматривала его с внезапным жадным любопытством. «Сидел? За что?» Она поежилась. И сказала неожиданно для себя:

— Вас теперь уволят?

Он взглянул снизу. Пожал плечами. И промолчал. Выключил двигатель. Не торопясь, вылез из машины. Протянул ей ключ.

— Что с ней? — спросила Иллария.

— Будет жить, — ответил механик. И повторил: — Хорошая машина.

Иллария стала рыться в сумочке.

— Сколько я вам должна?

Он махнул рукой — ничего. Повернулся и пошел прочь.

Иллария крикнула ему в спину:

— Подождите!

Он неторопливо повернулся.

— Послушайте, — сказала Иллария, глядя просительно. — Вы не могли бы отвезти меня… Я не могу… — Последние слова она почти прошептала.

Он взглянул внимательно. Подумал. Сказал:

— Подождите, я сейчас.

Он вернулся через несколько минут. Она не узнала его. Он переоделся в джинсы и синюю футболку. В руке — спортивная сумка. Похоже, он не собирается возвращаться сюда. Иллария почувствовала свою вину. И облегчение. Если он ушел насовсем, значит, не спешит.

— Спасибо, — сказала она, когда они уже сидели в машине.

— Не за что, — ответил он и снова взглянул на нее. У него был жесткий взгляд и неулыбчивое лицо.

Она вспомнила слова Стаса. Сидел? Похоже, так.

— Вы не против… — Она замялась, впервые в жизни испытывая робость в присутствии мужчины. — Я умираю, хочу кофе.

Он кивнул, не удивившись. К ее облегчению, на его лице не появилось выражение мужского «понимания» и готовности подсуетиться на всякий случай — а вдруг обломится, — которую она так ненавидела в самцах. Правда, она тут же подумала с сожалением, что ее чары, видимо, на него не действуют…

Они пили кофе. Он молчал, помешивал ложечкой в чашке. Она с жадным любопытством разглядывала его исподтишка. Кофе был именно такой, как она хотела, — очень крепкий и горячий. Она пила крохотными глотками, чувствуя, как разливается внутри тепло.

— Вы правда сидели? — выпалила она неожиданно для себя.

Он впервые усмехнулся. Усмешка его была невеселой.

— Сидел.

— За что?

— За убийство, — ответил он.

— Извините… — пробормотала Иллария, отводя взгляд.

— Ничего.

— Как вас зовут?

— Павел. — Скуп на слова и, похоже, не расположен к разговорам.

— А меня — Иллария.

— Иллария? — Он, кажется, удивился, что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице. — Красивое имя. Никогда не слышал.

— Павел, дайте мне ваши координаты, я постараюсь помочь вам с работой, — сказала Иллария. И, не удержавшись, добавила: — У меня много знакомых…

— Не нужно, спасибо, — ответил он.

— Но ведь это из-за меня, — настаивала она. Ей вдруг пришло в голову: а что, если предложить ему… если попросить его о помощи! Но она тут же испуганно сжалась — тогда придется рассказать ему… все!

— Я бы все равно там не прижился, — ответил он, серьезно глядя на нее. — Ну, продержался бы еще пару дней. Может, и лучше, а то я бы его убил… — Он взглянул на нее с откровенной насмешкой, и Иллария вспыхнула.

— И куда же вы… теперь?

Он пожал плечами. Иллария поняла, что он не собирается пускать ее в свой мир. И ему все равно, что она красавица. И помощи от нее он не примет…

Он отвез ее на работу. Они расстались на парковке. Он не воспользовался случаем проводить ее до бывшего профсоюзного здания. Иллария чувствовала смутное разочарование. И еще истеричное желание сцепиться с кем-нибудь — от кофе, наверное.

Нюся оказалась на месте. При виде Илларии лицо ее оживилось, выражая сложную смесь удивления, мягкого упрека и беспокойства: что случилось? Было уже около двенадцати. Начальница всегда звонила, когда задерживалась.

Иллария кивнула и молча прошла мимо. С облегчением рухнула в свое кресло на колесиках. Сняла темные очки.

Первым под горячую руку попал главред. Он ворвался в кабинет, не постучавшись, без доклада.

— Иллария Владимировна! — воскликнул Йоханн, пребывавший последние дни в состоянии крайнего раздражения.

— Йоханн Томасович, я занята! — перебила его она.

— Но дело не терпит отлагательства, — возразил главред.

— Я занята! — повторила Иллария, с ненавистью глядя на бедного Йоханна. Никаких дел у нее не было, но обсуждать всякую ерунду с главным редактором она не могла. Ей хотелось кричать и топать ногами. Она с трудом сдерживалась, вцепившись побелевшими пальцами в край стола.

— Но это же… — заблеял возмущенно Аспарагус, который тоже был не прочь размяться. Несчастная любовь отравила ему кровь, что сказалось на характере.

— Вон! — крикнула страшным голосом Иллария, раздувая ноздри.

Оскорбленный Йоханн развернулся на каблуках и вылетел из кабинета, оглушительно хлопнув дверью. Помчался к себе писать заявление об уходе.

— Хватит, — бормотал он, запихивая в портфель какие-то бумаги, выгребая их из ящика письменного стола. — Выгнала из кабинета! Дослужился! Вот оно, истинное лицо… парвеню! — Он и сам не знал, из каких глубин сознания выскочило это словечко, в другое время ему бы и в голову не пришло применить его к Илларии. Он восхищался ею. В прошлом…

Аэлита сунулась было к шефине, но Нюся покачала головой и поджала губы. Аэлита на цыпочках слиняла. Минут через пятнадцать вся редакция знала, что Иллария выгнала Аспарагуса. Не то из кабинета, не то совсем. Неизвестно, за что. И вообще шефиня в ярости, и лучше к ней не соваться, а переждать грозу.

— Поссорилась с бойфрендом, — поставила диагноз опытная Аэлита, выпуская дым. Эрик курил, прислонясь к стене. Дым стоял коромыслом в «Уголке поэта». — Гормоны!

Иллария открыла окно. В кабинет ворвались уличные звуки. Она легла на широкий подоконник, посмотрела вниз. Там сновали люди и машины. Третий этаж… невысоко. Если бы она вдруг выпала из окна… то не разбилась бы! К сожалению.

Глава 25

Развитие событий

Иллария сидела в своем кабинете, как зверь в клетке, полностью отрезанная от мира. Около трех часов Нюся, не спросившись, принесла ей кофе и бутерброд. Молча поставила на стол, так же молча удалилась. Спина ее выражала упрек. Хоть ты и ведешь себя неадекватно, казалось, говорила спина, но я, как преданная секретарша, знаю свои обязанности и буду стоять насмерть при их исполнении.

В четыре в редакции появилось новое лицо — капитан Астахов. Нюся, просунув голову в кабинет, прошептала, что пришли из… Она мотнула головой и многозначительно вздернула бровь.

Иллария жевала бутерброд, когда вошел капитан. Перестала жевать, отодвинула тарелку, изобразила на лице умеренное недоумение.

— Извините, что прервал обед, — сказал посетитель. — Капитан Астахов, Заречное ровэдэ.

— Я почти закончила, — ответила Иллария. — Садитесь, пожалуйста. Что случилось?

— В ходе расследования… одного дела возникла необходимость задать вам несколько вопросов, Иллария Владимировна. Вы не против?

Капитан позволил себе улыбнуться. Он был сама любезность. В нем чувствовалась бульдожья хватка. Манера кидать взгляд ненароком, добродушие, готовность улыбнуться вряд ли могли кого-нибудь ввести в заблуждение. И уж, конечно, не Илларию.

— Пожалуйста, — она пожала плечами. — Но я, право, не уверена…

— Иногда свидетель и сам не подозревает, что владеет важной информаций, — витиевато пояснил капитан. — Поверьте мне, так тоже бывает. И в ходе… беседы выясняются разные полезные детали и… факты.

Он скромно поместился на предложенном стуле. Не вытаскивал диктофон, не буравил взглядом. У него было открытое приятное лицо, и он слегка подраспушил хвост перед красивой женщиной. «Слишком приветлив», — подумала Иллария угрюмо. Все они там психологи, их учат усыплять бдительность… подозреваемого. У нее имелся опыт общения с полицией, вернее тогда еще милицией, разные ей попадались — и приволакиваться пытались, и деньги брали. Шестым или седьмым чувством она понимала, что человек, сидевший перед ней, приволакиваться не будет и деньги не возьмет.

— Что все-таки случилось? — снова спросила она, и снова капитан ушел от ответа.

— Иллария Владимировна, вашу машину видели вчера в пригороде, на Лесной. Что вы там делали?

— Откуда вы… — начала Иллария, удивленно глядя на Астахова, но внезапно замолчала — раз он спрашивает, значит, нужно. — У меня была встреча с… одним человеком. Он живет на Лесной, двенадцать.

— Имя, пожалуйста.

— Онопко Илья Борисович.

— Во сколько была встреча?

— Мы условились встретиться в десять, но я… проспала. — Она чуть усмехнулась, извиняясь за слабость. — Прилегла на часок после работы и… уснула. Страшно глупо получилось. Перезвонила ему, и мы договорились на одиннадцать.

— Почему нельзя было встретиться в другой день?

— Онопко уезжает в Италию… сегодня. Уехал уже, наверное. Поэтому.

— А что вас связывает? — В голосе капитана Илларии послышалось осуждение.

— Бизнес, — ответила она резче, чем хотела. — Он сделал мне деловое предложение… Подробности обязательны?

— Вы давно с ним знакомы? — Капитан проигнорировал ее вопрос.

— Я с ним не знакома. Он позвонил мне несколько дней назад, попросил о приватной беседе.

— Почему встречу назначили у него? Вы не побоялись идти домой к незнакомому человеку в столь позднее время?

— Вы имеете в виду репутацию Онопко? Я понимаю, это выглядит странно. Но поверьте, я ему очень нужна, у него безнадежная ситуация. Он хочет вернуться в бизнес, а… после известных событий у него это не очень получается. Я сама настояла на встрече без свидетелей — не хотела, чтобы нас видели вместе. Я, а не он.

— Вы собирались помочь ему вернуться в бизнес?

— Я собиралась выслушать его. Онопко не ангел, но если он готов платить, то почему бы и нет?!

— Понятно. И как же прошла беседа? Вы договорились?

— Беседа не состоялась, к сожалению. Онопко не открыл мне.

— Вы приехали ровно в одиннадцать?

— Нет, я опоздала. Было… наверное, около двенадцати. Не знаю точно.

— И что вы сделали потом?

— А что я могла сделать? Ничего. Постояла. Прошлась по улице. Посидела в машине. В доме горел свет. Мне даже показалось, что я видела чью-то тень на шторе. Позвонила еще раз. С тем же результатом.

— Куда вы поехали с Лесной?

— Домой.

— Кто еще был с вами?

— Я приехала одна.

— Вы не пытались снова звонить Онопко, когда вернулись домой?

— Нет, я вернулась очень поздно.

— Вы проверили автоответчик? Может, Онопко звонил, пока вас не было?

— Проверила сегодня утром. Он не звонил.

— А вы ему? Утром?

— Я ему не звонила. В конце концов, ему это нужнее, чем мне. Может, и к лучшему, что мы не встретились.

— Почему?

— Принимая во внимание его репутацию… — Иллария смотрела прямо в глаза капитану, отвечала спокойно, даже позволила себе улыбнуться. — И мне сейчас не до него, если честно. Мы готовим юбилей журнала, подключаем мэрию, известных людей города. — Вот тебе, капитан! Иллария — городская знаменитость, и если она терпеливо отвечает на твои вопросы, то… цени!

— Во сколько вы сегодня прибыли на работу? — На капитана не произвело ни малейшего впечатления упоминание об известных людях города и мэрии.

Она почувствовала себя глупо: так тебе и надо, не суетись! Отвечай прямо на прямо поставленный вопрос. Без лишних слов и эмоций.

— Не помню, около одиннадцати или двенадцати.

— Вы всегда приходите на работу так поздно?

— Нет. Мой рабочий день начинается в восемь, как правило.

— Почему вы опоздали?

— Я заезжала на станцию техобслуживания.

— Проблемы с машиной?

— Мне показалось, что-то стучит в моторе.

Капитан ухмыльнулся.

— И что?

— Все оказалось в порядке.

— Где именно вы были?

— На Пушкина.

— Вы там часто бываете?

— Я была там впервые.

— Кто вам рекомендовал это место?

— Не помню. Разве это важно?

— Может, и нет, — ответил капитан. — Никогда не знаешь, что запустит механизм… что послужит толчком для… э-э-э…

Он поморщился, загнав себя в словесную яму, из которой не знал, как выбраться. Насчет запуска механизма ассоциативного мышления любил порассуждать его друг Федор Алексеев. «Вот привязалось, — подумал Астахов с досадой. — Философ хренов!»

— Что может оказаться важным для следствия, одним словом, — нашелся он наконец и поднялся. — Спасибо, Иллария Владимировна.

— Может, кофе? — предложила она запоздало и тоже встала.

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, нужно идти, служба. В другой раз.

— А… что случилось? — снова спросила Иллария, не надеясь на ответ.

— Ваш знакомый Онопко Илья Борисович был убит вчера ночью, — буднично ответил капитан, сверля ее взглядом.

— Не может быть! — Иллария почти упала обратно в кресло. — Как убит? Кем? Какой ужас!

— Вот это мы и пытаемся выяснить, Иллария Владимировна. Вы были на Лесной в предполагаемое время убийства. Подумайте, постарайтесь вспомнить. Возможно, вы видели там кого-нибудь или что-нибудь, машину, человека… Возможно, слышали что-то. — Он взглянул на ее побледневшее лицо. — Шум мотора, крики, другие звуки. Что угодно.

— Кажется, там проходил человек… с собакой, — пробормотала она. — Я и внимания не обратила…

— Ну, вот видите, Иллария Владимировна, — обрадовался капитан. — Вот видите, кое-что вспоминается. Подумайте хорошенько и, если вспомните… что-то еще, позвоните. Помните: любая мелочь важна для следствия. Будем сотрудничать, идет?

Он улыбался, испытующе глядя на нее. Она заставила себя улыбнуться в ответ. Протянула безжизненную руку. Их рукопожатие было крепким, как у старых испытанных друзей.

Кажется, ее руки перестали наконец дрожать.

После ухода капитана Иллария просидела, не двигаясь, до конца рабочего дня. Она слышала, как возится в предбаннике Нюся, собираясь домой. Стучит каблуками, запирает на ключ ящики стола. Секретарша обиделась — ушла, не попрощавшись. Иллария почувствовала укоры совести. Нюся по-собачьи предана ей. Нужно извиниться… завтра же. И купить ей что-нибудь. Духи или шарфик… завтра…

В редакции стало тихо. «Как на кладбище», — подумала Иллария. За окном стемнело. Она не знала, сколько прошло времени. Ей было все равно. Она, сгорбившись, сидела в своем кресле на колесиках. Голова была пустой, ни одной мысли… одни кружащиеся картинки, хоровод которых она не могла остановить.

Вдруг Иллария услышала медленные шаги в коридоре. Шип ужаса уколол ее в самое сердце. Она выпрямилась в напряженном ожидании. Шаги затихли у ее двери, и наступила звенящая обморочная тишина…

* * *

Я сидела за своим письменным столом, притворяясь, что страшно занята. Нераспечатанные письма лежали передо мной. Я дала себе слово прочитать их сегодня, но не смогла! Мне было тревожно. Непонятные исчезновения Миши, смятение моей матери, поминутные «явления» бедного Йоханна, его полные надежды больные глаза. Его тянуло ко мне как к единственному человеку, знающему о его любви. Ему хотелось кричать о своем чувстве на весь мир. Влюбленные эгоистичны. Они хватают окружающих за рукава и пуговицы и заставляют выслушать себя. Мне пришло в голову, что главред испытывает сейчас то же, что и девушки, чьи письма лежат передо мной на столе. А что испытываю я сама?

Игорь… Я взглянула на черного монаха. Он ответил мне пристальным взглядом серых глаз. В нем был некий смысл, недоступный мне. Я посмотрела на телефон. Если существует телепатия, Игорь должен почувствовать…

Дверь распахнулась, и Аспарагус, бледный от негодования, «явился» в очередной раз. Пришел попрощаться. Навсегда. Работать в этом бедламе он больше не намерен. И уже написал заявление об уходе. Иллария оскорбила его. Никогда и никто еще не оскорблял его так, как она. Если бы Иллария была мужчиной, он бы… дал ей… ему… в морду!

Я невесело усмехнулась, представив себе, как Йоханн дает кому-то в морду. Йоханн, который и мухи не обидит… Мы обнялись. Постояли так. Он пообещал позвонить и рассказать, как сложится его дальнейшая судьба. Возможно, он поедет путешествовать, давно собирался. За работой света белого не видел. И дождался… награды.

Я гладила его по плечу и молчала. Сказать было нечего. Йоханн как по раскаленным углям ходил последнее время, и, кто знает, что сказала ему Иллария, как правило, безукоризненно вежливая. Что она сказала не так… Возможно, ничего страшного она и не говорила, но для взрыва достаточно оказалось самой малости. Бедный Йоханн дозрел до критической точки, и… вот!

…Телефон молчал. Глубокая тишина стояла вокруг. За окнами царила ночь. Игорь с картины смотрел печально, словно хотел сказать что-то важное. Что?

Пора домой. Прощайте, бедные девушки, пишущие письма! Я приду в себя и отвечу вам завтра. Я уже была в коридоре, когда пронзительный женский вопль разнесся по пустому коридору редакции. Едва удержавшись от ответного вопля, я в ужасе застыла на месте. Стояла в полутемном коридоре, хватая воздух открытым ртом, прижав к груди сумочку. Показалось, что волосы встали дыбом. Больше всего мне хотелось рвануть к выходу, скатиться кубарем с лестницы и выскочить на улицу.

Тишина. Ни шороха, ни скрипа, ни шелеста… Может, почудилось? Я попыталась вспомнить, откуда донесся крик. Кажется, из кабинета шефини. Иллария?! Что же делать? Звать охрану или пойти посмотреть?

Вопреки здравому смыслу, я на цыпочках двинулась по коридору к кабинету Илларии. Поминутно останавливаясь и прислушиваясь. Но все по-прежнему было тихо. Дверь в секретарский предбанник оказалась приоткрыта. Я вошла, оставив ее нараспашку — на всякий случай. Нюся давно ушла. Раз дверь не закрыта, значит, Иллария еще здесь. Из ее кабинета не долетало ни звука. Я потянула за ручку двери…

Глава 26

Лавина

Иллария стояла посреди кабинета, опустив голову и внимательно рассматривая свои ладони. Она подняла на меня неузнающий взгляд.

— Что? Кто вы?

Пол вокруг нее был усеян бутонами белых роз на длинных черных черенках.

— Елизавета Кольцова, из отдела писем.

— Из отдела писем? — переспросила она, рассматривая меня. — Почему вы здесь?

— Я часто задерживаюсь по вечерам.

— А кто еще в редакции?

— Никого. Все уже ушли.

— Вы не могли бы унести это… — Она показала рукой на бутоны.

— Розы?

— Это не розы, — сказала она со странной убежденностью, серьезно глядя на меня. — Это гадюки. Осторожнее, они жалятся.

Я попятилась. Что это с ней?

— Их принесли в этой корзине, — она кивнула на стол. — Они похожи на розы, но это не цветы. Посмотрите — это не бутоны! Это гадючьи головки. Зеленые мерзкие ядовитые гадюки!

Я тупо уставилась на разбросанные по полу цветы. Их было очень много, три, четыре, пять дюжин? Полураспустившиеся, твердые, белые в прозелень бутоны… «Они действительно похожи на змей», — вдруг поняла я. Иллария права. Или я тоже схожу с ума? Липкий страх защекотал в затылке и, как паук на нитке паутины, слетел вниз по позвоночнику.

— Возьмите их! — приказала Иллария. — Унесите. Выбросьте. И никому ни слова. Молчите. Как вас зовут?

Она слегка покачнулась. Мне показалось, что она пьяна. Я почувствовала облегчение — это вполне объясняло ее странное поведение.

Я нагнулась и стала подбирать колючие черенки. Тут же уколола палец и отдернула руку.

— Я же говорила, осторожнее! — выкрикнула Иллария хрипло. — Я предупреждала! Они жалятся. Я не выношу вида крови. Ненавижу кровь!

Она тоже нагнулась, собираясь помочь мне. Она действительно была пьяна. Я уловила запашок алкоголя. Она протянула мне корзину из ивовых прутьев, наполненную не то сухой травой, не то сухими водорослями.

— Унесите и выбросьте, Елизавета. И никому не говорите. Даже если вас будут убивать. — Она вдруг засмеялась. — Идите!

Я пошла к двери, чувствуя затылком ее пристальный взгляд. В коридоре сообразила, что забыла попрощаться. Постояла нерешительно. Ивовые прутья корзины пахли нежно и горько. Бело-зеленые бутоны отдавали травой. Возвращаться не хотелось. Сцена произвела на меня тягостное впечатление. Смех Илларии все еще звучал в ушах…

Я не выбросила корзину, как было велено, а принесла домой. Шла по улице, держа ее обеими руками перед собой. Какая больная фантазия! Точеная готика бутонов ничуть не напоминает гадючьи головки. Или… напоминает? «Что же у нее стряслось? — думала я о шефине. — Поссорилась со своим… рыжим? Какая-то сплошная полоса невезения у всех».

У меня, Аспарагуса, Илларии…

Открыла мне мама Ира. Удивилась, когда я протянула ей цветы. Вяло поинтересовалась, откуда. Миша еще не пришел. Она сидела на кухне одна, курила. Блюдце, приспособленное под пепельницу, было полно окурков. Сизое облако висело в воздухе. Тоже полоса невезения?

Я распахнула окно.

— А где Миша?

Она подняла на меня больные глаза.

— Скоро придет. Как ты, доча? Кушать хочешь?

При взгляде на нее мне стало страшно. Старая потухшая женщина сидела передо мной. Я приготовила чай. Поставила перед ней чашку. Она машинально кивнула. Мы просидели так до часу ночи, не произнеся ни единого слова. Миши все не было. Мне казалось, я на похоронах.

— Иди спать, доча, — сказала она наконец. — Я еще посижу.

Меня разбудил телефонный звонок. В комнате было темно, лишь из коридора просачивалась полоска света. Вырванная из сна, я лежала, прислушиваясь. Телефон продолжал звонить. А где же Ира?

Я нехотя встала, заглянула на кухню. Там никого не оказалось. Часы показывали три. Я взяла трубку, помедлила.

— Алло?

— Кто это? — спросил мужчина. Голос был мне незнаком.

— Лиза, — ответила я по инерции. — Кто вам нужен?

— Мне нужна Ира, — ответил он. — Извините, что звоню так поздно.

— Сейчас позову.

— Минуточку, кто вы? Вы подруга Иры?

— Я ее дочь.

Он замолчал. Мне показалось, что нас разъединили, но я ошиблась.

— Дочь? — повторил он после паузы. — Я не знал, что у нее есть дочь. Сколько же вам лет, Лиза?

— Двадцать пять. — Я не знаю, почему я отвечала ему. В его голосе было что-то такое…

— Понятно, — протянул он. — Лиза…

— Кто это? — почти крикнула Ира, выхватывая у меня трубку. Я не слышала, как она появилась сзади. — Миша!

Мать отвернулась от меня, она не хотела пускать меня в свой мир. Я ушла в гостиную, прикрыв за собой дверь. Легла, укрылась с головой одеялом. Мне было не по себе. Она думала, что звонит Миша. Значит, он не вернулся. А этот человек, кто он? Невольно я прислушивалась к голосу Иры. К сожалению, слов не могла разобрать. Несколько раз она сказала громко «нет». А потом я услышала, как она закричала: «Чтоб ты сдох! Ненавижу! Ненавижу!» И зарыдала громко, отчаянно…

…Она присела на край дивана. Тронула меня рукой:

— Спишь?

Я отбросила одеяло.

— Кто это был?

— Твой отец, будь он проклят! — страстно ответила она.

— Отец? — я была поражена. — А откуда он знает, что ты здесь?

— Я сделала глупость, доча… Я… Боже, какая я дура! — Она всхлипнула, обхватила себя руками.

— Что ему надо?

— Не знаю! — вырвалось у нее. — И знать не хочу. Он страшный человек. Я тогда удрала не от тетки, а от него! Он… он… — Она бурно зарыдала.

— Откуда он знает, что ты вернулась? — Я обняла ее, прижала к себе. Ее большое тело сотрясалось от рыданий.

— Я знала: что-нибудь случится! Знала! Но я так хотела тебя увидеть! Ты мне снилась маленькая, снилось, что ручки тянешь, а я тебя бросила! — Она снова зарыдала отчаянно. — Я случайно увидела его… богатый, весь из себя, а мы… И я подумала… в общем, мы с Мишей решили попросить у него денег… — Она с трудом выталкивала из себя слова. — Лучше бы я не приезжала! Господи, что же я наделала! — Она схватила мои руки и забормотала, как в бреду: — Обещай мне, если он попытается… если когда-нибудь он попытается… Держись от него подальше! Обещаешь? Поклянись!

Я в замешательстве смотрела на нее, и она закричала в отчаянии:

— Поклянись! Скажи: «Клянусь!» Ну! — Глаза у нее были безумные.

— Хорошо, клянусь, только успокойся!

Она обмякла. Прижала мои руки к своим пылающим щекам. Пробормотала:

— Я так боюсь за Мишу… Какая я дура!

«Они решили попросить денег у моего мифического отца… которого она так боится? — подумала я, испытывая невольный страх. — И мама Ира послала к нему Мишу?»

* * *

Капитан Астахов после разговора с Илларией отправился прямиком на улицу Пушкина. Не то чтобы он не поверил владелице журнала, который так любит Ирка… А впрочем, конечно, не поверил. Капитан в принципе никому не верил, полагаясь на внутреннее чутье, которое редко его подводило. Он, можно сказать, видел человека насквозь. А кроме того, по его глубокому убеждению, женщины врут уже в силу того, что они женщины. «Разве их косметика не обман, — с горечью думал капитан, — на который ловятся простодушные представители противоположного пола? А всякие кружевные… штучки? А короткие юбки?»

Иллария Коле скорее понравилась, чем не понравилась, хотя он не мог не отметить, что держалась она с некоторым напряжением и прятала руки под стол. Женщины обычно не прячут руки, особенно если они красивы. Они делают ими всякие жесты и пассы перед носом мужчин. В том, что руки у Илларии красивые, капитан не сомневался.

Онопко не открыл ей, по ее словам. Она никого не видела. В доме горел свет. Она видела тень на шторе. Вполне вероятно, что Онопко в это время… Коля вспомнил залитую кровью софу в его гостиной… Бывшему владельцу массажных кабинетов перерезали горло. А перед этим его пытали — на руках остались следы ожогов. О него тушили сигареты. Что-то новенькое в практике Антиквара. А в том, что это сделал Антиквар, Коля почти не сомневался. Сейф в кабинете хозяина открыт и пуст. Тревогу подняла приходящая прислуга. Ключа у нее не было, Онопко по утрам впускал ее сам. В тот день он уезжал в Италию и попросил ее прийти пораньше, помочь собраться. Калитка, обычно запертая, оказалась открытой.

По словам этой женщины, пропали три старинные иконы «в жемчугах». А что было в сейфе, она не знает. Деньги, наверное…

Бесстрашная женщина эта Иллария. Поехать ночью в пригород, на встречу с человеком, которого она никогда раньше не видела… А может, она была не одна?

Размышляя подобным образом, капитан Астахов добрался до улицы Пушкина. Можно было, конечно, вызвать машину, но Коле хотелось пройтись и заодно обдумать беседу с Илларией.

Менеджер заведения подтвердил, что действительно была такая. Вся из себя. В голосе его слышалась горечь.

— Шум в моторе, говорит. Из журнала. Карточку еще сунула, сказала, буду ремонтировать только у вас. Вот! — Стас протянул капитану кремовую визитку. — Имечко — И-лла-ри-я, — прочитал он по складам. — И не выговоришь сразу.

— Что с машиной?

— Ничего, — ответил Стас. — Она подняла тут скандал, что ее долго не обслуживают, и уехала с этим уголовником.

— С кем уехала?

— С уголовником. Убийцей! Такого только могила исправит. Правила тут свои тюремные решил устанавливать. Подонок! Ну, я его привел в чувство, со мной такие номера не проходят. Больше он здесь не работает.

— Кто такой?

— Павел Максимов. Только с зоны. Пятнадцать лет отсидел. Я бы таким вообще пожизненное давал! Я говорил шефу — не бери! Но, сами знаете, механики всегда нужны.

— За что сидел?

— Жену замочил. Двое детей осталось, не пожалел, сволочь! Как зыркнет, аж мороз по коже! Слова ему не скажи… Ушел, не спросясь. Повез мадам.

— Они, что, знакомы? — спросил капитан.

— Может, и знакомы. Не знаю. Не интересовался. Приличная вроде женщина, а с уголовником связалась.

— Он сам пришел к вам?

— За него просил знакомый хозяина, Громов Андрей, отчества не знаю. Они вроде бизнесом занимались с этим убийцей, пока он не сел. Как я понимаю, Громов взять назад его не захотел, вот и попросил хозяина…

Максимов… Фамилия была смутно знакома капитану. Максимов. Максимова… Стоп. Вспомнил! Парень с кладбища. Федька сказал, что он был похож на человека, увидевшего привидение. А Савелий видел его на станции техобслуживания, именно здесь, на Пушкина. Тогда на кладбище Максимов стоял перед памятником Ольге Максимовой… Молодой женщины, сказал Федька. Убитой жены? Максимов и Иллария? Иллария и Онопко? Однако…

У капитана возникло чувство, что лавина тронулась и теперь сходит, набирая скорость. Что он подходит ближе к… эпицентру. Антиквар засуетился и убирает свидетелей. Одноглазый, как осведомитель Антиквара, прекрасно вписывается в схему. Человек опытный, знающий… Тут Астахов вспомнил, что Федор, кажется, намекал на подобную возможность. Даже не намекал, а говорил прямо. Николай почувствовал горечь — он относился к старику с симпатией. Даже уважал за живучесть. А он, значит, и нашим, и вашим? Может, пытался шантажировать Антиквара… А может, слишком много знал. Как это сказал Федор? «Если он не дурак, — то рано или поздно чистит авгиевы конюшни и начинает с нуля. Поэтому вы его и поймать не можете».

Судьба сделала ему еще один подарок в этот день. У женщины, убитой несколько дней назад в собственной квартире, нашли при обыске платиновый браслет с зелеными турмалинами. Вещица была спрятана в пустой сахарнице в серванте, а в тайнике под половицей лежали семнадцать тысяч долларов, кольцо с бриллиантом и четыре золотые цепочки. Платиновый браслет с турмалинами значился в вещах, пропавших из квартиры убитого Глузда. И жена покойного опознала: «Дешевка, но очень миленький». «Платиновый браслет — дешевка! Живут же люди», — подумал Коля.

Убитую звали Людмила Михайловна Рожкова, и работала она в детской поликлинике медсестрой. Обыкновенная женщина. Одинокая. Соседи характеризуют ее положительно. Так же и на работе. Откуда у бедной медсестры доллары и бриллианты? Гонорар за услуги?

Найденный браслет проливал новый свет на личность Людмилы Рожковой. Несмотря на положительные характеристики, имелась у нее, оказывается, своя тайная жизнь. И глуздовский платиновый браслет из этой тайной жизни.

Зачистка соучастников? По теории Федора…

Капитан взглянул на часы. Если поторопиться, то до конца рабочего дня вполне можно успеть в архив. Он влетел буквально в последнюю минуту. Схватил том дела. Пролистал по диагонали. Детали его пока не интересовали. Астахову нужна была общая картина преступления.

Павел Григорьевич Максимов… предприниматель… обвиняется в убийстве жены Ольги Степановны Максимовой… Восемь лет строгого режима. Виновным Максимов себя не признал, а кроме того… «А вот это уже интересно!» — поразился капитан. Как же так? Или Федор ошибся? Может, и ошибся, философ. Федор — известный фантазер. Капитан оторвался от бумаг, задумался. Придется проверить самому. Но внутреннее чутье подсказывало ему, что приятель не ошибся. Он фантазирует, но когда речь заходит о фактах, ему можно верить. Но тогда… что же это получается? Ведь галиматья полная получается! Бред!

Но это еще не все! Свидетелем по делу Максимова проходила убитая несколько дней назад Людмила Рожкова, у которой нашли платиновый браслет убитого Глузда. То есть его жены. Вот так раскладец — капитан не верил собственным глазам. «Бинго!» — как любит говорить Федька. Вполне возможно, это не зачистка соучастников, а обыкновенная месть. Или… Капитан задумался.

Астахов привык ковать железо, пока горячо. Спустя полчаса он уже распивал чаи у гостеприимных стариков — соседей Рожковой. Не успевший пообедать, он налегал на домашнее печенье и пил третью чашку. Старички рассказывали, что знали, без наводящих вопросов. Перебивая друг друга…

— Она хорошая была, Люся, спокойная. С мужчинами ей не везло. Отирался тут один, да, видно, не судьба, — говорила Марья Игнатьевна.

— Ей бы ребятенка родить, а она кошку завела. А уж баловала, кому сказать, не поверят, — добавлял Иван Варфоломеевич. — Себе такого не покупала, как кошке. Афродита! Мы ее Фроськой зовем. Если куда уезжала, кошку нам поручала. Мы ее к себе пока взяли… жалко.

— И вообще эта квартира проклятая, — шепотом сообщила Марья Игнатьевна. — Люсину подружку — она у нее пряталась — муж убил. Не помню, как звали, приветливая такая… Лет пять назад…

— Больше, мамочка! — возражал Иван Варфоломеевич. — Уже лет семь или все восемь!

— Не может быть! Неужели восемь? А кажется, совсем недавно… А теперь вот Люсю. Бедная, она как чувствовала… сама не своя была последнее время.

— Боялась, — вставил Иван Варфоломеевич.

— Боялась этого самого мужа. Ему дали всего ничего. Люся говорила, вроде вышел уже. Жизнь человеческая у нас теперь ничего не стоит, господи, прости! Убивай себе, отсиди и выходи на волю. А человека нет… Люся говорила, подруга хотела развод, а он вроде не давал. Пил, буянил, гулял. Она и не выдержала, бедняжка.

— А несколько дней назад на скамейке у подъезда мужчина сидел. Вроде ждал кого-то. Ночью уже. Может, в ту самую ночь. У нас как раз балкон туда выходит, — вспомнил Иван Варфоломеевич. — Сидит, курит. Мне не спалось, я и вышел. И не похоже, что свой. Я своих всех знаю. Мы тут двадцать лет без малого. А потом смотрю — Люська пробежала. И скоренько в подъезд. Мне бы остаться да посмотреть, что дальше будет, а я ушел. Продрог, ночи холодные, даром что лето.

— Она его боялась, — сменяла мужа Марья Игнатьевна. — Она ж была главной свидетельницей на суде. Рассказала все, как есть. И что бил ее, и что она на развод подавала. И что увез он ее в тот вечер… Она и раньше к Люсе уходила, да всякий раз возвращалась, все надеялась, бедняжка. Оля! Оля ее звали. Ну конечно, Олечка. Такая славная, приветливая. Всегда первой здоровалась… Такой ужас! А Люсенька… я ей говорю, Люся, что ж ты все одна да одна? Неужели никого вокруг нет? А она отвечает, а то вы не знаете, какие сейчас мужики, Марья Игнатьевна. Возьмите Олечку, уж на что добрая и порядочная была, а ведь не пожалел жизни человеческой, подонок, убил… Я ей говорю, поехала бы куда-нибудь… на курорт, а она мне — денег нет, Марья Игнатьевна. А у самой, вишь, целый клад нашли… И золото, и деньги. Доллары!

— И кому теперь столько добра, — добавил Иван Варфоломеевич. — Люся же во всем себе отказывала… И одевалась скромно. Только на Фроську не жалела. — Он помолчал и сказал, выразительно глядя на жену: — Деньги, мать, надо тратить! А то… неизвестно, кому достанутся.

Глава 27

Ночные раздумья

Я не смогла уснуть в ту ночь. Проворочалась на своем диване до утра. Миша так и не вернулся. Утром Ира не вышла из спальни. Катька спала. Я, стараясь не шуметь, наскоро выпила кофе и выскользнула из дома. Мне не хотелось встречаться с Ирой. Я не сумела бы объяснить почему. Кроме того, мне хотелось побыть одной, и я с досадой подумала о бедном Йоханне, забегавшем каждые пять минут за новостями. Но тут же вспомнила, что Иллария его выгнала. Иллария! А с ней что творится? Бледная шефиня, топчущая розы. Ее пронзительный крик до сих пор звенит у меня в ушах.

Я заперла дверь кабинета на ключ, уселась за стол, сбросила туфли. Придвинула к себе нераспечатанные письма. Перевела взгляд на сероглазого монаха. Аспарагуса нет, мне не с кем поговорить. «Пусть бы забегал, — подумала я с раскаянием, — единственная близкая мне душа…»

— У меня появился отец, — сказала я монаху. — Сначала мать, а теперь отец.

— Бывает, — ответил он. — В жизни и не то еще бывает.

— Мой отец — подлец и негодяй, — сообщила я ему.

Он печально покивал — и так бывает.

— Знаешь, лучше бы он вообще не появлялся! Мне достаточно одной матери. Она бросила меня и сбежала куда глаза глядят. Ей было тогда… шестнадцать. А мой отец не знал, что она ждет ребенка. И я родилась раньше срока. Чуть ли не на улице, а наутро она сбежала. Что же там у них произошло?

Сероглазый монах молчал, пристально глядя на меня…

Моя жизнь до сих пор была проста и понятна. Слишком проста и слишком понятна. До отвращения! Единственная тайна в ней — телефонный фантом Игорь. Появилась мама Ира с семейством — и моя опостылевшая жизнь пошла вразнос. Туда ей и дорога! Зато теперь я знаю, что я живая! Мне больно, мне страшно, я не знаю, что за поворотом! Но я живая! И отец…

— А если он захочет увидеться со мной? — спросила я у монаха. — Ира сказала, держись от него подальше. Он тебе не нужен. А если он будет настаивать?

Сероглазый монах пожал плечами.

— Боюсь, у тебя нет выбора. Ты, конечно, можешь сказать, что не хочешь его видеть. Только… вряд ли он согласится.

— А что же делать?

— Выслушать его, — твердо отвечает он.

— А потом?

— А потом решать.

— Я боюсь их тайн!

Он улыбнулся, покачал головой.

— Разве? Признайся, тебе ведь интересно узнать, кто твой отец. Так?

— Так, но…

— У тебя все равно нет выбора, — успокоил он меня. — Иногда это очень помогает принять решение. А что я могу, говорит себе человек. У меня ведь нет выбора. Меня загнали в угол. И все катится своим чередом. Мы слишком часто говорим себе, что у нас нет выбора…

— А у тебя есть? — спрашиваю я.

Он не отвечает…

* * *

Капитан Астахов тоже не спал всю ночь. Даже не пытался. Сидел на кухне в одних трусах, пил кофе, чашку за чашкой, дымил сигаретой и вдохновенно чертил карандашом на листках бумаги следственные схемы. Переваривал полученную информацию.

— Иллария, — бормотал он. Владелица журнала ему понравилась, как уже упоминалось, но Николай не поверил ни одному ее слову. Астахов был глубоко убежден, что женщины редко говорят правду, а красивые — тем более. И нельзя сказать, что они лгут, просто у них своя правда. Свое видение, как говорит философ Федор. И отделить зерна от плевел они тоже не в состоянии.

Иллария была на Лесной во время убийства. Совпадение? Возможно, но… Но! В доме горел свет, и она даже видела тень на шторе. Возможно, от избытка воображения. Это только в кино черная фигура убийцы торчит в окне жертвы, чтобы зрителю было интереснее. Капитан знал, как ненадежны свидетели, как часто якобы достоверные детали их показаний на поверку оказываются просто вымыслом. Но… может, и видела. Если человек подошел к окну… то вполне могла… Вот только кто это был? Хозяин или убийца?

На другой день утром Иллария поехала на станцию техобслуживания, но объяснить связно, что с машиной, не смогла. Стук в моторе. Оказалось, машина в полном порядке. Там она встретилась с Павлом Максимовым, и они уехали вместе. Причем оба были страшно взволнованы, по словам менеджера. Поговорить хотела? Но ведь можно позвонить… Или нужно было увидеться лично? Снова совпадение? Хм! Еще раз хм.

Капитан написал большими буквами «Иллария» и изобразил две стрелки — одну вверх к «Онопко», другую — горизонтальную — к «Максимову».

Нет, сказал себе Астахов, смял листок и взял новый. Не так. Начнем с Антиквара. «Антиквар» написал он на новом листке. Обвел кружком. От него протянул три стрелки вниз к трем его жертвам: держателю казино Краснухину, владельцу магазинов Глузду и «массажисту» Онопко. От Глузда, в свою очередь, стрелка опустилась вниз к новому действующему лицу — Людмиле Рожковой, у которой нашли платиновый браслет его жены. Украшение капитан изобразил кружком с лучами, а в скобках написал для ясности: «Браслет!»

Следующая стрелка протянулась от Онопко к Илларии; в скобках пометка: «Свидание; двенадцать; не открыл?» Капитан полюбовался рисунком и неторопливо, растягивая удовольствие, протянул две новые стрелки вниз и под углом — от Илларии и Людмилы Рожковой к Павлу Максимову, которого они обе, как оказалось, прекрасно знали. Первая уехала с ним со станции техобслуживания в неизвестном направлении, другая «утопила» его своими показаниями на суде. У него получилась красивая геометрическая фигура, напоминающая ромб.

Капитан полюбовался геометрической фигурой, которая наглядно доказывала… что? А то, что Антиквар связан с Рожковой через глуздовский браслет, а через нее — с Павлом Максимовым, который, в свою очередь, связан с Илларией, которая связана с Онопко, а он стал очередной жертвой Антиквара. Круг замкнулся. Вернее, ромб. Неправильной формы. Сверху Антиквар, снизу — Павел Максимов. Они тут почти все связаны. Перекос был за счет Краснухина, выпавшего из обоймы и связанного только с Антикваром.

Совпадение? Капитан не верил в совпадения. Весь его опыт свидетельствовал против совпадений. Хотя, бывает, допускал Астахов… всякое бывает. Но! Когда «совпадают» почти все участники, это, знаете ли, мало похоже на подставу! Тут и не пахнет совпадением! Вот так. «Се ту»[Се ту — c’est tont — вот и всё (франц.).], как любит говорить полиглот Федор.

Павел Максимов, убийца… Отсутствовал восемь лет. Антиквар залег на дно почти на девять лет. Максимов вернулся три месяца назад, в апреле. Убийство Краснухина произошло спустя месяц, в мае. И жена Максимова — вспомнил капитан. Ну, тут вообще полный абзац! Или Федька что-то путает…

«А если сдвинуть фигуры, — думал Астахов, полный азарта. — А если мы вот так!» Он принялся увлеченно чертить новую схему. На сей раз во главу он поставил равенство «Антиквар = Максимов» и резво соединил действующих лиц в новую комбинацию. Закончил, оценил работу. Признал самокритично, что не очень пляшет. Непонятно, кто устранил медсестру Людмилу, пособницу Антиквара, — сам он за ненадобностью или Павел Максимов, отомстивший ей за свидетельские показания. Но если Павел Максимов и Антиквар — одно лицо… чисто гипотетически, то что же тогда получается? А то и получается… Ерунда какая-то…

Ерунда-то ерунда, но что-то в таком раскладе тем не менее есть!

Глава 28

Исчезновение

На второй день Миши все еще не было. Мама Ира в ночной рубашке, нечесаная, тенью бродила по квартире. Я пыталась успокоить ее, но она смотрела на меня глазами смертельно раненного животного, и я отступала. Вечером, полная дурных предчувствий, я мчалась домой. При виде Катьки, живой и здоровой, жесткая рука страха разжималась, и я переводила дух. Я возилась с малышкой, потом готовила ужин, звала Иру. Она, не шевелясь, лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, а я стояла на пороге спальни, беспомощно глядя на нее, полная тоски и понимания непоправимости того тайного и страшного, что в этот самый миг, возможно, совершалось где-то или уже совершилось…

…Я сидела над очередным письмом, когда позвонила мама Ира и сказала, что Мишу позапрошлой ночью сбила машина. В его кармане нашли клочок бумаги с номером моего телефона…

Голос у нее был мертвый…

Дальнейшее слилось для меня в сплошной кошмар. Опознание, протоколы, похороны… все легло на мои плечи. Молоденький лейтенантик, серьезно глядя на меня, рассказал, что машина сбила Мишу ночью, свидетелей нет, и найти преступника не представляется возможным. Они будут, конечно, работать, но сами понимаете… «Ваш родственник был выпивши, — сказал он. — Знаете, сколько народу гибнет под колесами в пьяном состоянии?»

Я хотела позвонить Аспарагусу, но мама Ира сказала, что не нужно. Я не поняла и стала настаивать, и тогда она закричала отчаянно: «Не надо!»

Она была невменяема, бормотала что-то несуразное, и мне казалось, что она сошла с ума. Она повторяла, что Мишу убил мой отец, и она виновата… что это возмездие, она знала… чувствовала… ничего не дается даром, за все нужно платить…

Пусто и печально стало в нашем доме. Взгляд мой падал на диван, где любил сидеть Миша. Бедный Миша… Мама Ира не вставала после похорон, я с трудом заставляла ее съесть хоть что-нибудь. Она отводила мою руку с ложкой и мотала головой. И молчала. Это было самое страшное! Моя болтливая, жизнерадостная и неунывающая мать молчала! Как-то ночью я застала ее стоящей у окна — она напряженно вглядывалась в беспроглядную темень. Заслышав мои шаги, она пробормотала, не оборачиваясь:

— Он придет… Он не отстанет… не простит…

Я обняла ее и заставила лечь. Ее трясло…

…Мой привычный мир рушился слишком быстро, и меня затягивало в омут из обломков того, что еще вчера казалось незыблемым и прочным. Я словно катилась с горы, полная страха, неуверенности и боли, и одному богу известно, что ждет меня внизу…

Дверь мне открыла баба Капа. Я удивленно воззрилась на нее.

— Ирина попросила посидеть с Катюшей, — сказала она. — Вот мы и сидим с Митяем.

— А где она?

— Не знаю. Оделась и ушла. — Соседка не смотрела на меня, вид у нее был растерянный.

— А когда же она ушла?

— Часа два уже будет…

— А когда придет, не сказала?

Баба Капа наконец взглянула на меня, но ничего не ответила, только вздохнула. Из комнаты доносился смех Катьки.

— Девка — золото, а не ребенок, — сказала она вдруг ни с того ни с сего. — И умненькая! — Она продолжала смотреть на меня, и в ее взгляде мне чудилось что-то… жалость? — Ладно, пойду я, засиделась. — Баба Капа возвратилась в гостиную, взяла на руки кота Митяя. Уже в прихожей сказала: — Ты, Лизавета, ежели чего, сразу зови. По-соседски. Ох, и тяжелый котяра вымахал, — жалуется она. — Аж спину ломит. Дармоед вымахал, да? — Она целует Митяя в голову. — Ах ты, горе мое луковое! Ах, ты ж разбойник!

Тяжело переваливаясь, баба Капа спускается на свой этаж, оставляя меня в недоумении. Я смотрю ей вслед. Что это с ней? Старая дворовая сплетница удивительно молчалива сегодня. А как же последние известия?

Катька радуется мне: «Ли-за!» Тянет ручки — я подхватываю ее. Она обнимает меня за шею. Забыла спросить у Капы, когда ее кормили. Ну да все равно. Поужинаем вместе.

— А ножками? — спрашиваю я и ставлю ее на пол. Она ковыляет, цепляясь за мою руку. Мы заглядываем в спальню, и я вижу сложенный белый листок на кровати, придавленный часами Иры — я узнаю золотой браслет.

Озадаченная, беру часы и листок. Разворачиваю. Это письмо. От мамы Иры. В нем всего лишь несколько торопливых строчек — неровный, какой-то детский почерк. Просматриваю бегло. Потом, не веря глазам, читаю еще раз. И еще.

«Дорогая Лизочка, дорогая доча! Так вышло, что мне нужно уехать. Катеньку оставляю пока у тебя. Ее документы в серванте в правом ящике. Не держи зла, доча. Я ж хотела как лучше, да такая уж я невезучая, видать, уродилась. Я очень люблю вас, мои любимые девочки. Если бы ты только знала, как я вас люблю! Твоя мама».

И в самом низу еще одна строчка. «Помни, что я тебе говорила!» И еще ниже: «Прости, Лизочка! Береги Катеньку!» И все.

В полном ошеломлении я опускаюсь на кровать. Катька, запрокинув голову, смотрит на меня, улыбаясь до ушей…

Глава 29

Дела житейские…

Павел Максимов сидел на веранде. Лениво думал, что надо бы сходить в дом за свитером — к ночи посвежело. И продолжал сидеть. Чай в синей кружке давно остыл. В воздухе витал запах сирени. Продолговатые кисти соцветий таяли в светлых еще сумерках.

Мысли его упорно возвращались к дурацкой стычке со Стасом. Ему бы не обращать внимания, Стас — ничтожество, пусть бы выделывался сколько влезет. А он не сдержался, обломал… много чести для этого подонка. И в итоге потерял работу. Причем неплохую. Ничего другого он делать не умеет. И перед Андреем неловко. Теперь на него особенно рассчитывать не придется.

Павел в душе надеялся, что бывший партнер позовет его обратно, предложит долю. Встреча с ним оставила тягостное впечатление — не привык Павел быть просителем, не стоял никогда с протянутой рукой. Но партнерства не предложил. Хотя Андрея можно понять. Кому охота связываться с… убийцей. Что там Стас кричал?

«Уехать бы, — думал Павел. — Куда угодно. Механики везде нужны. Начать с нуля. Бросить дом…» Он невольно взглянул на сад. Вечер был удивительно тихий — ни шелеста вокруг, ни звука, ни возни потревоженной птицы. Первая звезда зажглась на зеленоватом светлом небе…

Он вдруг понял, что никогда не уедет отсюда. Никогда. «Ну и черт с ней, с работой, — подумал Павел. — Найду другую, мне много не надо! Хоть нутрий буду разводить со Степаном». Он вдруг представил себя деревом, которе пустило глубокие корни… Тут ему, значит, и быть. Он испытывал странное, доселе незнакомое ему чувство удивительного покоя и равновесия…

Чуть слышно скрипнула калитка. Павел подобрался. На дорожке появилась неясная фигура. Человек подошел ближе. Это был Юра.

— Добрый вечер, — поздоровался он, останавливаясь перед верандой и ставя на землю большую сумку.

— Привет, — отозвался Павел обрадованно. Сегодня он был рад даже Юре, которого не любил за бесхребетность. — Заходи, чего встал. Сейчас мяса пожарим, чайку сделаем. Я еще не ужинал. Искать не будут?

— Я ушел из дома, — сказал Юра, не трогаясь с места.

— Как ушел? — не понял Павел.

— Насовсем ушел. — Вид у Юры был ошеломленный.

— А что… Маша?

— Я оставил записку.

Павел с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. Если оставил записку, значит, удрал, а не ушел.

— Я тут уже три часа хожу, — сказал Юра. — Думаю.

— Совесть мучает?

Юра кивнул.

— Так, может, вернешься?

— Нет, — твердо заявил Юра. — Я не вернусь.

— Так и будешь стоять? Заходи. Вы что, поссорились?

— Нет. Но… я не могу так больше! Не могу, понимаешь!

— Понимаю-понимаю, что ж тут непонятного. Голодный?

Юра кивнул и сказал:

— Давай я картошку почищу. Ты считаешь меня подонком, да?

— Нет. Я бы с Машкой тоже не ужился. Я вообще удивляюсь, как ты с ней так долго продержался.

— Она хорошая, — бросился Юра на защиту жены. — Прекрасная мать и хозяйка.

— Так чего ж ты ушел?

— Больше не могу, — он развел руками. — Понимаешь… все деньги, деньги, деньги! Насобирать и купить… вот насобираем и купим… купим, купим, купим! В театр дорого, на юг дорого, удочку дорого. Даже в кино не ходим — зачем, когда есть телевизор?! И разговоры одни и те же: вон, у Милочки есть, и у Насти есть, и у Ларки, и у всех все есть, а у нас нет! И одно и то же, одно и то же! С утра до вечера… и вот!..

— Да, Машка такая, кого хочешь достанет. Она и малая была настырная. У тебя есть кто-нибудь?

— Нет, что ты! — Юра даже испугался. — Никого у меня нет. Я ушел, потому что… больше не могу. Лучше смерть!

— Смерть! Давай тогда картошку чисть. Посидим на веранде, у меня водка есть.

— Бегу! — обрадовался Юра. — А ты… правда не сердишься?

— Правда. Но только вряд ли у тебя получится, не сможешь ты. Завтра Машка прибежит, начнется крик…

— Может, мне уехать? — Юра остановился.

— Боишься?

Он кивнул.

— Вот смотрю я на тебя… — с досадой сказал Павел. — Ты принял решение? Достала тебя семейная жизнь? Ну, так и стой на этом. А с Машкой разбираться все равно придется. От нее просто так не убежишь. Главное — стой на своем. Понял?

— Я им все деньги буду отдавать, — заявил Юра торопливо. — Мне много не нужно. Все до копейки. Если ты не против, я поживу пока у тебя. А потом сниму где-нибудь…

— Да живи сколько влезет, — ответил Павел. — Не жалко.

— Господи, как хорошо! — сказал Юра страстно, когда они уже сидели за столом. — Это же… свобода!

Павлу показалось, что он сейчас заплачет.

— Я такой счастливый! Если бы ты знал, Павлик… как тяжело все это… я уже давно думал…

— Раз решил, давай за свободу! — произнес Павел. — И стой на своем, понял?

— Понял! — радостно засмеялся Юра. — Спасибо тебе.

— За что?

— За понимание. Мы ведь никогда не дружили…

Павел смотрел на раскрасневшегося от водки мужа сестры с недоумением — неужели этот тюфяк действительно ушел из дома? Или завтра одумается? Машка прилетит, она свое из рук не выпустит. В старые времена рванула бы по парткомам… заставила бы вернуться. Он смотрел на Юру, не узнавая, — даже плечи у мужика распрямились.

Юра все-таки заплакал. Лицо исказила гримаса, слезы закапали в тарелку. Павел, считавший его слюнтяем, вдруг посочувствовал — во как забрало мужика! Он хлопнул его по плечу: «Держись!»

— Извини, Павлуша, — пробормотал Юра, утираясь кухонным полотенцем. — Я просто не верю, что ушел!

— Давай за свободу! — повторил Павел и ухмыльнулся, подумав, что они оба вырвались на волю.

Они снова выпили.

— Я всегда любил Посадовку, — признался Юра. — И весной, и летом. И зимой. Всегда. Здесь тихо, и птицы поют. В городе одни вороны остались. А здесь синички. И дятел. Даже соловей. Я могу в маленькой комнате жить, если ты не против.

— Выбирай любую. Маша приходила, убрала.

— Когда?

— Не знаю даже. У нее ведь свой ключ. Приходит, когда есть время. Я ей говорил, не нужно…

Юра вдруг вскочил с места и побежал в дом. Удивленный Павел смотрел ему вслед.

Юра вернулся через десять минут. Лицо у него было перевернутое.

— Ненавижу! — выкрикнул он шепотом, и столько страсти было в его голосе, что Павел поперхнулся. Он кашлял мучительно долго, а Юра сидел рядом, как-то разом усохший, положив кулаки на стол, и смотрел на него побелевшими дикими глазами.

— Да что… что случилось? — наконец смог выговорить Павел.

— Она выбросила мои… вещи! Там ничего нет!

— Как выбросила? — не поверил Павел. Встал и пошел в дом. Комната, где лежало и стояло Юрино барахло, была пуста. Вымытый пол, аккуратно расстеленные на полу два маленьких коврика, покрывало с оленями на диване, этажерка с книгами справа от окна. Его, Павла, письменный стол и старая облезлая лампа под зеленым абажуром. Все!

Он стоял на пороге, ошеломленный, и чувство, похожее на бешенство, поднималось в душе. Ну, дрянь! Взяла и недрогнувшей рукой убила мужика! Решила, что глупостями он тут занимается. Нет, не убила, согнула! Сломала хребет, сука! И уверена, что имеет право. Жена…

Павел прислонился к стене и закрыл глаза, пережидая приступ ярости. Приступы эти накатывали периодически, давно, чуть ли не с детства. Он вдруг подумал о своей семейной жизни, и ему пришло в голову, что Машка чем-то напоминает Олю. Такая же беспощадная…

Он вернулся на веранду. Юра сидел неподвижно. Павел положил руку ему на плечо.

— Остынь, — сказал. — Не конец света. Все еще будет. Оставайся, живи сколько хочешь.

— Я ее не-на-ви-жу, — произнес Юра раздельно. Зубы его выбивали дробь. — Я убью ее!

— Не нужно… убивать. Просто уходи. Но… уходи. Чтобы не туда-сюда, понял?

Юра кивнул. Павел разлил водку. Однако выпить они не успели. Из темноты вынырнула круглая физиономия соседа Степана.

— Гуляем, — сказал он укоризненно. — А я? Всем физкультпривет!

Степан принес подарок — бутылку водки в кармане спадающих брюк и кастрюлю горячего супа.

— Светка снарядила, — объяснил. — Привет передает. Говорю, пошли со мной, типа для понта, а она — нет, говорит, у вас там мужская компания. Телик смотрит, вся в соплях, аж смешно.

Павел и Юра переглянулись.

— Твоя Светка классная баба, — заметил Максимов.

— Да уж… — проворчал Степан. — Классная! Всякое бывает. Но, в общем, не жалуюсь. И ей типа спокойнее, что я тут с вами, под боком. А если Северинович подгребет, вообще кайф. Она прокурора сильно уважает. Давайте тарелки, пока не остыл!

Юра пошел на кухню за тарелками.

— Я так рад, что вы теперь тут, и ты, Павлик, и Юра, — говорил Степан душевно, разливая суп. — Ты, Юрчик, переселяйся к нам насовсем.

— Я не против… — ответил тот.

— Какая ночь! — продолжал Степан, не замечая странной молчаливости соседей. — Как я раньше в городе жил — ума не приложу! Жизнь, как в малосемейке, все про соседей знаешь, и они про тебя. И лифт не работает. Пилишь вниз с восьмого этажа, за сердце хватаешься. А наверх? И вонь на весь дом — то кастрюля пригорела, то стук и грохот и краской несет — ремонт делают, то сосед махру смолит как паровоз… — Он помолчал. — А тут? И Светка помягчела. Бегает по хозяйству, цветочки сажает. Укроп и всякая там зелень — только с грядки. Не-е, ребята, я теперь в город… ни за какие коврижки! Вон Юрик тоже понимает, молоток! Чего, будем дружить. А, Юрик?

— Я не против, — снова сказал тот.

— Хорошо! — выдохнул Степан. — И водочка на свежем воздухе, как из родника! Давайте за дружбу!

Суп и картошка с мясом были незаметно съедены, водка выпита. Мужчины пребывали в приятно-расслабленном состоянии души и тела, беседуя ни о чем. Юра хлопотал на кухне с чаем. Он появился на пороге в пестром фартуке, с чашками в обеих руках.

— Степ, принеси чайник, только вскипел, — попросил он.

Степан с готовностью побежал на кухню. Юра поставил чашки на стол. Разлил из маленького фарфорового чайничка почти черную заварку.

— Не люблю пакетики, — сказал. — Лучше из пачки.

И в это время на дорожке появилось новое действующее лицо. Маша. При виде сестры Павел почувствовал досаду: для решительной схватки за мужа Маша вырядилась в линялый короткий плащик и кроссовки на босу ногу.

Степан с чайником нерешительно застыл на пороге. Жизненный опыт подсказывал ему, что жены среди ночи не появляются просто так.

— Юра, ты чего здесь? — Маша поднялась на веранду. — Немедленно домой! Здравствуй, Павлик.

Юра окаменел. Он смотрел на жену, словно не веря собственным глазам. Все молчали.

— Я жду, — повторила Маша так же негромко. — Не забудь сумку.

— Я не поеду, — хрипло сказал Юра.

— Что значит — не поеду? — Машин голос взлетел выше. На лице появилось изумление.

— Я не вернусь!

— Как это — не вернусь?

— Это значит, что остаюсь здесь.

— Совсем спятил? — Маша бросилась к Юре и схватила его за руку. — Остается он! Да ты пьяный! — Она отшатнулась. — Мерзость, мерзость! Еще не хватало, чтобы ты пить начал! Ты же знаешь, я не выношу водки! — От возмущения она ткнула мужа кулачком в спину.

— Я не вернусь, — повторил он громче. — Поняла? Я никогда с тобой жить не буду!

— Пьяница! — голос Маши сорвался на визг. — Ты забываешь, что у тебя семья, ребенок! И ты хорош! — Она повернулась к брату. — Почему позволяешь ему пить? Он же слабый!

— Успокойся, — ответил Павел. — И отстань от него. Никто не пил. Иди домой, завтра поговорите. Уже поздно.

— Я не уйду без него! А от тебя не ожидала! Брат называется. Это ты во всем виноват! Тебе все равно, а у него семья! Пошли, Юрик! — Она дернула мужа за руку.

— Да подождите, зачем же так? — встрял Степан, все еще стоявший на пороге с чайником. — Можно же по-хорошему… Ну, пришел мужик посидеть с друзьями… моя меня отпускает, например.

— А вы не лезьте! — парировала Маша. — Знаю я ваши посиделки! Водка и бабы!

— Где бабы? — завелся Павел. — Где ты видишь баб?

— Откуда я знаю, может, прячутся в доме!

— Ненавижу! — закричал Юра, выдергивая у нее руку. — Ненавижу! Подохну, а не вернусь! Подохну! — Он вдруг закрыл лицо ладонями и зарыдал.

— Иди, Маша, — Павел встал из-за стола. — Уходи.

— Не уйду! — уперлась сестра. — Пусть он тоже уходит.

— Что за шум, а драки нет? — раздался бодрый голос из кустов, и на сцену выбрался бывший прокурор Гапочка. На сей раз без ружья, но, по своему обыкновению, в высоких резиновых сапогах.

— Северинович! — обрадовался Степан. — Щас и драка будет. Подгребай!

— Что тут у вас? — строго спросил бывший прокурор, поднимаясь на веранду. — Почему шумим, людям спать не даем?

— За Юрой жена явилась, — объяснил Степан. — А он не хочет идти домой.

— Не хочет идти домой? Это нехорошо. Юра не прав. Женщина приехала из города, она беспокоится за семью. Как вас зовут? Я видел вас здесь и раньше, но не имел чести…

— Маша. Вы хоть на них повлияйте, не знаю вашего имени-отчества. Он отказывается идти, а они поддерживают дружка, — плаксиво пожаловалась Маша.

— Разберемся, — пообещал прокурор. — Юра! В чем дело?

— Я ушел из семьи, — сказал тот глухо. — Насовсем.

— Как это ушел? Почему?

— Я не могу больше с ней жить.

— Это не ответ! Что конкретно вы вменяете ей в вину?

Юра понуро молчал.

— Северинович, а то ты не знаешь, — вмешался Степан. — И хорошая вроде баба, а… во! — он чиркнул ладонью по горлу. — Жизни нету.

— Свидетеля попрошу пока помолчать! — приказал прокурор.

— Ничего не вменяю, — ответил Юра. — А… только не вернусь!

Прокурор задумчиво смотрел на него.

— Пьете?

Тот только головой мотнул.

— А вы пьете? — прокурор повернулся к Маше. — Пьянство — одна из самых частых причин распада семей. Женский алкоголизм особенно страшен.

Павел невольно хмыкнул.

— Я? Пью? С чего это вы взяли? — возмутилась Маша. — Я водку вообще не переношу!

— Тогда в чем дело?

— Он не хочет идти домой, — ответила Маша.

— Вы взрослый человек, Юра… Так в чем же, собственно, дело?

— Ну, достала она его, Северинович, неужели не видишь? — Степан, наконец, поставил на стол чайник, прижал руки к груди. — Туда не ходи, того не делай, с тем не дружи. Повязала по рукам и ногам, он же как на зоне!

— А ты помолчи, алкоголик! — взвилась Маша. — Тебя вообще не спрашивают! Все на мне! И ремонт, и ребенок, а он только перед телевизором валяется. Другие в дом все несут, на трех работах корячатся, а он копейки зарабатывает, да еще и тратит на всякую дрянь.

— Ну и на хрен он тебе, такой негодящий? — резонно спросил Степан. — Радуйся, что свалил и квартиру пока не требует.

— Квартиру не требует? — Маша чуть не захлебнулась от возмущения. — Квартира моя! И не тыкайте мне!

— Тихо! — прокурор хлопнул ладонью по столу. — Кончай базар. Разумные люди всегда могут договориться, если выступают по очереди. И без крика. Юра, вы твердо решили не возвращаться?

— Твердо, — ответил тот. — Я… я…

— Ясно, — перебил его прокурор. — А вы твердо решили сохранить брак? — обратился он к Маше.

— Никуда я его не отпущу, — ответила она. — У нас семья и ребенок. Выдумал тоже…

— Ясно. Налицо конфликт интересов. И как же вы собираетесь удержать мужа? — прокурор с любопытством рассматривал Машу.

— Я пойду к нему на работу и все расскажу! Я не отпущу его! И сюда больше ни ногой! Это его дружки сбивают! Я говорила: держись от Павла подальше. Он тебе не компания.

— Вы любите жену? — прокурор повернулся к Юре.

— Я ее… не люблю, — ответил он.

— А вы любите мужа?

— При чем здесь любовь? У нас ребенок. Живем не хуже других. Чего он выдумывает зря?

— Он вас не любит, а вы все равно требуете, чтобы он вернулся?

— Да, требую. Он сам не свой с тех пор, как Павел вернулся. Все бегает из дома. Конечно, зачем семья, когда есть дружбаны?! И пьют тут, не просыхают.

— Да ты что несешь? — возмутился Степан. — Кто пьет? Да я бы с тобой… ни дня! Юрик, не слушай эту… Дура!

— Степан, я бы попросил не выражаться, — прокурор осуждающе посмотрел на него. — Учись уважать мнение оппонента. Сложный случай, — он задумчиво покивал. — Я предлагаю обсудить этот вопрос завтра, на трезвую голову. А сейчас, Маша, позвольте, я провожу вас до автобуса. Если поспешить, то можно успеть на последний. А по дороге мы с вами поговорим о превратностях жизни. Прошу! — Он церемонно поклонился, протягивая ей руку. Придерживая за талию, помог спуститься со ступенек, довел до калитки. Маша, как завороженная, дала себя увести. Только у самых ворот оглянулась неуверенно.

— Ну, мужик! — восхитился Степан, когда за прокурором и Машей захлопнулась калитка. — Как разрулил, а? Прокурор, одно слово! Не бойся, Юрик. Я тебя поддерживаю на все сто. И Павлик. Правда, Павел? Северинович вправит ей мозги. Мы тебя не отдадим! А сейчас предлагаю… добавить. У меня есть, щас сбегаю.

— Не нужно, — сказал Павел. — Сиди. У меня тоже есть.

— За свободу как осознанную необходимость! — торжественно произнес Степан. Мужчины чокнулись и выпили. Степан крякнул — хорошо!

— Спасибо, — пробормотал Юра.

— А то! — Степан проворно разлил по новой. — А зачем друзья! За дружбу и солидарность! — Он первый опрокинул стопку. — Ух, побежала, как ангелочек босыми ножками…

Глава 30

Тупик

Катька осталась с бабой Капой, которая сама пришла с утра пораньше. Принесла кота Митяя и корзинку с вязанием. Об Ире не спросила, из чего я поняла, что она не верит в ее скорое возвращение. Неудивительно — первый раз моя мать пропала на четверть века.

— Не беспокойся, Лизочка, мы с Митяем посидим. Катерина твоя справная девка. Не в тягость. Иди и работай спокойно. Может, отпустят пораньше, если без обеда.

Я обняла бабу Капу, полная вины и раскаяния — до сих пор я считала ее вредной дворовой сплетницей.

— Ну, будет, будет, — приговаривала она, гладя меня по спине, — не волнуйся, мы справимся. Правда, Катерина?

Катька смотрела на нас, радостно улыбаясь. Жалость к ней пронзила мне сердце. Бедняга, ничего не понимает!

— Все будет о’кей, — сказала баба Капа. — Ты ж ей не чужая, слава богу. И я, сколь смогу, помогу.

С тяжелым сердцем я ушла. Вся троица — баба Капа, Катька, уцепившаяся за ее руку, и рыжий Митяй — стояла на пороге, провожая меня. Катька сморщилась, собираясь заплакать, но тут же снова заулыбалась. И я вдруг подумала, может, и… хорошо, что так получилось. Я не представляю себе жизни без Катьки, без ее радостной улыбки. Бог с ней, с Ирой, подумала я. Пусть уходит. У нее своя жизнь, сложная и непонятная, а у нас своя…

Мне не хватало Аспарагуса, жилетки его не хватало. Хотелось выплакаться и все ему рассказать. И услышать в ответ что-нибудь оптимистичное. Ну, например, что все будет хорошо. Я, бессовестная, совсем забыла о нем. Надо бы позвонить. Сегодня же зайду к Нюсе и возьму домашний телефон главреда. Я никогда еще не звонила ему домой. Незачем было — он всегда на посту, как стойкий оловянный солдатик. Нет бедного Йоханна, и все стало иначе.

Я взяла верхнее письмо из толстой стопки на столе, надорвала конверт, да так и застыла с исписанным мелко листком в руке. Душа не лежала. Раньше лежала, а теперь нет. Не могла я заниматься сегодня чужими бедами…

Игорь смотрел на меня с картины, сочувствуя. Я убрала полотна с пола в дворцовое кресло — все равно сидеть в нем больше некому.

— У меня есть дочь, — сказала я ему. — Доча… — Я вспомнила, как мама Ира говорила: «Моя дорогая доча! Я так тебя люблю!»

Я не осуждала маму Иру. Я не знаю, что там у них произошло с моим отцом. Не знаю и знать не хочу. Но в одном уверена твердо — она любит меня! А снова улетела на всех парусах… Что ж, такая, видимо, ее планида. Что-то ее гонит — страх, нетерпение, надежда. Так на роду написано — быть перекати-полем. И спасибо ей за Катьку, я теперь не одна!

«Могла бы хоть попрощаться по-человечески, — думала я через минуту. — Сказать что-нибудь на прощание, посмотреть в глаза… А то сбежала снова. Как девчонка».

В четыре в дверь моего кабинета поскреблись, она открылась, и на пороге появилась Иллария.

— Можно? — спросила она. — Добрый день, Лиза. Как вы тут? Справляетесь?

Чудеса! Шефиня собственной персоной, да еще и спрашивает, как я.

— Хорошо, Иллария Владимировна, — ответила я, вставая, как примерная ученица.

— Сидите, Лиза, — она сделала царственный жест рукой. Подошла к окну. Сказала, не поворачиваясь: — Мне нужна ваша помощь. Вы, кажется, дружите с Йоханном Томасовичем…

— Дружу.

— Я обидела его, — продолжала Иллария. — Глупо получилось… Я звонила ему домой, но он не хочет говорить со мной. Бросает трубку. Вы не могли бы… позвонить и попросить его вернуться? Я очень ценю Йоханна… Он прекрасный человек. Но он не дает мне даже объясниться! — Она наконец повернулась ко мне. — Пожалуйста, Лиза!

— Хорошо, Иллария Владимировна. Я сама уже собиралась ему позвонить.

— Ну и чудненько, спасибо. А это что? Письма? Что пишут?

Я невольно улыбнулась. Она спросила так же, как спрашивали Йоханн и Игорь — что пишут?

— О несчастной любви, — ответила я.

— Много пострадавших?

— Много.

— Да, любовь — штука опасная. О, что это у вас? Откуда? — Она заметила картины, подошла ближе, приглядываясь. Потом отступила.

— Мне подарили…

— Кто художник?

— Не знаю. Он не подписался.

— Очень романтично. Неизвестный художник прислал вам свои картины… А откуда он вас знает?

— Однажды он ошибся номером… и с тех пор иногда звонит.

— Я знаю всех местных художников, — сказала она. — Какая интересная история. А знаете, Лиза, давайте поместим их в журнале! И попросим Лешу Добродеева сочинить лирическую историю про художника… Вроде «Миллиона алых роз». Читательницы любят такие байки, а тут еще и тайна. Хотите?

— Даже не знаю… — Я нерешительно пожала плечами.

— Но ведь это теперь ваше. Вы имеете право. Подумайте, Лиза. Картины интересные… но я думаю, он не профессионал.

Мы помолчали. Пауза затягивалась. Иллария с сомнением смотрела на меня, словно раздумывая, стоит ли сказать. Не решилась, пошла к двери. И уже на пороге все-таки произнесла, выдержав борьбу с собой:

— Лиза… вы извините меня за ту сцену… Не знаю, что на меня нашло. И забудьте, хорошо? — Щеки ее вспыхнули.

Я кивнула. Бывает…

Около девяти вечера зазвонил телефон. Я схватила трубку, смутно надеясь, что звонит мама Ира. Но это была не она. Голос звонившего я узнала. Это оказался тот человек, что звонил ночью. Мой отец.

— Лиза, добрый вечер, — сказал он. — Вы еще не спите? Ты еще не спишь… — поправился он.

— Не сплю, — ответила я внезапно севшим голосом. Мелькнула мысль отсоединиться, но я продолжала стоять с трубкой у уха, только прислонилась плечом к стене.

— Я собирался позвонить раньше, — сказал он. — Но… боялся. Представь себе, боялся! — Он засмеялся. — Все это так неожиданно… Я даже не подозревал о твоем существовании. Ира ничего не говорила…

— Она уехала, — сказала я.

— Сбежала! Как и тогда…

— Почему?

— По глупости, наверное. Не знаю. Может, чувствует себя виноватой.

— В чем?

— В том, что прятала тебя так много лет. Я страшно рад, что у меня есть дочь. Ты не представляешь, как я рад. Ее друг приходил ко мне. Они решили попросить у меня денег. Ни много ни мало…

Значит, они встретились… Миша и мой отец. Они решили попросить у него денег, и Миша пошел к нему… «Они решили его шантажировать!» — внезапно осенило меня. Я вспомнила, как мама Ира кричала, что совершила страшную глупость, что мой отец — ужасный человек. И, зная это, она послала к нему Мишу? И в ту же ночь его сбила машина… Я поежилась. Совпадение?

У моего отца приятный голос и правильная речь, в отличие от мамы Иры. Он искренен.

— Миша умер… — говорю я. Голос у меня дрожит.

— Умер? — удивляется мой отец. — Я не знал, что его зовут Миша. Что случилось?

— Его сбила машина.

Он отвечает не сразу:

— Как глупо… Соболезную. А Ира? Я не видел ее ни разу с тех пор… Как она теперь выглядит?

— Красивая.

— Она и тогда была хороша собой.

— Почему вы с ней не увиделись?

— Я не хочу ее видеть, — ответил он. — Она совершила подлость. По отношению к тебе и по отношению ко мне. Да если бы я знал, что у меня есть ребенок… — Голос его прервался. — Я бы никогда тебя не бросил!

— А у вас…

— Нет. Не получилось. Ты мой единственный ребенок, — сказал он шутливо. — Чем ты занимаешься, ребенок?

— Я работаю в редакции.

— Журналистка?

— Нет, библиотекарь.

— А с кем ты жила всю свою жизнь? Я же ничего о тебе не знаю…

— Сначала в детдоме…

— В детдоме… — повторил он. — А тетка Иры?

— Тетка обо мне ничего не знала…

— Бедная моя девочка… Все эти годы… рядом! Ты не голодаешь? — вдруг спросил он. — Как у тебя с деньгами?

— Ну, что вы! — я даже испугалась. — Не нужно!

— Родители всегда подкидывают своим… детенышам. Я долго думал, что тебе подарить… И придумал. Получишь через пару дней. Надеюсь, тебе понравится. Подарок на день рождения.

— Мой день рождения не скоро…

— Когда?

— Двадцать третье июля.

— Двадцать третье июля… — повторяет он. — Я сделаю тебе подарок на каждый твой день рождения… прошлый!

— Не нужно, — говорю я смущенно.

— Нужно! Мы теперь не расстанемся… Я состоятельный человек, и у меня никого нет. Я так хочу тебя увидеть! Мы встретимся… я еще позвоню. Ты не против?

— Не против…

Катька, которая стояла рядом, уцепившись рукой за мой подол, вдруг издала пронзительный вопль. Соскучилась, видимо.

— Кто это? — спросил он удивленно.

— Ребенок.

— Твой ребенок? — поразился он. — Ты замужем?

— Нет!

— Слава богу! — воскликнул он. — Я не хочу делить тебя ни с кем! Девочка или мальчик?

— Девочка.

— Как зовут?

— Екатерина. Ей десять месяцев. Уже почти одиннадцать.

Он довольно засмеялся.

— Моя внучка! Голосистая. Екатерина. Катька… Елизавета, Екатерина. Царские имена… На кого она похожа? На тебя?

Катька стояла рядом, задрав ко мне сияющую мордаху, показывая все четыре зуба.

— На Иру, — сказала я.

— А ты? Тоже на Иру?

— Нет, я совсем на нее не похожа.

— Значит, на меня! — он снова рассмеялся. — До встречи, мои девочки!

Я стою с телефонной трубкой в руке, опираясь спиной о стену. Медленно сползаю на пол. Катька визжит от восторга и плюхается рядом. Теплый голос отца все еще звучит в ушах. Он смутно напоминает мне голос… Игоря!

Я не верю, что он убил Мишу! Это трагическая, нелепая случайность! Я не хочу!

Я плачу взахлеб. Трубка в моей руке тонко и противно пищит. Катька тоже начинает реветь, и я прихожу в себя. Хватаю ее на руки, обцеловываю личико, ручки, макушку. Тонкие волосики ее пахнут нежно и сладко. «Все будет хорошо! — приговариваю я. — Все у нас будет хорошо!»

Глава 31

Ужас

Услышав звонок в дверь, Иллария вздрогнула и посмотрела на часы. Двенадцать. Привидения появляются в полночь. «Позер несчастный. Пусть убирается, — решила она. — Не открою».

Человек за дверью не снимал палец с кнопки звонка. Казалось, звенит весь дом. Прошла минута, другая. Трезвон не утихал.

Она распахнула дверь. Кирилл, улыбаясь, смотрел на нее. В руках — белые розы. Фирменный знак. Он протянул ей цветы.

— Уходи! — сказала она враждебно. — Я не хочу тебя видеть.

— Зачем тогда открыла? — резонно заметил он, переступая порог. Положил розы на тумбочку. Потянулся поцеловать. Иллария отшатнулась.

— Чего тебе надо?

— Прошла любовь, увяли розы! — ернически произнес Кирилл. — Ты меня больше не любишь? И замуж не пойдешь?

— Я не хочу тебя видеть! Убирайся!

— Врешь! — ответил он, улыбаясь. — Любишь и хочешь. По глазам вижу.

— Убирайся!

— У тебя новая любовь? Как же так? Ведь нам было так хорошо вместе!

Иллария почувствовала ослепляющую ярость. Кирилл прыгал мячиком и был неуязвим. Как матадор мотал красной тряпкой перед мордой быка. В висках у нее тонко звенело. «Успокойся! — приказала она себе. — Он же нарочно тебя заводит… Он добивается, чтобы ты сорвалась!»

— Может, пригласишь меня хотя бы на кухню? Или сразу в спальню? Я так соскучился! У меня же никого нет, кроме тебя. Я хочу тебя, прекрасная Иллария… ты мне снишься каждую ночь, — он произносит последние слова шепотом. — Пошли, дорогая…

Иллария почувствовала укол страха. Кирилл скалил зубы, нес чепуху, а глаза были жесткими. Зачем он пришел? Она попятилась.

Не дождавшись приглашения, Кирилл прошел мимо нее в гостиную. Оглянулся. Похвалил:

— А у тебя мило. — Упал на диван, разбросал руки по спинке. Смотрел на нее, улыбаясь. Мальчишеская ухмылка, нечесаные рыжие вихры, веснушки. Растянутый ворот свитера, потертые джинсы. Пригласил ее глазами сесть рядом. Свой парень. Если бы не напряженный взгляд и жесткие складки в углах губ…

— Что тебе нужно? — спросила она враждебно, стоя перед ним, сунув дрожащие руки в карманы жакета.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты женщина моей мечты.

— Я не хочу тебя видеть!

— Ты это уже говорила. Я тебе не верю.

— Ты садист! — закричала она, не сдерживаясь. — Ты… ты… из-за тебя меня таскают в полицию…

— Интересно… — протянул он. — И что же ты им сказала? В полиции?

— Ничего не сказала!

— Молодец! Я был в тебе уверен. Никогда не надо рассказывать все, что знаешь. У каждого человека есть свои маленькие тайны… — Кирилл, откровенно забавляясь, смотрел на нее. — Особенно много маленьких тайн у красивых женщин. Женская тайна — это как аромат цветка! Ты не задумывалась о том, почему нас вечно тянет к порочным женщинам? К тем, в ком чувствуется тайна? — Кирилл говорил громко и быстро, улыбаясь, глядя на нее в упор. Белые комочки слюны закипали в уголках растянутого рта. Улыбка его напоминала гримасу. А бледное лицо — клоунскую маску. На носу ярко цвели рыжие веснушки…

Иллария, оторопев, смотрела на него, и страх вторично кольнул ее в самое сердце.

— Ты что, боишься меня? — спросил вдруг Кирилл, изумленно поднимая брови. — Как тебе не стыдно! Но, с другой стороны… немного страха… немного боли… немного крови… это очень возбуждает! Ты не находишь? Мы обязательно попробуем. О, мы с тобой много чего попробуем… У нас все впереди, Иллария! Моя прекрасная Иллария! Ты знаешь, я ведь искал тебя всю жизнь! Но все время попадался негодный… товар. Приходилось… списывать. — Он смеется, давая понять, что шутит. — У нас даже имена похожи, прекрасная Иллария.

И тут ей делается по-настоящему страшно. Зачем он пришел?

— Что же ты молчишь, моя Иллария? — спрашивает Кирилл. — Нам нужно кое-что обсудить… бизнес. Мы же теперь партнеры. Кстати! — восклицает он. — Твоя доля! Лови! — Он достает из кармана джинсов небольшой блестящий предмет и бросает ей. Иллария стоит неподвижно. Ажурная подвеска на длинной золотой цепочке со стуком падает на пол.

— Какая ты неловкая! — смеется Кирилл. — Это не стекляшка, ей около двухсот лет! Онопко она все равно больше не нужна.

— Уходи! — внезапно кричит Иллария. — Пошел вон!

— Не нравится? Можешь получить наличными. А кричать не надо. — Он поднимается с дивана, подходит к ней. Иллария сжимается в комок. — Не надо кричать, я сказал! — Кирилл хватает ее за волосы, рывком запрокидывает голову, целует в губы. Она вырывается. Он отпихивает ее от себя и с размаху бьет по лицу. Она вскрикивает от боли и отшатывается. Теплая струйка бежит по губам. Кирилл бьет еще раз, и еще. Она закрывает лицо руками. Удары сыплются один за другим. Иллария приседает на корточки, прикрываясь локтями. Кирилл пинает ее ногой, и она падает на пол. Ей кажется, что она умирает.

— Запомни, — говорит он, нагибаясь над ней. — Запомни: мое слово — закон. И ты будешь делать то, что я скажу. И спать со мной тоже будешь. Поняла? Говори, поняла? — Он снова пинает ее ногой. — Ты, сука, я ведь все про тебя знаю! Как ты зарабатывала на жизнь, тоже знаю. В полицию ее вызывали! На нары захотела? Ты ведь там была!

Он смотрит на нее — мальчишеская улыбка, белые зубы, рыжие вихры…

— Ну, хватит, вставай! — Он помогает ей подняться. — Иди умойся. — Он привлекает ее к себе, нетерпеливо впивается губами в ее рот. Он дрожит от возбуждения. Рука тянется к ее груди. Она отводит его ладонь. — Не хочешь? — спрашивает он. На лице его кровь. Ее кровь. Он похож на вампира…

…Она боится взглянуть на себя в зеркало. Красные струйки на белом кафеле умывальника. Красные пятна на полотенце. Саднит и пульсирует разбитая губа. Страх и тоска….

— Вот! — Кирилл бросает на журнальный столик толстый белый конверт. — Посмотри на досуге. Я уеду на пару дней, а ты посиди, подумай. Или мы вместе, или… Это копии, — говорит он. — Оригиналы в сейфе. До свидания! Не работай слишком много. Ты мне нужна здоровенькая. И красивая. Чтобы все мужики оборачивались на улице. Ты еще себя не знаешь, Ларка. И меня не знаешь. Приеду — познакомимся. Я же люблю тебя, дуреха! Будешь знать свое место, все будет в порядке. Мы таких дел еще наворотим! — его несет. Он говорит и говорит, глядя на нее в упор сумасшедшими глазами, и белые комочки пены застывают в уголках его рта. Илларию передергивает…

Оставшись одна, она садится на пол, на то самое место, где сидела, скорчившись под ударами Кирилла, и воет от безысходности и тоски…

Ночью ей снится большая комната с искаженной перспективой. Безумные глаза человека… Онопко, кажется. Смех Кирилла… его голос. Он не прекращает говорить. Онопко кричит, вырываясь. Запах горелой плоти. Кровь… везде… на диване, ковре, на ее собственной одежде. Словно сверху она видит себя лежащей на полу… Кирилл нагибается над человеком с безумными глазами, резкий взмах руки, звук лопнувшего надувного шарика…

Она просыпается в холодном поту. Садится в постели, обхватывает колени руками. Ее тело сотрясает дрожь…

Глава 32

…Что же дальше?

День выдался пасмурный — казалось, природа нахмурилась в раздумье. Солнце с утра пряталось за облаками. Пахло дождем. Павел Максимов вернулся из города около четырех. Он сидел на веранде, прихлебывал крепкий чай из синей кружки. Скоро придет Юра. Нужно его кормить. Он усмехнулся. Бунтарь! Он не ожидал, что Юра посмеет уйти от Маши. Собственно, это его мало интересует. Если честно, им движет не столько желание помочь Юре — не мальчик, пусть сам выпутывается, — сколько желание осадить сестру. Тут и его собственная история примешивалась — Маша вдруг напомнила ему Олю. Дура, разве так удержишь мужика?

Юра пробежал по дорожке, тревожно уставился на шурина.

— Нету, — ответил Павел на его немой вопрос. — Заходи.

Юра поднялся на веранду, положил на стол пластиковый пакет из «Магнолии». Сел, не глядя на Павла.

— Ты чего как неродной? — спросил тот. — Степан уже забегал, спрашивал, когда ты будешь. Хочет оказать поддержку.

— А Маша не приходила?

— Маша? — Павел рассмеялся. — Соскучился?

— Нет ее!

Павел, улыбаясь, смотрел на Юру.

— Совесть мучает?

Тот кивнул.

— Знаешь, это хорошо, что она… все выбросила, а то я бы, наверное, не решился уйти! — выпалил он вдруг. — В смысле, окончательно…

— Твое барахло на чердаке, — сказал Павел. — Кое-что я уже принес обратно.

— Как ты догадался? — обрадовался Юра.

— А куда это еще можно было деть? Машка никогда ничего не выбрасывает. А ты… если решил, то не разводи тут детский сад — если бы не она, если бы не я, то я бы… то да се. Решил? Все.

— Знаешь, я вчера как увидел ее… такая тоска взяла. Думаю, неужели обратно? Даже жить не хотелось. И сына жалко…

— Обратно не будет. Машка больше не придет. А сына станешь брать на рыбалку. Теперь можешь купить удочки. Заберешь машину…

— Откуда ты знаешь?

— Про удочки?

— Нет. Что она не придет.

— Знаю.

Юра недоверчиво смотрит на Павла. Сосредоточенно думает. Потом говорит:

— Ты отдал ей квартиру?

— А тебе жалко?

— Нет, но… а как же ты?

— А я тут, с тобой. Не против?

— Павлик… — произносит Юра, заикаясь. — Павлик… честное слово, ты мне… как брат! Я для тебя все! Мы тут так заживем! — От избытка чувств он вскакивает с плетеного кресла и падает обратно. — Павлик! Если бы ты только знал!

— Договорились, — отвечает Павел, которому уже надоела тема семейной жизни Юры. — Ну, где там Степан?

Они засиделись допоздна, как всегда. Разошлись, когда начал накрапывать мелкий теплый дождь. И Юра, наконец, высказал то, что мучило его.

— Значит, ей квартира дороже? Да?

— Пошли спать, — ответил Павел. — Тебе не все равно? Главное — свобода!

* * *

…Иллария сидит на диване. На журнальном столике перед ней разложены листки бумаги — история ее жизни. Имена, даты, суммы… Милицейские протоколы… И фотографии. Она на диване рядом с Онопко. Онопко с выпученными от ужаса глазами закрывается рукой. Он же в крови, без сознания. Она рядом, полулежа, юбка задралась, прядка волос упала на глаза. Она не помнит, когда Кирилл снимал ее. Она вообще мало что помнит. Только как ее тошнило… Иллюзия ее участия налицо. Не отвертишься.

И последняя фотография — как издевка: она рядом с мэром на каком-то юбилее… Мэр, радостно улыбаясь, смотрит на нее, в глазах восхищение. Она отбрасывает снимки, откидывается на спинку дивана. Ей есть что терять. Ее мир, который она почитала незыблемым, покачнулся и может рухнуть. Она вдруг вспоминает о Речицком — а что, если рассказать ему все? Он поможет. «Все? — думает она через минуту. — Исключено!»

Никто не может ей помочь. Никто.

Она смотрит на фотографии. В ушах звучит крик Онопко. Он ползет по полу, ему кажется, что он убегает. За ним тянется кровавый след…

В уголках фотографий дата. Иллария резко закрывает глаза и трясет головой, прогоняя видение. Она сидит так уже несколько часов. Она не пошла на работу. Позвонила Нюсе. Страшная, растрепанная, в ночной рубашке. Босая.

Иллария вскакивает с дивана, бежит в прихожую. Хватает сумку. Вытряхивает ее содержимое на журнальный столик. Лихорадочно роется, находит ключ с крошечным пультом. Есть! Теперь она сидит, зажав его в руке. Думает, уставившись в пространство. На войне как на войне…

— Посмотрим! — бормочет Иллария. Она похожа на безумную. — Посмотрим, кто кого!

Взгляд ее падает на забытое украшение на полу у окна. Она вскакивает, хватает его, оглядывается в поисках тайника. Распахивает дверцу серванта, бросает подвеску в серебряную вазочку. Через минуту вытряхивает из нее и прячет в кофейник. Достает из кофейника, бежит в туалет и бросает в унитаз. Спускает воду. Стоит, смотрит, как водоворот кружит блестящую вещицу…

* * *

В час дня позвонил Аспарагус.

— Йоханн Томасович! — закричала я радостно. — Как вы? Я собиралась вам звонить, даже взяла телефон у Нюси.

— Хорошо, — отвечает главред. — А вы как, Лиза?

— У меня все в порядке.

— А… Ира?

— Ира уехала, Йоханн Томасович.

— Как уехала? Почему? — Голос его потухает.

— Домой потянуло.

— Жаль, — говорит он. — Очень жаль. — Помолчав, спрашивает: — А что в редакции?

— Иллария просит вас вернуться. Она заходила вчера…

— Я не вернусь! У меня есть гордость.

— Йоханн Томасович, она просит у вас прощения.

— А почему через вас?

— Вы же не хотите с ней разговаривать. Она сказала, что бросаете трубку.

Главред молчит, борясь с собой. Видимо, сидеть под яблоней на даче ему надоело. Не такое это веселое занятие — сидеть под деревом с утра до вечера.

— А что она еще сказала? — спрашивает он, помедлив.

— Чтобы я позвонила и упросила вас вернуться. Если нужно, встала бы на колени. Журнал без вас просто загибается.

— На колени не стоит, — протестует Аспарагус дрогнувшим голосом. — Даже не знаю… Может, я зайду…

— Когда?

— Не знаю! Наверно, завтра. Или сегодня.

— Буду ждать! — радуюсь я. — Приглашаю вас на кофе! Мне вас очень не хватает, Йоханн Томасович. Приходите!

— Мне вас тоже не хватает, Лизочка. Если бы только вы знали, как мне вас не хватает!

А потом позвонил Игорь…

— Лиза, — произносит он таким голосом… — Лиза! Я не звонил… извините меня!

— Что-то случилось? — пугаюсь я.

— Нет… То есть да. Все в порядке.

— Игорь, вы не против, если мы поместим репродукции ваших картин в журнале?

— В журнале?

— Если вы не возражаете…

— Не возражаю… — отвечает он. — Конечно, помещайте, Лиза! Они ваши, делайте что хотите. Я так рад вас слышать!

— Я уже думала, вы не позвоните. Вы исчезли так внезапно.

— Внезапно… да. Вы не сердитесь?

— Вы мне ничего не должны… — Против желания в голосе моем слышится упрек.

— Не говорите так! — пугается Игорь. — Вы очень много для меня значите! Как там ваши девушки?

— Какие девушки? — не поняла я.

— С письмами.

— Девушки пишут письма.

— Лиза, мы не могли бы увидеться?

К его внезапным переходам трудно привыкнуть. Говорит ли это о творческой натуре?

— Могли бы. Где и когда? — Я твердо решила взглянуть на моего телефонного фантома. Взять его живьем.

— Когда? — переспрашивает он и вдруг выпаливает невпопад: — Я так счастлив, Лиза!

После этого заявления — щелчок и частые сигналы отбоя. Отключился? Я в недоумении. Счастлив, и что дальше? Странный человек…

Я смотрю на бледного монаха. Бледный монах смотрит на меня. Игорь снова повесил трубку. Просто сбежал.

Катька встречает меня радостным воплем и ковыляет навстречу. Около порога, покачнувшись, шлепается. Деловито встает, упираясь ручками в пол. Улыбается и кричит: «Ли-за!»

— Скажи: мама, — учит ее баба Капа.

Катька недоуменно смотрит на меня. Я хватаю ее на руки.

— Растет не по дням, а по часам, — говорит соседка. — Девка здоровая. Ты бы прикупила, Лизочка, ей одежки.

— Прикупим, баба Капа, — обещаю я. — Непременно! Да, Катюша?

Катька кивает и визжит от радости. У нее, как всегда, отличное настроение.

— Пойдем гулять, да, Катюша? Да, моя хорошая?

И мы идем гулять во двор, где много детей. Катька в красном комбинезончике цепко держится за мою руку, в другой у нее совок и ведро. У самой песочницы она выпускает мою руку и ковыляет вперед. Ложится животом на бортик песочницы, переваливается и падает уже по ту сторону.

Я усаживаюсь на скамейку рядом. Открываю книгу. Читаю одним глазом, другим присматриваю за Катькой. Она усердно копает ямку в центре песочницы. Как маленький экскаватор.

Глава 33

Судьба

— Успокойся, — говорила себе Иллария, роясь в кладовке. — Тебе нужно сохранить голову…

Сохранить голову? Кажется, так не говорят. Говорят как-то по-другому… Она напряженно думает, застыв с ворохом старой одежды в руках. Знакомое словосочетание, которому чего-то не хватает, не дается. Подобные фразы люди произносят на автопилоте. Сохранить можно лицо, вспоминает Иллария. А голову? Сохранить трезвую голову! Вот оно! Или нет, говорят, кажется, «на трезвую голову». Так и не вспомнив, она продолжает лихорадочно рыться в старых вещах. Наконец находит то, что искала: старые джинсы, тонкий черный свитер, кроссовки — вещи, которые она не надевала несколько лет. Иллария стоит столбом, забыв, что нужно делать. Да что с ней такое?

— Ты это сделаешь, — говорит она себе в отчаянии. — У тебя просто нет выхода. Правда, ты можешь сбежать и начать все с нуля. Где-нибудь в другом месте. И всю жизнь ждать, что он тебя найдет. И снова бросит на стол толстый белый конверт…

Джинсы тесноваты. Черный свитер впору. Она рассовывает по карманам ключи, складной нож на пружине, подаренный поклонником в незапамятные времена, фонарик. Некоторое время стоит в прихожей, пытаясь унять дрожь в коленках.

— Успокойся! — приказывает она себе. — Иди! Время!

Часы — фарфоровый кот с бегающими туда-сюда глазами — показывают двенадцать.

Она оставила машину далеко от дома Кирилла. Без пятнадцати час. Ночь удивительно тихая, безветренная и очень темная. Время от времени вспыхивают молнии. Надвигается гроза. Нужно спешить, чтобы успеть до дождя. Она шла по пустынной деревенской улице, прижимаясь к забору. Илларии казалось, она слилась с деревьями и кустами в единое целое. Ни звука вокруг. Где-то далеко проехала машина, громыхнул мотор.

Створки ворот, повинуясь кнопке пульта, медленно разъехались в стороны. Иллария тенью проскользнула во двор. Замерла, прислушиваясь. Дом только угадывался во мраке — здесь было темнее, чем на улице. Она постояла, привыкая к мраку, и через минуту уловила едва заметный блеск оконных стекол.

Иллария отперла дверь на ощупь. Вошла внутрь. Светя себе фонариком, отключила сигнализацию. Прислушалась. В доме царила тишина. Сейф — в кабинете на втором этаже. Она бесшумно поднялась по широкой лестнице, повинуясь скорее инстинкту, чем зрению. Ладони в тонких резиновых перчатках стали влажными. Круг света от фонарика плясал на ступеньках. Она споткнулась и с трудом подавила крик. В коленках — давешняя противная слабость…

Дверь кабинета оказалась приоткрытой. Она толкнула ее ногой и услышала рядом с собой легкий шелест. От неожиданности Иллария вскрикнула и уронила фонарик. Испуганно зажала рот рукой. Спина мгновенно покрылась жаркой испариной. Фонарь упал с громким стуком и погас. Тьма стояла, хоть глаз выколи. Иллария опустилась на колени и принялась шарить вокруг себя. Шелест повторился ближе. Струйка холодного воздуха мазнула по лицу, холодные пальцы сквозняка прикоснулись к затылку. Иллария замерла в ужасе. Еще секунда — и она потеряет сознание.

«Спокойно, спокойно…» — бормочет она, уговаривая себя. Фонарика все нет. Она продолжает шарить по полу, но безрезультатно. Потеряв надежду найти фонарь, Иллария поднимается с коленей и, держась за стену, осторожно входит в кабинет. Сейчас она доберется до письменного стола и включит лампу. Сейф за картиной над столом. Кирилл говорил, что не способен удержать в голове ни одного номера телефона. А коды выбирает самые простые…

Запах… В кабинете стоит странный резкий запах… Иллария не может понять, что он ей напоминает. И звук… капающей воды? Или неравномерно лопающихся пузырьков газа. Кап, кап, кап… Иллария делает неуверенный шаг, протянув руки вперед. Ее накрывает жаркая волна страха. Она замирает, прислушиваясь. В ушах тонко и противно звенит. В доме стоит напряженная стоглазая тишина. Еще шаг, и, споткнувшись о препятствие, она падает на что-то мягкое, похожее на ворох тряпья. Она с трудом поднимается, ноги скользят… добирается до письменного стола, включает лампу и видит лежащего на полу Кирилла! Голова его запрокинута… грудь, живот… сплошное кровавое месиво… кровь везде… на белом махровом халате, на светлом ковре… его рыжие волосы потемнели от крови… И ружье рядом… Кровь на ее собственных руках… густая, теплая, липкая.

За окном вдруг вспыхивает молния и грохочет гром. Иллария захлебывается собственным воплем. Пытается бежать, но не может двинуться с места. Ей кажется, что Кирилл вздохнул. Она явственно слышит вздох… И вдруг ей в лицо бросается серая тень… раздается резкий шелест и дурной хриплый вопль… Иллария заслоняется рукой и едва не теряет сознание от ужаса…

Она бежит… натыкается на стену. Скользя ладонями по ней, находит дверь. В коридоре чуть светлее. Она почти различает перила лестницы. Кубарем скатывается по ступенькам, с трудом удерживая равновесие. Распахивает входную дверь и вылетает на крыльцо…

И все это время мозг сверлит одна мысль: не может быть! Как же так? Откуда Кирилл взялся? Он же уехал! И только потом — кто? Кто его убил?

Иллария сбегает по ступенькам крыльца, несется по красно-синей дорожке, вылетает на пустынную улицу, желая лишь одного — убраться отсюда как можно дальше. Она с размаха налетает на мужчину, отшатывается и кричит отчаянно. Мужчина хватает ее за плечи и трясет. Иллария, зажмурившись, продолжает кричать тонко и пронзительно. Он закрывает ей рот ладонью. Она вырывается и кусает его за руку, и тогда он бьет ее по лицу. Подтаскивает к уличному фонарю и спрашивает:

— Что случилось? — Изумленно смотрит на ее руки в окровавленных резиновых перчатках, испачканное кровью лицо. — Вы что, убили кого-то?

Иллария бессмысленно всматривается в лицо мужчины.

— Это вы?!

— Что вы здесь делаете? — спрашивает Павел Максимов.

— Я не убивала, — шепчет Иллария. — Это не я!

— Что случилось?

— Кирилла убили, — говорит она. — В кабинете.

— А что это за маскарад? — Он кивает на ее руки в резиновых перчатках.

— Я хотела забрать одну вещь… из сейфа, а он лежит на полу в крови…

Ее трясет.

— Забрали?

— Нет! Я споткнулась и упала, а там… он! В кабинете…

— Кто лежит?

— Кирилл… Но этого не может быть. Он же уехал!

— Что за вещь?

— Моя вещь… — Она боится сказать ему правду.

Он рассматривает ее испачканное кровью лицо и спрашивает:

— Он вас шантажировал?

Иллария кивает и всхлипывает.

— Откуда у вас ключ?

— Он… Кирилл дал…

— Дал ключ и сказал, что уедет? — В голосе его сквозит недоверие.

— Ключ он дал… раньше, когда все было еще… хорошо… — Она осекается.

— Пошли, — говорит Павел.

— Я не пойду туда!

— А как же… ваша вещь?

— Пошли, — соглашается она.

Они беспрепятственно проникают в дом, поднимаются по лестнице в кабинет. Горит настольная лампа под зеленым абажуром. Иллария, удерживая подступающую тошноту, старается не смотреть на Кирилла, но ей это плохо удается…

— Это не я, — шепчет она. — Вы мне верите?

Павел молча смотрит на труп. Спрашивает:

— Кто это?

— Кирилл Пушкарев, — с трудом произносит Иллария. Отводит взгляд.

— Кирилл Пушкарев, — повторяет Павел. Наклоняется над трупом, смотрит внимательно. Выпрямляется. Спрашивает: — Код знаете?

Иллария, раскрыв рот, с недоумением смотрит на него.

— Код сейфа? — нетерпеливо повторяет Павел.

— Да, сейчас… Кирилл говорил, что никогда не мог запомнить чисел… — произносит она, запнувшись. Имя вспыхивает и тает, за ним уже нет человека… — Сейчас… пять-четыре-пять-четыре-пять-пять. Сейф за картиной.

Павел обходит лежащего на полу Кирилла, достает из кармана носовой платок, обматывает им руку и осторожно сдвигает картину. Он удивительно спокоен. Иллария напряженно следит за его движениями. «Скорей бы убраться отсюда, — думает тоскливо. — Скорей бы!»

Код не понадобился — сейф открыт. В верхнем отделении лежит конверт и миниатюрная цифровая фотокамера. Иллария стаскивает зубами резиновую перчатку, ощущая сладковатый привкус во рту. Павел спрашивает взглядом, она кивает. Он передает ей конверт и фотокамеру. Она открывает конверт, пачкая его кровью. Видит знакомые фотографии, резко засовывает их обратно. Туда же прячет фотокамеру.

— Идите вперед, — говорит Павел. — Я тут немного почищу.

Иллария спускается по лестнице, прижимая к себе добычу. Как механическая кукла — звенящая пустота в голове и судорожные движения — выходит из дома. Стоит на дорожке, дожидаясь Павла…

— Как вы добрались сюда? — спрашивает он уже на улице.

— На машине. Она вон там, — Иллария машет рукой.

— Сможете вести сами?

— Наверное, смогу.

— Отвезти вас?

— Не нужно. Спасибо. Вы… — она запинается. — Вы ведь не думаете, что это я?

Ей просто необходимо, чтобы этот угрюмый парень поверил ей. Как сказал тогда менеджер со станции техобслуживания… убийца! Она вспоминает, как Павел деловито вошел в кабинет, как рассматривал Кирилла, и на лице его не возникло ни испуга, ни удивления. Павел пожимает плечами.

— Это не я, — повторяет Иллария настойчиво. — Я и ружья-то никогда в руках не держала… честное слово!

Павел кладет руку ей на плечо, сжимает.

— Выпейте ромашковый чай, — говорит. — И ложитесь спать…

— А вы… Вы здесь живете?

Он не отвечает.

— Спасибо, — говорит Иллария.

— Остановитесь на мосту, — советует Павел. — Бросьте в реку перчатки и кроссовки. Все бросьте. У вас в машине есть какая-нибудь обувь и одежда? Переоденьтесь… не садитесь в этом в машину…

Они идут по пустынной улице.

— Фонарик ваш? — вдруг вспоминает он и протягивает его ей. Она машинально берет, ни о чем не спрашивая.

Он проводил ее до машины. Стоял, смотрел вслед, пока красные огоньки не исчезли за поворотом.

Павел Максимов добрался домой около двух часов ночи. Шел не спеша, сунув руки в карманы.

На веранде в его кресле сидел в темноте прокурор Гапочка. Павел замер от неожиданности.

— Поздно гуляете, молодой человек, — заметил Гапочка укоризненно. — Жду-жду… Ваш квартирант сказал, что не знает, где вы. А я шел мимо, дай, думаю, зайду по-соседски. Не спится, знаете ли. — Он поднялся и включил свет. Неярко вспыхнула лампочка под потолком.

Павел сел. Проследив за взглядом прокурора, посмотрел на собственные руки и увидел на них кровь…

Глава 34

Триумвират-4

Друзья снова сидели в уютном баре «Тутси». Заботливый Митрич, не спрашиваясь, принес коньяк и орешки.

Мужчины выпили, и Федор спросил:

— Какие события, капитан? Что у нас новенького по Антиквару?

— По Антиквару нет ничего новенького. А вообще есть труп, — сказал Коля Астахов. — Прошлой ночью в собственном кабинете застрелился предприниматель Кирилл Пушкарев. Был он в халате, видимо, уже лег, но почему-то встал, взял ружье и пошел в кабинет. Включил настольную лампу. Она горела, когда мы приехали. И выстрелил два раза — сначала в люстру, потом себе в живот…

— Как вы узнали? — спросил Федор.

— Поступил звонок.

— Анонимный?

— Нет, звонивший назвался, но связь была плохая, дежурный мало что понял.

— Что за оружие? — спросил Федор.

— Дробовик «моссберг», восемьдесят восьмая модель.

— Серьезная игрушка.

— Это охотничье ружье? — спросил Савелий. — А почему он стрелял в люстру?

— Нет, Савелий. Это гладкоствольное ружье для ближнего боя, для полицейских и армейских спецопераций, самообороны, охраны жилища… и так далее. Почему в люстру? Возможно, она ему давно не нравилась… Коля!

— Черт его знает… непонятно. Первый раз он выстрелил вверх, причем держа ствол почти вертикально, разнес вдребезги люстру, осколки разнесло по всему кабинету. Второй раз в себя — дробью ему разворотило живот, грудь… Кровищи как на бойне. Я вам сейчас… — Он открыл портфель, достал желтый конверт из плотной бумаги, открыл. — Вот! Слабонервных просят не смотреть!

Федор взял пачку цветных фотографий и присвистнул. Верхняя изображала мужчину, лежащего на спине в центре комнаты головой к двери, полуприкрытого белым махровым халатом, красным от крови. Глаза открыты, голова запрокинута, руки разбросаны в стороны. Тускло отсвечивает ствол ружья рядом. Ковер и пол усыпаны сверкающими осколками стекла или хрусталя. Федор, изучив фотографию, передал ее Савелию. Тот взглянул и закрыл глаза.

— Вы уверены, что стрелял он сам?

— Уверены. Он вошел в кабинет с ружьем в руках, что-то там произошло, и он выстрелил. Попал в люстру, как я уже сказал, после чего выстрелил еще раз — себе в живот.

— Как можно выстрелить себе в живот из ружья? — спросил побледневший Савелий.

— У «моссберга» этой модели укорочен ствол, он напоминает обрез. Если очень постараться, то можно… — сказал Федор. — Непонятно только — зачем.

— Мы нашли свидетеля, которому кажется, что он слышал выстрелы один за другим, практически без интервала. Он живет через три улицы. Мучила бессонница, говорит, вышел на веранду покурить. Услышал, что стреляют, думал, подростки балуются с петардами. Посидел еще минут десять и пошел спать. Говорит, было без двадцати минут два ночи.

— От выстрела в замкнутом пространстве можно оглохнуть, — заметил Федор. — Рявкает прилично. Пушкарев мог от неожиданности выронить ружье, и…

— Оно выстрелило! — воскликнул Савелий.

— Вряд ли, — с сомнением сказал Федор. — Это каким же нужно быть идиотом…

— В кабинете кто-то был! — сообразил Савелий. Он старался не смотреть на фотографии. — Видимо, Пушкарев услышал шум, поднялся с постели, взял ружье, пошел в кабинет и увидел… грабителя! Или грабителей. Тот бросился на него… возможно, с ножом, и он выстрелил в него!

— И попал в люстру? — спросил скептически Коля. — Нужно быть законченным идиотом, правильно Федька сказал.

— А сейф? — спросил Алексеев.

— Сейф открыт и пуст.

— Понятно, — пробормотал Федор, рассматривая снимки. — Что это? — спросил он вдруг, протягивая капитану одну из фотографий.

— Заметил все-таки!

— Где? — Зотов потянул к себе снимок. — Федя, что?

— На стене, Савелий. Видишь, следы, похоже, крови… как будто кто-то прикоснулся рукой, вот здесь! Видишь?

— Грабители! Я сразу сказал!

— Подожди, Савелий. Коля, что там еще?

— Следы двух человек, размер обуви тридцать семь и сорок три, ну, и на стене, как ты уже заметил. Следы маленькие везде, похоже, он потоптался около трупа, трогал его, а потом бегал по кабинету, оставляя кровавые отпечатки на полу, на ковре и на стене. Следы большого размера — только рядом с трупом и около письменного стола.

— Пальчики?

— Только хозяина. На дверных ручках вообще никаких, их протерли.

— Это женщина! — перебил Зотов. — Их было двое, и он их застал! Он сделал предупредительный выстрел вверх, а потом… что-то случилось, и он выстрелил в себя.

— Зришь в корень, Савелий, — похвалил его Федор. — Хорошая версия. Хозяин… как его? Пушкарев? Пушкарев услышал шум, поднялся с постели и пошел… Где, кстати, его спальня?

— В конце коридора, в двадцати метрах от кабинета.

— Значит, услышав шум, он достал ружье и на цыпочках пошел в сторону кабинета. Что произошло дальше, Савелий?

— Ну, он распахнул дверь, увидел грабителей с фонариками, вскрывающих сейф, и выстрелил!

— В люстру? Крутой мужик с крутым стволом? Я бы лично стрелял в грабителей, — заметил Коля.

— Подождите, господа! — сказал Федор. — Все было не так! Он ведь стрелял не с порога, а находясь под люстрой, то есть почти в центре комнаты. А это значит, что в кабинете никого не было, и он спокойно вошел. Включил свет, а потом… выстрелил в люстру. Удивительно, что не начался пожар.

Коля сказал, что маленький грабитель беспорядочно… метался, оставляя кровавые следы. Я думаю… нет, я уверен, что он проник в кабинет, когда хозяин был уже мертв. После, а не до! Споткнулся о труп, возможно, упал! Наверное, ничего не понял, так как было темно. Добрался до письменного стола, включил настольную лампу, увидел труп… и в ужасе заметался!

— А где был в это время большой?

— Не знаю. Возможно, они пришли не вместе, — сказал Федор. — Сначала маленький, потом… большой. Но утверждать не буду. Тут нужно подумать.

— Не вместе? Но… почему же он стрелял, если там никого не было? — спросил обалдевший вконец Савелий.

— Имелась, значит, причина. Видимо, его испугали.

— Кто?! — Савелий посмотрел на Колю, тот пожал плечами.

— Не знаю. Похоже, в окно влетел кто-то… птица! Или летучая мышь. Именно поэтому он стрелял вверх.

— Но… она ведь маленькая, — пробормотал Зотов. — Летучая мышь…

— Значит, птица. Мы сейчас с тобой, Савелий, смоделируем ситуацию… убийства Пушкарева! — увлеченно сказал Федор. — Мы выяснили… — Он взглянул на Колю, демонстративно рассматривавшего разноцветные бутылки в баре. — …что он вошел в кабинет и включил свет. То есть, предположительно, включил. Я лично думаю, что включил. В руках у него ружье. Потревоженная птица снимается с… карниза, книжного шкафа… откуда угодно, и пролетает над ним. Могло так быть, Савелий?

Зотов неуверенно кивает.

— Значит, ты согласен. Идем дальше. Представь себе, Савелий, его состояние. Ночь, Пушкарев знает, что дом пуст, и вдруг! — Федор, как опытный оратор, делает паузу. — И вдруг черная тень и шелест крыльев! И… возможно, она закричала. Дальше происходит абсолютно фантастическое стечение обстоятельств. Пушкарев от неожиданности и испуга инстинктивно жмет на курок! Гремит выстрел, люстра разлетается, и наступает тьма кромешная! Испуганная птица начинает метаться беспорядочно, задевает его, сверху на него сыплются осколки люстры… Он роняет ружье…

Савелий смотрит на Федора, раскрыв рот. Коля по-прежнему рассматривает бутылки в баре.

— Зачем он выпустил из рук ружье, как по-твоему, Савелий? — спрашивает Федор.

Зотов пожимает плечами, переводит взгляд на капитана.

— Существует только одна причина. Одна-единственная! Он пытался защититься. Он выпустил ружье, закрыл руками голову и пригнулся! Ружье ударяется о пол и стреляет! Пушкарев получает заряд картечи в живот и грудь, и его отбрасывает на спину, головой к двери… — Федор замолкает и говорит после паузы: — Под каким углом должно было упасть ружье, как он пригнулся… это все детали, главное — картина, по-моему, ясна! По-другому просто не могло быть!

Савелий говорит после паузы:

— Но… откуда там птица?

— Не знаю! Коля, там была птица? Залетала в окно какая-нибудь ночная птица.

— Ты хочешь сказать, что взрослый мужик испугался какой-то вороны? — спросил капитан, ухмыльнувшись.

— Сработал фактор неожиданности. Она налетела на него сверху…

— Коля! — воззвал Савелий.

— Откуда я знаю! — в досаде сказал Астахов. — Черт его знает, почему он стрелял вверх. Может, привидение увидел. Знаю только одно — оба раза он стрелял сам. Сначала в люстру, потом в себя. Точка. Птицы там не было, и окно закрыто.

— Птица могла залететь раньше. Если она еще жива, могла забиться… куда угодно. Нужно поискать. Кстати, как они вошли?

— Дверь открыли ключом, замки в порядке. Там вокруг трехметровый забор, просто так не перелезешь. У них были ключ и пульт от ворот. Им, видимо, также известен код сейфа. Сейф оказался пуст, как я уже сказал.

Федор повторил задумчиво:

— Ключ у них был, код от сейфа они знали…

— Это точно Антиквар с женщиной! — воскликнул Савелий. — Коля!

— А хрен его знает! — ответил капитан. — Может, и Антиквар.

— Что за человек Пушкарев? Семья? Друзья? — спросил Федор. — Ищите женщину, как учит наш друг Савелий.

— Шикарный домина, проживал один. Дом почти пустой, мебель дорогая, ковры и светильники — коллекционные, кое-какой антиквариат, картины. Насчет женщины… была и женщина. Мы нашли ее визитку на тумбочке в спальне. Некая Иллария Владимировна Успенская.

— Я ее знаю! — обрадовался Савелий. — Красивая дама!

— Кто такая? — спросил Федор.

— Владелица «Елисейских полей».

— Что такое «Елисейские поля»?

— Популярный дамский журнал, все знают!

— А Федька у нас не дама, — заметил капитан. — Женщина действительно первоклассная. Я с ней встречался…

— У них что, серьезные отношения?

— Откуда я знаю? Познакомились недавно, по ее словам, Пушкарев предложил помочь с юбилеем журнала. Изданию не то два, не то три года.

— Каким образом помочь?

— Он — владелец фирмы «Райская птичка». Импорт вин, фруктов, специй, как сказано в проспекте. Тем и помочь. Фирма подозрительная — существует три года, а на банковских счетах нет почти ничего и сделок никаких.

— «Рога и копыта», — заметил Федор. — Прачечная.

— Какая прачечная? — не понял Зотов.

— Где отмывают деньги, Савелий. Что еще взяли?

— Неизвестно. В остальных комнатах полный порядок, похоже, туда никто не заходил. Никто из соседей у покойного не бывал, толком его они не видели. Там вообще живут за высокими заборами, у каждого сторожевые собаки. Не дома, а крепости. Удивительно, что нашелся свидетель, слышавший выстрелы. В доме — ни записных книжек с адресами и телефонами, ни альбомов с фотографиями. Картины на месте.

— Ценные?

— Не очень. Местные художники.

— Я думаю, это Антиквар, — сказал Савелий. Он был взволнован — жидкие пряди встали дыбом, щеки пылали.

— Почему? — заинтересовался Федор.

— Почему? Во-первых, присутствует женщина. Во-вторых… замки… ни один не взломан. И код сейфа они знали. Им, можно сказать, повезло… хозяин застрелился сам…

— Убедительно, Савелий, — похвалил друга Федор. Он посмотрел на Колю и сказал: — А теперь доставай кролика!

— Какого кролика? — удивился Зотов.

— У Коли в цилиндре кролик, Савелий. По глазам вижу. Он сейчас нам все расскажет!

— Все вам расскажи, и кролика вам… — пробурчал Коля.

— Ну! Не томи!

— У Онопко, убитого четыре дня назад предположительно Антикваром, была назначена встреча с женщиной, — раскололся капитан. — В одиннадцать вечера. Она опоздала, приехала около двенадцати. По ее словам, он ей не открыл, хотя в доме горел свет.

— Что за женщина?

Коля загадочно помолчал и наконец сказал:

— Все та же Иллария Владимировна Успенская из «Елисейских полей».

Впечатлительный Савелий ахнул.

Федор присвистнул.

— Он ей не открыл, потому что был уже не в состоянии! Или… она говорит неправду. То есть, он ей открыл, она была не одна, и… что произошло дальше, мы уже знаем. Онопко та еще фигура. Что их связывает?

— Деньги, — ответил капитан с горечью. — Деньги! Они собирались обсудить возможный бизнес.

— Деньги… — вздохнул Федор. — Презренный металл… А ведь если подойти философски…

— Только не надо философии! И так тошно!

— Ладно, давайте без философии, — миролюбиво согласился Федор. — Хотя, должен заметить, Коля, ты напрасно недооцениваешь роль философии. Она помогает выжить. Если бы ты читал классиков, тебе было бы легче переносить несовершенство мира. Ты бы понял, что мир всегда…

— Может, хватит? — повысил голос капитан.

Федор, сдаваясь, поднял вверх руки. Помолчав, спросил:

— А как насчет алиби у госпожи Успенской?

— Алиби у нее нет. Онопко ей не открыл, она вернулась домой и до утра была одна. Свидетель видел ее машину у дома Онопко около двенадцати. Когда она уехала, он не знает. Кстати, в ночь убийства Пушкарева Иллария тоже была одна.

— А какой у нее размер обуви?

— Подходящий. Тридцать седьмой.

— Федя, неужели ты на самом деле думаешь, что это она? Госпожа Успенская? У Онопко и у Пушкарева? — Бедный Савелий в ужасе смотрел на Алексеева. — Пособница Антиквара? Знаешь, Федя, это… это даже не смешно! Иллария… она замечательная женщина! Я никогда не поверю!

— Успокойся, Савелий. Я тоже не верю. Хотя ее знакомство с обоими очень подозрительно.

— Но она же все объяснила!

Федор только вздохнул и спросил.

— Кстати, эта Иллария Успенская довольно неразборчива в знакомствах, — заметил Коля. — Она знает не только Онопко, но и некоего Павла Максимова, отсидевшего за убийство жены.

Федор ухмыльнулся и спросил:

— Был на кладбище?

— На каком кладбище? — не понял Савелий. — При чем тут кладбище?

— Был, — признался капитан.

— Не поверил мне?

— Разве тебе можно верить?

— Ничего не понимаю! — окончательно расстроился Зотов. — Да объясните же, наконец, что происходит!

— Помнишь, Савелий, я рассказывал, что видел на могиле мужчину?

— Помню. Ты сказал, что он выглядел, как будто увидел привидение. И что?

— Он стоял у могилы женщины, которую звали Ольга Максимова. Это был Павел Максимов. А Ольга была его женой. Он убил ее и отсидел за убийство.

— И что?

— А то, что это невозможно, Савелий.

— Что невозможно? — спросил Зотов шепотом.

— Памятник, могила…

— Почему?!

— Потому что тело Ольги Максимовой так и не было найдено!

— Что значит, не найдено… А могила?

— Нам с капитаном тоже интересно, откуда взялась могила.

— Как же его осудили? — вопрошал выбитый из колеи Савелий. — Если ее так и не нашли… Разве такое бывает?

— Бывает, Савелий. Судья решил, что улики весомые… Кстати, Максимов не признал себя виновным.

— Несколько дней назад убили Людмилу Рожкову, которая была главным свидетелем в деле Максимова, — вытащил очередной козырь капитан. — У нее нашли доллары и ювелирные изделия. В том числе платиновый браслет из квартиры Глузда.

— Убили? Ее тоже убили? Кто? — спросил Зотов.

— Кто? Это к капитану, — ответил Федор.

— Но если… Иллария знакома и с Максимовым, и с Онопко, и с Пушкаревым… Тогда… — Зотов вдруг замолчал, потрясенно глядя на друзей.

— Я так и знал, что ты догадаешься, — снова похвалил его Федор. — Но — нет, Савелий. Это не Максимов. Максимов не может быть Антикваром.

— Почему?

— А почему ты думаешь, что это он?

— Ну, как же… Он знаком с Илларией… а через нее с жертвами — Онопко и Пушкаревым. Он отсидел за убийство. И еще… пока он сидел, не было убийств и грабежей. А стоило ему появиться, как сразу же… все началось!

— Резонно. Капитан тоже не против этого. Но нет, господа! Антиквар не Максимов. И не госпожа Успенская.

— Откуда ты знаешь?

— Это же элементарно, Савелий. Из-за Рожковой. Вернее, из-за браслета, который у нее нашли.

— При чем тут браслет?

— А при том, что браслет изобличает ее как сообщницу Антиквара. Согласен?

— Ну…

— Вижу, что согласен. Своими свидетельскими показаниями Рожкова утопила Максимова, и он получил срок. Пока понятно? Хорошо. А теперь подумай и скажи, Савелий, мог Антиквар-Максимов взять Рожкову в сообщницы? Я думаю, у него были все основания недолюбливать ее.

— Не мог… — пробормотал Зотов.

— И я думаю, что не мог. Хотя вполне допускаю, что он решил отомстить ей. И теперь следственным органам предстоит разобраться, кто убил Рожкову — ее сообщник Антиквар или подозреваемый Максимов. У обоих есть мотив. Лично я ставлю на Антиквара.

— Почему?

— Потому что его мотив весомее. Согласен?

— Ну, наверное. Но все-таки странно… они все друг друга знают! Это что — совпадение?

Федор загадочно смотрел на Савелия и не спешил отвечать.

— Коля! — воззвал Зотов.

— Не знаю! — ответил капитан. — Спроси у Алексеева. Философия — это такая наука, у которой есть ответы на все вопросы.

— У меня действительно есть одна идейка… — скромно признался Федор. — А что, если…

— Ну! — не выдержал капитан.

— Что, Федя? — Савелий взволнованно смотрел на приятеля.

— Давайте по порядку, — сказал Алексеев. — Есть версия, что у Пушкарева побывал Антиквар. Согласны?

Савелий кивает.

— Значит, консенсус. В пользу этой версии говорит то, что замки не взломаны, код сейфа известен, вроде это женщина… Почерк Антиквара, так сказать. Правда, без обычного застолья и без убийства. Если бы… — Федор торжествующе смотрит на друзей. — Если бы не заряженное ружье!

— При чем здесь ружье?

— Я допускаю, что у покойного была привычка бродить по ночам с заряженным ружьем, но уж слишком много здесь совпадений, и это настораживает. У него в руках ружье, он случайно стреляет в себя, потом на сцене появляются двое чужих, причем у них есть ключ. Это что, случайность, по-вашему?

— А что? — спросил Савелий.

— А то. Я думаю… Нет! Я почти уверен, что Пушкарев, этот фальшивый предприниматель, темная лошадка, ожидал гостей! Он бродил по дому с ружьем, репетируя, мысленно расставлял фигуры и выстраивал мизансцены спектакля под названием… — Федор обвел взглядом друзей. Савелий внимал ему, приоткрыв рот; капитан ухмылялся. — Под названием… «Убийство Антиквара»!

— Убийство Антиквара!? — поразился Зотов.

— Именно, Савелий! Именно! Он собирался убить грабителей! Он собирался убить лже-Антиквара и его сообщницу. Он слишком наследил за два последних месяца — Краснухин, Глузд, Онопко, Одноглазый. Самое время начать с нуля. Помнишь туберкулезного урку? Он почувствовал, что запахло жареным, и придумал план…

— Я совсем запутался… — пролепетал Савелий. — А откуда Пушкарев знал… что грабитель проникнет к нему в дом?

— Это дело техники! Поставь себя, Савелий, на место Антиквара. Поставил? — Федор мельком взглянул на капитана и перевел взгляд на перекошенную физиономию Зотова. — Допустим, тебе нужно, чтобы некто появился в твоем доме в нужное время… Что ты для этого делаешь? Да и обыгрывался подобный сюжет в детективных романах неоднократно. Напряги серые клеточки.

Савелий молчал.

— Ну? — подбодрил Федор. — Это же так просто!

— Я его приглашаю… — произнес наконец Зотов.

— Именно! Ты его приглашаешь! А сам ждешь с ружьем. А потом скажешь, что убил грабителя, который бросился на тебя с ножом.

— Но… как-то это все не вяжется. Если я его приглашаю, значит, я его знаю. Первого попавшегося приглашать не будешь. Ночью можно позвать к себе только хорошего знакомого…

— Ты хочешь сказать, Савелий, что нужно знать, кого приглашать? Согласен. Надо хорошенько порыться в своих знакомствах и выбрать того, кто подойдет на роль грабителя и убийцы. Кого не стыдно пригласить на роль Антиквара. В чью виновность сразу поверят наши следственные органы. А потом не полениться, сходить к нему домой и распихать по углам драгоценности из Колькиного списка краденых вещей. Резонно?

Савелий пожал плечами. Капитан хмурился.

— Но события отклонились от плана, — бодро продолжал Федор. — Пушкареву не повезло. Произошел несчастный случай и… — Он кивнул в сторону фотографий. — И только постфактум на сцене появляются эти двое. То есть после смерти хозяина дома!

— Он пригласил их в гости и дал ключ, — саркастически заметил Астахов. — Заходите, мол, днем и ночью, не стесняйтесь.

— Да, ключ… — Федор на минуту задумался, потом сказал: — Ну что ж, это говорит в пользу моей версии о том, что они пришли не вместе. Сначала пришел маленький, то есть женщина. У нее был ключ. С какой тайной целью, почему именно в эту ночь — вопросы к Пушкареву. Я уверен, это была близкая знакомая хозяина, которой он сам дал ключ и пульт от ворот. Кроме того, она прекрасно ориентировалась в доме и сразу же направилась в кабинет, где не было света. Она наткнулась на убитого… дальше вы знаете. В панике она бросилась прочь, забыв запереть дверь, не говоря уже о воротах. Возможно, именно она включила настольную лампу.

А потом пришел мужчина. Так я это вижу, Савелий. То есть один пришел без приглашения, тайно, вернее пришла, а другого пригласили на роль Антиквара… официально, так сказать. Подобные совпадения не происходят сами по себе, их готовят. Тут поработал хороший режиссер.

— А кто же из них открыл сейф? — спросил Савелий

— Тот, у кого был ключ, скорее всего, знал и код. Элементарная логика, Савелий.

— Коля! — воззвал окончательно обалдевший Зотов.

— Что я здесь делаю? — вопросил горько капитан. — Я должен сидеть и слушать Федькины бредни? Вместо того чтобы заняться чем-нибудь полезным?

— Ты хочешь сказать, не пляшет? — догадался Федор. — А ты докажи, что было иначе. Настоящий Антиквар собирался убить Лже-Антиквара и сам пал случайной жертвой. Не рой другому яму, как говорится, а еще говорят — судьба. Я допускаю, что есть всякие мелкие факты и нюансы, которых мы не знаем. И, возможно, никогда не узнаем… но в целом, по-моему, красиво. Красиво задумано, но плохо исполнено. Вмешалась судьба в виде… неизвестного существа!

Знаете, господа, меня все больше и больше интересует этот тип. Тут все не так! Что, впрочем, не противоречит моей версии. Даже наоборот. И еще кое-что… Помнишь, Коля, ты рассказывал про мужчину, который пытался продать Одноглазому, царствие ему небесное, хотя и не заслужил, прохиндей, краденый медальон из квартиры первой жертвы — Краснухина, с изумрудной птицей. А потом вдруг убежал. Помнишь, Савелий?

— Помню! И что?

— Я еще тогда понял, что Одноглазый врет, — продолжал Федор. — Не будет такой серьезный преступник, как Антиквар, светиться с краденой вещью.

— А зачем же он тогда… Зачем Одноглазый соврал? — спросил Зотов.

— Затем, что его попросили, Савелий. Старый друг и клиент попросил. И примету мужчины подсказал — шрам на большом пальце правой руки. И изумрудную птичку, скорее всего, спрятал у него в доме. И у застреленного грабителя, можешь не сомневаться, обнаружился бы шрам в указанном месте. Настоящий Антиквар, как скульптор, лепил Лже-Антиквара, которого в конце концов собирался застрелить. И кандидат на роль Лже-Антиквара у него был подобран. Все известные нам персонажи пересекаются друг с другом, как ты справедливо заметил, Савелий: Успенская, Максимов, Онопко, Рожкова, Глузд, Пушкарев… Случайность? Или замысел Антиквара? Он расставляет фигуры, он же дергает за нити… Максимов — прекрасная кандидатура на роль Лже-Антиквара. Представь себе, Савелий, что в одну прекрасную ночь звонит в полицию предприниматель Пушкарев в слезах и соплях и сообщает, что застал в кабинете грабителя, который бросился на него с ножом, и ему, Пушкареву, пришлось его застрелить! Да наш капитан еще и чаем бы его отпаивал! Или водкой. И по головке гладил от радости, что избавился, наконец, от Антиквара и сможет повесить на него все нераскрытые убийства и грабежи за четверть века. И шрам у застреленного Максимова-Антиквара на нужном пальце обнаружился бы. Если бы не одно маленькое «но»! — Федор выразительно помолчал. — Браслет из коллекции Глузда! Браслет, который рушит всю конструкцию Антиквара!

— Что-то в этом есть, — пробормотал глубокомысленно Савелий. — Но… как-то ты все усложняешь, Федя. Даже не знаю…

— В доме Пушкарева не найдено ничего из украденных вещей, — заметил капитан на удивление мирно.

— Плохо искали, — не задумываясь, ответил Федор. — В доме, несомненно, есть тайники. И к Максимову заодно надо бы присмотреться…

Капитан пожал плечами. Открыл было рот, чтобы выразить свое мнение о версии философа, но тут Савелий, чувствовавший себя совершенно разбитым, сказал:

— Мне пора, ребята… поздно уже…

— Еще рано, — возразил Федор, бросая взгляд на подиум.

— Она уже не придет, — вздохнул Савелий.

— Кто? — встрепенулся капитан. — Что за тайны? Кто не придет?

— Певица не придет.

— Которая не дала Федьке телефон? — сообразил Астахов.

— Я и не просил! Просто помог ей спуститься со сцены.

— Так вы сюда таскаетесь каждый вечер из-за певички? — обрадовался капитан. — А у Митрича не спрашивали?

— Я предлагал, Федя не хочет, — выдал друга Савелий.

— Ну прямо как пацаны! Пойду и спрошу. — Капитан встал. — Делов-то!

— Сиди! — одернул его Федор. — А ты, Савелий, не выдумывай! У тебя на уме одни женщины.

— У меня? — растерялся тот.

— Не о том говорим, — упрекнул друзей Федор. — Ну, ладно, Савелий… Привык, понимаешь, читать дамские романы по долгу службы… У меня предложение, господа. Который час? — он взглянул на часы. — Начало одиннадцатого. Конечно, поздновато для визитов, но я бы рискнул.

— Куда это? — спросил подозрительно капитан.

— К твоему другу, прокурору Гапочке. Я предлагаю навестить его и спросить, что он имел тебе сообщить в тот памятный день, когда ты выставил его из кабинета.

— Не пойду! — сказал Астахов.

— Пойдешь. Заодно извинишься. Савелий, идешь? Пошли, не пожалеешь. Адрес у меня есть… Ты, Коля, собираешь мелочи и постепенно складываешь их в картину преступления, а я наоборот — сначала пытаюсь увидеть всю картину…

— … в философском плане, — перебил его капитан. — А потом подогнать под нее всякие мелочи вроде свидетельских показаний и отпечатков пальцев. А если мелочи не подгоняются, тем хуже для них!

— Ну, примерно так, — не стал спорить Федор. — Просто у нас с тобой разные дедуктивные методы. И напрасно ты недооцениваешь роль философии, капитан. Эта наука здорово развивает аналитические способности! — Он постучал себя пальцем по лбу.

Глава 35

Жизнь продолжается

Аспарагус вернулся в редакцию. Долго сидел в кабинете Илларии, после чего приступил к исполнению своих служебных обязанностей. Молодняк разочарован. Аэлита, уже видевшая себя в кресле главреда, ходит надутая, изливает душу Эрику.

Главред пригласил меня на кофе и сообщил по секрету, что готовится юбилей журнала, а к юбилею — торжественное открытие приложения «Библиотека „Елисейских полей“», где будут печататься художественные произведения «для дам». Он произнес «для дам» таким тоном, что сразу стало ясно — с его точки зрения печататься там будет полная туфта вроде произведений Бородатого Малютки.

— Лизочка, я рекомендовал вас на место редактора приложения, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Иллария Владимировна согласилась.

Конечно, согласилась! Еще бы не согласиться — она же до смерти рада, что Аспарагус вернулся.

«А тебе какая разница? — говорю я себе. — Ты что, думаешь, не справишься?» Справлюсь, конечно. Но… хотелось бы как-то иначе продвигаться по службе, а не потому, что Аспарагусу теперь ни в чем нет отказа. Даже если бы он попросил назначить меня своим заместителем, Иллария, скорее всего, не стала бы возражать. «Не будь занудой! Разве это не то, о чем ты могла только мечтать? Художественная литература! Лучшие образцы женской прозы, конкурс на лучший рассказ среди читательниц, премия „Елисейских полей“…»

— Вы согласны? — спрашивает главред. Он разочарован, не видя бурной реакции.

— Йоханн Томасович, конечно, согласна! Спасибо большое! — Я привстаю со стула и через стол целую главреда в щеку.

— Я считаю, что вы, Лизочка, с вашим безупречным вкусом и знанием литературы, справитесь, как никто другой. Да и зарплата побольше. Вы же молодая женщина, вам и одеться хочется, и за границу съездить.

— Заграница — это хорошо, — отвечаю я. — Но в первую очередь мне нужно кормить ребенка.

— Какого ребенка? — испугался главред. — Откуда ребенок?

— Моя сестра Катерина теперь живет со мной. Вы ничего не знаете, Йоханн Томасович. Миша погиб…

— Погиб? — ахает главред. — Что значит — погиб?

— Его сбила машина.

— Мишу сбила машина? Почему же вы ничего мне не сказали? Да я бы… Господи! Что же вам пришлось пережить, бедные вы мои! А как… Ира?

— Иры нет… уехала.

— Как уехала? — Главред потрясен.

Я пожимаю плечами:

— Так получилось.

— Ира уехала и оставила ребенка? — не может поверить Йоханн.

— Временно, — говорю я.

— Не может быть! Она снова бросила своего ребенка?

На лице его написана мучительная борьба: любовь к моей матери, с одной стороны, и осуждение ее бесчеловечного поступка — с другой.

— Она не бросила, а оставила мне, — возражаю я. — Я ведь ей не чужая. Знаете, Йоханн Томасович, я даже рада. Катюша — замечательная девочка, я ее очень люблю.

Мне страшно хочется рассказать ему про отца, но я подумала, что еще не время — и так слишком много для него потрясений, пусть остынет.

Он вдруг протягивает руку и гладит меня по лицу…

Нам так хорошо вместе, что Йоханн приносит по второй чашке кофе…

Около одиннадцати ко мне заглянула Иллария. Не вызвала к себе в кабинет, а пришла сама. Подтвердить новость о литературном приложении. Она тоже уверена, что я справлюсь.

— Можно, я посижу с вами… — говорит она и, не дожидаясь ответа, убирает картины Игоря с дворцового кресла, прислоняет к стене. Садится. Закрывает глаза, вытягивает ноги. — Хорошо здесь у вас, — говорит. — Спокойно.

Я в недоумении сижу тихо, стараясь не шуршать бумагой, украдкой бросая взгляды на свою начальницу. Что это с ней? Выглядит Иллария неважно. Исчез обычный блеск, она кажется смертельно уставшей. Мне вдруг кажется, что она пришла сюда спрятаться. От всех. Забилась в норку. Я вспоминаю странную историю с цветами…

— У меня несчастье, — говорит вдруг Иллария. — Погиб человек, которого я любила. Погиб трагически. Я старше вас, Лиза, я многое повидала в жизни. Никогда не думала, что смогу полюбить. И тем более не думала, что наши отношения закончатся так… трагически.

Я молчу. Что тут скажешь? Мне приходит в голову, что она говорит это скорее для себя, чем для меня. Расставляет все по полочкам. От моего присутствия — ей легче, создается эффект участия. Бывают минуты, когда человеку невыносимо оставаться одному, даже такому сильному, как Иллария. А я не чужая, я знаю о ней то, чего не знает никто. Я знаю о цветах…

— Мне страшно, — говорит Иллария. — Кажется, моя жизнь кончена. Мне кажется, я старая и все уже было.

И снова я молчу.

Она сидит с закрытыми глазами. Похоже, она уснула. Или умерла. Ни то, ни другое — она просто отдыхает. Наконец Иллария встает, говорит:

— Спасибо за приют, Лиза, — и выходит.

Сценка из жизни под названием: «А кому на Руси жить хорошо?»

Уже уходя, я нерешительно беру трубку. Йоханн, к счастью, на месте.

— Йоханн Томасович, я хочу попросить вас кое о чем… — начинаю я.

— Для вас, Лизочка, хоть звезду с неба! — отвечает с готовностью главред.

— Звезду не нужно. Вы не могли бы пойти со мной в тот бар, где мы… где мы пели… с Ирой.

— В бар? — Он удивлен. — Мог бы. То есть, конечно, пойдем!

— Я буду там петь… и мне нужна моральная поддержка.

— Петь? А как же литературный журнал?

— В литературном журнале я буду работать днем, а петь — по вечерам.

— Конечно! — повторяет озадаченный Йоханн.

Катька радуется мне, тянет ручки — единственное существо, любящее меня безоговорочно. Которому я нужна, которое без меня пропадет. «Это главное, — говорю я себе. — Остальное — ерунда».

«У меня теперь семья. Я — кормилица. У меня полоса везения, — убеждаю я себя. — Мне отдают литературный журнал. И я буду петь. Надеюсь, Митрич еще помнит меня…»

Баба Капа, бесценный помощник, соглашается посидеть с Катькой. Рыжий Митяй сонно таращит глаза с подушки. Он тоже не против.

Митрич меня помнит. Он улыбается мне и подмигивает. Первый его вопрос, разумеется:

— А где Ирка?

— Уехала, — отвечаю. — Просила передать привет.

Он вздыхает.

— Что ж не зашла попрощаться-то? За привет спасибо. Жаль, жаль… А ты что, надумала петь?

— Если вы не против, — говорю. — Надумала.

— Очень даже рад, — отвечает Митрич. — Тут про вас уже спрашивали… когда будете петь. Так что милости просим. Ира сказала про условия?

— Сказала.

— Ну и ладно. Навар весь твой.

Я киваю, не совсем понимая, что он имеет в виду. Йоханн, как строгий дядюшка, стоит рядом, готовый защищать меня от посягательств подвыпивших клиентов. Митрич самолично провожает нас к столику. Спрашивает:

— Готова? Или налить для разгону? Под это дело, — он щелкает себя по горлу, — лучше поется. Как?

Я только судорожно мотаю головой — не нужно!

— Тогда вперед! — говорит Митрич. Берет меня за руку и ведет на подиум. Щелкает пальцем по микрофону, поднимает руку, призывая к тишине. — По вашим многочисленным просьбам, — объявляет торжественно, — сегодня у нас концерт. Поет Лиза! — Здоровенной ручищей он хлопает меня по спине, ободряя. Тяжело спрыгивает с подиума, и я остаюсь одна в свете разноцветных софитов. Я не вижу лиц, в зале темно. Я не вижу Аспарагуса, но сознание того, что он здесь и переживает за меня, помогает. Я поправляю гитару. Сегодня я буду играть на своей, к которой не прикасалась несколько лет…

И в это время из зала кто-то говорит негромко:

— Про ямщика!

Я перебираю струны…

…Я пела про тройку с бубенцами, про дикие степи Забайкалья, хризантемы в саду. Я не помню, что еще я пела, выполняя просьбы из зала, в котором не могла различить ни одного лица. Про рыцаря — свою любимую. Мне хлопали…

В какой-то момент заботливый Йоханн, решивший, что пора сделать перерыв, снял меня со сцены. Взял из рук гитару, привел к столу. Поставил передо мной тарелку с бутербродом, налил вина.

— Я плакал, Лизонька. Честное слово… Ешь, моя хорошая. Набирайся сил. Тебе так хлопали! Ты им очень понравилась. Конечно, бар не совсем подходящее место для концерта, но «Тутси» все-таки не самое худшее заведение. И просят спеть приличные песни, а не какую-нибудь блатную попсу.

Я ела бутерброд и запивала вином, чтобы не огорчать главреда. Жевала, не чувствуя вкуса. Бродила взглядом по небольшому залу, рассматривая моих первых слушателей. От вина меня сразу же повело.

— Устала? — спросил Йоханн заботливо. — Я думаю, на сегодня хватит. Уже одиннадцать.

— Одиннадцать? — я мигом протрезвела. — Бедная баба Капа!

Митрич, прощаясь, обнял меня, притиснул к толстому животу, прогудел растроганно:

— Иркина дочка! Жду в субботу.

И сунул деньги в мою сумочку.

Йоханн отвез меня домой. Я думала, он уедет к себе, но он тяжело выгрузился из машины. Долго жал мне руку на прощание, а потом вдруг спросил, нельзя ли ему взглянуть на Катюшу. Я не посмела отказать.

Я открыла дверь своим ключом. Вся троица — баба Капа, Катька и Митяй спали сладким сном на диване.

— Баба Капа, — я тронула ее за плечо. — Я дома.

Она встрепенулась, мелко перекрестилась.

— Ох, Лизонька, а мы уже заждались. Ну как?

— Отлично, баба Капа. Я могу отдать вам деньги. Мне заплатили.

— Да разве ж я… я ж понимаю! Катька вроде как моя уже, — сказала она, вспыхнув от радости. И тут заметила Йоханна. Уставилась во все глаза, даже рот приоткрыла.

— Это Йоханн Томасович, мы работаем вместе. Он привез меня домой. Спасибо вам, баба Капа. Катьку я уложу сама.

Я проводила ее в прихожую. Она многозначительно посмотрела на меня и сказала:

— Видный мужчина. Сурьезный. Йоханн… не из наших, видать. Оно и лучше.

Йоханн стоял у дивана, рассматривал спящую Катьку.

— Она похожа на Иру, — сказал он дрогнувшим голосом.

— Похожа, — согласилась я, поднимая сестру и перенося ее на диван-кровать. — И характер такой же… Легкий. Никогда не плачет.

— Да… легкий, — произнес Йоханн и вздохнул.

Я уложила Катьку, накрыла одеялом, подоткнула со всех сторон, недоумевая, почему он не уходит. Сама же я валилась с ног.

Он не догадался сесть, а я не догадалась пригласить. Стоял длинный, тощий, сунув руки в карманы. Его взгляд смущал меня. Неужели он решил, что… Не может быть, фу, глупость какая! У нас просто дружеские отношения. А почему он тогда не уходит? И как дать ему понять вежливо, что уже поздно?

— Лизочка, — Йоханн кашлянул, — а если нам чайку? Ты не очень устала?

Ему не хотелось идти домой. Мне же больше всего на свете хотелось упасть в кровать и отключиться.

— Конечно, Йоханн Томасович, — ответила я. — Я сейчас поставлю чайник.

— Лизочка, называй меня Йоханн, зачем так официально? Мы ведь не чужие!

Это как понимать? Я подозрительно уставилась на главреда. Лицо у него было печально-умиротворенное. Я вспомнила, как Ира назвала его старой кочерыжкой, и невольно улыбнулась. Ох, эта Ира! Пролетела метеором, обожгла, свела с ума и исчезла. Поминай как звали. А я дура! Никаких поползновений на мою честь не последует! Бедный Йоханн хочет поговорить о моей матери, зализать нанесенные любовью раны и еще раз пережить свое недолгое счастье.

«Ему повезло, — подумала я, — что Ира уехала, иначе она выпотрошила бы его до последней копейки». И тут же вслед пришла другая мысль: «Да он бы с радостью отдал ей все!» Господи, и это любовь? Один любит, а другой позволяет себя любить? А как назвать то, что я сама испытываю к Черному монаху, к моему телефонному фантому? Который ведет себя по меньшей мере странно? Исчезает, как мама Ира?

Не суди, и несудим будешь. Вот вся мудрость мира…

Я засыпала над чашкой остывшего чая, а бедный Йоханн все говорил. Оказывается, у него никогда не было семьи, женат он был всего полгода, потом жена его бросила. Детей у него тоже нет. Все — досужие сплетни. Он горел на работе, спал и дневал в своем кабинете, а время шло. Люди женились, рожали, разводились и умирали. А он все работал. И вдруг, как гений чистой красоты, появилась Ира. Из плоти и крови, яркая, радостная, красивая. Таких он еще не встречал. Даже прекрасной Илларии далеко до Иры. Успенская холодна, расчетлива, хитра. Иллария — пантера. Ира — полна жизни, бесхитростна, непоследовательна. Ира… солнечный луч! Шаловливый ребенок. В этом месте я проснулась. Ира — ребенок? Хорош ребенок… И тут вдруг я поняла, что Йоханн прав. Прав! Тысячу раз прав. Моя мать так и осталась незрелой шестнадцатилетней девчонкой, наивной и бесшабашной, которая однажды ночью, полумертвая от испуга, сама еще ребенок, родила меня чуть ли не на улице. Она так и осталась там, на этой улице, и все бежит с тех пор, полная страха. Убегает…

Что же там у них произошло?

Йоханн, выговорившись, посидел молча. Потом вымыл чашки. Сказал, что уже поздно, пора и честь знать. Долго, церемонно прощался в прихожей и ушел, наконец, когда я уже готова была взвыть от нетерпения.

Я с закрытыми глазами постояла под душем. Это последнее, что я запомнила из наполненного событиями дня…

Глава 36

Поздний визит

— Ребята, ну нельзя же так, — бубнил на заднем сиденье Савелий Зотов. — Ночь ведь, как же так, без звонка, без предупреждения…

Все трое направлялись в Посадовку в белом «Форде» Федора Алексеева, нацелившись на бывшего прокурора Гапочку, обиженного капитаном Астаховым.

— У него нет телефона, — в который раз повторил Федор. — Мы посмотрим, если есть свет в окнах, то стучим. Нет — спокойно уходим. То есть уезжаем. Я отвезу тебя домой, Савелий. Смотри, Коля молчит, понимает всю важность момента.

— Не понимаю, какого рожна я ввязался в эту идиотскую авантюру! — подал голос капитан.

— А что ты теряешь? — спросил Федор. — Домой захотел? Телевизор в войлочных тапочках посмотреть?

— Ирка забудет погулять с Кларой, — буркнул капитан. — При чем здесь войлочные тапочки?

— Клара себя в обиду не даст, — возразил Федор. — А Ирочка твоя прекрасно знает, что бывает, если не погулять с Кларой. Себе дороже.

— Давайте, пока не поздно, по домам, а, ребята? — уговаривал друзей Савелий.

— Хорошо, — смиренно отзывался Федор, — мы сейчас тебя забросим домой, а сами с капитаном — к Гапочке. А ты проспишь самое интересное! Хочешь?

— Ну… я… вообще… нет! А может, завтра? И пораньше?

— Вы как хотите, господа, — потерял терпение Федор, — а я должен узнать все сегодня. Иначе не усну. Подумаешь, одиннадцать! У стариков плохой сон.

Так, в приятных разговорах и препирательствах, они добрались до Посадовки. Федор достал из кармана бумажку с адресом прокурора. После получасовых блужданий по кривым темным улочкам поселка они наткнулись наконец на улицу Домашнюю. Еще минут двадцать ушло на поиски калитки с номером двенадцать, который шел почему-то после шестнадцатого. В окнах дома горел свет.

Дверной звонок отсутствовал. Федор постучал. Деликатно, костяшками пальцев. Мертвая тишина была ему ответом. Друзья переглянулись. Федор снова постучал, на сей раз кулаком. Свет в доме погас. На ближайшем окне шевельнулась занавеска. Их рассматривали довольно долго. Алексеев с трудом подавил искушение поднять руки вверх. Потом глухой голос из-за двери спросил:

— Чего надо?

— Глеб Северинович, извините, что поздно! — прокричал Федор. — Но дело не терпит отлагательств. Вы в свое время занимались убийством профессора Сергушева. Мы не могли бы поговорить?

— Кто вы?

— Это капитан Астахов, вы с ним уже встречались, — Федор подтолкнул к окну Николая. — Это Савелий Зотов. Меня зовут Федор Алексеев, в прошлом работник милиции, ныне — преподаватель философии. Сменивший мундир на тогу, так сказать… академическую.

Дверь распахнулась. На пороге в свете луны появился старик с всклокоченными седыми волосами. С ружьем. Обвел пришельцев строгим взглядом и скомандовал:

— Заходить по одному!

Они вошли в довольно скромно обставленную большую комнату. Старый кожаный диван, стол под тяжелой выцветшей бархатной скатертью в углу, еще один у окна, письменный, на котором, как ни странно, светился матовый экран компьютера. Полки по стенам, забитые книгами.

— Прошу! — старик указал рукой на диван. Гости уселись в ряд, а он поместился напротив, подтянув старинное кресло. Ружье положил на пол. — Я вас слушаю.

— Глеб Северинович, я сожалею о недоразумении, которое случилось… тогда… — покаянно сказал капитан Астахов. — Очень сожалею. Вы же знаете, как у нас…

— Знаю! — загремел старик. — Преемственность поколений, бесценный опыт старших товарищей! Смотрю я на вас, молодых, и не понимаю! Вам же все до лампочки! Все! — Он обвел их возмущенным взглядом. — Зачем пришли?

— Работая со статистикой преступлений, — начал Федор, — мы обнаружили некую закономерность, позволяющую предположить, что убийства коллекционеров и грабежи антиквариата совершил один и тот же преступник. Мы назвали его Антиквар. Я думаю, что впервые он вышел на сцену почти двадцать пять лет назад, когда произошло убийство профессора Сергушева. Последние убийства и грабежи имели место быть…

— Знаю! — перебил прокурор. — Читал. Дальше!

— Два дня назад погиб предприниматель Кирилл Пушкарев…

— Знаю, — снова перебил прокурор. — Это я позвонил. Тут все гудит прямо. Он жил у нас, около реки, где селятся новые. Скупили почти всю Посадовку. Скоро станем престижным районом!

— Это вы позвонили?! — Коля Астахов от удивления привстал.

— Я. Сидеть! Долго же вы ехали!

— Но… как вы… — начал было капитан, но под взглядом Федора осекся.

— Мы, конечно, не при делах, но кое-что и нам известно! — сказал ядовито Гапочка.

— Этот Кирилл Пушкарев — странная фигура, вызывающая ряд вопросов, Глеб Северинович, — заметил Федор. — Он словно взялся ниоткуда. Фирма его фальшивая, связей никаких. По делу об убийстве профессора проходили десятки людей…

— Кирилла Пушкарева никто не упоминал, — отрезал прокурор. — Фотографии с собой?

Он внимательно рассматривал снимки и вдруг спросил, ткнув пальцем в один из них:

— Что это?

На фотографии была изображена золотая монета — поперечно-овальная, чуть выщербленная с правой стороны.

— Эта монета лежала в спальне убитого на тумбочке. В кожаном футляре, — объяснил капитан.

— Похожая была украдена у профессора Сергушева. Монета золотая, очень редкая. Насколько я помню, десятый или одиннадцатый век, византийская. С изображением Иисуса Христа. У нее есть название на греческом языке. Специалисты подскажут. У той, что принадлежала профессору, была характерная щербинка с правой стороны. Вот здесь, — прокурор снова потыкал пальцем в фото. — Убийство Сергушева в свое время наделало много шума. Я сам присутствовал на допросах. Помню парнишку одного, студента профессора. Историю знал замечательно, так и сыпал названиями и датами. Он-то и рассказал об этой монете. Как-то меня даже резануло — парень не особенно переживал из-за убийства преподавателя, его больше интересовали монеты из его коллекции, которую он прекрасно знал. — Прокурор покачал головой. — Жесткий паренек был, сообразительный, остроумный. До сих пор его помню. Если вы знакомы с материалами дела, то знаете, что существовало несколько версий. По одной убийц было трое — двое мужчин и одна женщина. В пользу последней говорил смазанный след ладони на стене — преступник пытался стереть кровь. Судя по размеру, ладонь могла принадлежать женщине или подростку. Одна из жительниц дома по соседству показала, что в вечер убийства выгнала из подъезда пьяную женщину, почти невменяемую. То есть она подумала, что женщина пьяна. К сожалению, она не рассмотрела ее. Куда та отправилась дальше, свидетельница не заметила. Одного из подозреваемых спустя несколько недель сбила машина. — Он помолчал. — Дело осталось нераскрытым, к сожалению. А монета исчезла.

Он обвел их колючим взглядом. Капитан Астахов поежился.

— Я реалист и не верю в конечную справедливость! — сказал, как припечатал, прокурор. — Мир несправедлив. Та ли это монета — не знаю! В совпадения не верю. Вот так. Но… чем черт не шутит!

— А как звали того студента? — спросил Федор.

Прокурор не ответил. Поднялся, пошел к двери. Вернулся. Взял с пола ружье, окинул гостей неприветливым взглядом. Приказал:

— Сидеть и ждать! Сейчас вернусь.

Он вернулся через пятнадцать минут в сопровождении мужчины, которого отрекомендовал коротко:

— Мой сосед.

Это был Павел Максимов.

— Скажи им, Павлик, кто на этих фотографиях, — прокурор опустился в свое кресло. Максимов остался стоять. Федор протянул ему снимки.

— Андрей Громов, — сказал Павел.

— Кто такой Андрей Громов? — спросил капитан Астахов, подозрительно рассматривая нового гостя.

— Мой бывший партнер по бизнесу.

— Вы были в его доме в ночь убийства? — спросил Федор.

— Да. Андрей позвонил мне около часу ночи, сказал, есть срочное дело, просил прийти. Дал адрес.

— Вас не удивило приглашение зайти ночью? — снова вмешался капитан.

— Нет. Мы в свое время были достаточно близки. Я надеялся, он поможет мне с работой.

— И что произошло потом?

— Я был там во втором часу.

— Вы приехали на машине?

— Нет, пришел пешком. От моего дома до особняка Андрея идти минут тридцать. Я не знал, что мы почти соседи. Он не упоминал раньше, что живет в Посадовке.

— Как вы вошли в дом?

— Ворота оказались не заперты. Входная дверь — тоже. В прихожей темно. Наверху в кабинете горел свет. Я окликнул Андрея. Мне никто не ответил. Я постоял немного и пошел наверх. Там я его увидел… Он был мертв. На полу рядом с ним лежало ружье.

— Что ты сделал потом? — подал голос прокурор.

— Протер дверные ручки, спустился вниз и ушел. Да, там еще птица оказалась… большая, вроде совы. Когда я вошел, она крикнула…

Федор и Коля переглянулись. Савелий закашлялся.

— Птица? Не было там никакой птицы, — сказал Астахов.

— Я ее выпустил. Она стала метаться, ударялась в стены… я открыл окно, и она улетела.

— Сейф был закрыт?

— Понятия не имею. Я его не видел.

— Вам известно имя Кирилл Пушкарев?

— Нет.

— Кто поставил памятник вашей жене?

— Андрей Громов. Он сказал, что люди не должны уходить бесследно.

— Вы встречались со свидетельницей Рожковой?

— Я видел Рожкову. Сидел на скамейке у ее дома. Она вернулась домой, прошла мимо. Мне показалось, она меня узнала.

— Ты убил жену? — спросил прокурор. Вопрос прозвучал резко, в лоб.

— Нет. Но… принял приговор. Когда-то из-за меня погиб человек. Девушка.

— Каким образом?

— Я посмеялся над ней… по глупости. Она не умела плавать. Это произошло в студенческом лагере. Она и бросилась доказывать. Никто не ожидал…

— Вы допускаете, что ваша жена жива? — спросил Федор.

— Не допускаю. Оля была очень честным человеком. Она не позволила бы меня осудить. Как бы ни складывались наши отношения… Я думаю, во время суда ее уже не было в живых…

— Как по-вашему, что с ней произошло?

— Я много думал над этим. Люся Рожкова, ее подруга, могла что-то знать. Она дала ложные показания — я Олю пальцем никогда не трогал. Да и скандалов у нас не было. Не знаю. Я хотел поговорить с Люсей…

— А кровь в машине? — напомнил Федор.

— Тогда я сорвался и ударил Олю. Впервые. Она сказала, что хочет развестись, требовала выпустить ее из машины… Я не сдержался… сам не знаю, что на меня нашло. Я заехал за ней девятнадцатого апреля, вечером, хотел поговорить. Она уже три дня жила у подруги… у этой самой Люси Рожковой.

— Какая у вас была машина?

— «БМВ». Черная.

— А у Андрея Громова?

— Такая же, только темно-серая.

— Один из свидетелей показал, что ваша жена уехала в темной машине двадцатого апреля, — сказал Федор. — Свидетелю этому было девяносто лет от роду, и он слегка путался в событиях и датах, поэтому расхождения в показаниях в расчет приняты не были. Тем более не такие уж они оказались большие. Какие отношения сложились у вашей жены и Громова?

— Оля не любила его. А Андрей… он всегда хотел всем нравиться… шутил с ней, поддразнивал. А мне говорил, что завидует — мол, у меня надежный тыл.

— Как по-вашему, она могла уехать с Громовым? После встречи с вами девятнадцатого Ольга вернулась к Рожковой, а на другой день, двадцатого, ее позвал Громов…

— Не знаю. Смотря что он ей сказал. Он умел убеждать. Но, если он увез Олю… значит, он убийца?

— Вполне вероятно. А свидетельница Рожкова дала заведомо ложные показания. Она знала Громова?

— Пересекались, конечно. Она ведь дружила с Олей. Насколько близко они знакомы, не знаю. Андрей никогда не упоминал о ней.

— Что она была за человек?

— Мне она не нравилась. Завистливая… радовалась, что у нас все плохо. Они с Олей приехали из одного города. Меня удивляла их дружба. А Олю удивляла моя дружба с Андреем.

— Он мог хорошо заплатить свидетельнице. И в дальнейшем использовать ее… — сказал Федор. Помолчал и спросил: — Ваш бизнес был прибыльный?

— Да.

— Что стало с вашей долей, когда вас арестовали?

— Андрей сказал, что давал деньги моей семье. Сестра приходила к нему несколько раз. Я ничего не знал. Сестра об этом не писала.

— Как он вас встретил?

— Нормально. Пообещал помочь с работой. Дал денег.

— Но в долю не позвал?

— Нет. Я его не осуждаю. Он все-таки помог мне с работой.

— Когда он попросил вас прийти ночью, что вы подумали?

— Что он хочет обсудить бизнес. Он говорил, что никогда не верил, что я убил Олю. И я подумал, он хочет предложить дело. Теперь я думаю, что все это выглядело довольно странно. Зачем ночью?

— Постарайтесь припомнить, может, вы видели кого-нибудь поблизости… Когда подошли к воротам, до того, как войти в дом, или после, когда вышли. Возможно, машину…

— Да я и сам все время думаю. Не было там никого. Ночь стояла душная. Молнии сверкали, при этом становилось светло, как днем.

— Еще вопросы есть? — спросил Федор. Он с трудом удержался, чтобы не сказать «к подсудимому».

Савелий скорбно покачал головой. Прокурор сидел, насупившись.

— Павел, вы не могли бы выйти на пару минут на веранду? — предложил вдруг Федор. — Мы вас позовем.

— Зачем на веранду? — подскочил Астахов.

— Иди, Павел, — сказал прокурор. — Сядьте, капитан. Он никуда не уйдет.

Капитан Астахов проводил взглядом Павла. Когда за ним закрылась дверь, Федор спросил:

— Ну что? Кажется, моя версия не такая уж фантастическая. — И пояснил для прокурора: — Я думаю, Пушкарев-Громов собирался устроить спектакль с убийством псевдо-Антиквара. Потому и держал ружье под рукой.

— А кто же его самого… приговорил? — спросил прокурор.

— Никто. Он выстрелил в себя сам. Что-то его испугало.

— Сова! — взволнованно воскликнул Савелий. — Там была сова!

— У нас тут много сов, — заметил прокурор, помолчав. — Вот, значит, как… Судьба.

— Работаем, — сказал капитан. — Про судьбу мне ничего не известно.

— Павел не врет, — заявил прокурор. — Я тоже ему верю. Кстати, студента, который рассказывал про монеты, звали Андрей Громов.

— Я не верю, — прервал его капитан. — Максимов не все сказал, чует мое сердце!

Все посмотрели на Федора.

— Показания Максимова поддерживают мою версию, — заявил Алексеев. — Я думаю, он в основном говорил правду. А капитан пусть доказывает, что там на самом деле произошло.

— Что значит — в основном? — спросил Астахов.

— Я думаю, он видел женщину…

— Почему?

— Такое у меня внутреннее чувство. А вообще, подводя итоги совещания, могу сказать, что мнения разделились примерно два на два. Или нет, два с половиной против полутора. Я ему почти поверил.

— И что… теперь? — спросил простодушный Савелий.

— А теперь звездный час Астахова. Одно могу ему посоветовать…

— Обойдемся! — огрызнулся капитан.

— …нужно еще раз обыскать дом Пушкарева — там должны быть тайники, — Федор пропустил мимо ушей нелюбезное замечание Николая. — Нутром чую, они есть. Все коллекционеры — фанатики! Он должен был держать свою коллекцию при себе. Это первое. И второе… — Он со значением замолчал.

— И не мечтай! — вздохнул капитан. — Отдохни. Подумай лучше о смысле жизни.

— Что? — не понял Савелий.

— Боюсь, без этого не обойтись, — заявил прокурор.

— Ничего не понимаю! — пожаловался Савелий. — О чем речь? Федор!

— Нужно вскрыть могилу Ольги Максимовой.

— Ты думаешь, тайник там? — поразился Зотов.

— Интересная мысль, Савелий, — удивился Федор. — Креативная. А вообще, если подумать, господа, что мы рассчитываем там найти?

— Тайник? — сказал вновь Савелий.

— Тайник? — повторил Федор. — Как версия, это имеет право на существование. Итак, мы можем найти там тайник с награбленным. Лично я в это не верю. Далее. Мы можем не найти ничего. Что правдоподобнее. И третье…

— А разве не нужно разрешение… ну, из полиции или прокуратуры? — спросил Савелий.

— Какое разрешение?

— На эксгумацию…

— Савелий, какая эксгумация? Тело Ольги Максимовой не найдено. Забыл?

— А как же?

— Элементарно. Без разрешения. Капитан может не участвовать. Ему по долгу службы не положено. Он будет делать вид, что ничего не знает. Савелий, ты с нами?

— А это не противозаконно?

— На пару лет за злостное хулиганство потянет. Если поймают. Так идешь?

— Не знаю… — заколебался Савелий. — Иду! — внезапно решился он. — Сейчас?

— Хорошо бы, но не получится. Нужно сначала подготовиться. — Федор взглянул на хозяина. — Прокурор, вы с нами?

— С вами. У меня в сарае лопаты.

— Капитан, в последний раз спрашиваем, ты с нами?

Астахов переживал мучительную борьбу с собой. Затея казалась ему не вполне разумной, если не сказать — идиотской, но остаться в стороне он тоже не мог. Вон, даже Савелий решился, движимый любопытством…

Глава 37

Момент истины

Ночь была безлунная и очень темная. Машину — белый «Форд» Федора Алексеева — оставили на центральной аллее. Павел Максимов, светя фонариком, уверенно шел впереди. За ним гуськом тянулись прокурор, Федор, Савелий и замыкающим — недовольный капитан Астахов. Вдруг впереди появилось пятно света. Оно плясало в воздухе, словно подавало сигналы.

— Что это? — спросил капитан, останавливаясь. — Там кто-то есть.

— Это мой человек, — успокоил его Федор. — Работает здесь. Петрович.

— Какой еще Петрович? — подозрительно спросил капитан. — Какого черта?

— Коля, ты же знаешь, я терпеть не могу дилетантов. Я никогда еще не раскапывал могилы. И не закапывал. Ты тоже. А Петрович профессионал. Он знает, как это делается. Успокойся, это такой человек… Он сам — могила. Мой старый знакомый. Мы с ним иногда беседуем о смысле жизни. Он рассказывает много интересного.

— Могу себе представить, — буркнул капитан.

— Петрович, ты? — крикнул Федор.

— Я! Давайте сюда! — хрипло ответил мужской голос.

Петрович оказался маленьким корявым мужичком. Он степенно поздоровался с каждым за руку. Сказал:

— Федя, рад тебя видеть. — Слова его прозвучали несколько неуместно — какая радость в столь скорбном месте да еще ночью? — Ну что, начнем с богом? — спросил Петрович. Перекрестился и, поплевав на ладони, взял в руки лопату. — Вы первые, — он показал на капитана Астахова и Павла Максимова. — Слушай мою команду, мужики. Памятник кладем на левую сторону, землю на правую. Погнали!

Астахов подозрительно взглянул на Федора. Тот ответил ему невинным взглядом. Капитан, раздув ноздри, взял лопату.

— Перекур, — сказал Петрович, когда облепленный глиной гроб уже стоял на земляной горке. Достал из потрепанного портфеля бутылку водки. Сковырнул черным ногтем металлическую крышку. Передал бутылку прокурору. Тот, поколебавшись, отхлебнул. Передал Павлу. Тот — по цепочке капитану. Астахов приложился от души. Федор сделал пару глотков. Савелий мотнул головой, отказываясь. — Пей, — сказал Петрович. — Дюже ты бледный. Не боись, покойники — ребята смирные.

Савелий судорожно кивнул и взял бутылку. Запрокинул голову, страшно сморщился, даже глаза закрыл. Он действительно сильно побледнел, что было заметно даже в неярком свете фонарей.

— Хорош! — остановил его Петрович, протягивая руку. И, не торопясь, допил до конца. После чего спрятал бутылку в портфель. Перекрестился: — С богом! — Достал из портфеля молоток и стамеску. Мужчины стояли рядом. — Путем, — сказал наконец негромко Петрович, сдвигая в сторону крышку. — Смотри, Федя.

Максимов отвернулся. Он часто думал о том, что случилось с Олей. О том, где она… Загадка мучила его и не давала покоя. Только сейчас он понял, что без решения этой страшной загадки он не смог бы жить дальше…

— Что и требовалось доказать, — пробормотал Федор. — Оля Максимова. Пропавшая Оля.

— Но как же так… ведь памятник поставили, когда Павел был уже в тюрьме, а ее убили еще до суда? — заикаясь, спросил Савелий.

— Мы не знаем, где и как долго он держал ее тело до… захоронения… — сказал Федор.

Савелий попятился. Ему стало плохо. Он пятился, пока не наткнулся на ограду соседней могилы. Тогда он опустился на низенькую скамейку и, задрав голову, взглянул вверх. Небо словно гудело от мириад сияющих звезд и было таким прекрасным и всепрощающим, что Савелий заплакал. Он всхлипывал, вдыхая сырой страшный запах могилы и думая о бренности жизни. Ему вдруг стало жалко всех — и Федора, и капитана, и прокурора… и Зосю… которые тоже уйдут когда-нибудь…

— Павел! — позвал капитан. — Вы можете подтвердить, что это ваша жена?

— Да. Там Олина сумочка. Я сам подарил ей на день рождения. И… лев с ножом в сердце…

— Лев с ножом в сердце? — повторил Федор.

— Украшение… вроде подвески.

— Странное украшение…

— Ну, не совсем украшение, конечно, а… непонятно что. И не нож, а просто стержень торчит, похожий на нож. Оля с ним не расставалась. Единственная память о деде-моряке. Он привез этого льва из Китая, кажется… или из Японии. Я хотел разобраться, но Оля не дала. Сказала, так даже интереснее, если не знаешь. Ее мама слышала об этом, когда была девочкой, но потом забыла…

Павел говорил и говорил, не в силах остановиться, словно боялся тишины, которая наступит, если он замолчит…

— Кстати, — вдруг вспомнил Федор, — у вас есть шрам на большом пальце правой руки? Все забываю спросить…

— Есть, — ответил Павел Максимов. Похоже, он не удивился. — От крючка рыболовного, еще с детства…

* * *

…Вот и вся история. Следствие по делу Антиквара продолжается. Обвинения в убийстве жены с Павла Максимова сняты. Подозреваемый в убийстве Оли Максимовой Андрей Громов мертв. Зачем он убил ее? Самый простой ответ: хотел таким образом убрать партнера по бизнесу. Свидетельница Людмила Рожкова, которая могла бы пролить свет на эту историю, тоже мертва. Вероятнее всего, ложные показания она дала по наущению Громова. Платиновый браслет с зелеными турмалинами — еще одно звено, которое связывает ее с Громовым-Антикваром. И, видимо, прав был Федор Алексеев, когда предположил, что Антиквар убирал своих подельниц…

В доме Андрея Громова, он же Кирилл Пушкарев, он же Антиквар, действительно нашли тайники с крадеными вещами и дневники, где он подробно и красочно описывал свои преступления. Этому человеку действительно нравилось убивать.

Обнаружились также две принадлежащие ему городские квартиры…

Пользуясь своей дружбой с капитаном Астаховым, Федор выпросил на один день вещдок — серебряного льва с ножом в сердце, который поразил его воображение. Он крутил украшение и так и эдак, пока наконец не понял, что это такое. Простота решения поразила его! Он увидел в этом глубокий философский смысл. Каждый из нас, людей, — лев с ножом в сердце, понял Федор Алексеев. Каждый предназначен для чего-то, у каждого своя тайная жизнь, каждый способен на неожиданные поступки…

Узкий подвижный стержень, как нож, выступает из груди льва, а хвост его закручивается в петлю, уходя в отверстие на затылке. И если потянуть в разные стороны стержень и хвост, то, щелкая и скрежеща, срабатывает древний механизм, и хвост выскакивает из гнезда, превращаясь в дужку обыкновенного висячего замка! Лев с ножом в сердце оказался не чем иным, как крошечным замочком от шкатулки с драгоценностями китайской или японской красавицы. Разгадав эту последнюю загадку, философ Алексеев поставил для себя точку в деле Антиквара.

Он даже решил, что напишет когда-нибудь роман об Антикваре… что-нибудь философское…

Прекрасная Иллария и Павел Максимов, словно сговорившись, не вспоминали о событиях той ночи. Лишь однажды он сказал:

— А ты понимаешь, что он собирался убрать нас обоих? Он устроил охоту. Он ожидал нас. И на станцию техобслуживания послал тебя неспроста. Ему нужно было связать нас, доказать, что мы знакомы. И потом выдать за Антиквара и его подругу.

— Откуда он знал, что я приду? — спросила Иллария.

— У тебя не было выхода. Он все рассчитал и устроил ловушку.

— Он собирался убить меня? — спросила она недоверчиво. — Но почему?

— Он боялся тебя. Ты сильная, Иллария. Тебя легче убить, чем сломать. Тебя невозможно принудить к чему-либо. Он это понял и придумал тебе новую роль — подруги Антиквара…

* * *

Мой отец сдержал свое обещание. Через несколько дней после нашего последнего разговора я получила подарок — снова через отставного генерала на проходной. Это был черный кожаный футляр, обитый изнутри кремовым атласом, а в нем — изящная статуэтка слоновой кости, слегка пожелтевшая от времени. Женщина в кимоно, со сложной прической. В вытянутых руках ее — цветочная гирлянда. Кисть правой руки отломана, и гирлянда повисла в воздухе. Женщина, задумчиво склонив голову, рассматривает цветы. Она кажется кружевной, настолько тонка работа мастера. Увидев подарок, я замерла, испытывая странное волнение. И подумала: а ведь он видел ее, этот японский мастер! Он знал ее. Наверное, любил. Нельзя сделать такое… без любви.

Больше отец мне не звонил. Я не могу сказать, что очень удивилась. Вся история его появления была такой же призрачной, как и исчезновение. Доказательством его существования является лишь старинная восточная фигурка. И больше ничего. Он тоже бросил меня. Был ли он на самом деле? Не знаю. Что-то подсказывает мне, что мы с ним вряд ли встретимся…

Мама Ира так и не объявилась, на что я втайне надеялась. Улетела в белый свет, как копейка. Где теперь топчет стежки-дорожки моя непутевая мать, я не имею ни малейшего понятия.

Игоря тоже нет… Картины его украсят первый номер литературного приложения, над которым я сейчас работаю. Жизнь моя, кажется, обретает смысл. Бородатый Малютка с восторгом согласился сочинить рассказ о таинственном художнике. По его вдохновенному лицу я поняла, что настроен он серьезно, и рассказ станет событием для журнала. Знаковым, как теперь принято говорить. Так что — готовьте носовые платки, дорогие читательницы.

В прошлое воскресенье мы с Катюшей ходили по магазинам и покупали ей одежду. Она растет не по дням, а по часам. Да и осень уже на пороге. Никогда не думала, что существует так много всяких хорошеньких вещичек для малышей. Помятуя наказ бабы Капы, я подошла к выбору костюмчиков и курточек со всей ответственностью. Катька помогала, с удовольствием примеряя новые и новые наряды. Крутилась перед зеркалом, пытаясь взглянуть на себя сзади. А я вспомнила вдруг, как мы с мамой Ирой пустились в шопинг, и я прогуляла работу впервые в жизни…

Я так задумалась, что не сразу заметила, что чуткая Катька смотрит на меня во все глаза и, кажется, собирается заплакать. Я подхватила ее на руки:

— Катюша, чего ты, глупышка? У нас с тобой все хорошо, слышишь? Просто распрекрасно!

Она улыбается.

— Славная у вас доченька, — говорит торговка. — Похожа на вас.

Я продолжаю петь у Митрича. И не только из-за денег — мне кажется, я уже не смогу жить без гитары и публики. Один из посетителей бара, тот, о котором мама Ира сказала однажды «хорошенький, в белом свитере», даже проводил меня домой. Интересный парень. Преподаватель философии в нашем университете. Всю дорогу говорил о смысле жизни. Пригласил поужинать где-нибудь в тихом местечке, но я отказалась, сказав, что дома меня ждет дочка. Он удивился, но промолчал. На том дело и закончилось. Философам не нужны девушки с ребенком…

После истории с Игорем осталось чувство легкой грусти. И надежда.

Последнее время мне часто приходит на память строчка из грустного письма одной девушки. Она написала: «Мы всегда ходим не там, где ходят мужчины нашей мечты…»

Закончилось лето. Двадцать седьмого августа мы отгуляли день рождения Катюши. Ей исполнился год. Первый год жизни. Присутствовали: баба Капа, кот Митяй, виновница торжества и еще одна соседка, мать-одиночка с близнецами полутора лет — мальчиком и девочкой, — с которыми мы дружим. Было очень весело. Радостная Катька в зеленом бархатном платьице с кружевным воротничком танцевала вальс, уцепившись за мои руки. Топталась, как медвежонок. Баба Капа заведовала столом. Митяй, как обычно, спал на диване. Катька получила в подарок первую в своей жизни книжку — сказку про Колобка. И куклу, которую она тут же окрестила Лизой.

Мама Ира так и не объявилась…

Кончается сентябрь. Дни стоят удивительные — теплые, прозрачные, полные летней еще истомы. Иллария, с которой мы подружились, пригласила меня на выходные в пригород к своим знакомым. Мы с Катькой с радостью приняли приглашение. Ей полезен деревенский воздух.

У калитки нас ждал друг Илларии. Она представила:

— Моя коллега Лиза, мой… — тут она чуть запнулась, — …добрый знакомый Павел.

Интересный человек, но для Илларии, как мне показалось, простоват.

— А это кто? — спросил он, присаживаясь на корточки перед Катькой.

— Кать! — ответила та, не испытывая ни малейшего стеснения.

— Здравствуй, Кать! — Он протянул ей руку. Катька, улыбаясь во весь рот, уцепилась за нее. Павел взял ее на руки. Она из-за его плеча посмотрела на меня сияющими глазами. Я кивнула.

— Не пугайтесь, у нас тут инвентаризация, — сказал он, когда мы шли по дорожке к дому. — По случаю погожего дня.

Трава и листья на деревьях зеленые еще, чуть тронутые желтизной. По длинной дорожке, обсаженной пестрыми астрами, мы подошли к дому и замерли: зрелище, открывшееся нашим глазам, было вполне феерическим. Вся веранда оказалась заставленной картинами без рам. Картины всех цветов радуги стояли даже в траве около веранды, прислоненные к деревянным перилам. Цветы, пейзажи, странные животные, изумрудные ящерицы, жар-птицы, люди, дома, кривые городские улицы, кувшинки в пруду.

Знакомая русалочка с сигареткой в тонких пальцах…

Катька издала вопль восхищения.

— Это ты рисовал? — спросила, опомнившись, Иллария.

— Куда мне, — ответил Павел. — Это Юра. Брат… Юра! — закричал он. — Принимай гостей!

Content

Инна Бачинская
Лев с ножом в сердце

Пролог

Глава 1 Девушка с письмом

Глава 2 Возвращение

Глава 3 Иллария

Глава 4 Триумвират

Глава 5 Отчий дом

Глава 6 Будни «Елисейских полей»

Глава 7 Посадовка

Глава 8 Встреча

Глава 9 Бывшие партнеры

Глава 10 Триумвират-2

Глава 11 Омут

Глава 12 Не ждали…

Глава 13 Не ждали… (окончание)

Глава 14 Мама Ира

Глава 15 Роман

Глава 16 Тени прошлого. Дебют

Глава 17 Память

Глава 18 Триумвират-3

Глава 19 Подарок

Глава 20 Мысль мыслей и всяческие мысли…

Глава 21 Метаморфозы

Глава 22 Vita nova, она же dolce vita

Глава 23 Ревность

Глава 24 Мученики любви

Глава 25 Развитие событий

Глава 26 Лавина

Глава 27 Ночные раздумья

Глава 28 Исчезновение

Глава 29 Дела житейские…

Глава 30 Тупик

Глава 31 Ужас

Глава 32 …Что же дальше?

Глава 33 Судьба

Глава 34 Триумвират-4

Глава 35 Жизнь продолжается

Глава 36 Поздний визит

Глава 37 Момент истины