Мартин Эмис

Записки о Рейчел

Семь часов: Оксфорд

Меня зовут Чарльз Хайвэй[1], хотя по мне этого и не скажешь. Это имя подошло бы какому-нибудь крепкому обветренному парню с большим членом. А я не из таких. Начать с того, что с девяти лет я — очкарик. Средний рост, плоский зад, отсутствие талии, торчащие ребра и кривые ноги тоже не дают повода к самодовольству. (Не стоит даже и пытаться сравнивать меня с теми спортивными ребятами, что встречаются теперь на каждом шагу. У нас нет ничего общего. Помню еще, как я подворачивал брюки и заправлял в них рубахи с чужого плеча. Теперь я стал внимательнее к одежде, хоть и полагаюсь больше на интуицию, чем на вкус). Зато мне достался на редкость пронзительный голос, с этакой ехидной гнусавостью — идеальный голос, чтобы изводить стариков. Кроме того, полагаю, в лице у меня есть нечто зловещее. Оно костлявое и вместе с тем утонченное; узкий длинный нос, большой рот с тонкими губами, глаза цвета охры с рыжеватой крапинкой… словами этого не передать!

Главное, однако, то, что мне девятнадцать лет, а завтра уже будет двадцать.

Двадцать, конечно, это поворотный момент. Шестнадцать, восемнадцать, двадцать один — лишь точки отсчета, дающие возможность арестовать тебя за невыплату ссуды, женить, трахнуть в задницу, посадить на электрический стул и так далее, — сплошные условности. Разумеется, я как чумы боюсь вредоносных идей типа «Забудь про возраст!», которые, несомненно, приводят к тому, что пятидесятилетние люди сплошь падают замертво в своих аккуратных спортивных костюмчиках, изможденные хиппи, не рассчитав дозу, откидывают коньки, а озверевшие подонки проламывают черепа злосчастным педикам. Может, в двадцать ты еще и не вполне созрел, но юность, что ни говори, уже прошла.

Чтобы одновременно достигнуть драматической грани и тематической симметрии, я решаю назначить время своего рождения на полночь. По правде сказать, мать рожала меня нудно и некрасиво; она взялась за дело примерно в это время (то есть около семи вечера, пятого декабря, двадцать лет назад), чтобы закончить где-то после двенадцати. В результате появился мокрый двухкилограммовый горемыка, которого потом еще две недели выхаживали в больнице. Мой отец собирался — одному богу известно зачем — присутствовать при родах от начала до конца, но через пару часов сломался. Не знаю почему, но меня это всегда прикалывало.

Должен признать, что я много месяцев предвкушал сегодняшний вечер. Когда полчаса назад заявилась Рейчел, я уже решил было, что все испорчено. Но она вовремя ушла. Теперь нужно красиво, как подобает случаю, все обставить и заново пережить последний этап юности. Ведь что-то со мной определенно произошло, и я горю желанием узнать что именно. Итак, если я бегло просмотрю, скажем, последние три месяца и попытаюсь разложить по полочкам всю свою скороспелость и ребячество, всю одаренность и несносность, стеснительность, отвращение к себе и самовлюбленность, тогда, быть может, мне удастся выявить свою hamartia[2] и понять, что делать дальше. Или не удастся — это уж как получится. В любом случае я от души позабавлюсь.

Только что пробило семь. Еще пять часов — и юность прошла. Пять часов — и я отправлюсь в эту отвратительную Страну Великанов, в которой, как кажется детям, их ожидает взрослая жизнь.

Щелкаю замками на новеньком черном чемодане и вываливаю его содержимое на кровать; папки, блокноты, подшивки, пухлые конверты, пачки бумаг, перетянутые резинкой, письма, копии писем, дневники — все эти заметки на полях моей юности усеивают одеяло. Я сгребаю бумаги в несколько временных стопок. Можно разложить их в хронологическом порядке или по темам. Похоже, мне сегодня предстоит большая работа. Беру первый попавшийся дневник, прохожу через комнату и облокачиваюсь на скрипучую этажерку. Делаю глоток вина и переворачиваю страницу.

* * *

Второй уикенд сентября. Оставалось вытерпеть еще пару дней дома, прежде чем отправиться к сестре в Лондон. В четверг мой отец выпил (впервые за несколько лет) и стал приставать с вопросами: почему, мол, я даже не пытался поступить в Оксфорд. А я и сам не знал. Но в любом случае надо было годик отдохнуть перед университетом. Учитель английского считал меня чертовски способным, и я не особенно стремился поступать куда-то еще. Это казалось разумным.

На следующий день мать с утра суетилась, вся в делах, но после обеда размякла и собралась вздремнуть. Когда я спросил, все ли готово, мать принялась разглагольствовать. Удалось понять только одно: она сообщила моей сестре, что я еду. Можно не сомневаться, что мать также прочла ей свою обычную получасовую лекцию о климаксе и прочих женских мерзостях.

— Тогда, — сказал я, — пойду звонить в оксфордский ректорат и в подготовительную школу.

Мать вышла из кухни, держась за голову.

— Да, сынок, — донеслось до меня.

Это заняло около часа, поскольку я всегда был не в ладах с телефоном. Переговорив с главными блядьми в администрации Оксфорда, я наконец-то дозвонился в подготовительную школу, где какой-то старый пердун сказал, что, хоть это и не в его компетенции, но он вполне уверен: местечко мне найдется. Только после этого до меня дошло, что втайне я надеялся на какие-нибудь непреодолимые препятствия вроде истекших сроков. Но пока все шло гладко.

И откуда такие мысли? В Оксфорде, конечно, придется попотеть, но это меня не пугает. Придется сдавать массу экзаменов, но, опять же, я предпочитаю ясные перспективы, предсказуемые засады, на которые можно направить свои страхи. Вероятно, уже тогда, как человек, привыкший мыслить структурно, я распланировал последующие месяцы, помня о том, что мне скоро стукнет двадцать. Кое-что еще оставалось сделать, прежде чем я выйду из тинейджерского возраста: найти работу (желательно черную, ведь я — поборник равноправия); познать первую любовь (или хотя бы переспать со Взрослой Женщиной); сочинить еще парочку трогательных неказистых стихотворений, завершив тем самым цикл «Монологов юноши»; ну и, наконец, привести в порядок свое детство.

Но есть объяснение и попроще. Мои родители живут рядом с Оксфордом, и, поступив туда, я должен буду частенько наведываться домой. К тому же мне не нравится этот город: слишком много прожигателей жизни, сучек из высшего общества и всяких толстосумов с лицами цвета горохового супа. И эти узкие улицы — они так неестественны.

У нас, Хайвэев, давно заведено: по воскресеньям, между четырьмя и пятью часами, каждый может посетить главу семьи в так называемом «кабинете», чтобы обсудить дела, воззвать о помощи или высказать жалобы. Ты просто стучишься и заходишь.

Я открыл дверь. Вид у моего отца был довольно затравленный. Он поздоровался и спросил, чем может быть полезен, одновременно налив себе из кувшина остатки свежевыжатого апельсинового сока. Мой отец с подозрением рассматривал заляпанный стакан, когда я сообщил ему, что все готово. Повисло молчание. Могло показаться, что отец обо мне забыл. Но, наконец, заставив себя встряхнуться, он с нарочитой развязностью произнес:

— Отлично. Завтра я еду в Лондон. Могу и тебя подкинуть, если, конечно, ты не потащишь с собой все свои шмотки. И не волнуйся насчет Оксфорда — это всего лишь глазурь на торте.

— То есть?

— Я хочу сказать: это не главное.

— Да, конечно. Кстати, спасибо за предложение, но я, пожалуй, воспользуюсь поездом. Увидимся за ужином.

На кухне я сделал кофе и порылся в воскресных газетах, которые невесть как попали сюда из гостиной. Усталая улыбка блуждала по моему лицу. А что бы вы хотели? Я размышлял. За окном уже смеркалось. Скоро ли стемнеет? Я решил отправиться в Лондон немедленно, пока есть время.

* * *

Полагаю, мне необходимо объясниться.

Дело в том, что я представитель печального, ныне вымирающего меньшинства… ребенок из полной семьи. С одиннадцати лет, пойдя в среднюю школу, я стал чувствовать себя белой вороной: не проходило и дня, чтобы кого-нибудь из моих знакомых не усыновляли или не объявляли незаконнорожденным. То чья-то мамаша сбегала из дома с каким-нибудь типом, то умирал чей-то отец, и тогда за воспитание брался злой отчим. Какой насыщенной была жизнь этих детей! Как я завидовал их безоглядному самокопанию, их праведному гневу и великодушной снисходительности!

Однажды, в прошлом году, когда мы вместо уроков болтались в школьной кафешке, мой друг от нечего делать стал упрекать меня в том, что я «фактически ненавижу» своего отца, а ведь тот вовсе не зверь и не деспот, просто обыкновенный мудак. Он также поведал, что сам «не испытывает ненависти» к своему отцу, хотя тот, ничуть не смущаясь, проводит дни, держа одну руку на горле жены, и другую — на заднице горничной. Вот именно, подумал я. Откинувшись к стенке вместе со стулом, я, с нотками высокомерия в голосе, поскольку как раз на этой неделе прочел подборку эссе Д. Г. Лоренса, сказал:

— Отнюдь, Пит. Ты попал пальцем в небо. Ненависть — это единственная эмоционально зрелая реакция на стерильную среду в семье. Возможно, это разрушительная и… болезненная эмоция, но я думаю, что не должен отвергать ее, если хочу, чтобы моя семья оставалась жить в моем сознании и теле, если уж не в душе.

Однако! — подумал я одновременно с остальными. Теперь Пит смотрел на меня хоть и угрюмо, но с уважением, как скептик на искусного спирита. А я, конечно же, именно так и выглядел. Вот оно, наконец-то я нашел рациональное объяснение своим чувствам!

Не то чтобы у меня не хватало причин ненавидеть отца: просто он являет собой такой тривиальный типаж — вовек не сделает чего-нибудь чарующе-безобразного. И, боже мой, в наше время человек моего возраста просто обязан быть на что-то зол, — независимо от того, есть ли у него на это основания. Вот так ненависть, крадясь по нашему дому подобно вору и пробуя каждую дверь, находит мою незапертой, а вернее — широко распахнутой, ведь за нею нет ничего ценного.

Я встаю на колени, беру с кровати самую большую стопку и веером раскидываю бумаги по полу.

Странно: несмотря на то что в моих архивах отец, вероятно, наиболее полно описанный персонаж, он не удостоился даже личного блокнота, не говоря уже о папке. У матери, конечно же, есть персональное «дело», а у моих братьев и сестер — по стандартному буклету (кроме весьма непоследовательной Саманты, которая получила лишь трехпенсовую записную книжку). Почему же у моего отца — ничего? Или это способ ему отомстить?

На каждой странице, где он упомянут, в левом верхнем углу я пишу букву «О».

Мой отец произвел на свет шестерых детей. Я всегда подозревал, что такое количество отпрысков ему понадобилось для того, чтобы продемонстрировать широту своих взглядов, поддержать репутацию снисходительного патриарха и доказать миру, что его чресла обильны сыновьями. Всего родилось четыре мальчика, которым он выдумывал все более претенциозные имена: Марк (двадцать шесть), Чарльз, ваш покорный слуга (вот-вот стукнет двадцать), Себастьян (пятнадцать) и Валентин (девять). И все это в противовес двум девочкам. Порой мне хочется стать женщиной, хотя бы затем, чтобы выровнять этот крен.

Самое отвратительное в нем или, по крайней мере, одна из самых отвратительных его особенностей — это то, что он с годами становится все крепче. Как только он стал богатеть (таинственный процесс, начавшийся восемь или девять лет назад), у него прорезался интерес к своему здоровью. Он играл по выходным в теннис и трижды на неделе в сквош в «Херлингеме». Он бросил курить и решил отказаться от виски и прочих губительных напитков. Насколько я понимаю, отец попросту рассудил, что раз он теперь богат, у него есть все причины, чтобы пожить подольше. Несколько месяцев назад я застал старого говнюка отжимающимся в своей комнате.

Вдобавок он всегда потный. Благодаря, вне всяких сомнений, отсроченному инфаркту, волосы начали утекать с его головы вскоре после того как деньги стали притекать на его счет. Поначалу он еще пробовал всякие штучки, вроде зачесывания вперед своих кучерявых водорослей, практически с самого затылка: набриолиненная шапочка, распадаясь при каждом резком движении, демонстрировала всем полоски бледного черепа. В конце концов он понял, что номер не пройдет, и позволил волосам расти как им вздумается, что те и сделали, образовав два седоватых проволочных пучка по бокам абсолютно гладкой головы. Это, в сочетании с широким пористым лицом и коротконогим телом, сделало его похожим на похотливого хорька.

С некоторых пор ублажать хорька стало прерогативой его любовницы. В этом меня заверил старший брат, когда мне было тринадцать. Марк вообще любил поговорить о всякой непристойщине и бесился, когда я своим писклявым голоском выражал отвращение. Гордон Хайвэй, объяснил он, все еще здоровый и энергичный мужчина; его жена, с другой стороны… ну посмотри сам.

И я посмотрел. Какая развалина! Обтянутый кожей череп, торчащие скулы, глаза — как две глубокие темные лужи; груди давно покинули положенное место и болтались теперь с двух сторон от пупа; ягодицы, когда она ходила в домашних штанах, отплясывали где-то позади коленей. Гномическая литература, которую мать читала, помогла ей махнуть рукой на свою внешность. В своих мужских джинсах и рыбацких свитерах она напоминала слегка женоподобного, однако же очень крепкого фермера.

Я негодовал, но это в основном была реакция на мерзкую распущенность моего брата. Вдобавок мой отец никогда не казался мне особо энергичным, а мать — сильно уродливой, и их отношения всегда были для меня тихим приятием друг друга двумя людьми, лишенными пола. И мне совсем не хотелось видеть их в ином, сексуальном контексте. Я был еще слишком мал.

Впрочем, даже это, понимаете, даже это не смогло оживить, зажечь жизнь в нашей семье.

Кухня Хайвэев, девять утра, любой из понедельников.

— Дорогой, ты уже едешь?

Мой отец отодвигает грейпфрут и вытирает рот салфеткой.

— Через пару минут.

— Я смогу застать тебя на квартире или по номеру в Кенсингтоне?

— Э-э-э… на квартире сегодня вечером и, — задумчиво прищурив глаза, — пожалуй, в среду. Значит, по кенсингтонскому номеру во вторник и, возможно, — наморщив лоб, — возможно, в четверг. Если будешь сомневаться, звони в офис.

Я всегда старался избегать подобных сцен, и когда ненароком оказывался их свидетелем, мне становилось стыдно, словно я обмочил штаны. Хотя, говоря по совести, из-за этого не стоило сильно волноваться. Ведь даже мать не слишком переживала. Но, конечно, она должна была хоть иногда задумываться о том, что мой отец рано или поздно станет появляться в субботу утром, а не в пятницу вечером, уезжать в воскресенье вечером, а не с утра в понедельник, что его «уикенд с семьей» однажды, внезапно и необратимо, превратится в «день с детьми».

Я собрался — взяв самые важные из моих произведений, множество книжек в мягких обложках и кое-какую одежду — и отправился разыскивать домашних, чтобы попрощаться. Мать все еще спала, а Саманта ушла к подруге. Кабинет был пуст, так что я побродил немного по темноватым коридорам, зовя отца, но никто не ответил. Себастьян, как и положено в пятнадцать лет, наверняка пялился в потолок своей комнаты. Оставался еще один брат.

Валентин сидел в детской на чердаке, с головой уйдя в соревнования гоночных моделей. Я сказал, что уезжаю, попросил передать всем привет, но он меня не слышал. Тогда я оставил в гостиной записку, после чего отбыл.

Семь двадцать: Лондон

Вот я оглядываю свою комнату, и она кажется мне весьма уютной — пара бутылок вина, приглушенный свет, равнодушные, но надежные бумаги и книги. «Лондон Хайвэя», один из моих блокнотов, утверждает, что в то сентябрьское воскресенье я находил комнату «гнетущей, с мрачными тенями прошлого, бледными, но не побежденными». Мои слова. Полагаю, я был в дурном расположении духа или же просто придавал своим переживаниям больше значения, считая, что они чего-то стоят.

Конечно, если верить Филипу Ларкину[3], мы все ненавидим свой дом и необходимость в нем жить.

Было, безусловно, приятно выйти из дома, и я чувствовал себя смелым и решительным, шагая по усыпанной орехами аллее в сторону деревни. Автобус до Оксфорда отправлялся через четверть часа, так что я заказал себе в пабе честно заслуженную кружку пива и немного поболтал с хозяином и его развалиной-женой, мистером и миссис Бладдерби. (Любопытно, что у миссис Бладдерби есть развалина-мать, которой восемьдесят лет, и вдобавок во время недавнего пикника ей оттяпало ногу какой-то невероятной сельскохозяйственной машиной; она не умерла от шока только благодаря своему маразму и с тех пор ни разу не вспоминала о том роковом дне. Миссис Всё-в-себе безвылазно сидела в комнате над баром, стуча в пол кривым бильярдным кием всякий раз, когда ей требовалось внимание.) Когда миссис Бладдерби, как раз услыхав такой призыв, ушла наверх, ее муж кивнул на мои чемоданы и спросил, не отправляюсь ли я опять на каникулы.

Я тянул с ответом, пока женщина не вернулась, и затем принялся объяснять, что, хоть я и являюсь, несомненно, надутым аристократом и высокомерным ханжой, но мой отъезд в Лондон не имеет ничего общего с личной антипатией к ним или к поселку в целом и уж конечно не свидетельствует о моем разочаровании пасторальными ценностями, etc., etc. Я привел две причины. Во-первых, «учиться», чем заслужил мрачный, но одобрительный взгляд со стороны мистера Бладдерби; во-вторых, «повидать сестру», за что удостоился отблеска понимания в глазах его жены. Похоже, когда я прикончил пиво и посмотрел на часы, им было и вправду жаль, что мне пора уходить, а пара завсегдатаев подняли на меня глаза и пожелали удачи. Аккуратно закрывая за собой дверь, я ничуть не сомневался в том, что один из них в этот самый момент говорил: «Знаешь, этот Чарльз — отличный парень, черт его дери»; а другой: «Да, согласен — отличный парень».

И это справедливо. Возвращаясь к ранее сказанному, «самовлюбленность» — не самое удачное слово по отношению ко мне. Нельзя сказать, что я прямо-таки влюблен в себя, хотя некоторая сентиментальность на свой счет мне и не чужда. (Это же нормально в моем возрасте?) Что я думаю о Чарльзе Хайвэе? Я думаю: «Чарльз Хайвэй? Он мне нравится. Да, я питаю слабость к старине Чарльзу. Этот Чарли — он парень что надо. Чак — он… клевый».

Автобус тоже был ничего. Я сел впереди, чтобы иметь возможность любоваться неулыбчивым мордатым шофером, чей пристальный змеиный взгляд в сочетании с врожденным талантом являл собой завораживающее зрелище. Ликование овладевало мной, как наркотик, — я улыбался другим пассажирам, беззаботно глазел в окно и был вежлив и почтителен с кондуктором, дав ему правильную сумму и четко назвав пункт назначения.

И дело вовсе не в том, что я считал это путешествие эпохальным, а скорее в том, что перед отъездом я позвонил этой девчонке Глории.

В любом случае, вокзал в Оксфорде, недавно модернизированный так, что теперь он напоминал комплекс закусочных «Уимпи», подействовал на меня отрезвляюще. Киоски были закрыты, так что я достал книжку из чемодана. Я сел рядом с окном, и «Комната с видом» так и пролежала всю дорогу подле меня.

Лондон — это то место, куда человек едет, чтобы вернуться более печальным и мудрым. Но я уже бывал там — вернулся, собственно говоря, лишь три недели назад.

Когда пришли результаты предварительного экзамена, отец от щедрот вручил мне семьдесят пять фунтов, чтобы я «убирался из Англии ко всем чертям и погулял в свое удовольствие». Он высказал мнение, что мне следует съездить в теплую страну со здоровым климатом и там отдохнуть: в противном случае я могу делать все что мне угодно, но за свой счет. Один мой знакомый собирался на следующей неделе в Испанию, так что я дал ему письмо, полное любопытнейших новостей, чтобы он по приезде отослал его моим родителям. А сам, прихватив Джеффри (своего друга-единомышленника), отправился в Город Толстяков.

На целый месяц мы забурились в квартиру Лиззи Льюис, сестры Джеффри, которая уехала изучать пантомиму в летний лагерь в Порт-Толбот. Об этом времени я всегда вспоминаю с оттенком прыщеватого лиризма. Это был месяц ресторанов и дешевого вина, пинбольных залов и вечеринок, похотливых мечтаний и поисков девчонок, пыльных дней и запаха пота, стычек с хулиганами и опытов по расширению сознания (вроде выблевывания свиной отбивной или поноса после консоме). Все это закончилось одним августовским утром, когда я случайно взглянул вниз, туда, где мой живот терся о живот девушки, которую я в тот момент трахал (потея, в состоянии тяжелого похмелья). То, что я там увидел, было червяками грязи, — как если бы рабочий, спеша домой после трудового дня, на ходу тер мозолистые руки друг о друга, скатывая грязь черными крошечными червячками, которых он тут же нетерпеливо стряхивал бы с ладоней на землю. Только червяки у нас на животах были гораздо крупнее: вроде небольших угрей.

К обеду я был уже в Оксфорде, возбужденно рассказывая о том, что это лето в Испании оказалось самым холодным со времен войны, — отсюда и бледность. Родители сообщили мне, однако, что я «был замечен» на рынке Портобелло-Роуд в Лондоне. Я отверг это обвинение и заставил их замолчать, притворившись, что чувствую себя намного хуже, чем было на самом деле. Впрочем, они не слишком-то и настаивали. (Еще предстояло разобраться с маленьким прощальным подарком юной леди — моей партнерши по грязным делам, — но это уже другая история.)

Поезд прибыл на Паддингтон около полдевятого. Из-за выходных вокзал был пустынным, бескрайним и гулким, и я на секунду ощутил себя героем Хемингуэя, надеясь только, что все это не подействует на меня угнетающе. Любопытно (разве нет?), как отчетливо я все помню: гораздо более отчетливо, чем события последних недель.

Я решил взять такси, рассудив, что это будет косвенной экономией, ведь тогда я не смогу позволить себе пойти куда-нибудь с Глорией и вечер обойдется не дороже, чем ложечка растворимого кофе моей сестры. Более того, было уже слишком поздно ехать на метро, если я не хотел пререкаться там с алкашами или же, в качестве альтернативы, быть кастрированным скинхедами. Когда такси въехало по пандусу и мы покатили по улицам, я, развалившись на заднем сиденье, принялся отрабатывать говор низов среднего класса, надеясь потрафить своему зятю. Через тонированное стекло я глядел на стоящих вдоль дороги девушек в пурпурных майках и жилетках, отороченных мехом.

Ранее я лишь дважды встречался с Норманом Энтвистлом, устрашающим мужем моей сестры. Сейчас, поднимаясь по подъездной дорожке к его дому на Кампден-хилл-сквер, я увидел его в третий раз. Если бы он не производил столько шума, я бы мог его вообще не заметить.

Норман сидел на дереве, одиноко возвышающемся посреди куцего палисадника. Казалось, он пытается распилить себя пополам, — зная его, этого вполне можно было ожидать. Одной рукой и обеими ногами он обвивал ветку. Действуя свободной рукой наподобие поршня, он пилил эту ветку у основания. Ветка, явно мертвая, нависала примерно в двух метрах над землей.

Я остановился.

— Когда ты отпилишь ветку, — попытался я обратить на себя его внимание, — ты упадешь.

Норман меня игнорировал. Но я видел его лицо — застывшее и беспощадное.

— На землю, — уточнил я.

Понаблюдав за ним еще несколько секунд, я подошел к двери и позвонил. В тот момент, когда дверь уже открывалась, раздался страшный треск — как будто падало дерево — и затем грохот. Я обернулся. Норман был уже на ногах, отряхиваясь так, словно по нему прыгали блохи.

— Просто праздник какой-то, — сказала Дженифер Энтвистл, моя сестра.

Мы поцеловались, залившись краской, как это бывало всякий раз, когда мы целовались, и по дороге на кухню Дженни слегка пожурила меня за то, что я не предупредил ее о преждевременном приезде.

— Что это Норман делает? — спросил я.

— Просто отпиливает мертвую ветку.

Можно было предположить, что я присутствую при развязке некой ссоры. Возможно, Дженни в очередной раз поинтересовалась у Нормана, когда же он, наконец, соберется и отпилит мертвую ветку, и Норман тут же выскочил и принялся пилить, выставляя, таким образом, жену ворчливой занудой. Или вроде того.

Чтобы не путаться под ногами, я сел за стол, и, надев очки, стал смотреть, как сестра готовит чай. Она неплохо выглядела. Дженни, которая была старше меня, всегда казалась мне вялой и тяжеловесной. Никто из моих друзей (к примеру) никогда не просил меня рассказать, какие у нее сиськи. Даже когда она приезжала из Бристоля на каникулы (а я в то время был особенно восприимчив к подобным вещам), я ни разу не мастурбировал, фантазируя о ней. Однако я еще как фантазировал о ней — как заведенный — на прошлых рождественских каникулах. Эта сладостная томность, эти волнующие, свободные, неспешные движения: какая метаморфоза, истинное телесное раскрепощение! Цитируя моего старшего брата Марка, который примчался из Лондона на спортивной машине в сочельник, а в День Подарков уже уехал, она выглядела «заблядыгой». И пьянствовала сестра, несомненно, с Норманом, поскольку она так и не вернулась в Бристоль, чтобы получить степень бакалавра по литературе, а уже в апреле они поженились.

Сейчас, похоже, она была немного на отходняке, но выглядела при этом вполне здоровой: ширококостная, полногрудая, с длинными, блестящими и, что не типично для Хайвэев, весьма густыми волосами. Несмотря на их мышиный цвет и болезненную бледность кожи, никому бы и в голову не пришло, что без одежды она будет пахнуть вареными яйцами и мертвыми младенцами.

Тут вошел Норман. Он кивнул в мою сторону и сел напротив, проворно разложив перед собой на столе потрепанную «Санди миррор». Читал он сосредоточенно, держа нос в десятке сантиметров над страницей и прихлебывая чай из полулитровой кружки, которую Дженни приходилось то и дело доливать. Она стояла возле мужа, неловко положив руку ему на плечо, пока мы с ней болтали о доме и о моих планах.

Норман заговорил лишь однажды. Я упомянул, что, возможно, позднее заскочит Глория.

— Она захочет обедать? — спросила Дженни.

— Нет-нет, — ответил я, — она придет не раньше девяти-полдесятого.

Норман оторвался от газеты и произнес насмешливо, но без осуждения:

— Потрахаться да попить кофейку, а? Просто потрахаться да попить кофейку.

После чая я пошел распаковывать вещи. Из окна моей спальни в цокольном этаже открывался вид на мусорные баки и сарай с углем. Джен определенно поработала над интерьером: занавески и покрывало, подобранные по цвету, кофейный столик с выставки Экспо '59, добротный письменный стол и стул. Прежде чем начать разгружаться, я присел на кровать. Комната, в общем-то, не нуждалась в особой подготовке к приходу Глории — несколько конвертов от пластинок, небрежно раскиданных по комнате, пара низкопробных романов, брошенных на стол, и раскрытые на нужных страницах цветные журналы на полу. У Глории, пожалуй, не было слишком четкого представления обо мне, так что не имело особого смысла вдаваться в детали.

Я попытался вспомнить, не наврал ли я ей чего-нибудь такого, о чем не следовало забывать, но ничего не лезло в голову. Хотя… да: мне двадцать три года, и я усыновленный сирота. Это все. (Глория не была чересчур требовательной.) Тогда я достал блокнот и набросал небольшой список тем, которыми собирался ее развлекать, пока мы будем идти от остановки до дома, а также последующие полчаса, отведенные на разогрев. Можно было в подробностях рассказать о моих опекунах, которые все лето держали меня взаперти, и таким образом объяснить, почему я не давал о себе знать целый месяц. Кроме того, была еще вечная история с ее уроками вождения (которые давал ей отец, дальнобойщик с непомерным брюхом), и она будет рада возможности держать меня в курсе. И на худой конец, всегда есть поп-музыка. Это напомнило мне еще об одной лжи: я был на короткой ноге с Миком Джаггером. Но прежде чем заняться чем-либо еще, я поднялся наверх, чтобы позвонить. Не Глории; Рейчел.

На шестой цифре я потерял самообладание, бросил трубку, сделал несколько глубоких вдохов, снова набрал номер; ответила ее Континентальная мамаша, я опять бросил трубку.

На пути в уборную я мельком увидел Дженни и Нормана, стоящих возле плиты. Они наслаждались поцелуем — нет, скорее даже слились в поцелуе. Но это и наполовину не было так интересно, как вы могли бы подумать.

Надо было видеть моих родителей, когда они получили известие.

И вновь семейство Хайвэев за завтраком, суббота перед пасхой.

— О боже! — вскрикивает мать, — Дженни собралась замуж.

Гордон Хайвэй:

— Дженни?

— Дженифер. За бизнесмена. Тридцатилетнего. Норман Энтвистл.

— И что у него за бизнес?

— Бытовые электроприборы, — она заглядывает в письмо, — подержанные электроприборы.

— О боже!

— Через две недели. Она уходит из Бристоля.

Мой отец перегибается через стол.

— Кому адресовано письмо?

— Нам обоим. Я вскрыла его, потому что…

— Понятно. Ну что ж, ей уже двадцать четыре (вообще-то ей двадцать три) — с юридической точки зрения — совершеннолетняя. Я не вижу причин оказывать давление. — Он вздыхает. — Полагаю, придется устроить что-то вроде приема?..

— Дженни тут пишет, что остается слишком мало времени, так что, скорее всего, будет небольшая домашняя вечеринка. В его доме.

Мой отец выглядывает из-за газеты:

— Ну, это что-то.

В ближайший уикенд молодая пара приехала на чай. Я его разливал. Мать наглоталась валиума и, трясясь от волнения, пристроилась между ними на диване. Отец вышагивал перед камином. Когда Норман выдавал афоризмы вроде «диван», «простите?» и, однажды, «туалет», можно было наблюдать, как отец вздрагивает и морщится, словно от боли. Его порядком обескуражила роскошь машины и прочего снаряжения Нормана, но отца не так-то легко одурачить символами благополучия. (Помимо всего, он был настолько ниже Нормана, что тому пришлось практически присесть на корточки, чтобы представиться.) Пока мои мать и сестра проводили семинар, посвященный детям, медовому месяцу и предменструальному синдрому, мы с Норманом сыграли в нарды, а вскоре бросили и переключились на очко. Похоже, мы ладили.

— Полагаю, могло быть и хуже, — высказался мой отец, когда они ушли.

Мы с Глорией как раз зашли в тупик в вопросе о том, оправдано или нет присутствие медных духовых инструментов в аккомпанементе на сегодняшней поп-сцене, когда я мысленно сосчитал от десяти до нуля и начал клониться в ее сторону: глаза полуприкрыты, губы вытянуты, руки растопырены.

Вам удобно сидеть? На самом деле это была дословная цитата из моей папки «Завоевания и Методы: Синтез». В основном ее материалы составляют краткие заметки; но если появляется ценная мысль или идея, достойная разработки, я воплощаю ее в обстоятельную запись (и обвожу красными чернилами). Раздел, озаглавленный попросту «Глория», как я теперь вижу, выполнен в довольно помпезном эпически-комическом стиле, вроде описаний кабацких баталий у Филдинга — манера, для меня совершенно не характерная. Но в данном случае подобный стиль как раз допустим. В этом вечере было что-то неподражаемо тинейджерское, и, в конце концов, у меня никогда больше не будет ничего подобного.

Думаю, не ошибусь, сказав, что секс у тинейджеров довольно сильно отличается от секса у взрослых. Это не то, что ты делаешь, а, скорее, то, что тебе положено делать. Ладно, пусть те, кому за двадцать, тоже занимаются этим в основном из чувства долга, но это долг перед партнером, а не перед самим собой, как у нас. Взгляните на этих жалких ведьм, что крутятся в ваших местных торговых центрах, многие — с детьми. Они даже одетые страшны. А вообразите их голыми! Гениталии свисают чуть не до колен, груди такие дряблые, что их можно завязывать в узлы. Нужно как минимум находиться под воздействием шпанской мушки, чтобы только представить, как развлекаешься с ними. Но кто-то же это делает: посмотрите на детей! Может, тинейджер и более спонтанен, напорист, etc., но, по большому счету, это всегда лишь еще одно имя в списке, лишь еще одна зарубка на члене… Хорошо бы подтвердить эти грязные измышления статистическими данными, сходив завтра утром, когда мне уже будет двадцать, в деревню и проверив на практике. (Я мог бы запросто вдуть деревенской дурочке, которая как-то раз, безветренной летней ночью, одновременно дрочила мне и Джеффри через школьную ограду; мы стояли, держась за прутья решетки, как заключенные в тюрьме.)

Короче: Глория. Я могу представить, как взрослый мужчина, полагая, что его ожидает кошмар, зачастую бывает приятно удивлен, когда выясняется, что это не так уж, не так уж плохо, как он (и вполне резонно) опасался. Что же касается молодежи, то тут все с точностью до наоборот. Мы с Глорией раздеваемся с быстротой спасателей на водах, практически не выпуская друг друга из объятий. Трудно вообразить, сколь разительны бывают перемены, происходящие с Глорией, как только она переходит к делу. Ее смущение от любых разговоров о сексе, ее скромное милое лицо, скованные движения делают вас просто игрушкой во власти ее комплексов, однако, оказавшись в постели, Глория сможет открыть вам пару заслуживающих внимания различий между сексуальным возбуждением и маниакальным психозом.

В этот раз, насколько я помню, все было не так уж плохо — по крайней мере, не хуже чем обычно. Пятнадцать или двадцать минут я оттягивал финал, запугивая себя всеми теми ужасами, которые произойдут, если я все-таки кончу; затем последовал приличный (то есть ощутимый) оргазм и постепенное уменьшение эрекции. Член достигает регламентированного минимума и извлекается на свет божий. Глория испытала еще… пять? оргазмов. Вот и все. Я перекатываюсь на спину. Мой большой палец выглядит так, словно я только что проплавал часа четыре: серый, отекший, испещренный пятнами там, где я когда-то отгрызал кусочки кожи. Если верить моему будильнику, еще только четверть одиннадцатого. Лучше бы я оставался в Оксфорде.

Поразительный феномен — студенты психологии, встаньте-ка в кружок: пока я вспоминал все это, листая свои заметки, у меня возникла эрекция. Я сам себе завидую. Если бы Глория сейчас вошла в эту дверь, я бы снова это проделал. Ведь она красотка, что уж тут скрывать: отличная фигура, шикарные рыжие волосы, огромный рот, умеренное количество веснушек, и, что парадоксально, без одежды она тоже выглядит весьма привлекательно. Но все эти прелести не должны притупить (и уж, конечно, не должны уничтожить) ощущение изначальной взаимосвязи между удовольствием и болью. Не этот ли опыт мы все время ищем?

Восстановив силы с помощью сигареты, Глория посвятила следующий час попыткам реализовать весь мой девятнадцатилетний потенциал. «Завоевания и Методы: Синтез»: «Вот она ласкает и дергает мои съежившиеся гениталии, вот — пронзает мне ухо языком, а вот — инспектирует мои икры и лопатки на предмет еще не выявленных эрогенных зон. После второго совокупления я дохожу до того, что симулирую оргазм. Мое болезненное бульканье истолковывается как мужской экстаз». Ну и далее в том же духе.

— Bay, — сказал я затем, — это было что-то! Ладно, тебе там хватает подушки? Ну, тогда всем — спокойной ночи.

Глория смотрела на меня со странным выражением.

Лежа лицом к стене, я притворялся спящим: редкое бессвязное бормотание… два или три пробных всхрапа… небольшая доза непроизвольных подергиваний. Но простыни позади меня не прекращали шелестеть. Внезапно я почувствовал руку, проскользнувшую по нижней части моей спины. В считанные секунды — отслеженная моими лобковыми волосами, чувствительными, как кошачьи усы, — она уже зависла у меня над пахом. И из моего паха донеслось: «Я готов».

Во время затянувшейся прелюдии я взглянул вниз, чтобы увидеть Глорию, практикующуюся в извращении под названием фелляция. Непостижимо для меня, она делала это со всей возможной серьезностью и великим энтузиазмом, двигая головой так, что ее длинные густые волосы соскальзывали и вновь набегали на мои бедра, живот и ноги. С виду это было ужасно трогательно, но все, что я мог почувствовать, это совершенно неуместное оцепенение да еще судороги в одной ноге и покалывание в другой. «Может, я уже кончил?» — спрашивал я себя.

Глория так не думала. Внезапно она вскочила, изрекла: «Я делаю это только ребятам, которые мне нравятся», чмокнула меня в губы, и я вдруг оказался на ней.

Помню, в какой-то момент я оторвался от обоев, которые внимательно разглядывал, чтобы посмотреть на ее лицо (исключительно для своих записок): оно впечатляло своей первобытной дикостью. Соответственно, ее оргазм сопровождался скрипом зубов и испуганным повизгиванием, а она сама содрогалась, как от ударов хлыста. Мой оргазм сопровождался болью в спине, хриплой одышкой и полной опустошенностью. Когда я вытащу, вдруг подумалось мне, то наверняка залью кровью всю комнату Дженни.

Глория расслабилась, скачки для нее на сегодня закончились. Вскоре она свернулась калачиком и уснула. А я глядел в потолок, затаив дыхание, и завидовал.

Без четверти восемь: «Коста Брава»

В среднем я исписываю по семь дневников за год; не важно, насколько велики страницы и насколько я стараюсь быть строгим и лаконичным, но у меня каждый день находится о чем написать. Ранние записи переполнены юношеским максимализмом, и это сбивает с толку. Но вот я смотрю на плотно исписанные столбцы и улыбаюсь, дорогой Чарльз, вспоминая твои прошедшие каникулы.

— Понятно. Значит, вас уже приняли.

— В Суссекс — да, но не в Оксфорд.

— Понятно. Тогда вы, наверное, захотите сдавать экзамен на стипендию в… ноябре?

— Да (тупая сука, клитор безмозглый), — сказал я. — И мне будет нужно «Пользование английской и общей литературой». — Она что, сама не знает? — И латынь.

Глядя через стол на свою будущую директрису, я изобразил улыбку. Смотреть на нее было крайне неприятно: около тридцати пяти, брови огромные, как кок стиляги, зубы торчат из десен под прямыми углами.

— Понятно. Значит, вы пройдете у нас подготовку по трем предметам, и это?..

Я повторил еще раз.

— И вступительный в Оксфорд, — прибавил я таким тоном, словно это и вовсе не относилось к делу, но могло представлять интерес само по себе.

Вновь уставившись в мое дело, она стала читать, будто произносила заклинание:

— Английский — отлично, биология — отлично, логика — отлично. — Она тряхнула подбородками. — Любопытный выбор… но, полагаю, с учебой у вас особых проблем не будет. Э-э-э… — она вскинула голову, изображая законное опасение, — вы ведь чуть-чуть старше, чем надо, чтобы поступать в Кембридж?

— Оксфорд. Мне девятнадцать, — сказал я.

Когда я проснулся, в комнате пахло, как в загоне для носорогов, а простыня казалась раскаленной смирительной рубашкой. Вечером Глория настояла, чтобы я замуровал окно и оставил включенным газовый камин — видимо для того, чтобы имитировать условия джунглей. Над самым полом висела горячая дымка, напоминая о студенческих постановках «Макбета». В поисках воздуха моя голова всплыла над кроватью, как перископ.

Стараясь не разбудить Глорию, я потихоньку вылез из постели и, накинув пальто прямо на голое тело, прокрался наверх. Было похоже, что никто еще не вставал. Я приготовил две чашки чая и — специально для леди — намазал джемом два кусочка хлеба, в надежде, что это поможет создать после завтрака вакхическую атмосферу.

— Доброе утро, — сказал я, ставя поднос рядом с перекошенной улыбкой Глории. Я раздвинул занавески на несколько сантиметров, и острый луч солнечного света взрезал кровать. Глория, которая взялась уже за второй тост, непроизвольно взвизгнула. Я смотрел, как она ест. Утерев рот веснушчатым кулачком, она с мычанием откинулась на спину и закурила. Ее груди белели в полутьме. Какие чувства я к ней питал? Сомнительную страсть, доброжелательное снисхождение и благодарность. Чего-то здесь не хватало.

С утра она виделась мне несравненно более привлекательной, поскольку было понятно, что теперь это не сможет продолжаться всю ночь. Обманутый утренней эрекцией, я скользнул к ней под одеяло. Уже в постели я почувствовал приближение неподдельного возбуждения. Очевидно, Глория тоже немного ожила после завтрака, так что мы принялись кататься, смеясь, обнимаясь и щекоча друг друга, под ускользающим перекрестным огнем зловонного дыхания, пока, наконец, не решились на первый поцелуй. По своему скромному опыту я знаю, что это почти всегда бывает терпимо, если ты искренен, а если нет — неизменно вызывает отвращение. Я был искренен.

Драматизм ситуации заключался в том, что у Глории «побаливало». Честно говоря, я испытал колоссальное облегчение. Пожалуй, это было самым удачным из всего, что могло произойти, — чтобы у нее «побаливало».

Глория, однако, выглядела пристыженной.

— Не беспокойся, — сказал я ей, — мне это даже льстит.

Я принялся за бесконечную и общепринятую в таких случаях практику — доказывал ей, что отношусь к вопросу с пониманием. Я мягко упрекал ее в том, что она слишком сексуальна, предлагая рассмотреть иные возможные пути решения проблемы — и все это отводя глаза, в весьма уклончивой манере, которая показалась Глории крайне занимательной. Она то и дело произносила что — нибудь вроде: «Чарльз, ты ужасен!», или «Я же не виновата!», или «Мне так жаль». Наконец, я промямлил, что она могла бы, в смысле, всегда, ну, не знаю, то есть, может я хочу сказать, что… Она расхохоталась в ответ на мое кривляние, а затем легла на меня и потихоньку стала сползать к ногам, пока ее голова не оказалась в ореоле кружащейся в солнечных лучах пыли. Божественно.

Глория работала помощницей продавца зоотоваров в универмаге в Шепердз-Буш, что было очень удобно. Я проводил ее туда, а затем вернулся по улице Бэйсуотер прямо к подготовительной школе, которая находилась менее чем в километре от площади Кампден-хилл.

Миссис Норин Таубер, бакалавр искусств, еще немного позанудствовала по поводу сроков и прочей ерунды. Затем, зевнув, она предложила пройтись по школе, возможно, желая лишь показать мне, что у них тут не исправительная тюрьма и не завод по производству крема для обуви. Мы прошли по коридору, восхитились двумя идентичными комнатами и вернулись тем же путем, ступая по скрипучему паркету мимо урчащих батарей. Мы вышагивали важно, церемонно: отвлеченная беседа носила общий характер; мы пытались, в меру своих сил, сделать это место симпатичнее, чем оно было.

Перед входом в метро «Холланд-парк» выступали безногие уличные актеры. Я купил газет (а точнее, только две: «Сан» и «Миррор»), небрежно кинул десятипенсовую монетку в шляпу музыканту и встал рядом, читая заголовки и притопывая ногой в такт музыке. Я уже собирался отправиться в Ноттинг-хилл, чтобы выпить чашечку кофе в «Коста-Брава», когда из-за занавески в будке станционного фотографа появился крючконосый педик с прилизанными волосами. Он спросил, который час, и я ответил, заодно обратив его внимание на огромные часы, висящие на стене напротив. Он поблагодарил и поинтересовался, был ли я когда-нибудь в клубе «Катакомбы» в Эрлз-Корт.

— Не думаю, — сказал я, польщенный.

На солнце было довольно тепло, и я шел не спеша, листая газету, временами еще больше замедляя шаг, чтобы приколоться над шуткой или, что даже лучше, рассмотреть фотографию какой-нибудь красотки.

Я тоже однажды был голубым.

На этом стоит, пожалуй, заострить внимание.

Ведь самое очаровательное во мне, может быть, то, что я на самом деле — хрупкий ребенок (или, по крайней мере, очень близок к этому).

Когда мне было тринадцать, я вдруг заболел бронхитом.

Вечером, после того как мне поставили диагноз, я, с трудом держась на ногах, спустился вниз и открыл энциклопедию. «Острый бронхит» — то, что мне сказал врач. Но мне больше понравился «хронический» бронхит: он проявляется как минимум раз в год. Я поинтересовался у старого Кирила Миллера, нашего терапевта, есть ли у меня какие-либо шансы развить или приобрести хронический тип. Воздав хвалу последним достижениям в области фармацевтики, он сказал, что это маловероятно. Хронический бронхит был зарезервирован для заядлых курильщиков с легкими, напоминающими пару замшевых туфель.

И все же, если вы хотите пару недель поваляться в постели (как я, дважды в год) и если у вас ленивые и легковерные родители, то просто поразительно, чего можно достигнуть при помощи нескольких пачек французских сигарет.

Кроме того, была еще масса других вещей, позволяющих мне держаться. Возьмите, хотя бы, мой рот — это настоящая жуть. Молочные зубы не выпадали, а попросту вежливо подвигались, уступая дорогу новому поколению. В возрасте десяти лет в моей голове, наверное, было больше зубов, чем в среднестатистической приемной дантиста. Скоро, как мне казалось, они полезут у меня из носа. Затем последовали месяцы активного хирургического вмешательства: в ход пошли металлические планки, муфты, скрепки, шурупы… называйте как хотите. На протяжении двух лет мой рот был похож на детский конструктор.

Тем, чем положено болеть лишь однажды, я болел по два раза. Мои кости имели консистенцию свежего марципана. У меня развилась сезонная астма.

Я и не скрывал, что мне это нравится. Сонные дни с опиумной микстурой от кашля, снотворное на ночь, пригоршня ворованного валиума, упаковка аспирина перед завтраком. Я прочел в доме все, что можно было прочесть, и большую часть из того, что прочесть невозможно. Я написал две эпические поэмы: рыцарский роман в двадцати четырех песнях «Встреча» (© 1968) и астматичную, в шесть тысяч строк, поэму «Один лишь Змей улыбается» (© 1970), отдельные части которых вновь появляются в ранее упомянутом цикле сонетов «Монологи юноши». У меня были стихи, посвященные всем, кого я когда-либо знал. Я записывал все, что видел, чувствовал, думал. Времени было вдоволь.

Теперь что касается моего голубого периода.

Я немного лукавил (в целях драматизации), намекая тогда в школьной кафешке моему другу Питеру, что ненавижу всю свою семью. На самом деле, к женщинам я довольно-таки равнодушен. Наклонности обнаружились во мне под конец зимы, которую я целиком провалялся в постели. Сколько мне было? Четырнадцать.

Короче, в один прекрасный день, с затуманенными от лекарств мозгами, я прочел книгу о Зигмунде Фрейде.

Я провел ночь в состоянии умеренного помешательства, тихо потея, пока мой ум, потеряв управление, мчался, содрогаясь, и виляя из стороны в сторону. К утру пришла нерушимая, абсолютно спокойная убежденность в том, что я — гомосексуалист. Все складывалось одно к одному: у меня уже был, и пора это признать, один гомосексуальный опыт (смегматическая пригоршня гомосексуального опыта в павильоне для крикета моей начальной школы); я был сопрано, первым сопрано, часто берущим трели, в хоре; я до сих пор был девственником, и мне приходилось, оправдываясь перед друзьями за отсутствие прыщей на лице, врать о том, что я дрочу так же часто и самозабвенно, как они сами про себя рассказывают. Несомненно, как только я смог бы встать на ноги, я бы засунул свою задницу в автобус, идущий в Оксфорд, чтобы обсудить ее там с друзьями из колледжа Магдалины. Готовясь к этому, я читал собрания сочинений Оскара Уайльда, Джерарда Мэнли Хопкинса, А. Э. Хаусмена и (хоть это того и не стоило) Э. М. Форстера.

Далее, роясь в столе моего старшего брата-качка, я напал на журнал по бодибилдингу: «Тенсо-Динамизм» или что-то в том же духе — из тех, что объясняют, как вышибить дурь из любого, кто попробует к тебе докопаться. Я обреченно вернулся в свою комнату, завалился на кровать и начал листать страницы в ожидании эрекции. Не тут-то было. Дебильные рожи, лоснящиеся от тупого самодовольства, мешки, набитые мясом пополам с дерьмом. В жизни не видел ничего менее сексуального — удивляюсь, как женщинам такое может нравиться. На этом я успокоился.

К счастью, мой ум подобен медвежьему капкану: лишь только одной идее удается выскользнуть, срабатывает пружина, и капкан защелкивается на следующей. Как и большинство людей, которых можно назвать впечатлительными, склонными к навязчивым идеям, меня стоит только чем-нибудь увлечь — и я попался. Теперь мне не терпелось узнать, почему не все женщины-лесбиянки. Так или иначе, тем летом у меня появился некоторый формирующий ориентацию гетеросексуальный опыт. Впрочем, об этом — позже. Сейчас скажу лишь, что в качестве непосредственного эффекта у меня появился первый приличный прыщик, великолепный, с двумя головками, который через пару недель расцвел, став объектом тихой зависти со стороны моих одноклассников, когда в сентябре я вернулся в школу.

Справедливости ради нужно сказать, что в «Коста» было не так уж много маньяков.

Взяв себе кофе, я принялся за кроссворд из «Миррор». Если смогу решить его целиком, то трахну Рейчел не позже чем… через три недели. Отгадав пару слов, я решил, что позвоню ей, когда вернусь. Разумно будет это сделать после ночи с Глорией, пока еще сперма не давит мне на мозги. В воображении я уже видел юного Чарльза, привалившегося к стенке в коридоре у Дженни и улыбающегося в телефон. Я не слышал, о чем он говорит, но его глаза блестели, а лицо было приятно оживлено. «Привет. Рейчел? Это Ча… Отлично — спасибо — а как у тебя? Да, детка. Сегодня вечером — запросто».

Я заказал еще кофе. Проходящая мимо пожилая женщина украдкой бросила несколько завернутых в бумагу кусочков сахара на стул против меня. «Алло. Добрый день. Мне бы хотелось поговорить с Рейчел Ноес, если это возможно. Не могли бы вы… спасибо, вы очень добры. Алло, Рейчел Ноес? Рейчел Франсетт Ноес? Добрый день. Возможно, ты меня не помнишь (да и с чего бы?), но мы познакомились на вечеринке в августе. Девятого августа. На мне было…»

Мы познакомились на вечеринке в августе. Это была вечеринка из тех, где вино льется рекой, мерцают огни и все скачут вверх-вниз, в противоположность, скажем, вечеринке, где лежишь на сыром ковре, оплакивая пустой стакан, в надежде, что придут еще девушки, кроме той, что давно уже здесь, или другой вечеринке, где куришь гашиш и жрешь какую-то дрянь, пока Чарльз Мэнсон, эсквайр, стучит на бонгах и декламирует белые стихи. Эта вечеринка была лучшей из всех.

Мы с Джеффри прознали о ней от одного весьма живописного хиппи в блинной возле Марбл-Арч. Он бы так и не сказал нам адрес, если бы Джеффри не предложил ему галлюциноген (на самом деле это была моя таблетка от астмы, которую он обмакнул в пузырек с синими чернилами).

— Это LDH, — шепнул ему Джеффри, — только что из Штатов. Лучше, чем кислота. Сильнее, чем MDA. Спички есть?

— Дык.

— Оттянись в полный рост, чувак, — сказал ему Джеффри, направляясь к выходу. — Мир.

Рейчел появилась в сопровождении еще троих — было похоже, что это случайные попутчики, — но осталась стоять возле двери, по-взрослому сложив на груди руки. Она ни с кем не разговаривала, но при этом то и дело махала кому-нибудь или громко приветствовала. Я топтался с еще несколькими типами у противоположной стены; оба раза, что она отказывалась от предложений потанцевать, у меня начинало колоть под мышками. Вторым был проныра, который не хотел уходить, продолжая ее уламывать. Я и не подумал вступиться, в духе: «Эй, парень, ты слышал, что сказала девушка». Вместо этого я ждал, пока он уйдет.

Она выглядела самоуверенной и сдержанной, как и подобает девушке в подобных обстоятельствах, но, как и я, скорее отчужденной, нежели просто независимой от всеобщего веселья. У нее, наверное, есть душа, подумал я. Что же касается меня, то вся проблема заключалась в моей неспособности танцевать в присутствии других. Джеффри, который сейчас легкомысленно кружился всего в паре метров от меня, однажды заявил, что это один из лучших, если не самый лучший, способ снимать девчонок. Но я танцую только в одиночестве, десятисекундными припадками, обычно перед зеркалом, иногда голый, еще чаще, — нарядившись в непристойные трусы.

Она зажгла сигарету. Это давало мне еще пять драгоценных минут, чтобы подумать.

Я произвел моментальную оценку. Сказать по правде, она меня немного пугала, так как не была похожа ни на кого из тех, с кем я привык иметь дело. Она не принадлежала к агрессивно-сексуальному типу, как некоторые другие девушки здесь, чьи пухлые задницы и переполненные груди представлялись мне такими же желанными, как проказа. Итак: высокая, примерно моего роста, черные волосы до плеч обрамляют решительные черты, глаза умело выделены, нос выделяется сам; черные сапоги и черная ковбойская юбка встречаются на уровне коленей, белая блуза мужского покроя, дорогая сумочка, пара браслетов, единственное скромное колечко, строгая устойчивая поза; интеллигентная, из низов среднего класса, с хорошей работой (например, агент по связям с общественностью), живет одна, старше меня, возможно наполовину еврейка.

Вот эта этническая подробность и даст мне отправную точку в разговоре! Да я и сам, если хотите, порядком смахиваю на кавказца, так что запросто мог бы подойти и сказать: «Не слишком кошерная вечеринка, а?» или «Ты не очень-то похожа на школьницу». Тут я взглянул на комнату, и мне вдруг пришло в голову, что я здесь, возможно, единственный обладатель крайней плоти. Тогда, может, лучше попытаться воззвать к ее арийской половине или, в любом случае, продемонстрировать понимание противоречивости того зова крови, который она наверняка столь часто ощущает? «Привет, не мог не заметить, что ты, похоже, наполовину еврейка. Должно быть…» Да, именно я и никто другой!

В общем, пришло время действовать. Внутренне сотворив молитву, я начал самый неуклюжий подкат в своей жизни. Мои ноги пришли в движение: поначалу они судорожно задергались в разные стороны, но затем скоординировались, и получилась великолепная шаркающая походка. Верхняя часть моего тела наклонилась под углом в пятнадцать градусов. Руки безвольно болтались. Плечи натирали мне уши.

Я решил косить под франта из Челси:

— Прривет. — Похоже было, что я только научился произносить р и теперь пытался обратить на это ее внимание.

— Привет. — Ее тон был покровительственно-нейтральным; услышав ее произношение, я немедленно скорректировал свое в сторону образованной верхушки среднего класса.

— Привет. — Теперь я произнес это с оттенком сладострастия, как генерал, представленный соблазнительной парижанке. — Я заметил, что ты ничего не пьешь. — Это была отличная находка, так как за этим обыкновенно следовало: «Ты хозяин вечеринки?»

— Ты хозяин вечеринки? — спросила она. Но я не услышал и намека на подобострастие незваного гостя, которое было бы для меня так кстати. Скорее, равнодушное недоверие.

Запас моей наглости был на исходе, так что теперь я решил показать свою начитанность.

— Отнюдь. У таких вечеринок нет хозяев, одни лишь гости.

Она молчала.

— Приходит человек, и пьет, и падает без сил, — сказал я. Это был совершеннейший экспромт, готов поклясться («Тифон», строка третья). Но она не опознала цитату в моей интерпретации и в лучшем случае могла решить, что я просто веселый парень. Мои меры по спасению?

— И лебедь, житель долгих лет, умрет[4], — добавил я непонятно зачем, а затем еще: — Это сказал Теннисон, — интонацией сатириков прежних лет. Я засмеялся, словно это было нашей приватной шуткой. Она смотрела на меня не мигая.

— Прости, я вечно несу чушь, когда волнуюсь.

— Почему ты волнуешься?

— По той же причине, по которой ты не волнуешься.

— И по какой же?

У меня не было не малейшего желания столь сильно заострять внимание на этой таинственной фразе.

— Да ради Христа, откуда ж мне знать?! — Ради Христа? Стоило ли так говорить, учитывая, что она наполовину еврейка и все такое? Я поднял руку, призывая ее к молчанию, чтобы получить передышку. — Почему бы нам не поговорить о чем — нибудь, что интересует тебя? Косметика… одежда… дети… О том, что тебе нравится. Давай я принесу выпить.

— Почему ты решил, что меня это интересует?

— Ты девушка.

— Ну и что?

— Тебя это интересует. Все девушки любят говорить на эти темы, и ты это знаешь. Они только об этом и говорят. Магазины… наволочки… расчески.

— Ну нельзя же так обобщать…

— Почему не…

— …Потому что есть очень много исключений.

— Да ну?

Она вздохнула.

— Я исключение.

— Значит, ты исключение, которое лишь подтверждает правило.

Чудовищно, я согласен; тем не менее, книжные подростки зачастую ведут себя именно так.

«Коста Брава» начинала заполняться. Птицеподобные личности с безумными глазами сновали взад и вперед; стойка для пальто была завалена костылями и белыми тросточками; мутант, сидящий неподалеку, с подозрением осматривал меня на предмет дефектов. Но меня это почему-то не трогало.

Справа от меня какой-то старик, щелкая, как кастаньетами, вставной челюстью, вгрызался в хот-дог со скоростью гигантского насекомого. Сидящий прямо передо мной стареющий рокер зевнул и высморкался. Слева от меня… Бешеная Милли собственной персоной! Домом ей служил снятый с колес «бедфорд» 1943 года выпуска. В данный момент она устало бормотала угрозы в адрес оконного стекла. Я случайно встретился с ней взглядом. Она кашлянула в меня быстротечной радугой из микробов, сопроводив ее своим наблюдением: «Ты наимерзейшее создание на всей Луне». Ответ можно было прочесть у меня на лице: «Похоже, ты прямиком оттуда». Сгусток блестящей мокроты желто-зеленым слизняком сползал у нее по подбородку. Она утерла его недоеденной булочкой от гамбургера и торжественно отправила в рот.

Зайдя в «Смитс» напротив, я не мог не вспомнить об экзаменах. Эта подготовительная школа была просто убогим фарсом: тупая директриса, никаких удобств, явная нехватка учителей (судя по тому, что мне придется самому связываться с учителем английского). Впрочем, я не слишком переживал по этому поводу. Еще год назад, учась в подобной школе, я бы чувствовал себя довольно глупо, но теперь это казалось лишь частностью в моей жизни, а не ее основой. Интересно. Похоже, я становлюсь старше.

В прихожей я столкнулся с Дженни. Она как раз выходила, чтобы пойти обедать с подругой. Я не знал, что в наши дни у девушек принято так себя развлекать, и сказал ей об этом. Дженни рассмеялась, но я заметил, что ей неловко. Норман был дома, и в холодильнике оставалось яйцо по-шотландски[5]. которое мы могли съесть. Я сказал ей, чтобы не беспокоилась, и пожелал весело провести время.

Уже в своей комнате я извлек блокнот, посвященный Рейчел, чтобы подготовиться к звонку. Я листал его, делая пометки, подчеркивая особенно удачные фразы, рисуя рожицы. Но сосредоточиться было трудно. За окном Вина, одна из двух полосатых кошек Дженни, кралась в сторону мусорных баков. Я дошел до единственного сохранившегося до наших дней экземпляра рукописи, живописующей первое свидание с Рейчел. Я ощущал подавленность и уныние.

Вскоре она, наконец, позволила принести ей выпить. Когда я вернулся из кухни, она уже ушла. Нет, не ушла. Она обнималась с каким-то очень высоким типом в белом костюме. Я стоял, держа стаканы, как негр-официант в ресторане «Родезия» (Нэшвилл, штат Теннеси). Через пару минут начнется следующая песня. Что она станет делать? Я хотел найти хозяина и спросить, нет ли здесь какого-нибудь чулана или неработающего туалета, куда я мог бы забиться, пока не кончится вечеринка.

Один из стаканов исчез. Прямо перед собой я увидел Джеффри.

— Что случилось с твоей? — спросил он.

— Решила меня обломать. А твоя где?

— Пошла посрать или вроде того, — он пожал плечами, — но она вернется. А твоя вернется?

— Непонятно. Твоя — какая она?

— Супер. Огро-омные сиськи.

— Это я и сам видел. Но какая она?

— Я не знаю. Просто любит танцевать и выпивать. Мы с ней почти не говорили. — Потом он спросил: — Чего это ты заладил: «Какая она»?

— Да, прости. Она пойдет с тобой трахаться, как думаешь?

Прикрыв глаза, он кивнул.

Песня закончилась. Я не смел обернуться.

— Эй, — сказал Джеффри, — твоя целуется с этим парнем.

— Да?

— Да, но… они прощаются. Он сваливает.

Я посмотрел. Белый костюм удалялся. Рейчел развернулась на каблуках и направилась к нам.

— Она идет сюда, — прошептал я, — не подведи. Скажем, мы музыканты или вроде того.

Джеффри был в ударе. Он отлично выглядел и был уверен в себе. Представляя каждого из нас, он интригующе понижал голос. Он подыгрывал мне, как ассистент в комической паре. Он притворился, что впервые слышит оба моих самых смешных (как говорят некоторые) анекдота. Он стащил на кухне целую бутылку вина. И, как выяснилось, Рейчел была немного знакома с сестрой Джеффри. Пока мы болтали, с лица Рейчел не сходила улыбка. У нее были полные коричневые губы и не вполне ровные зубы: два верхних передних слегка перекрывали друг друга, образуя заостренный выступ — знак удачи, как мне всегда казалось. Все было чудесно, пока не вернулась девчонка Джеффри. Ее звали Анна, и она оказалась шведкой, что прозвучало для Джеффри как гром среди ясного неба.

С ее появлением общий настрой компании резко понизился. И дело вовсе не в Анне, которая была совершенно очаровательна. Просто с точки зрения Рейчел все выглядело так, будто я со своим «кадром» и Джеффри со своим «кадром» собрались вместе и планируем скорее переместиться в чей-нибудь дом, или квартиру, или комнату, чтобы там литрами пить слабый растворимый кофе, слушать пластинки и неумело домогаться… В общем, именно это и было у нас с Джеффри на уме. Ведь вечеринка стремительно близилась к завершению. Кроме нас оставались еще только две пьяные парочки, несколько кретинов с масляными рожами и весьма странная, одинокая (и, похоже, изрядно удолбанная) девушка.

— Послушайте, я должна помочь прибраться, — сказала Рейчел.

— Фигня, — хмыкнул я, — не делай этого. Предоставь это тем, кто был достаточно тщеславен и легкомыслен, чтобы устроить такую вечеринку.

Джеффри был согласен со мной на все сто.

— На хрен это все, — предложил он, — лучше поехали к нам.

Он погладил Анну по плечу. Анна заулыбалась.

— Нет, я все-таки приберусь.

— За каким чертом? — спросил я.

— Потому что это моя вечеринка. Я живу здесь. Понятно? Надеюсь, вы хорошо провели время.

Мы смотрели ей вслед.

— Охренеть, как смешно, — пробормотал Джеффри. — Чарльз, ну ты и влип.

Сверху раздался крик Нормана:

— Эй, Чарльз, ты здесь?

— Да, — заорал я, вставая. Норман издал нечленораздельный звук. — Сейчас я поднимусь.

Он был на кухне и сражался с картонной коробкой.

— Что в ней?

— Сидр. — Норман часто дышал.

Наконец он утрамбовал веревки и бумагу в плотный ком и запихал его в печь. Норман перемешал угли палкой от швабры, отчего ком вспыхнул с веселым треском.

— Где ты его взял?

— Упал с грузовика.

— Боже, — сказал я. — Удивляюсь, как все не разбилось. Ты…

— Нет, блядь. — Норман сгорбился над бочонком, чтобы наполнить два пол-литровых стакана, вроде тех, что подают в барах. — Ворованное. Взял у приятеля за два фунта. В магазине — четыре тридцать пять.

Я закашлялся и снял очки.

— От него сильно косеешь?

Норман вручил мне стакан, залпом осушил свой и снова нагнулся, чтобы его наполнить.

— Куда ушла Дженни? — спросил я.

— По магазинам, с какой-то иностранной блядью из Бристоля.

— А когда вернется, не знаешь?

— Меня не спрашивай.

Я смотрел на своего зятя: нос в нескольких сантиметрах над краником, глаза блестят от предвкушения. Норман был одет как обычно: блекло-синий деловой костюм, пестрая рубашка с расстегнутым воротом, кончик красного, с отливом, галстука свисал из бокового кармана; брюки, обтягивающие его ноги ниже колен, как кожа питона, заканчивались на порядочном расстоянии от крайне нелепых меховых туфель. Поразительно. Я бы и шагу не сделал в таком наряде. Норман выпрямился, бросил враждебный взгляд на мой стакан и прошел в соседнюю комнату.

— Да, от него сильно косеешь. — Он плюхнулся на диван у окна. — Один мой друг, — продолжил он безо всякого выражения, — выпил три кружки, вывалился из окна своей спальни и раскроил себе башку о перила.

Я тоже сел.

— Боже. — Последовала пауза. Я сказал: — Через пару минут пойду звонить одной девушке, так что слегка окосеть не помешает.

— Че так? — спросил Норман тоном, приглашающим к разговору.

— Сам не знаю. Она меня пугает.

— Трахал ее?

— Нет. И близко не было.

— Ну и не удивительно.

Не удивительно, что я напуган, поскольку мы еще не трахались, или не удивительно, что мы не трахались, раз я такой пугливый?

— Она вообще-то трахается? Сколько ей? — спросил Норман, нахмурившись.

— Моего возраста, лет девятнадцать, наверное. Я не знаю. Видел Джеффри, моего друга? Короче, его сестра с ней знакома. Говорит, та трахалась с каким-то парнем из Америки, но, очевидно, он был у нее первым.

— Ага. И где он теперь, все еще с ней?

— Не знаю. Она ходила со мной в кино в прошлом месяце, так что, думаю, она более или менее свободна.

Норман рыгнул.

— Подкатывался к ней?

— Нет.

Он разглядывал меня с несчастным видом. Смущенный, я допил сидр и поднялся за новой порцией. Но Норман меня опередил. На ходу осушив свой стакан, он закашлялся.

— Убойная дрянь, — сказал он, поглаживая пластмассовый краник.

Гедонистический мальчик просто любил играть с игрушками. Он наполнил свой стакан и стал жадно пить. Глаза Нормана выпучились; сидр стекал по подбородку. Интересно, ходит ли он когда-нибудь на работу? Есть ли у него еще женщины?

Я уже задумывался об их жизни с моей сестрой. Мать, которая регулярно переписывалась с Дженни, всегда изображала его царем свиней — грязный, невежественный, вечно пьяный, порочный, — но это было обыкновенной женской солидарностью. Оба моих родителя, говоря о Нормане, привычно и без зазрения совести называли его ублюдком, но, опять же, в этом контексте «ублюдок» попросту означает человека, который перестал обожествлять свою жену. Норман не был, однако, тем, что называется «совершенным» или «настоящим» ублюдком, по той простой причине, что он зарабатывал деньги; настоящий ублюдок — это ублюдок с пустыми карманами. Если не считать свадьбы и того чаепития, я впервые видел их вместе. Вчера вечером было похоже, что у них все в порядке.

И все же у Дженни, к примеру, за плечами было более пяти лет высшего образования, тогда как Норман, скорее всего, не понял бы ни единого слова из «Дейли мейл». И не стоит даже пытаться делать вид, что классовых различий не существует, — по крайней мере, когда речь идет о женатой паре. Дженни теперь практически не имела возможности видеться со своими друзьями; она наверняка ныла по этому поводу. И, как и во всякой классовой битве, низший по социальному положению склонен ощущать себя участником крестового похода и поэтому считает, что имеет право вести себя сколь угодно по-скотски.

— Щас я тебе объясню, — начал Норман, протягивая мне мой второй стакан и отхлебывая из своего четвертого. — Представь, что она — это ты, да? А ты — она. Скажем, эта блядь тебе звонит. А у тебя таких блядей до хрена, так что ты не особо паришься. Что бы она сказала, чтобы тебя заинтересовать, чтобы ты послал всех других блядей и занялся ею? Если она хочет, чтобы ты завелся, она ведь не скажет: «О, Чарльз, выеби меня», она ведь скажет «Чарльз, выеби себя, и вообще отъебись», — так ведь? Так ведь — чтобы ты завелся?

Я был озадачен.

— Что, позвонить Рейчел, и сказать, чтобы отъебалась? — спросил я, честно стараясь понять.

Норман посмотрел на меня с подозрением, как бы собираясь спросить: «Ну что, дать тебе в морду?» На самом деле он сказал:

— Нет же. Просто не суетись. От этих… — он совершил несколько движений рукой вверх-вниз, подбирая слова, — от этих пидрил, с членом наизготовку, лезущих вон из кожи, меня просто тошнит. Девчонки их тоже не любят. Не суетись — действуй, как будто ты не собираешься ее трахать, и она… будет… умолять об этом.

Он закончил зевок, вскочил на ноги, потянулся и посмотрел на часы (с массой циферблатов, вроде тех, что носят ныряльщики с аквалангом, раллисты и т. д.).

— Съезжу в Чок-Фарм.

— Сказать Джен?

— Как хочешь.

— Ладно, пока. Когда ты вернешься?

— Без понятия.

Я собирался позвонить Рейчел, как только Норман уйдет, но теперь это уже не казалось мне таким простым. Я вздохнул. Может, сделать кое-какие записи? Или выпить кофе, чтобы привести мысли в порядок? Мой взгляд блуждал по комнате. Как и весь дом, она была набита старой мебелью Нормана. Было видно, что Дженни пыталась потеснить чудовищный протертый диван и набор гериатрических кресел в пользу вещей более высокого сословия: стилизованного буфета из неотделанного дерева, миниатюрных бархатных кресел, всяких я-купила-это-на-распродаже и мне-отдали-это-друзья — стильных и всегда уместных. В углу, справа от раздвижной двери, дедовские часы — которые, разумеется, когда-то принадлежали моему деду — пробили час. (Я говорю «разумеется», потому что так вот оно со мной всегда. В моем мире сдержанные итальянцы, гетеросексуальные парикмахеры, худо без добра, неблагородные дикари, жестокосердные проститутки, слабый попутный ветер, трезвые ирландцы и так далее не имеют права на существование. И я не могу с этим ничего поделать.)

В другой раз я видел Нормана на свадьбе — первой в моей жизни свадьбе, между прочим. Торжества приняли форму «вечеринки с шампанским» в отеле и последующего обеда в узком кругу у Нормана дома (где Дженни к тому времени уже прочно обосновалась); мой отец взял всю организацию на себя. Я очень рано и очень сильно напился, так что не слишком хорошо запомнил тот вечер. А случилось то, что мой отец и старший брат «оскорбили» Нормана. По словам невесты, произошло следующее: Гордон и Марк Хайвэи подошли к Норману. Мой отец спросил:

— Норман, не сочтите за труд прояснить для нас кое-что: сообщите нам с Марком девичью фамилию вашей матери.

— Леви, — честно ответил тот.

Чуть отойдя в сторону, отец сказал моему брату:

— Похоже, я должен тебе пятерку.

Что бы именно там ни произошло, но Норман воспринял это всерьез. Когда «вечеринка с шампанским» подходила к концу, под давлением со стороны Дженни я пригласил Нормана в гостиничный бар. Полагаю, замысел сестры заключался в том, чтобы успокоить его, но я никогда не видел Нормана таким собранным, как в тот вечер. Помню, он рассказал мне, как накануне шотландка, заведующая его демонстрационным залом подержанных холодильников, отсасывала у него прямо в этом самом зале. Было очевидно, однако, что он упомянул этот случай исключительно с целью поддержать непринужденную беседу; это не было ни пустым бахвальством, ни панихидой по собственной добродетели. Он добавил, что не решился ее трахнуть, боясь подцепить триппер. Она болеет им так давно и так часто, что антибиотики на нее уже ни хрена не действуют.

Как только мы оказались у него дома, Норман начал входить в раж. Именитые друзья моих родителей пытались вести себя так, будто считали Нормана пьяным; тот факт, что Норман столь очевидно не был пьян, являлся основой всего представления. Он спрашивал престарелого доходягу-философа, как складывается его половая жизнь; он похлопывал плоскогрудую второсортную поэтессу по спине, что-то злостно шепча ей в ухо под перезвон сережек. За обедом он воздерживался от тщательно отобранного столового вина, раздобыв себе пол-литровую пивную кружку, которую наполнял чистым «Бенедиктином». Его голос перекрывал остальные звуки, как голос уличного торговца-кокни. Он заложил сервиетку (да-да, это называется сервиеткой) за воротник рубашки. Он опускал лицо в тарелку и всасывал суп, вытянув губы. Он рвал мясо голыми руками. Он опустошал целые тарелки маринованных огурчиков и орешков кешью, опрокидывая их в рот. Он пил кипящий кофе прямо из кофеварки, не моргнув глазом.

После обеда я погрузился во вращающуюся пустоту. И все-таки, лежа в туалете на полу, нежно сжимая унитаз в своих объятиях, я слышал устрашающие звуки голоса Нормана, пронзительные завывания, доносящиеся снизу. Думаете, это было что-нибудь особо непристойное, да? Между тем это было примерно следующее (я не мог разобрать слов, пока Норман не дошел до последнего, как мне показалось, куплета):

Жил нечестивый принц Баран

В овечьем королевстве…

Постепенно замедляя:

Овечку трам… пара… рарам…

Лишил… овечьей… чести.

Я мог расслышать звуки неуверенных аплодисментов. Но это был еще не конец. Норман продолжил:

Ноооооооооооо тут

Явился вдруг мясник

И уволок с собою

Овечку с принцем на шашлык.

Икая с перепою.

Эту строфу из девяти строк он повторил пять раз. Затем раздалось шарканье и хлопанье дверей. Когда полчаса спустя я вышел, Норман был на площадке, терпеливо дожидаясь, пока освободится туалет. Он шагнул вперед и положил руки мне на плечи, будто хотел придать мне устойчивость.

— Твой отец уехал, так что я постелил тебе на диване.

Он вгляделся мне в лицо и вдруг, откинув голову, зашелся жутким, демоническим смехом.

«773-44-17».

— Алло, доброе утро. То есть я хотел сказать: добрый день. Могу я поговорить с Рейчел Ноес?

Тишина.

— Алло, Рейчел? Меня зовут Чарльз Хайвэй. Может, ты помнишь, мы встретились на вечеринке, которую ты давала в прошлом месяце. Потом, через несколько дней, мы…

— Да, я помню.

Я дал ей время, чтобы она смогла издать радостный вопль и сказать: «И хочу, чтобы ты знал, что я чертовски рада слышать твой голос».

— Отлично, — сказал я. — Чем сейчас занимаешься?

Как будто отвечая престарелому родственнику, она сообщила:

— Готовлюсь к экзамену.

— Какое фантастическое совпадение! Я готовлюсь в Оксфорд. Ты где?

— Бэйсуотер-роуд.

— НЕТ! Я тоже! А где именно?

— Со стороны Холланд-парк.

— О, ха, это правая сторона Бэйсуотер-роуд.

— Нет, она слева.

— Нет, нет, — я неловко фыркнул. — Я хотел сказать: правильная сторона. Верная сторона.

— Что?

Бросить трубку?

Нет. Не суетись.

— Э-э, послушай, не стоит об этом. Скажи, ты будешь там завтра? Отлично, тогда почему бы мне не подойти туда, когда вы закончите, то есть когда? В полпятого?… В четыре? Встретимся и, может, сходим куда-нибудь выпить чаю? — Последовала пауза. Под мышками у меня защипало. — Что ты на это скажешь?

В обычном случае я бы придумал какую-нибудь оговорку, чтобы облегчить ей отказ, что-нибудь вроде «если ты, конечно, не работаешь». Или назначил бы встречу на более удаленный день, чтобы она могла дать уклончивый ответ, сославшись на неопределенность планов. Но сейчас я хотел бить наверняка, ведь я столько над этим работал. И тогда она заговорила.

— Хорошо… Почему бы нет.

Почему бы нет. Она, наверное, захочет, чтобы я заплатил за ее чай.

— Понятия не имею, почему нет. Так ты будешь там в четыре?

— Да, и…

— Хорошо. Тогда до встречи. — Я швырнул трубку и остался стоять на месте, так и застыв в скрюченном положении. Интересно, как ей понравилась моя резкость? Если применить Закон Нормана, что бы я сам почувствовал после этого? Скорее всего, поставил бы неотесанного придурка на место.

* * *

Вторник, полдень. Я неподвижно лежу в ванне, как старый грязный аллигатор, — не моюсь, лишь отмокаю и строю планы.

Что я надену? Черные ботинки? Голубой в полоску костюм или черный вельветовый с такими трогательными кожаными заплатками на локтях? Какой образ я выберу? За те два раза, что я с ней виделся, я подверг себя нескольким глобальным личностным преобразованиям, оказавшись, наконец, где-то между немногословным и непроницаемым страдальцем и хитрым, словоохотливым, демоническим, насмешливо-циничным и ищущим смерти нигилистом. Остановиться на этом или попытаться создать новый образ?

Почему Рейчел не даст понять, что она сама за человек? Я теряюсь в догадках. Если б она была хиппи, я бы говорил с ней о наркотическом опыте, знаках зодиака, картах таро. Если бы она придерживалась левых взглядов, я бы делал несчастный вид, ненавидел Грецию и ел консервированную фасоль прямо из банки. Если б она была спортсменкой, я бы играл с ней… в шахматы и в нарды. Только не говорите, что она именно та девушка, которая должна показать мне, какая эгоистичная глупость — делить людей таким вот образом; не говорите мне, что она намерена, приняв вызов, разложить меня по полочкам, распознать мою сущность и выставить ее в комическом свете. Я этого не переживу.

Я начал мыться, вычищая свои отверстия; если не содержать их в порядке, все пойдет вразнос. Куча работы — от выскабливания ноздрей до намыливания пупка. Конечно, жизнерадостно думал я, мне точно известно, что моя обеспокоенность тем, что это тело может сыграть в ящик, — просто внутренние страхи (об этом, кстати, стоит поразмыслить), но знание того, что это лишь страхи, совсем эти страхи не облегчает.

Используя расческу и пальцы, я причесал лобковые волосы. Это было правильно — привести себя в полный порядок перед встречей в Рейчел, ведь никогда не знаешь, какие сюрпризы тебе может преподнести жизнь. Однажды вечером в прошлом июле: в 10.05 на станции метро «Белсайз-парк» девушка велела мне убираться, пока она не позвала полицию; в 10.17 я лежал на полу — между нетронутыми чашками еще горячего чая, — помогая ей стащить свои грязные трусы. Надо признать, что девушка была весьма уродлива, а раздевшись, пахла гнойными язвами и разрытыми могилами, но все равно — надо быть готовым ко всему. У Джеффри была теория, что симпатичные девчонки любят секс больше, чем страшные. Возьмите хотя бы Глорию, с которой я виделся только вчера. Да, я отлично проводил время в Лондоне! Казалось, Оксфорд остался далеко-далеко, где-то в детстве.

Я обмотался полотенцем, на носках добежал до своей комнаты и, весь дрожа, скорчился у огня (все то, чего доктор Миллер советовал мне избегать). Рядом с моей комнатой тоже была уборная, на данный момент слишком грязная, чтобы ею пользоваться. Я мог бы вылизать ее, думаю, на следующей неделе, что будет, кстати, неплохим способом отблагодарить Джен и Норма.

Я вытерся, обсыпал себя с ног до головы тальком и влез в свои самые нескромные трусы. Опустив глаза, я оглядел впалую грудь, небольшой аккуратный животик, выступающие бедра, абсолютно безволосые ноги — совсем неплохо, хочу вам сказать. Одеваясь, я думал о том, какие доработки необходимо произвести в комнате. Я не мог быть столь же небрежен, как в случае с Глорией. Сто к одному; что мне не удастся заманить ее хотя бы в дом, не говоря уже о спальне, но по-любому все должно быть… как надо. Я собрал разбросанные блокноты и папки, почесал подбородок.

Не зная ее музыкальных вкусов, я решил не рисковать; все пластинки я сложил в две стопки; наверх первой положил «2001: Космическая Одиссея» (беспроигрышно); наверх другой (после недолгого раздумья) — подборку стихов Дилана Томаса в исполнении автора. Влажные салфетки — подальше от кровати: оставить их на стуле у кровати все равно что повесить плакат: «Я дрочу столько, сколько вам и не снилось». На кофейном столике были представлены пара текстов Шекспира и журнал «Тайм-аут» — интригующая дихотомия, возможно, но боюсь, что… нет, это не пойдет. Тексты были замусоленными и покоробленными после целого года таскания их с собой в школу. Я заменил их книгой Блейка издательства «Темз энд Хадсон» (опять же, беспроигрышно) и «Поэзией медитации», которая на самом деле была научным трудом по метафизике, хотя, если судить по обложке, могла бы оказаться и сборником стихов битников: пусть Рейчел интерпретирует это, как ей больше нравится. К сожалению, на обложке «Тайм-аута» красовалась стройная девушка с черными сосками. Тогда что вместо? Хватит ли у меня времени, чтобы выскочить и купить «Нью стейтсмен»? Пожалуй, нет. Я оглядел комнату. Что-нибудь неуместное, цепляющее взгляд? По истечении четверти часа я решил положить рядом с подушкой книгу Джейн Остин — сдержанное «Убеждение», — лицом вниз, открытую ближе к концу. «Так легкое касание / Изменит мироздание».

В три тридцать я стоял перед зеркалом одетый. Прищурив глаза, я исследовал лицо на предмет прыщей. Все чисто. Обычно меня не столько достают обыкновенные прыщи, сколько появляющиеся время от времени подкожные «громилы», те самые, которым нужно два дня, чтобы вырасти, и две недели — чтобы исчезнуть. Моим любимцем было Яйцо Циклопа, которое регулярно возникало у меня между бровей, придавая мне вид серийного убийцы. Но сегодня «громилы» отдыхали.

Я надел, затем снял, затем снова надел красный шарф в белую крапинку. В конце концов я все же убрал его на место: это было бы уже чересчур. Теперь, мечтательно глядя на себя в зеркало… Рейчел должна быть не в своем уме, чтобы упустить такой шанс: средней длины шелковистые, густые темные волосы, открытый взгляд карих глаз, тонкий рот, и эта линия подбородка — ее плавность и прямоугольность, ее мужественная китсианская симметрия. Я стиснул зубы, чтобы она яснее обрисовалась… Приветик. У меня все отлично, любовничек, а как у тебя?

Я отправился наверх выпить чаю, но тут зазвонил телефон. Это был Джеффри.

— Привет, — сказал я обрадовано, — я собирался звонить тебе вечером.

— Э-э-э… — последовала пятисекундная пауза. — Меня может не быть.

— Ты в порядке?

Опять пауза.

— Я хочу зайти. Я удолбался. Мне не дойти до дома.

Обхавался наркоты и взывает о помощи?

— Где ты сейчас, Джеффри?

— Э-э, погоди, щас посмотрю… да, метро «Южный Кен». Только пока я не хочу приходить. У меня… глюки, я хочу… собраться, но меня… ваще… глючит…

— Что за хрень ты городишь? Смотри, ты можешь прийти сейчас и подождать здесь, пока я вернусь. Или, если хочешь, подваливай позже. Скажем, около семи?

— Лучше, — сказал он, все еще настороженно.

— Или еще позже. Около восьми. Или в девять?

— Лучше.

— Послушай, почему бы тебе не подвалить когда захочешь?

Молчание, затем невнятное «да», снова молчание, щелчок.

Он позвонил через пять минут, чтобы сообщить, что с ним еще пара девчонок.

Я на секунду задумался.

— Отлично. Тащи их сюда, и я попробую выебать ту, которая не твоя. У тебя с собой какая-нибудь немыслимая наркота?

— Есть кое-что.

— Тащи ее тоже. Мне надо бежать. Я, наверное, буду после семи, или кто-нибудь еще здесь будет. Только послушай: если дверь в мою спальню заперта, не пытайся ломиться, ладно?

— Сунь-вынь?

— Может быть.

У меня оставалось только восемь минут, чтобы успеть добежать. Придерживая прическу руками, я выскочил из дома и понесся по улице. Джеффри приведет девчонок. То, как пройдет свидание, уже не казалось особенно важным.

Рейчел была одна на кухне и вытряхивала пепельницы в помойное ведро цвета детских какашек. Я сказал механическим голосом:

— Ради бога, мне очень жаль, что я не знал, что это твоя вечеринка, и может быть, ты позволишь мне загладить вину, и может, ты сходишь со мной в кино в следующую среду? Черт, мне, правда, очень жаль, честное слово.

— Не беспокойся на этот счет.

Я ждал, но она больше ничего не говорила.

— Можно мне хотя бы позвонить? Или… нет?

Рейчел улыбнулась.

— В любом случае одно из двух. Ладно. 773-44–17. Сможешь запомнить?

— Давай я тебе помогу, — полилось из меня, — тут довольно много…

— Нет, правда, я справлюсь.

Рейчел подошла к столу, на котором я полусидел, и принялась укладывать неиспользованные фужеры в картонную коробку. И тут у меня появилось это знакомое ощущение — ощущение, что либо пан, либо пропал, ощущение, что не столько я должен делать ставку, сколько ставка должна быть сделана, ощущение, что не столько я должен действовать, сколько действие само взывает ко мне, — или невероятный клубок из всего этого, — что заставило меня встать и, словно в трансе, потянуться к ней.

— Та-ак, ну-ка прекрати, — сказала она.

Пятясь, я вышел в коридор.

— 373-14-17! Классная вечеринка! До встречи!

Четверть часа поисков по справочным службам, и я позвонил ей в следующий вторник. Рядом со мной были: отпечатанный сценарий, пустая четвертинка джина и Джеффри. Джеффри, наглотавшись каких-то колес, на протяжении всей моей беседы непрерывно кивал.

Два дня спустя мы смотрели фильм о радостях и невзгодах исландских фермеров. Конечно же, накануне я посетил кинотеатр и придумал и отрепетировал прикольные комментарии, которые смог бы шептать Рейчел в темноте. Но обстановка не располагала, так что я весь фильм сидел тихо.

Я обналичил свой предпоследний дорожный чек и не скупился на такси, а в кино взял лучшие места. Проводив Рейчел до дома, я даже не пытался поцеловать ее на прощание и почти рассмеялся, когда она предложила зайти к ней выпить кофе. «В другой раз», — сказал я с усмешкой. (Тем более что дома были ее родители.) Вечер обошелся в шесть фунтов. В любом случае, к концу недели я был уже в Оксфорде.

Подготовительная школа Рейчел располагалась в одном из унылых зданий в стиле ампир, распространенных в этой части Лондона. Повернувшись спиной к двум колоннам из папье-маше, стоящим по бокам от входной двери, я отрабатывал улыбки и приветствия. Я не чувствовал себя особо взволнованным — следовало, наверное, перед выходом сунуть в штаны бутылку из-под молока. Хоть последних полторы сотни метров я и плелся, словно был специалистом по мостовым и как раз изучал одну из них, но все равно пришел на три минуты раньше срока.

Справа от двери был тускло освещенный класс без занавесок; в нем сидели одни парни. Они тоскливо пялились в окна. Я знал этих пидрил, что учатся в подобных заведениях. Отбросы привилегированных школ, выгнанные за то, что они чересчур жирные, ходят с длинными волосами и в грязных ботинках, склоняют новичков к педерастии и слишком часто попадаются с непозволительным количеством хоккейных клюшек в жопе. Как бы они сейчас не выскочили оттуда с криками вроде: «Научим этого пизденыша хорошим манерам!» — и не вломили мне. Я бродил под окнами туда-сюда, словно нищий. Один из парней спал, подложив под голову газету. Вдруг я увидел, что в классе возникло какое-то движение; в поле зрения возник бородатый человек с суровым лицом. Он подошел сзади к своему ученику, навис над ним и вдруг сильно стукнул по затылку чем-то вроде футляра для очков. Это породило цепную реакцию конвульсивного хохота. Юноша очнулся, поднял опухшее лицо и удивленно заморгал.

Я мог слышать громогласные упреки учителя и видеть, как беззвучно оправдывается ученик. Проучи это никчемное дерьмо, за то что он такой богатый и ленивый и за то что он так обожрался за обедом. Проучи этого жирного, безмозглого…

Двери открылись. Высокий рыжеволосый парень в зеленом твидовом костюме стал грациозно спускаться по лестнице. Он посмотрел на меня, как если бы я был бандой скинхедов: не со страхом (ведь с этими ребятами всегда можно договориться), а, скорее, с неодобрением. За ним выскочили две девушки с впалыми щеками, выкрикивая: «Джимми!.. Джимми!» Не теряя достоинства, Джимми обернулся.

— Анжелика, я не иду гулять на набережную. Придется вам поехать с Грегори.

— Но Грегори в Шотландии, — сказала одна из девушек.

— Ничем не могу помочь. — Рыжий парень исчез в старомодной спортивной машине.

Теперь уже студенты выходили из школы сплошным потоком. Каждый считал своим долгом что-нибудь проорать. «Каспер, да, Ормандские Ворота, не могу, супер, Фредди, к пяти, пожалуй, чай? потом, я догоню, сука! у Освальда». Припаркованные в два ряда «альфа-ромео», «морганы» и «MG» газовали, тесня друг друга. Те, у кого не было машин, направлялись пешком в сторону Ноттинг-хилл. Где же Рейчел? Стесняется подходить ко мне на виду у всей этой «золотой» молодежи? Может, я вообще не там стою? Кроме того сонливого парня, которого, к моему удовольствию, задержали после уроков, внутри, похоже, никого не осталось.

Рейчел опять появилась в компании троих, с ней были двое парней и одна девушка. Ну, с богом, подумал я, глядя, как они спускаются по ступенькам, болтая наперебой. Один из парней и другая девушка отделились, Рейчел и второй парень подошли ко мне. Я узнал его. Хотя сейчас он был в пиджаке и шерстяных брюках, я понял — это тот самый тип в белом костюме на вечеринке. Рейчел улыбалась. Она сказала:

— Дефорест, это Чарльз… Байвэй? — Она засмеялась. — Извини, я…

— Хайвэй, если можно. — Я тоже засмеялся.

— Хайвэй. Чарльз, это Дефорест Хенигер.

— Рад познакомиться с тобой, Чарльз, — улыбнулся Дефорест. Он был американцем. Это не вызывало сомнений — как и любой американец в возрасте от восьми до двадцати пяти, он походил на спортивного обозревателя средних лет: веснушчатое простоватое лицо, коротко остриженные волосы.

Американец? Несомненно.

— Как поживаешь? — сказал я, тряся ему руку.

— Мы думали пойти выпить чаю в Чайном Центре, — сказала Рейчел.

Я оживленно закивал, выражая согласие со столь оригинальным планом. Мы выступили в таком порядке: долговязый Дефорест шел посередине, Рейчел по левую руку, а я семенил по обочине, на ходу уклоняясь от деревьев, одной ногой в водосточной канаве.

Другая пара остановилась в нескольких метрах перед нами, дабы совершить ритуал взаимного обласкивания. Парень — у него была косая челка и вытянутое рябое лицо — отобрал у девушки какой-то предмет — книгу или письмо, — который ей не терпелось вернуть. Он стоял к ней лицом, держа то, что там у него было, двумя руками у себя за спиной; она игриво колошматила его по локтям.

— Эй, вы, двое, — сказал Дефорест, — время вечернего чая.

Он сошел на проезжую часть и повернулся лицом ко всей нашей компании, неуверенно сгрудившейся на тротуаре. Затем Дефорест открыл дверцу огромного красного «ягуара» и сел в него.

— О боже, — прошептал я.

Рейчел сделала шаг вперед и оглянулась на меня. Я улыбнулся с видом обалдевшего школьника и, когда она села, захлопнул за ней дверь. Двое других сели сзади, и у меня появилось желание захлопнуть дверь и за ними. Я влез последним, и они потеснились, словно бы я был чемоданом.

— Все на местах? — спросил Дефорест.

Машина тронулась.

Как я позволил себе попасть в такую ситуацию? Рейчел сидела прямо передо мной, ее блестящие волосы источали аромат, невыносимый для моих обостренных чувств.

— Нет, я просто без ума от этих английских машин, — сказал Дефорест, обращаясь к Рейчел. Та кивнула — было ясно, что она тоже от них без ума.

Неужели Рейчел все это спланировала? Наверное, мне следовало в тот раз дать ей договорить. Был ли Дефорест в курсе? Боже. «Дефорест, дорогой, тут один нудный молокосос все время мне названивает, и он, наконец, вынудил меня согласиться выпить с ним чаю. Я подумала, не случится ничего страшного, если мы разок возьмем этого несчастного придурка…»

Чайный Центр являл собой претенциозную забегаловку для рабочих, выполненную в стиле американских тридцатых: круглые столики, окруженные невысокими стульями, похожими на грибки; у стены — несколько кабинок. Мы направились в дальний угол. Я замыкал шествие. Девушки сели первыми, кавалеры последовали за ними. В кабинке было только четыре места. Я огляделся: эти гребаные лилипутские стулья были привинчены к полу, и других стульев в заведении я не видел.

Для меня вообще не было места. Рейчел и Дефорест оживленно болтали, другая парочка сплелась так, словно собиралась исполнить «номер шестьдесят девять». Моя голова была как электроодеяло. Я даже не мог видеть Рейчел, поскольку чертова колючая башка этого долбаного Дефореста мне ее заслоняла. С безразличием в голосе я произнес:

— Выйду позвоню.

Никто не отреагировал. Занятые собой, они просто не услышали.

Выйдя наружу, я пошел в сторону телефонных будок напротив входа в метро. Я остановился у какой-то витрины. Почему я просто не попросил их подвинуться? Это все из-за моей нерешительности. Они все хотели, чтобы я остался. Нет, там не было для меня места, мне оставалось только уйти. Уйти. Я двинулся в сторону дома.

— Чарльз! Постой.

Я обернулся. Рейчел остановилась на островке безопасности в центре дороги. Она ждала, глядя на меня, и поток машин двигался между нами.

Зажегся зеленый. Она помедлила; она шла ко мне, руки в карманах, голова немного наклонена. Она достигла тротуара и остановилась в метре от меня.

— Чарльз, вернись.

— Я не вернусь.

Она сделала два шага вперед и встала, держа ноги вместе.

— Извини. Ты в порядке?

— Все отлично.

— Мне надо возвращаться.

— Не сомневаюсь.

— Тебе холодно? — спросила она.

Она угадала. Я был слишком самонадеянным, чтобы надевать пальто. Я дрожал.

— Немного.

Она закусила губу. Она приблизилась еще и взяла мою руку.

— Ты мне позвонишь?

— Еще бы.

— Тогда пока.

— Пока.

В доме на Кампден-хилл-сквер полным ходом шло еще одно чаепитие. Там был Джеффри, две весьма странно одетые девушки: маленькая, замотанная в цветастую занавеску, и большая, с кобурами, наряженная ковбоем, — и Дженни. Норма не было. Я чувствовал себя слегка очумевшим и, хотя на кухне было кому меня согреть, продолжал мерзнуть. Более того, я еще вибрировал после острейшего приступа Осознанности Бытия — прогулка пешком оказалась крайне плодотворной в духовном плане.

В какой-то момент я поднялся наверх, чтобы прокашляться. На обратном пути меня перехватил Джеффри; мы укрылись в гостиной.

— Какую ты хочешь?

— Не знаю, не думал еще.

— Понравилась Анастасия?

— Анастасия? — Такого не могло быть. — У нее есть нормальное имя?

— Джин.

— А-а. Мелкая? Да, она ничего. Дурацкий прикид.

— Ага. Зато фигура хорошая.

— Ты ее трахал?

— Вроде того. Она хуже, чем Сью.

— Ты трахал Сью?

— Вроде того. У нее сиськи лучше.

— Что это значит — «вроде того»?

— Мы занимались любовью втроем.

— Нет. Черт, как это клево! И как оно было?

— Они еще и лесбиянки. Было ничего, только у меня плохо стоял. Слишком удолбался. Но было ничего.

— Ну почему со мной такого никогда не случается?

Джеффри покачнулся.

— Потому, что ты — деревенский пентюх, а я — столичный франт.

Мы поговорили о наркотиках. Джеффри уже закинулся двумя таблетками «мандракса»; был еще гашиш, но он не представлял интереса для вашего рассказчика, страдающего бронхитом. Я взял у него одно колесо, чтобы закинуться позже. Что-то подсказывало мне, что сегодня спать не придется.

Этим вечером мистер и миссис Энтвистл устроили скандал. Началось все довольно скромно. Мы с Джеффри были снова на кухне и помогали убираться. Со всей силы хлопнула дверь, послышались тяжелые шаги, и голова Нормана с размаху всунулась в комнату. Его взгляд уперся в Дженни. Мы застыли, как в телерекламе. Затем голова убралась, и Дженни, схватив сигареты и зажигалку, устремилась за мужем.

— Круто, — пробормотал Джеффри.

Мой сценический дизайн все же не пропал даром. У меня в комнате Анастасия, благоговейно прошептав «вау», набросилась на Блейка, а Сью, придерживая свои пистолеты, опустилась на колени и открыла «Поэзию Медитации». Я заглянул ей через плечо; она читала эссе о Герберте, довольно-таки неплохое, несмотря на то что оно называлось «Плато уверенности»; «Кто такой этот Герберт?» — наверное хотелось ей спросить. Джеффри, облизав сигаретную бумажку, распорядился, чтобы я включил проигрыватель. Девчонки были явными хиппи, так что я выбрал наиболее агрессивный и немелодичный из всех моих американских дисков: «Велвет Андеграунд», альбом «Героин». Незамедлительные результаты? Анастасия начала раскачиваться на стуле и притопывать ногой, обутой в сандалию; Сью тоже оживилась и принялась выделывать шеей восьмерки. Вот так-то.

Джеффри раскурил косяк.

— Устроим сегодня оргию до упаду, или как?

Никто не ответил. Он пожал плечами, отдал косяк Сью, и, попятившись, свалился на кровать.

Наступила тишина.

Косяк дошел до меня; я затянулся, больше глотая, нежели вдыхая дым. Я умел затягиваться стильно, по-хипповски, словно это была обыкновенная сигарета (нарочитые и/или шумные затяжки считались вульгарными). Я повторил это еще несколько раз и стал ждать. Мои руки были осыпаны Золотым Дождем сигаретного пепла, это верно, и я чувствовал, что могу выблевать все свои внутренности на ковер. Кроме этого — ничего. И ведь нельзя сказать, что наркотики на меня не действуют; летом Джеффри угощал меня моим первым пурпурным сердцем[6]: два дня я стоял на рогах, на третий с меня сошло семь потов, а на четвертый я, наконец, восстал из ада. Несомненно, мой метаболизм — такой же легковерный флюгер, как и мое мышление. Этот гашиш не действовал; видно, Джеффри впарили кусок грязи с подошвы ботинка или, если подразумевалось, что это травка, коробок измельченного табака вперемешку с розмарином и аспирином.

Я протянул косяк Джеффри, но он поднял руку, и я, увидев застывшую улыбку, понял, что ему вдруг стало нехорошо. Трудно было удержаться, чтобы про себя не позлорадствовать, глядя на его лицо, искаженное глубоким раскаянием; характерный триумвират: перламутровый цвет лица, рубиновые зубы, изумрудный язык. Его щеки раздулись, словно бы для того, чтобы вместить побольше изысканных рвотных масс.

— Я могу чем-то помочь?

— Воды.

— От этого бывает обезвоживание, — объяснила Анастасия.

Когда я выходил из комнаты, Сьюзен словно бы подтолкнула меня в спину, возмущенно пробубнив:

— Терпеть не могу, когда эти типы не желают отпускать свою крышу в структурально-дидактический полет, ведь именно зависания и измены делают трип таким… всеобъемлющим.

Скандал между Дженни и Норманом достиг второй фазы. Звуки проникали сквозь стены.

Находясь на кухне, я постепенно осознал, что сверху доносятся вопли. Я на цыпочках поднялся на площадку возле туалета. Дверь в гостиную была открыта и свет выключен. Дикий крик, который я услышал, шел из спальни:

— Ты убийца. Ты слышишь, что тебе говорят? Ты УБИЙЦА!

За этим последовал невероятно громкий вопль.

Все это меня не слишком напугало. По тону Дженни было понятно, что обвинение носило эмоциональный, а не реалистический характер, и, возможно, принесено на гребне волны проклятий. И подобный вопль тоже не был порожден страхом или злостью, а явился результатом глубокого вдоха и мысли: «Сейчас я закричу так громко, как только смогу, и посмотрим, как это повлияет на ситуацию».

— Ты ублюдок, — резюмировала Дженни, — но тебе все равно, потому что ты убийца.

Затем Норман:

— Дженифер, ты попала в ситуацию, так выйди же из нее, черт бы тебя подрал. Ты ведь знаешь, что тебе все равно придется это сделать. Вдолби это в свою чертову башку…

Я не хотел больше слушать.

В туалете я дернул за шнурок выключателя и присел на крышку унитаза. Как интересно. Сколь щедр на эмоции оказался для всех сегодняшний день. «Ты убийца»… Возможно, по роду работы Норман был вынужден совершить убийство. Может быть, он кокнул кого-нибудь во время обеденного перерыва. Может, размазал по асфальту компанию школьников на своей «кортине», соблазнил малолетку, украл фамильные драгоценности умирающего еврея? Может, он пырнул ножом революционно настроенного студента (ведь Норман — фанатичный правый)? Или топтал ногами завывающего пакистанца (Норман — ужасный ксенофоб, черномазых на дух не переносит)? Возможно — зевок — она просто имела в виду, что он «убивает» ее любовь к нему.

Сверху донесся шлепок, похожий на звук оплеухи, и затем глухой удар, как от тела, слишком стремительно соприкоснувшегося с полом.

Я высморкался в кусок туалетной бумаги и крепко задумался о Рейчел. Лучше бы Джеффри наблевал уже мне на кровать, и тогда Сью и Анастасия смогли бы его забрать, и я бы остался один. Может, стащить у Нормана из гостиной бутылку шерри бренди? Нет: она может понадобиться Норману, чтобы привести Дженни в чувство, а затем снова избить до потери сознания. Вместо этого я решительно харкнул в раковину и пошел относить воду Джеффри. Наверху теперь все было тихо.

Джеффри и вправду наблевал, но не на кровать, а на пол, стены, раковину, вешалку для полотенец и унитаз в уборной рядом с моей комнатой. Еще там была Анастасия, обхватившая его за талию. Джеффри застенчиво повернулся ко мне, когда я присоединился к Большой Сью в дверном проеме.

— Прости, паря. — Он откинул голову, прополоскал горло и выплюнул воду в ванну.

— Ладно, ничего. Но, Джеффри?..

— Че?

— Запомни: я — деревенский франт, а ты — столичный пентюх. Договорились?

— Точно.

Совместными усилиями мы втроем отмыли Джеффри и дали ему, по порядку, яблоко, немного воды и сигарету. В ответ на наш вопрос он сказал, что чувствует себя нормально. Я вспомнил о такси, но выяснилось — удивительно, на мой взгляд, для девушки ее возраста, — что у Сью есть машина. Мы погрузили в нее Джеффри, и они уехали. Я даже не спросил номер телефона и не пытался поцеловать ни одну из девушек.

Я проследил, как они отъезжают, тряхнул пару раз головой, чтобы привести мысли в порядок, и пошел назад в дом. На сумрачной кухне, с помощью нескольких стаканов воды, я протолкнул в себя таблетку «мандракса» размером с пуговицу от рубашки. Луна уже сияла вовсю, и я некоторое время таращился в окно на темно-синее небо. Непрошенное чувство слабой надежды зарождалось во мне. Да и почему бы нет? Был кто-то, о ком я мог думать, хотя бы и с болью: было лицо, заглядывающее мне через плечо, и не имело значения, насколько надменно и подозрительно его выражение. По крайней мере, это лицо не было моим.

Кроме неба, любоваться на улице было почти нечем, разве что высокой гладкой стеной, на верху которой блестели тысячи бутылочных осколков, вделанных туда для того, чтобы отпугивать грабителей выше четырех метров ростом, которые поленятся воспользоваться задней калиткой в саду. Впрочем, они и не выглядели слишком пугающе.

Повернувшись, я увидел Дженни. Она сидела на диване в соседней комнате, подобрав под себя ноги, и устало курила. Я шагнул в ее сторону, но как только я это сделал, она совершила едва уловимое движение — пожала плечом или, может, шевельнула рукой, — и я сразу же понял, что она хочет остаться одна. Я закрыл за собой дверь и пошел спать.

Восемь тридцать пять: Записки о Рейчел, том 1

Встав теперь у окна, я с трудом откупориваю вторую бутылку вина. Брызги летят на подарок Рейчел к моему двадцатилетию: томик Блейка издательства «Лонгман». Снаружи очень темно, так что будет уместно провозгласить:

Меркнут в ночи

Света лучи —

Юность не может цвести в кандалах![7]

На моем столе — море блокнотов, папок, конвертов, писем, клочков бумаги; все они связаны с Рейчел. Надев очки, я составляю предметные указатели, координирую сноски, помечаю красными и синими чернилами перекрестные ссылки.

Мы должны начать с достаточно ровного развития отношений, которое характеризовалось случайными встречами, недобросовестной подготовкой, сомнительными успехами. Поглядывая в «Завоевания и Методы: Синтез», я пишу на внутренней стороне обложки личной папки Рейчел:

Исходный 2Б

Компенсаторные тенденции A3

Гамбит Эмили

Отсроченный вариант Мэрилин.

Я стираю «отсроченный» и вписываю «отклоненный». Но это не вносит ясности.

Мой первый день в подготовительной школе был крайне обескураживающим, и не столько для меня (как я чувствовал), сколько для директрисы и ее персонала. Они были абсолютно беспомощны, как и большинство обладателей подобных регалий.

По дороге в школу, шагая по симпатичной Аддисон-авеню, я достал два письма, полученные утром. Был безоблачный день, и поскольку я вышел неприлично рано, то нашел себе на скамейке место среди птичьего помета и присел, чтобы как следует их изучить.

То, что у моей матери были хоть какие-то письменные контакты с внешним миром, являлось трогательным подарком Британской государственной типографии. Мое имя было написано с ошибками, адрес даже я не смог бы разобрать, в верхнем левом углу — четыре перевернутые однопенсовые марки. Я надел очки и начал продираться сквозь строчки: «Жаль не смогла попрощаться в воскресенье… разобрался?.. болеет… Твой отец в Лондон на две недели, но… устраивает дома довольно большую вечеринку… друзья по колледжу… ты придешь?.. Привет Дженни… Норман себя ведет… миссис Вик нашла фуфайки, что ты забыл…» У меня горело лицо. К чему все это? Не может быть, чтобы просто так. Ах вот, зловеще ясная концовка: «…Береги себя. Узнай у него, сколько их придет. Его можно найти по 01-937-28-14».

9-3-7, 3-А-П, Запад: район Кенсингтон; наверное, там живет его шлюшка. Почему бы матери не позвонить ему в офис? Или это такая хитроумная демонстрация равнодушия? Все это меня наверняка расстроило бы, но я уже договорился о чае с Рейчел — à deux[8]. И этот телефон мог мне еще пригодиться.

Второе письмо, все заклеенное кричаще яркими марками, пришло авиапочтой. Его прислала Коко.

Коко была шестнадцатилетней дочерью ливанского профессора экономики, который подружился с моим отцом, будучи «приглашенным лектором» в Кембридже в позапрошлом году. В течение лета их семья навещала нас трижды, по уикендам. Загорелая, экзотичная, кокетливая, она сочла меня совершенно неисправимым. В первый уикенд я поцеловал Коко на площадке между этажами. Во второй — гладил ее неразвитые груди в теплице. В третий — убедил ее прийти в мою комнату в двенадцать ночи — идеальная ночь, — впрочем, соития так и не произошло. Ей едва ли было тогда пятнадцать, и я не хотел выйти из тюрьмы, когда ей исполнится двадцать один. Вдобавок она бы мне не дала. Я поддерживал с ней переписку, поскольку это позволяло мне чувствовать себя сексуально активным и пользующимся спросом, к тому же я люблю в письмах пускать пыль в глаза. Я прочел:

Дорогой Чарльз,

спасибо за твое письмо — наконец-то! Как не стыдно, что ты не написал мне раньше! Я очень рада, что ты так хорошо сдал экзамены. Мои результаты не были столь же хороши!

Я пробежал глазами ту часть, в которой говорилось о том, какой я молодец. Последний абзац гласил:

Меня не покидает надежда поскорее приехать в Англию. Мама говорит, может быть (?), в будущем году. Я часто думаю о том, как мы опять встретимся и что я тебе уже наверно не понравлюсь. Если я приеду в будущем году, ты будешь в университете, а я в театральном училище!? Но мы еще можем попасть в Страну Несбыландию. Ладно! Мне надо идти спать, я так замучена! Напиши мне скорее.

С любовью, Коко XXX

Это требовало незамедлительного внимания. Вынув записную книжку, я начал набрасывать ответ:

Сладость моя!

Спасибо за твое долгожданное письмо. Я был особо заинтригован, услышав про Страну Несбыландию. Не могла бы ты рассказать мне побольше об этом странном месте? Какая, например, там столица, географическое положение, форма правления? Какие там, скажем, климатические особенности, государственные границы, ведущие отрасли промышленности? Кроме того, уже второй раз ты игнорируешь мой вопрос о том, собираешься ли ты, когда приедешь, лечь со мной в постель…

Я встал и потянулся, раскинув руки, как морская звезда. Было уже почти полдесятого. Я собрал свои бумажки и припустил бегом.

Школа походила на полицейский участок викторианской эпохи. Защищенное с боков длинными стандартными домами, окруженное розовато-лиловой оградой здание было отнесено подальше от дороги, и его закопченные кирпичи даже не мечтали о солнце. Я свернул на тропинку, ведущую к заднему входу.

Похоже, что в школе, кроме директрисы, не было ни души. Миссис Таубер сидела в своем кабинете и пила одновременно не меньше трех чашек кофе и курила не меньше трех сигарет. Она удивилась, но, кажется, обрадовалась моему появлению.

Мы поздоровались, и после недолгого, но весьма зловещего молчания я спросил, не слишком ли рано я пришел, всерьез опасаясь, что перепутал время, поскольку школа была явно пуста.

— Конечно, нет, — сказала она, указывая на настенные часы за ее спиной. Девять тридцать пять. — Ты видишь, который час? — Похоже, она искренне хотела услышать ответ.

Это сбило меня с толку. Единственным логичным ответом было бы: «Я дико сожалею и прошу прощения, но… здесь находится Психиатрическая Больница Таубер?» Вместо этого я поинтересовался, где остальные.

— Они опаздывают, — сказала она с раздражением.

Я шлепнул себя по ноге и покачал головой.

— А-а. Э… где я могу подождать, пока все не начнется?

К ней уже вернулось прежнее благодушие, и она с деланным энтузиазмом препроводила меня в «библиотеку» — грязный чулан, в котором было три стула, расколотая школьная доска и с десяток потрепанных учебников, грудой лежащих в углу. Именно сюда, в это святилище либерального образования, мои сокурсники подтягивались на протяжении последующих полутора часов. Всего их было четверо, две девушки, одна из них ничего, хотя и выше меня почти вдвое.

К середине недели школа уже ничем не могла меня удивить. Выяснилось, что есть еще и второй этаж, который состоит из большого зала /спортзала /кафетерия /класса и двух маленьких кабинетов. Скоро я понял, что школа является еще и детским садом, или, по крайней мере, чем-то вроде этого. Нас было всего пятеро в подготовительной группе, тогда как группа Общий-вступительный-и-младше оказалась раз в десять многочисленнее. В моей группе возраст ребят колебался от семнадцати (малолетний преступник с внешностью упыря) до девятнадцати (я сам), состав другой оказался более пестрым: от младенцев, еще не вошедших в анальную фазу, до плоскомордого монгола выше меня ростом, который мог потянуть на любой возраст от восьми до тридцати восьми. Многие из детей были явно не в себе.

Мое время (теоретически) должно было делиться между краткими утренними занятиями в кабинетах с двумя университетскими преподавателями (математика и латынь), вечерними занятиями с учителем английского в Сент-Джонс-Вуд и «общими предметами» в большом зале.

А на деле?

Прихожу от десяти до пол-одиннадцатого. Двадцатиминутный урок математики с мистером Гринчерчем. Кабинет — вакуумная камера, благоухающая, как носки мертвеца; безволосый, вислоухий восьмидесятилетний дед, шумно и беспрестанно сосущий свои фальшивые зубы (поначалу я думал, что у него полный рот леденцов; в среду он позволил своему коварному протезу вывалиться почти до подбородка, прежде чем всосать его обратно); память как у испорченных часов с кукушкой — постоянно забывает, что вы вообще здесь. Десять минут в коридоре болтаю с Сарой, менее уродливой из двух девушек. С одиннадцати тридцати до полудня — занятия с миссис Меригольд Трейгер, гигантской, но хорошо сложенной вдовствующей учительницей латыни, чьи несокрушимые ноги были для меня постоянным объектом наблюдений; приемы, например, могли быть такими: уронить карандаш с противоположного конца стола (я сидел прямо перед ней) и пойти в обход, чтобы его поднять; стоя рядом с ней, нагнуться, чтобы завязать шнурок; околачиваться под лестницей, на случай, что она вдруг по ней пойдет: миссис Трейгер было за тридцать, и она наверняка была крайне непривлекательна, но при этом носила довольно короткие юбки.

Еще пять минут с Сарой. Живительная прогулка домой. Легкий обед и попытка поболтать с Дженни или Норманом, если кто-нибудь из них был дома — ни разу не заставал их дома одновременно. С полчаса я опять топтался в школьном коридоре, заговаривая зубы трем своим одногруппникам (Сара бывала только утром). Затем все же делал попытку позаниматься хотя бы несколько минут, что было совсем не просто, так как полсотни вопящих дегенератов учились за стенкой пению, актерскому мастерству или, может, какому-нибудь там самовыражению.

Но все это было лишь прозаическим фоном для моих ночных изысканий. Я начал исследовать литературный гротеск, в частности работы Чарлза Диккенса и Франца Кафки, открыв для себя мир, наполненный причудливыми образами и каверзными интригами — всем тем, что я всегда стремился сделать достоянием собственной жизни. Настоящая учеба происходила дома, и посвящена она была в основном Рейчел, а также английской литературе и языку, к которым у меня были (или, по крайней мере, мне казалось, что были) неслабые способности.

С того вечера, когда между Дженни и Норманом произошла драка, все было довольно тихо. Но в тех редких случаях, когда они оказывались вместе, в комнате становилось трудно дышать. Не было ни ежедневных скандалов, ни вялого, наполненного чувством вины холодного раздражения, которое столь часто завладевает отношениями в парах, где даже не пытаются выявить и четко сформулировать источник конфликта. Нет, тут определенно был некий камень преткновения, и я чувствовал, что мне необходимо понять, что же встало между ними.

Как и следовало ожидать, поведение Нормана было более показательным, чем у его жены. Теперь ранними вечерами он проводил время за кухонным столом, задумчиво поигрывая ключами от машины и уперев в стену остекленевший взгляд. В какой-то момент он импульсивно кидался к двери — но выходил лишь для того, чтобы выйти; его поступки уже не производили впечатления беззаботной целенаправленности.

После своего первого утра в школе я сидел на кухне, обедая — довольно мило, как мне казалось, — сандвичем и стаканом молока. Я едва заметил, как появился Норман. Он вошел не в привычном маниакальном возбуждении, с грохотом и криками, а нерешительно, колеблясь, как если бы, только оказавшись на кухне, уверился наконец, что попал в нужный дом.

— А, привет, — сказал он. — Дженифер дома? («Дженифер» на языке Нормана обычно означало «эта сука Дженни».) Я ответил, что, похоже, нет. Мы оба пожали плечами. Кивнув каким-то своим мыслям, Норман открыл холодильник. — Чего-нибудь пожрать? — спросил он, рыская взглядом по комнате. Его взгляду предстали: полная раковина немытой посуды, грязная кошачья миска, корзина с вонючими простынями, вытряхнутый на стол набор для вязания, плита, похожая на прилавок в лудильной мастерской.

Никогда прежде Норман не проявлял хоть какого-нибудь интереса к домашним делам и вел себя так, словно он жил в палатке или временном вагончике: кидал газеты на пол, раздевался на лестнице, расхаживал в своих говнодавах по свежевымытому полу.

Теперь же произошло нечто странное: он шагнул вперед и пинком загнал мусорное ведро под раковину, затем поправил кружку, которая наполовину сползла с сушилки для посуды.

— Эти долбаные бляди! — возопил он, закинув голову. — Все, на что они способны, это жрать свои чертовы сласти да лить на себя вонючие духи. — Резким движением он открыл кран и засучил рукава. Его голос дрожал от праведного гнева. — Ты, бля, целыми днями горбатишься на работе, а они тем временем тратят твои бабки в ресторанах и крутят жопой в этих модных магазинах, бля, шмагазинах, или где там еще. Ты покупаешь жратву, а они тем временем таращатся на себя в зеркало. — Его голос поднялся на пол-октавы. — Если они отрастили себе сиськи, это еще не значит… — Он издал долгое, сотрясающее тело рычание, полное негодования и ярости.

Норман вымыл посуду (с дотошностью бойскаута), надел пиджак и выскочил из дома.

Но все было не так просто. Если бы все было так просто, ничто на свете не заставило бы его сделать то, что он только что сделал.

В следующий раз я встретил Рейчел в пятницу, через три дня после случая в Чайном Центре.

Это произошло совершенно неожиданно. Даже если бы я все спланировал, мне бы не удалось достичь такой спонтанности. Я был тем более потрясен, поскольку уже собирался вообще забить на Рейчел. В среду утром, во время бритья, меня дергало и корчило, когда я вспоминал то, что произошло накануне. В лучшем случае, она просто меня пожалела; в худшем — это была вторая фаза их с Дефорестом дьявольского плана. Я боялся ей звонить. Вдобавок мне было стыдно. Возможно, завтра. Спешить некуда, да и терять нечего.

Но, как я уже сказал, встреча была совершенно спонтанной, меня застали врасплох: небритого, с волосами как мочалка, в пальто из бобрика и мешковатых вельветовых брюках. У меня не было при себе даже какого-нибудь блокнота, так что пришлось импровизировать.

Я стоял спиной к главному входу «Смитс» в Ноттинг-хилл, и почесывал голову — не в задумчивости, а просто потому, что чесалось. Пристыженный давешней промашкой с «падением-с-грузовика», я только что поставил на место словарь жаргона кокни («Ну, дернули, Норм — прополощем тыкву. Обстругаем заначку на пару мальков в этом гадюшнике»?) и снял с полки «Критику и лингвистику».

Она подошла сзади и довольно чувствительно ткнула меня под ребра.

— Приветик. Че читаешь?

— О, привет, — сказал я, подкрепляя свое удивление хрипотой в голосе. Но я быстро пришел в себя, и меня понесло. — Понимаешь, какой-то наемный писака пересказывает старые статьи и пытается нас убедить, что они представляют собой единое целое. — Я на секунду прервался и сделал нетерпеливый жест рукой. — Он утверждает, что все они о «проблемах слов». — Я указал на подзаголовок на обложке. Тут у меня в мозгу всплыла фраза из одного романа, и я почувствовал, как в крови забурлил адреналин. — Но на самом деле эти статьи попросту о нем самом — о его вкусах, его положении и о том, как он любит деньги. Взгляни хотя бы на цену. — Рейчел как раз смотрела на цену, после чего перевела взгляд на мое улыбающееся от уха до уха лицо.

Претенциозно, многословно, неуместно, если хотите, — но, в общем, неплохо для затравки.

Затем мы (опять же, совершенно стихийно) отправились на экскурсию по магазину. Это позволило мне создать еще несколько ярких образов, продемонстрировав мальчишеский восторг, в который меня до сих пор приводят детские игрушки; неподдельный интерес к канцелярским товарам и любовь к пошлым поздравительным открыткам (на которых изображают котят с клубками шерсти, щенков, похожих на старичков). Было видно, что Рейчел получает от всего этого удовольствие, но ее реакция явно отличалась от той, на которую я рассчитывал. Например, она ни разу не схватила меня за член.

Наша экскурсия закончилась в отделе пластинок. Там мы могли наблюдать маленького человечка средних лет (с необыкновенно большими коричневыми ушами, похожими на печенье, которое обмакнули в чай), обличающего такую же маленькую, но гораздо более молодую продавщицу. Она непрерывно зевала ему в лицо. Он никак не мог заполучить нужную ему пластинку в монозвучании.

— Вы хотите сказать, что она существует только в стереоверсии? — спрашивал он гнусавым голосом..

— Да, но она…

— Все это просто замечательно для тех, у кого есть стереопроигрыватели.

— Пластин…

— А как насчет тех, у кого нет стереопроигрывателя?

— На ней напис…

— Это отвратительно. — Он произнес это так, словно долгое время придерживался мнения, что это вовсе не отвратительно, что это даже приятно, и вот теперь у него, наконец, открылись глаза. — Это отвратительно, — повторил он, двигаясь вдоль прилавка в попытке индивидуализировать свою аудиторию. — Мы же не стадо баранов, а? — он смотрел на каждого по очереди в стиле вы — вы-и-да-да-вы-сэр. Он подошел ко мне.

— Вот у вас есть стерео? — спросил он.

— Простите?

— У вас имеется стереопроигрыватель?

— Отнюдь.

Похоже, мой ответ его удовлетворил. Он стремительно зашагал к выходу.

Я намеревался купить себе новую пластинку, но теперь решил этого не делать, поскольку до сих пор не имел ни малейшего представления о музыкальных вкусах Рейчел. Вместо этого я предложил выпить кофе. Сверившись с часами и оговорившись, что ей через пятнадцать минут надо быть в подготовительной школе, Рейчел согласилась. Это вызвало у меня улыбку, изначально радушную, но очень быстро превратившуюся в саркастичную, зловещую гримасу, выражающую (как мне казалось) сексуальную угрозу.

На пути к выходу у меня возникла блестящая идея.

Когда мы оказались на улице, я внезапно остановился. Мне было страшно жаль — это как-то выскочило у меня из головы — но я обещал Цецилии Ноттингем покататься с ней на лошадях в Гайд-парке. Ничего?

— Но, Рейчел, — сказал я, — как насчет понедельника? Может, выпьем где-нибудь чаю?

Она задумалась.

— Хорошо.

— Правда? Тогда в четверть пятого. — Я остановил такси. — В Чайном Центре?

— Хорошо.

— Чудесно. Дорчестер, пожалуйста. Увидимся.

* * *

Это была мерзкая выходка, и самым жестоким укором оказалась для меня сама Рейчел. Она уже не выглядела такой шикарной, такой самоуверенной, короче — такой путающей. Казалось даже, что она всячески это подчеркивала, то надувая губы, то изображая дурочку, то неправильно произнося слова, — в общем, все как положено. Но мне было все равно, даже когда она, пребывая в нерешительности, по-детски морщила нос или очаровательно выпучивала глаза в изумлении. Если она глупа, скучна, уродлива и больна, думал я, все это мне подходит.

В любом случае, нужно было продемонстрировать независимость, создавая контрапункт своему унижению во вторник. И мне требовалась передышка, время для дальнейшего исследования. К тому же мое лицо было не в той кондиции, чтобы подвергнуться беспощадному неоновому свету в Чайном Центре. Нелепый предлог — катание на лошадях — по крайней мере объяснял мой затрапезный вид. И с этим я не мог ничего поделать; мое тщеславие — это лишенное гребца каноэ, скачущее по порогам моей фантазии.

Мне кажется, что именно в тот день я начал работать над Письмом Моему Отцу — осуществление этого замысла займет у меня немало времени в последующие недели.

Сейчас, думал я, доставая ручку и свои записи, этот ублюдок получит сполна. Через сорок минут передо мной лежал листок с двумя строчками:

Дорогой Отец!

Мне нелегко было писать это письмо.

Когда я поднялся наверх выпить чаю, Дженни была на кухне, где обрабатывала свой уже наполовину поблекший синяк, доставшийся ей от Нормана во вторник.

— Ну как он? — спросил я.

— Уже лучше. Проклятая дверь!

Теперь Дженни все больше молчала, но ее молчание было весьма красноречиво. В первые дни после драки она пыталась вести себя так, будто ничего не происходит: «Не волнуйся за меня, у меня полный порядок», — патрулируя дом на крейсерской скорости в поисках самых изнуряющих занятий. Всякий раз, нагибаясь или поднимаясь по лестнице, она исторгала — не в силах сдержаться — утробный стон или страдальческий вздох.

Ближе к концу недели, наверняка не позднее «Смитсовской пятницы», она стала целые дни проводить в постели, превратившись в призрачную фигуру, которую лишь изредка можно было увидеть на лестнице или на кухне, готовящей себе что-нибудь перекусить. Иногда я слышал, как она ходит из комнаты в комнату на верхнем этаже, время от времени спускаясь в уборную. Иногда, ранними вечерами, когда Нормана не было дома, она заглядывала ко мне, чтобы выпить со мной чашку чего-нибудь. В таких случаях я всегда старался выглядеть умиротворенным, мудрым и готовым помочь словом или делом; безрезультатно.

В субботу, почти через две недели после моего приезда, спустя шесть дней после великой кастрюльно-сковородочной речи Нормана, я собирался в Галерею Тейт и поднялся в гостиную отхлебнуть пару глотков, только чтобы защититься от холода. Я стоял, глядя в окно на площадь, ощущая всем телом, как джин, подобно священнику, изнутри ведет со мной душеспасительную беседу. Из смежной спальни донесся голос Дженни, вялый и тревожный одновременно: «Ноорман?..» Я сунулся в комнату и сказал, что это не Норман, а я, и спросил, не нужно ли ей чего-нибудь.

Пять минут спустя я пытался найти место для кружки с чаем среди завалов на подносе, стоящем у кровати. В комнате пахло косметикой и женскими грудями: ополовиненные кофейные чашки, переполненные пепельницы, сырое одеяло; обвалившаяся стопка журналов на полу; под туалетным столиком Бина и Тики катали пустые тюбики от губной помады. Между тем Дженни — в красной ночной сорочке из хлопка, румяная, с горящими щеками, приятной на вид сальной кожей и блестящими волосами, — заставила меня вновь подумать, что я был бы не прочь увидеть ее голой.

Я присел на край кровати и попытался выяснить, как она себя чувствует. Дженни, лежа на спине, подтянула к себе колени.

— Нормально, — произнесла она, и слеза, размывая тушь, выкатилась из опухшего правого глаза. Она шмыгнула носом и с извиняющейся улыбкой потянулась за кружкой.

Я почувствовал комок в горле — горя, я был в этом вполне уверен, а не мокроты. Я открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, но слова не шли.

— Просто устала, — сказала Дженни.

Мы оба хотели поговорить; я не знаю, почему нам это не удалось.

Провел весь день, готовясь к свиданию с Рейчел в понедельник. Я думаю, что только человек старше тридцати способен явиться на свидание без подготовки и с невозмутимым видом. А что же говорить о болезненном, склонном к навязчивым идеям подростке с хрупкой психикой?

Отжимания, приседания и прочая сексуальная гимнастика. Полный набор очистительных процедур (прошу прощения): побрить подмышки, постричь ногти на ногах, причесать и уложить лобковые волосы, вычистить каждый зуб, отскрести язык, продуть нос. (На следующий день у меня будет время только на то, чтобы заскочить после школы домой и сунуть конец под струю горячей воды.) Я проштудировал несколько справочников по технике секса. В девять часов — бутылка «Хорликса»[9].

На этот раз Рейчел не подвела.

В понедельник, сидя за горячим чаем, побуждаемая своевременными вопросами, ободряющими улыбками и проницательными обобщениями с моей стороны, Рейчел Ноес поведала мне историю своей жизни.

Это похоже на дешевый роман. Она вовсе не была еврейкой (таким образом, в корне пресекая любые гамбиты в духе «Ты-выйдешь-за-белого-парня?»). Родилась в Париже девятнадцать лет назад (на месяц старше меня). Конечно же, ее отец, как и подобает подобному персонажу в романах, «сбежал», когда Рейчел было десять лет («Думаю, мы просто ему надоели»), и ее мать (у которой «были кое-какие сбережения», да возблагодарим же за это бога) почти сразу переехала в Лондон.

Короче, за что купил:

— В основном я проводила время с Нянюшкой Риз, если не была в школе. Она очаровательна. Я до сих пор езжу повидаться с ней в Фулем. Мамочке пришлось отпустить ее, когда мне исполнилось шестнадцать. О, я проплакала целую неделю. Потом Мамочка вышла замуж за Гарри, и это, наверное, неплохо, потому что он милый, а ей было так одиноко одной. Они были знакомы уже лет сто и, я думаю, давно уже стали любовниками. Он такой милый — тебе он понравится, он всем нравится. Он очень спокойный… благоразумный человек, а Мамочке как раз это и нужно, потому что она часто нервничает из-за всяких пустяков. Она может довести себя до ужасного состояния. Я думаю, она так до конца и не оправилась после Папочки. Он поступил с ней просто по-свински. Потом они — мамаша и ее приживальщик Гарри, как я понял, — купили дом в Хампстеде, и вот теперь я здесь.

Я спросил о ее настоящем отце.

— Я вижусь с ним время от времени. Он художник, до сих пор живет в Париже, в le seizième [10] — это было сказано с французским прононсом, — со своей «возлюбленной». Они не женаты. Я жила у него две недели этим летом. Она была там. Мне она понравилась. Она скульптор, намного моложе его. Я не понимаю, почему он все еще настаивает на встречах со мной, ведь он так гадко себя ведет по отношению ко мне. Он все время звонит мне домой, когда пьяный, и кричит на меня.

Я спросил, что именно он кричит.

— О, почему я не пишу, когда я снова приеду, сдала ли я, наконец, экзамен. И он говорит гадости про Мамочку, что она лгунья и все такое. Но ведь это естественно, ведь так? — когда разведенные родители грызутся через своих детей. Тут не обойтись без соперничества, ты согласен?

Я был согласен.

— Он звонил на прошлой неделе. Хотел знать, принимаю ли я противозачаточные таблетки, представляешь? Я сказала: «Послушай, дружок, если я и залечу, то побегу не к тебе!» Тогда он заткнулся.

Еще бы он не заткнулся. Таблетки. Как это сексуально.

— Дома мы никогда не упоминаем о нем. Это ни к чему. Это одна из самых милых черт Гарри. Он никогда не говорит о нем. Нам всем очень повезло, что он (Гарри) у нас есть. Он не дает нам всем свихнуться. Его тоже бросила жена, так что они довольно хорошая пара. Она оставила ему Арнольда, когда ему (Арнольду) было четырнадцать, а это ужасно трудный возраст для мальчика, которого бросают. Ты знаком с Арчи?

— Нет. — Я не стал ей говорить, что видел «Арчи» на вечеринке и он уже успел вызвать во мне ненависть.

— Ты должен пойти и познакомиться с ними.

Я захлопал ресницами.

— Пойдем? — спросила она.

На какую-то секунду я решил, что это было великодушным приглашением пойти и познакомиться с ними прямо сейчас. Но я ошибся. Я попросил счет. Тем временем Рейчел высморкалась в потрепанный носовой платок и нацепила круглые старомодные очки с затемненными стеклами: от этих действий нос ее стал казаться большим и красным.

Когда мы вышли из кафе и неспешно направились к автобусной остановке, мною овладело равнодушное недоумение. Ее личные качества не многим превосходили ее лексикон. И с чего это я решил, что она умна? Джеффри? Нет. Сестра Джеффри? Нет. Я? Да. Похоже, дружок, ты выдумал себе фетиш и теперь на него молишься.

У меня было ощущение, что всего за несколько часов «Записки о Рейчел» полностью утратили какой-либо смысл. Весь этот титанический труд — впустую, совершенно впустую.

— Но тебе хотя бы нравится Блейк? — вслух пожаловался я.

— Что?

— Я хотел узнать, любишь ли ты Блейка, поскольку если это так, то, я думаю, мы могли бы сходить посмотреть его картины в Галерее Тейт в следующее воскресенье, если ты их еще не видела.

Я, конечно же, планировал произнести эту фразу. Но сейчас она прозвучала совсем тускло. Я не поглаживал ее по плечу и не смотрел на нее тем неотразимым взглядом, который был описан в блокноте, лежащем в кармане моих брюк. Я вообще на нее не смотрел. Я сказал:

— Просто я думал, может, ты захочешь… Я не…

Из-за угла появился ее автобус. Я остался стоять на месте, в то время как Рейчел начала незаметно продвигаться вперед вместе с очередью. Я не собирался никуда ехать. Мои разочарование и усталость вот-вот могли породить громкий стон, и у меня бы не хватило желания и сил его подавить. Но тут Рейчел внезапно сказала:

— Чарльз! Мне бы очень хотелось, честное слово, но… все так сложно.

Она посмотрела на автобус обвиняющим взглядом. От нетерпения и беспокойства она чуть ли не подпрыгивала на месте, как маленькая девочка, которая хочет писать. Абсолютно спонтанно я сделал шаг вперед, собираясь сердечно пожать ей руку Но она держала руки в карманах.

— Это из-за Дефореста. Он придет обедать. Он может остаться.

— А, понятно.

— Но позвони мне. Нет, обязательно. Позвонишь?

В этот момент объемистая старуха с чем-то вроде полиэтиленового мешка на голове грубо оттеснила меня и встала рядом с Рейчел.

— Кто ж знает? — крикнул я.

Как я люблю вот так идти по улице, размышляя о душе, думал я, идя по улице и размышляя о душе.

Отлично: дьявольские механические машины; могучие и прочные живые деревья; фальшивые строения на горизонте; пятнистые инопланетные странники; Острая Осознанность Бытия; жалкая иллюзорность плюс вездесущее déjà vu, мировая скорбь, метафизический страх, одновременные приступы клаустрофобии и агорафобии — подростковый культ. Его преподобие Нортроп Фрай[11] очаровательно называет это «предчувствием конца света, подступающим к горлу». Один из героев писателя Энгуса Уилсона обозначил это как «юношеский эготизм», таким образом чуть не доведя меня до самоубийства в прошлое рождество. «Ведь что-то же в этом должно быть, черт бы его подрал!» — думал я. Это ощущение настоятельно требовало ответа, и я спрашивал себя не «Что это такое?», а «Так ли это важно? Стоит ли это хотя бы чего-нибудь?» Если в этом нет хотя бы зачатка подлинного смирения, то я лучше удавлюсь. А может быть, это чувство слабеет со временем, как и ощущение собственной уникальности? Или у некоторых это так и не проходит? В этом случае, наверное, мне придется разделить участь тех дерганых двадцатипятилетних молодых людей, которых я частенько встречаю, этих чудил, почитающих эгоцентричность за божество. Ведущие невнятные разговоры, с третьим глазом, парящим над головой, они навеки порабощены противопоставлением себя остальному миру. Посмотрите вокруг: всё, кроме нас самих (что бы вы думали?), совершенно не похоже на нас, это абсолютно чуждое, не имеющее с нами ничего общего нагромождение явлений. И кроме них самих, им ничто больше не интересно. В общем, этой ночью (двадцатник и все такое) мне придется на что-то решиться, либо туда, либо сюда. А как насчет вас?

* * *

Я позвонил Рейчел на следующее утро. Мы болтали как старые друзья.

Когда я завел разговор о Блейке, она поддержала его с энтузиазмом и удивила меня своей осведомленностью. Несомненно, если мы соберемся пойти, нужно будет сперва проработать эту тему.

— Да, но в картинах Мильтона животного страха по крайней мере не меньше, чем божественного откровения. — Я остановился и отсчитал от трех до нуля. — Но дело вот в чем: ты сможешь со мной пойти?

— Чарльз, я чувствую…

— Говори, пожалуйста, громче, у нас тут люди. — Я захлопнул дверь, так что звуки приемника на кухне превратились в невнятный гул. — Теперь лучше, да?

Ее тон не потерял твердости.

— Чарльз, я чувствую себя ужасно неловко. В воскресенье придет Дефорест, и я не могу так просто… ну, ты понимаешь.

— Но ты ведь хочешь пойти, не так ли? А если так, то не волнуйся. Я выдумаю для него какую — нибудь бесподобную ложь.

— В том-то и дело. Я не хочу ему врать.

О господи!

— Ага, понимаю. А ты не могла бы ему просто сказать, что идешь на Блейка, но не говорить с кем?

— Видишь ли, мы с ним недавно там были. И будет неправдоподобно, если это снова придет мне в голову.

На самом деле нельзя было даже предположить, что может прийти в это вместилище мудрости.

— Думаю, я могла бы сказать, что хочу посмотреть иллюстрации Грея.

— Кого грея?

— Иллюстрации к стихотворениям Грея.

— А, конечно. Да, так и скажи. Но он ведь все равно захочет пойти с тобой?

— Нет, если я скажу, что после этого собираюсь навестить Нянюшку Риз.

Я подождал.

— И нам действительно придется после этого идти к Нянюшке Риз?

— Ты не хочешь?

Думать надо было быстро.

— Почему? Можно. Но ты говорила, она живет в Фарнеме, а это, вообще-то, довольно-таки…

— Нет, в Фулеме.

— Фулем? Ну отлично. Тогда давай сходим. По твоим рассказам, она просто замечательная. Буду рад с ней познакомиться. Она из Уэльса, или что?

В субботу, накануне похода в галерею, я решил наведаться туда в одиночку, снаряженный как ходячий офис, не забыв даже захватить с собой карманное издание Блейка в придачу к замусоленному «Темз энд Хадсон».

С полчаса я просто бродил по залам: ухмылялся, проходя мимо батальных полотен на первом этаже, и смеялся, рассматривая работы Хогарта. Затем настало время поработать. Я составил примерный маршрут и обозначил пункты, на которых стоило задержаться. В надежде, что буду признан на следующий день, я решил потревожить музейного служителя. Обратившись к нему, я довольно долго выслушивал, как он ненавидит американцев и детей любых национальностей. Основательно осмотрев картины Блейка, я пометил их в «Темз энд Хадсон» и проникся общим настроением зала. На самом деле я чувствовал стыд, оттого что не бывал здесь раньше. Ведь я действительно любил Блейка — и не только за те поебки, которые он мне обеспечивал.

Два часа спустя, сидя за бутылкой «ячменного вина»[12] в баре на Кингз-роуд, я заучил наизусть пару цитат и набросал несколько речей. Одна была о «Боге, создающем Адама», и я планировал произнести ее в завершение экскурсии, под огромными окнами в южном конце галереи; если только я не ошибся в расчетах, блики солнца, отраженные рекой, будут зловеще пробегать по моему лицу, когда я, сдвинув брови, приглушенным голосом произнесу эти слова. Я написал:

Сексуальная энергия невероятной силы исходит от горизонтального… развития этой картины. Лица Бога и Адама (пауза) — искажены болью, но вместе с тем бесстрастны. (Спросить, что она думает по этому поводу, и согласиться.) Да, похоже, что Блейк представлял себе Сотворение по сути своей как акт… трагический. (Здесь засмеяться, разрушая серьезность момента.) Но при этом весьма сексуальный. Видно, он это глубоко прочувствовал.

Затем, в форме заметок, я набросал короткое полемическое произведение о том, почему я до сих пор не видел иллюстраций Грея (и, очевидно, никогда о них раньше не слышал):

Подозрения оправдались — совершенная безжизненность материала — натянутый юмор — отсутствие гибельности.

Я вошел в раж:

Неуместная серьезность — реакционная пошлость — на хрен все это.

Заведение начало заполняться футбольными хулиганами в бело-синих шарфах — они казались безутешными — и очень похожими друг на друга пожилыми людьми, которые выглядели легкомысленными и беспричинно счастливыми. Прикончив свой «ячмень», я прочитал написанное. Я посмотрел по сторонам, кашлянул и снова все перечел. Так не говорят. В любом случае, Рейчел и сама неплохо знала Блейка, так что это было чем-то вроде последней отчаянной попытки. Дальше придется рыть землю носом.

Я исследовал карманы на предмет оставшихся денег. Хватит на такси или на двойной виски и метро. Но, может быть, лучше отказаться от того и другого и затолкать в себя какой-нибудь пирожок. Ведь дошло до смешного. Я никогда не был особым едоком и вздохнул с облегчением, когда Дженни слишком озаботилась своими мыслями или чем там еще, чтобы готовить эти жирнющие обеды (которые я всегда уминал в больших количествах, чтобы Норман, не дай бог, не решил, что я педик или что-нибудь в этом роде). Но вместо того чтобы просто отойти на второй план, еда вдруг стала казаться мне чем-то неуместным, излишним, полностью чужеродным. Наверное, это из-за Рейчел. Мне на ум пришел персонаж Диккенса, Гаппи из «Холодного дома», когда он говорит Эстер, к которой неровно дышит, что «в подобные моменты душа испытывает отвращение к еде». «Подобные моменты» происходили с Гаппи, только когда он был «на взводе». В моем теле это ощущалось вялотекущей аллергией. Внезапно мне пришло в голову, что я, должно быть, влюблен.

Я выбрал виски, и этот напиток мягко заглушил все мои страхи. Пока я шел к метро, мне повсюду встречались кучки континентальной молодежи. Стоя в ярком свете витрин, эти люди громко переговаривались друг с другом или с девушками, красота которых смогла бы разбить не одно сердце. Всем им не было до меня никакого дела. Правда, пришлось немного понервничать, когда я пересаживался на станции «Ноттинг-хил»: на платформе пошаливали хулиганы. Но я держался рядом с двумя толстыми старухами и буквально втиснулся между ними на сиденье, когда мы зашли в поезд.

Когда я вернулся домой, то добавил еще — теперь уже с Норманом. Полтора часа кряду мы проговорили о девушках. Он ни разу не упомянул Дженни, а я — Рейчел.

Потом, вместо того чтобы спать, я всю ночь глазел в потолок и безустанно кашлял.

— Если однажды тебе покажется, что твой хуй плохо пахнет, — рассуждал Джеффри, разглядывая тюбик клея в руке, — то просто нюхни вот это. — Он сунул тюбик мне под нос. — И ты больше не будешь волноваться.

Я понюхал. Было похоже на протухший «камамбер». Я поинтересовался:

— Когда ты говоришь «плохо»…

— Я имею в виду плохо, — сказал он, кивнув.

Джеффри пытался приклеить плакат с изображением обнаженной девушки на стену у себя в гостиной. Он продолжил:

— Нет, чувак, незачем с ней так мудиться. И брось все это свое интеллектуальное дерьмо. Девчонки не любят, когда перед ними слишком благоговеют… Спасибо, — сказал он своей (новой) ведьмообразной подружке, которая протянула ему косяк, настолько плохо скрученный, что напоминал скорее детскую письку. — Просто будь самим собой. Если получится — клево, а если нет, то не парься: все равно ничего бы не вышло. Будь собой… что за… что за фигня? — Он вытянулся на цыпочках, чтобы снова прилепить к стенке верх плаката, а затем сделал шаг назад и встал, засунув руки в карманы.

— Хуйня, — хмыкнул я (решив, что если он не стесняется Шейлы, то мне и тем более не стоит). — Думаешь, хоть кто-нибудь может вести себя с девушкой естественно? Может быть, ты? И ты никогда не бываешь любвеобильным загадочным Джеффри, или крутым мачо, или просто славным стариной Джеффри, который никогда ничего из себя не строит и не играет ни в какие игры?

Он зевнул.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь, — сказал он, падая на одну из разбросанных повсюду подушек и передавая косяк Шейле. Пока она затягивалась, он целовал ей шею и уши. — Расслабься, — прошелестел он, обращаясь скорее ко мне, чем к Шейле. — Плыви в потоке, никогда не пытайся изменить… ход событий… Нам не дано… менять…

— Джеффри, — сказал я, — ты опять начитался этой китайской лабуды, «И-Цзин» или…

Джеффри высунул позеленевший от амфетамина язык и украдкой принялся делать мне какие-то знаки свободной рукой. Шейла встала, отряхнулась и протянула мне косяк. Я вежливо отказался.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она. — Уже лучше?

— Да, уже лучше.

— Хочешь еще кофе?

— С удовольствием.

Воскресенье, час дня. Два часа до свидания с Рейчел.

В то утро я вскочил как ужаленный в девять пятнадцать, немного с бодуна. Я проснулся, потому что Норман «занимался мусорными баками» — он делал это дважды в неделю. Эта обязанность, я уверен, доставляла ему удовольствие; в конце Норман всегда сбрасывал оба мусорных бака с трехметрового откоса как раз рядом с моим окном. Это производило немало шума.

Я дождался второго удара. Он оказался еще громче, чем первый. Пройдя через комнату, я, как был, голый, с четвертой спички зажег камин и плюхнулся в кресло у огня. Трясущимися руками я помассировал лоб и кожу под волосами. Когда голова начала немного проясняться, я подошел к окну и осторожно приоткрыл занавески. Норман стоял надо мной, держа в вытянутых руках по железной крышке от баков. Он ударил их друг о друга, как цимбалы. Я шарахнулся от окна.

— …Воздействовать на свои чувства, но можем поменять образ своих мыслей.

Последовала достаточно долгая пауза, чтобы я мог сказать:

— Ладно, я, пожалуй, пойду.

— Вот. — Шейла протянула мне книжку. «Спираль гармонии: восхождение», профессора Гамильтона Макриди. — Прочти. Это замечательная книга.

Я полистал ее. Четыре сотни страниц хипповских нравоучений.

— Хорошо. Спасибо.

— Нет, непременно прочти.

Джеффри сказал, что проводит меня. В коридоре он забрал у меня книгу.

— Не парься на этот счет. Я ее спрячу. — Он запихал книгу между телефонными справочниками на полу. — Она всерьез этим увлекается, так что…

— Ах вот почему ты пытался меня заткнуть!

— Да, так меньше базара.

— Вот видишь? Ты тоже так делаешь. Ты соглашаешься со всем этим. Так в чем же разница?

Джеффри открыл входную дверь.

— Я делаю только то, что должен делать, как и все остальные. Но я не говорю ничего такого, с чем не согласен. Для меня это не является частью глобального… действия.

— Действия?

— Ну, стратегией, методом. Ты ради этого отклоняешься от своего пути. А я никогда даже не задумываюсь об этом. Никогда не задумывался до сегодняшнего дня.

— Да, но Шейла уже с тобой, а Рейчел еще не со мной, так что мне придется над этим поработать.

— Ага. В любом случае, главное — чтобы было похуй.

— Ага, по хуй. Она классная, эта Шейла, несмотря на все ее…

— Точно. Звони. Увидимся.

— Ага. Пока.

— Удачи.

Чтобы прийти в норму, я не спеша приступил к своим утренним процедурам. Пальто из бобрика и чуть-чуть гимнастики; вверх по лестнице; хриплые приветствия и кофе; анекдоты и голые фотомодели в утренних газетах.

Затем я взял кофе и заперся у себя в уборной (которую за несколько не слишком напряженных дней сделал пригодной к употреблению) и уселся на стульчак, то и дело наклоняясь, чтобы харкнуть в раковину. Смысл кофе был в том, чтобы замаскировать любые темные субстанции, которые я мог ненароком выкашлять; аналогичным образом я пользовался розовой зубной пастой, чтобы уничтожить любые признаки того, что могло быть, а могло и не быть кровоточивостью десен. Но в это утро я вообще не решился посмотреть в раковину, смыв все деспотичным потоком горячей воды из крана. В зеркале я встретил свой взгляд. Мое лицо выглядело одновременно унылым и злобным. Волосы свисали с головы, словно это был парик, купленный на распродаже. Рот был изогнут наподобие куска замороженного французского картофеля. Более того, мой подбородок оказался странным образом деформирован, несимметричен. Внезапно мои руки сами потянулись к лицу. «Громила».

В течение пяти минут я измывался над ним при помощи грязных ногтей.

Затем я позвонил Джеффри.

— Прелестно. Так, значит, ты сам решил пойти в этот университет?

Рейчел ответила за меня:

— Да, он мог бы пойти в какой-нибудь другой университет, но решил подождать еще год и попробовать поступить в Оксфорд.

— Вдруг получится, — вставил я, опасаясь, как бы она не приняла меня за бездельника и прожигателя жизни.

— Очень хорошо, — сказала Нянюшка. — А ты прилежно училась, прелесть моя? — Она потянулась, чтобы похлопать Рейчел по ноге.

Эта Нянюшка была весьма недурственна: краснолицая, полная, но сильная с виду женщина лет шестидесяти пяти — семидесяти. Типичная уэльская крестьянка.

Мы с Рейчел расположились на диване, лицом к электрокамину. Нянюшка сидела в сыром кресле, справа от Рейчел, ее глянцевые старческие колени впитывали жар. Пока она разливала чай, Рейчел поглаживала мою ногу своей. В результате возникла болезненная, полупридушенная эрекция, которая, как и подобает в подростковом возрасте, так просто не проходит. Чашка чая полностью остыла, стоя на пульсирующем блюдце над моим пахом, а я так и не осмелился хоть раз поднести ее к губам. Мое лицо выражало сдержанную благосклонность ко всему, что я видел вокруг.

День начался не так уж плохо, особенно учитывая, что первые слова Рейчел, когда она меня увидела, были:

— Привет. У тебя на подбородке огромный прыщ.

Я посмеялся вместе с ней, почувствовав облегчение от того, что нам теперь не придется тратить весь день на то, чтобы не замечать этот прыщ.

— Спасибо, мне все о нем известно, — сказал я. И это было правдой. В то утро прыщ и человек стали едины, нераздельны. Теперь он ощущался как искусственно имплантированный грецкий орех. Но, похоже, Рейчел было все равно, или она искусно делала вид. Мне бы на ее месте не было все равно.

Я столь часто перечитывал свои записи, что они потеряли для меня весь тот смысл, который я пытался в них вложить. Так что пришлось прибегнуть к экспромту. Рейчел довольно много болтала — исключительно чепуху. Чтобы сохранить лицо, я использовал видоизмененный вариант речи о «Боге, создающем Адама», приспособив ее к призрачной игре света и тени в нижней галерее вместо сомнительных бликов отраженного солнца: с расширенными глазами и пророческими интонациями в голосе. Когда я закончил, Рейчел взглянула на меня и произнесла следующее:

— Видишь того мальчика на лестнице? У него из-под брюк торчит пижама.

Мы пробыли там два часа. Уходя, я расщедрился и купил Рейчел трехпенсовую открытку с репродукцией «Призрака блохи» Блейка, которую преподнес ей с мальчишеской застенчивостью. Она (весьма заслуженно) поцеловала меня в щеку, едва не попав в прыщ.

— Потом ей отрезало палец на фабрике, — рассказывала Нянюшка. — Конечно, ей выплатили компенсацию, сто сорок пять фунтов. «Несоблюдение техники безопасности» — так они сказали. Жаль, ведь ее теперь никуда не возьмут. Повезло, что ей заплатили, но… жаль. — Она улыбнулась нам.

— Но ведь это ужасно, — сказала Рейчел. — Она должна была получить сотни…

— Нет, нет, — Нянюшка убежденно помотала головой, — она получила хорошие деньги. Я только в пятницу прочитала в газете, как мальчику в типографии отрезало ногу. Они пишут…

Я стал смотреть по сторонам. Из комнаты вела только одна дверь, и мы как раз через нее вошли, так что можно было смело предположить, что эти четыре стены (а точнее шесть: комната имела неправильную форму) ограничивали Нянюшкино существование, — если не считать походов в какую-нибудь загаженную уборную, где на полу валяется дерьмо и ирландцы в бессознательном состоянии. А что происходит, когда эти люди становятся слишком старыми и затраханными, чтобы подниматься на три лестничных пролета всякий раз, когда их ужасные старые кишки подают (безусловно ненадежные) позывные? В дальнем углу было некое подобие кухни: раковина, одноконфорочная электрическая плитка, крошечный столик. Там Дора Риз завтракала пшеничными хлопьями, смоченными водой из-под крана, обедала наперченными чайными пакетиками, ужинала кружкой горячей воды, в которую осторожно опускала бульонный кубик. А какой пир она устроила для нас! Два вида сандвичей, кекс с изюмом, ветчина ломтиками, чай без ограничения. Я заметил, что сама она воздерживается от пищи, так что после пары сандвичей, съеденных из вежливости, я тоже перестал есть, ссылаясь на то, что очень плотно пообедал, всякий раз, когда она принималась меня упрашивать: «Скушай еще моего обеда на следующий вторник. Отведай мой завтрашний ужин». Словоохотливая Рейчел между тем ела так же много, как и говорила.

Я снова стал слушать. Под предводительством Рейчел они кружили по тропинкам памяти — полагаю, специально для меня. Рейчел говорила громко, перескакивая с одного на другое; Нянюшка Риз лишь влюблено смотрела на нее, изредка бросая случайный взгляд на моего «громилу». Время от времени она вставляла что-нибудь вроде: «Да, моя красавица» или «И не забудь про такого-то, ангел, он был…» — после чего Рейчел энергично возобновляла свой рассказ.

— В то воскресенье, на Пустыре, когда те ребята из Камден-Тауна отобрали у меня обруч, и ты бежала за ними до самой Долины, и один из них крикнул…

Мне приходилось чертовски много смеяться, а также нельзя было прервать поток восклицаний типа: «Нет!» и «Не может быть!» — но меня это ничуть не смущало. Рейчел была сегодня такой красивой! Интересно, чего ради она меня сюда привела?

— …Думаю нам пора идти, Нянюшка, — сказала Рейчел, завершив этим объявлением слезоточивую историю о лягушке, которая когда-то у нее жила. Лягушку переехало инвалидной коляской (водитель-инвалид наверняка скрылся с места ДТП). Я встал.

— Передавай от меня привет твоей матери, — сказала Нянюшка, — и мистеру Сет-Смиту.

— Обязательно. И Мамочка говорит, что она попробует выбраться и скоро придет вас повидать.

— Скажи ей, чтобы берегла себя. До свидания, Чарльз, очень мило было с тобой познакомиться.

— Пожалуйста, не надо, не вставайте, — сказал я. — До свидания, мисс Риз, огромное спасибо за восхитительный чай. Был счастлив с вами познакомиться и надеюсь, мы скоро снова увидимся.

Я направился к выходу, чтобы дать им закончить недолгую, но бурную сцену с объятиями, поцелуями и взаимными обещаниями. Рейчел догнала меня у дверей и вышла первая. Идя за ней, я обернулся, чтобы помахать Нянюшке на прощание, самодовольно отметив про себя, что за каких-то два часа знакомства я, вероятно, понял про это печальное явление в нашем обществе больше, чем когда-либо сможет понять Рейчел. Старушка меня не видела. Она сидела, приблизив красное опухшее лицо к камину, и, кажется, улыбалась. Рейчел стояла ко мне спиной, склонив голову над расстегнутой сумочкой и пытаясь зажечь сигарету, — она не курила все время, что мы там просидели. Рейчел была полностью поглощена своим занятием. Я еще раз оглянулся. Нянюшка сидела не шевелясь. Ее голова покоилась на левой руке, а правая лежала на лбу так, что руки почти соприкасались; лицо ярко блестело, отражая свет, идущий от камина. Возможно, это был пот, или грязь, или сальные выделения — но, как знать, может, это были слезы. Мне нравилось думать, что это так.

Когда я закрыл дверь, Рейчел повернулась и, в полутьме, с зажженной сигаретой во рту, начала спускаться по мрачной лестнице, ведущей в холл. В холле пахло вареной капустой — а точнее сказать, там пахло так, будто кто-то съел центнер спаржи, запил все это таким же количеством пива «Гиннес» и затем обоссал все стены, пол и потолок.

В уме я прокручивал возможные планы. Прогулка по набережной и мои проницательные наблюдения по поводу Нянюшки Риз. Поход в кино и моя последующая эффектная лекция о кинематографе. Или поездка с серьезными лицами на такси ко мне домой, где мы будем терзать простыни в неистовом вожделении.

Но ничто из этого меня не прельщало. Когда мы вышли на улицу, я предложил:

— Может, зайдем куда-нибудь выпить?

— Давай. Куда? Только не надолго. Мне надо быть дома к девяти.

— «Королевский Вяз». На другом конце Фулем-роуд. Он как раз откроется, когда мы подойдем.

Уже начинало смеркаться, и только что прошедший недолгий ливень не сделал воздух теплее. Рейчел плотно застегнулась и передернулась, напомнив мне какого-то персонажа из диснеевского мультика. Откуда-то изнутри пришел сигнал, что самое время приобнять ее за плечи. Я его проигнорировал.

— Что-то нежарко, — сказала Рейчел, когда мы уже подходили к проспекту. — Может, возьмем такси? Заплатим пополам.

Мне не слишком хотелось это делать. Сейчас такси казалось мне пошлостью, дурным тоном. Пуританское чувство вины после того, как я приоткрыл грязную занавеску, отделяющую от нас Нянюшкин мир? Но я не смог бы отказаться, не поставив себя в дурацкое положение. Помимо того, у меня не было ни малейшего желания всю дорогу жизнерадостно обсуждать с Рейчел, какой изумительной милашкой была наша старушка Риз, каким беззлобным, душевным и, конечно же, добродетельным человеком. К тому же я внезапно осознал, насколько сомнительными были мои измышления на социально-бытовую тематику. Как и большинство людей, я испытываю подсознательное чувство вины по отношению к стоящим внизу, зависть к находящимся выше и неизбежное чувство угнетенности системой вообще. Лучше ли это, чем простая несознательность Рейчел? Она не пользовалась несчастьем других, чтобы тешить свое самолюбие, это верно, но я, по крайней мере, не пытался съесть их еду.

— Может, надо было помочь ей убраться?

— Хотелось бы посмотреть, как это у нас получится. Она бы в жизни нам не позволила.

Естественно, я заплатил за такси, хотя Рейчел после долгих поисков и извлекла несколько монет из своей сумочки.

— Оставь, — сказал я. Мог бы и не говорить.

— Рейчел… — Я поставил на стол напитки (томатный сок для нее, ergo[13] шанди[14] для меня) и сделал паузу, пытаясь подготовить ее к тяжеловесному предисловию. — Я бы не хотел показаться навязчивым, но, э-э, чисто из любопытства — как давно ты знакома с Дефорестом?

— Около года. Мы собираемся говорить о нем прямо сейчас?

Она улыбалась, так что я сказал:

— Да. Настало время Дефореста. Час Дефореста. Где ты с ним познакомилась?

Рейчел зажгла сигарету.

— В Нью-Йорке, в конце прошлого лета. — Она замолкла, и было слышно, как двое мужчин в форменной одежде молочников жаловались друг другу на подлость/низость игрального автомата. — У меня были каникулы, и я уехала пожить к Мамочкиной подруге. Она модельер. В Вест-сайде. Дефорест тоже там жил. Это ее племянник.

— Он живет в Америке? — спросил я, довольный оттенком пренебрежения, который послышался мне в ее голосе, когда она говорила о Дефоресте.

— Ну, в общем, да. Он приехал сюда учиться. Он пробудет здесь как минимум еще четыре года. Он хочет поступать в Оксфорд. Он…

— На какой факультет?

Она назвала. Это был не мой факультет.

— А что, если он не поступит?

— Поступит. Но в любом случае, ему уже предложили место в Лондоне.

Почему она так в нем уверена, и откуда ей известны все его планы, и почему она так невозмутимо обсуждает его с этим странным, назойливым молодым человеком — Чарльзом Хайвэем?

Я решил попробовать подойти поближе:

— Он приехал в Англию в первую очередь из-за университета, — вкрадчиво начал я, — или важнее было…

— Нет. Он бы все равно приехал. — Она глубоко затянулась.

Разговор принимал нежелательный оборот. Возможно, ее немногословность была связана с отказом врать Дефоресту и являлась частью какого-нибудь дурацкого принципа, абсолютно не соответствующего тому, что она чувствует на самом деле. Или, может, его она любила, а меня ненавидела.

Я попытался немного абстрагироваться от этой ситуации, взглянуть на нее со стороны, подойти к ней конструктивно и разумно. И тогда я увидел, что это вовсе не такое уж веселое и увлекательное приключение, как мне хотелось бы верить. Мы встречаемся уже в пятый раз. Значит ли это что-нибудь, или это совершенно обычное дело? Я спрашивал себя, что же думает обо мне Рейчел, и не мог найти ответа. Я боялся даже предположить.

— И что ты будешь делать, когда он уедет в Оксфорд?

— Боже, до этого надо еще дожить. Мы даже еще…

— Я имею в виду: что ты думаешь, что будешь делать?

— Я не знаю.

— Что ты к нему чувствуешь? Ты мне скажешь?

Теперь, в дополнение к непристойной брани, после долгих споров и обманных маневров один из молочников начал лупить игровой автомат, раскачивая его ударами ладоней. Рейчел взглянула в их сторону и снова повернулась ко мне.

Мы сидели под прямым углом друг к другу. Она смотрела на меня, а я смотрел прямо перед собой. Я умышленно сидел так, чтобы она не видела мой прыщ. Рейчел отвела глаза. Одной рукой она теребила край заляпанной скатерти. Я опустил голову, почувствовав, что мой «громила» запульсировал как еще одно сердце, выдохнул весь воздух из легких и заговорил:

— Мне ужасно неловко, и, может быть, все это совершенно не в тему — я уже не могу понять, что в тему, а что нет, — но послушай. Я… короче, я все время думаю о тебе, вот. И я подумал, что лучше выясню у тебя, что ты насчет меня думаешь, чтобы мы могли решить, что нам сделать. — Я подождал. — И потому что я на самом деле хочу знать. Я уже устал…

Игральный автомат рыгнул, завибрировал и под одобрительное улюлюканье молочников начал, позвякивая, выплевывать из себя жетоны.

— Это трудно… — начала Рейчел.

— Что? Я не слышу.

Она закусила губу и помотала головой.

Машина кашлянула. Молочники загоготали.

Я похлопал Рейчел по колену.

— Ладно. Ничего страшного, — сказал я, размякнув, вдавленный в свое сиденье. В голове не было ни единой мысли, как у младенца. Она могла бы уйти, и я бы даже пальцем не шевельнул, даже не заметил.

— Пойдем отсюда.

Это сказала Рейчел.

Мы стояли посреди тротуара; мои руки лежали у Рейчел на плечах, ее — играли с пуговицей моей куртки. Я видел ее прямой пробор, и от нее приятно пахло, как в парикмахерской.

Я взял ее за подбородок и заставил посмотреть на меня.

— Ты плачешь?

Она снова уронила голову.

— Это не из-за тебя.

Я держал ее довольно крепко и вглядывался в витрину на той стороне улицы, пытаясь разглядеть свое отражение. Я выглядел веселее, чем Рейчел.

— Послушай, — сказал я. — Ты слушаешь?

Она кивнула и всхлипнула.

— Мне все равно, что теперь случится. Честно. Я могу ждать столько, сколько понадобится. Но помни, что я постоянно думаю о тебе. И не беспокойся. — Я погладил ее по волосам. — Как ты доберешься домой?

— На такси.

— Такси!

Это я заорал не на нее, а окликнул такси, которое остановилось на светофоре. Я открыл дверь, и Рейчел сообщила шоферу адрес. Она обернулась и, несомненно, сказала бы мне «пока», если бы я не остановил ее властным прощальным взглядом. Возможно, Рейчел продолжала смотреть на меня через тонированное стекло, так что я стоял на тротуаре и махал, делая зловещие пассы руками, до тех пор, пока машина не скрылась из виду.

Я вернулся в бар, допил шанди, прикончил еще две кружки «ячменного вина» и сыграл в дротики с тремя очень серьезными автомеханиками. Затем я шел по Фулем-роуд до метро «Южный Кенсингтон», несколько раз останавливаясь, чтобы посмотреть на свое отражение в витрине или просто подумать.

Девять: уборная

Просматривая папку, озаглавленную «Всякая всячина», я только что натолкнулся на две довольно любопытные заметки, сшитые скобкой, что уже само по себе весьма странно, так как я всегда стараюсь не ограничивать движение материала. Первая датирована моим восемнадцатым днем рождения. Она гласит:

Что касается туалетного воспитания. Помню, когда мне было 8 (?), я спросил у матери, как должны вести себя какашки. Она сказала, что в идеале какашки должны иметь коричневый цвет и плавать. Я посмотрел — черны как ночь и камнем идут на дно. Больше не смотрел ни разу. Отсюда, вероятно, мое анальное чувство юмора?

Не понимаю почему, я всегда думал, что анальное чувство юмора очень распространено в моей возрастной группе, хотя я мог и ошибаться. Это же очевидно: приятные вещи скучны, а мерзкие — забавны. Чем более мерзко, тем забавней.

А вот вторая заметка. Датирована первым августа, год не указан, так что это могло быть написано во время летних каникул в Лондоне.

Поведал Джефу, как сильно я хочу трахнуть Взрослую Женщину. Он сказал, что не понимает меня, поскольку я ему уже все уши прожужжал о том, какие они страшные. Он спросил, с чего я вообще решил, что мне понравится, если я ни разу еще их не трахал и даже не видел ни одной голой. Мне нечего было ответить.

Интересно. Перенос отвращения к собственному телу на другой объект? Нет, слишком скучно. Нелюбовь к женщинам? Вряд ли, поскольку я считаю, что взрослые мужчины выглядят столь же устрашающе, если не хуже. Нежелание мириться с собственным тщеславием плюс литературный интерес к физическому гротеску? Возможно. Чистая риторика? Да.

Я подхожу к креслу и устраиваюсь в нем, ноги на одном подлокотнике, голова — на другом. Чувствую себя как в люльке: по-тинейджерски. Ногтями разгибаю и вытаскиваю скобку и соединяю листки канцелярской скрепкой. Не думаю, что они должны быть настолько близки.

Звонит телефон.

— Алло, позовите пожалуйста Чарльза Хайвэя.

— Это я. Привет, Глория, — сказал я, приспосабливая свой голос к модуляциям кокни. — Как дела?

— Чарльз…

— Что?

— Я знаю, ты меня убьешь, если я тебе скажу.

— Что?

— Если скажу.

— Скажешь что?

— Я не могу.

— Давай, я не рассержусь. Обещаю.

— Это ужасно… Утром я получила это извещение… По почте. Это такие розовые листочки. В них говорится, что у меня инфекция и что я должна сказать всем, ну, ты понимаешь, с кем я…

Я схватился за перила.

— Что за инфекция?

— Три хама…

— Что? Скажи по буквам.

— Как?

— Скажи медленно и по буквам.

— Т-р-и-х-о-м-о-н-а-д-а. Но это не очень серьезно. Я была в клинике, и доктор дал мне таблетки. Принимаешь их пять дней, и все, ты в порядке. Чарльз?

— Я здесь.

— Ты очень на меня сердишься?

Дома никого не было, так что я мог говорить громко.

— Так-так, трихомонада…

Что же делать? Что же делать? Что же делать? Просто пойти к доктору, выложить хозяйство на стол, сказать, что у меня там завелась эта штучка-дрючка, он даст мне таблеток, я их приму, и на этом все кончится?

— Ты на меня сердишься, да?

Я вздохнул.

— Нет. Не на тебя. Ты не виновата.

— О Чарльз!

— Кто это был, кстати сказать? Какие-нибудь догадки, соображения?

— Да. Терри. Я больше ни с кем не была, и доктор сказал, что это не мог быть ты, потому что…

— Инкубационный период, я знаю. Понятно. И когда тебе снова можно будет заниматься сексом?

— Я не спрашивала. Думаю, уже скоро.

— А почему у меня нет никаких симптомов?

— У мужчин не бывает. Только у женщин.

— И какие?

— Ну, зуд, жжение, когда хожу в туалет.

— Мм, сочувствую.

— Прости, Чарльз.

— Не беспокойся. Увидимся, наверное, когда все это закончится.

Таким вот образом Природа призывает людей к моногамии.

От той девчонки с грязным животом — мандавошки, муравейник в паху. Способ лечения: пять дней ты бегаешь с яйцами вроде сверхновой звезды. Втираешь молочно-белую мазь и ждешь, кусая губы, стараясь перебить запах сигаретным дымом. Через пять дней, в уборной, пытаешься отскрести мазь. Не помогло. Повторяешь процедуру. Нечеловеческие страдания вновь застигают тебя врасплох. Наконец, через десять дней, все заканчивается.

От Пепиты Манехьян — триппер. Это было девять месяцев назад. Пепита была обитательницей одного из многочисленных оксфордских колледжей, готовящих секретарш. Эти колледжи обеспечивали город должным количеством женщин определенного сорта. Она, конечно, не была особой красоткой, иначе имела бы возможность выбирать среди студентов и не нуждалась в этих угреватых школьниках. Я поимел ее во время какой-то вечеринки в туалете (довольно просторном помещении с ковриком, полотенцами и изобилием туалетной бумаги). У нас неплохо получилось, несмотря даже на то, что в самый критический момент Пеппи трижды ударилась головой об унитаз, придав этому судорожному эпизоду еще большую нелепость.

В ближайшую пятницу или около того я проснулся и обнаружил, что кто-то выжал целый тюбик гноя на мои пижамные брюки. Ядовитый эротический сон? В уборной также выяснилось, что я мочусь раскаленной лавой. Со мной явно что-то происходило. Я соорудил для головки члена что-то вроде насадки из ватных тампонов и эластичного бинта и стал пользоваться узким нижним туалетом, где, упершись ладонями в стены, как Самсон в колонны филистимского храма, выдавливал из себя с четверть литра жгучей мочи, гноя и крови.

Затем я стал думать, что же мне делать.

Само собой, я уже никогда не смогу спать с женщиной, но (бог свидетель) невелика потеря. Или, может быть, есть еще надежда? Кроме всего прочего, Пепита была иноземного происхождения, а это значило, что за лечением мне наверняка придется отправиться на Мадагаскар или еще куда-нибудь. «Ага, конго-триппер, — процедит сквозь зубы врач. — Колдун доктор Умбуту Кабуку — вот кто тебе нужен. Он единственный, кто сможет тебе помочь. После Замбези сворачиваешь налево, второе племя, третья хижина справа. Поднеси ему эти цветные бусы…»

Все выходные я проплакал. Я бился головой о дверь уборной, думал о способах самоубийства, убегал в лес и вопил там во всю глотку, рассматривал возможность отрезания своего сучка бритвой, спал на терновом ложе из собственных нервов. Я даже подумывал, не рассказать ли моему отцу; я знал, что его это не особенно взволнует, но мысль о его рациональном сочувствии вызывала во мне непреодолимое отвращение.

В понедельник, после шести часов ни кем не разделенных страданий в школе, я пошел с Джеффри выпить кофе. Поговорив о девушках, презервативах и промискуитете, я наконец добрался до главного — разумеется, чисто гипотетически. Джеффри считает, что знает все о подобных вещах, потому что его отец — врач. Когда я спросил о способах лечения, его ответ был безжалостен:

— Это настоящий ад. Они дергают тебя за член, пока он не встанет. Потом они засовывают туда такой тоненький зонтик и нажимают на кнопку, от чего он раскрывается. А потом, потом, они выдергивают его со всей силой. — Он сделал резкое движение своей ложкой.

— Но они хотя бы делают анестезию?

— Нет. Это невозможно. Ведь сперва нужно, чтобы у тебя встал, прежде чем они засунут туда эту штуку. Это же очевидно. И когда они выдирают ее, заодно выходит и все это дерьмо. — Он отхлебнул кофе. — Как правило, ты теряешь сознание.

— О боже… И когда можно снова ебаться?

— Точно не знаю. Через полгода, может быть, год. Полгода минимум. При постоянном уходе.

Излишне говорить, что все это не имело никакого отношения к действительности: всего лишь пара уколов пенициллина в зад да унизительные посещения местной поликлиники.

Затем я написал Пепите. Уж я написал Пепите! У меня до сих пор где-то валяется ее ответ. Мое письмо отдали на съедение собачке сторожа. Но прежде его прочла директриса: имя адресата было неразборчивым, так что письмо пришлось вскрыть. Бедную женщину крайне огорчило его содержание. (То письмо мне особенно удалось: оно изобиловало красочными описаниями и фигурами речи.) Пепиту вышвырнули из колледжа, ее родителям послали официальное письмо и т. д.; я был сражен справедливостью и своевременностью всего произошедшего. Пеппи поведала мне эту историю в своем ответе, надеясь, наверное, таким образом сгладить свою вину, и закончила тем, что, оказывается, «вовсе не хотела меня заразить». Ну и зараза! Позже я узнал, что она, помимо меня, наградила трипаком еще пол-Оксфорда. Ее отношение к личной гигиене, по всей видимости, было столь гибким, что она могла бы так никогда и не заметить никаких симптомов.

Итак, что же теперь? Что же теперь? Я спустился к себе в комнату, зачем-то запер дверь и в темноте улегся на кровать.

Волноваться было не о чем. Джеффри знал одного голубого доктора из Челси, который просто обожал возиться с подобными болезнями. Только в прошлом месяце он вернул Джеффри к жизни. Джеф подцепил какую-то замысловатую штуковину от той шведки. У шведки — неспроста, как мне кажется, — был шрам наподобие гигантской застежки-молнии прямо поперек живота. Джеффри сказал, что трахнул ее исключительно из альтруизма, и я ему верю. (Эрекция, как нам всем известно, приходит к тинейджеру по первому зову.) Он сделал это, чтобы не обидеть ее. Так что можете сами извлечь отсюда мораль. Док тогда взял с него пять гиней; такую сумму я смог бы одолжить у Норма. Наверное, придется отложить свидания с Рейчел, возможно, на пару недель завязать с бухлом, и у меня однозначно будет веселенький денек. А так — совершенно не о чем волноваться.

Попробуйте-ка дать мне подобный совет. Как странно все устроено! В субботу я целый день парился насчет Рейчел: не продинамит ли? что мне делать, если она будет со мной холодна? В воскресенье я был слишком занят самой Рейчел, чтобы думать о чем-нибудь отвлеченном, — и парился насчет своего прыща: не изуродует ли он навсегда мое лицо? не прорвется ли он и не брызнет прямо на белую блузку Рейчел? Весь понедельник, вчера, после муторной ночи и сегодня утром благодаря непрекращающемуся кашлю во мне нарастала уверенность, что мои легкие вот-вот выскочат наружу, что скоро я начну выплевывать не только мокроту, но и содержимое желудка с кусками внутренних органов и что мне, конечно же, не суждено пережить Китсианские двадцать шесть.

Теперь все эти проблемы казались смехотворными. На мой взгляд, тут и говорить-то было не о чем.

Но кое-что пугало меня гораздо сильнее. Если я завтра пойду к врачу и, скажем, к выходным буду уже здоров, это не избавит меня от тревог. Просто у меня появятся новые тревоги. Когда антибиотики полностью вычистят мои гениталии, ментальные бактерии вновь объявят мобилизацию в своих рядах. Я придумаю что-нибудь новое, чтобы запариться.

Я подошел к столу, зажег лампу и достал блокнот, озаглавленный «Бесспорность и Нелепица». Я написал:

ДЕСЯТКА ТРЕВОГ. Неделя по 26-е сентября

(Позиция за прошлую неделю в скобках)

(—) 1 Триппер

(1) 2 Рейчел

(2) 3 «Громила»

(7) 4 Шатающийся зуб

(10) 5 Денежный долг Норману

(3) 6 Бронхит

(6) 7 Отсутствие друзей

(9) 8 Безумие

(—) 9 Гниющие ноги

(4) 10 Прыщик в левой ноздре

На подходе: член короче, чем у Дефореста; зарождающийся нарыв на лопатке.

Триппер взорвал чарт, потеснив Рейчел после ее уверенного лидирования на протяжении двух недель. Разлагающиеся ногти на ногах определенно последуют за Прыщом в носу на пути из Десятки — но берегись Нарыва на спине!

Так что до встречи на следующей неделе. Верно? Верно! Спокойной ночи.

Происходит ли то же самое с каждым — каждым, то есть, конечно, кроме убогих с рождения, или гангренозных имбецилов, или деградировавших бедняков, или безнадежных уродцев, у которых в силу понятных причин всегда есть четко очерченный объект для беспокойства? Если это так, то понятие «проблемы» — или «жизнь более тяжелая, чему других», или «жизнь более тяжелая, чем раньше», — было ложным. У вас нет проблем, а есть лишь способность к беспокойству, которая может менять направление и переключаться с одного на другое, но всегда остается с вами.

И вновь я ощутил знакомый толчок — напоминание о том, что мир ждет от меня, когда я напишу свой капитальный труд. Надо торопиться, чтобы успеть до своей безвременной кончины. Проблема была в том, что я никак не мог пойти дальше заголовка и посвящений, прежде чем начинал думать о том, как моя работа будет воспринята общественностью, о рецензиях и своих язвительных ответах на них. Долгожданное открытое письмо в «Таймс»:

От профессора сэра Чарльза Хайвэя Сэр, я бы хотел в последний раз обратить внимание господ Во, Конноли, Стайнера, Левиса, Эмпсона, Триллинга и др., что дискуссия по поводу моей работы «Смысл Жизни» не была задумана как комедия. В недавней телепередаче было сделано немало, чтобы исказить содержание…

И так далее.

У меня под кроватью стояла непочатая четвертинка виски, мое снотворное. Можно ли бухать перед приемом антибиотиков? Я размышлял об этом, пока не выпил всю бутылку.

Когда появились первые признаки опьянения, я направился в уборную. Я проводил массу времени, особенно по ночам, перемещаясь из спальни в уборную, из подземной уборной в подземную спальню, тайные миры забытья, снов, усталости, стыда. А это еще откуда взялось? Ах да, припоминаю одно эссе, в котором утверждалось, что спальня и уборная — секретная, личная зона человеческой жизни, — были миром «смерти… откуда приходит любая человеческая фантазия». (У Джеффри, кстати сказать, не было своей уборной. Он рассказывал, как однажды срал, пока его подружка там же принимала душ. Однако!)

Я пустил воду и начал раздеваться. Когда я снял штаны, мне на глаза попалась бритва на полочке над раковиной. Я взглянул вниз, а потом снова на лезвие. Тут был мой член, а там — бритва. «Давай, не трусь, оттяпай его, — внушал мне внутренний голос. — Просто отрежь его к чертовой матери. Давай. Ну давай же!»

Зажав член между ног, как побитый пес, я залез в ванну и улегся. В углу потолка была небольшая трещина. Домовитый паук плел свою прозрачную паутину. Съешь муху, что ли, сказал я ему; будь символичен.

И вот ведь что — за всю жизнь у меня была только одна настоящая инфекция. Остальное — лишь мелкие болячки и все возрастающий невроз по поводу моих интимных частей — частей, жизнь которых в последние месяцы становится все интимнее. Теперь я смотрел на них только тогда, когда в этом была крайняя необходимость, да и то лишь исподтишка, словно педик на чужие органы. Любое пятнышко или царапина, даже если я абсолютно точно знал, что это след от молнии или остатки выдавленного прыща, означали начало рутинных процедур. Это означало взятие в разработку. Это означало подавление всех своих чувств одного за другим. Это означало еще один поход в местную библиотеку, еще одно утро лихорадочного листания медицинских энциклопедий и справочников для корабельных врачей.

Пускай он только попробует выкинуть какой-нибудь фортель, когда я буду мочиться — уж тогда-то я покажу ему, кто здесь главный. Я помылся, вылез, накинул на плечи полотенце и помочился. Я не смог понять, было ли мне больно, так что я на всякий случай взял его в разработку — и неслабо.

Обычные процедуры: я дергал его, шлепал, душил его обеими руками, пытаясь выманить наружу хоть каплю этого ужасающего вещества, этих выделений. Не тут-то было. Я ковырял головку пилкой для ногтей. Я расчесывал лобковые волосы с суровостью смотрительницы сиротского приюта. Я смазывал яйца одеколоном. А может — ершик для прочистки трубок, обмакнутый в дезинфицирующий раствор?

Я чувствовал страшную жалость к самому себе. «До чего еще додумается этот ум?» — сказал я, осознавая самодовольство от этой мысли, и самодовольство от этого осознания, и самодовольство от осознания этого осознания.

Хватит! Почему тебе так нравится сходить сума?

Но даже эта мысль была весьма привлекательной. Даже она, и тут уж ничего не поделаешь, была крайне захватывающей для девятнадцатилетнего мальчишки.

— Да. Очень. Человек либо берет эту ответственность на себя, либо ответственность сама берет его в оборот. Потому что со временем возникает привязанность. Принято считать, что это чистая химия. Но это не так. Ты просто неизбежно начинаешь чувствовать привязанность к тем, кого давно знаешь.

— Они начинают зависеть от тебя, а ты — принимать их как должное. И ты думаешь, что так вы в безопасности. И вот ты уже беспокоишься о том, как они будут жить без тебя и как туго тебе придется без них.

— В этом-то и засада. Беспокойство о том, как ты без них обойдешься, — чистая отмазка. Нельзя позволить втянуть себя в чужую игру. — Неформальный окрас моей речи частично был вызван хипповской сумочкой Рейчел — этакой потрепанной торбой с бахромой по краям, — которая (так она утверждала) сделана исключительно из натуральных волокон и красителей (то есть из соплей, волос и ушной грязи). Я сказал, что сумочка очень мила.

— Да, это проблема.

Я почувствовал внезапный прилив возбуждения. В конце концов, вот она — сидит на моей кровати и беседует со мной без каких-либо признаков антипатии. За обедом в Чайном Центре мое сочувствие к Дефоресту было таким искренним, мои манеры — такими милыми и такими… правильными, мои советы «забыть школу», «немного пожить» — такими ненавязчивыми, что — вот, пожалуйста, — она сидит на моей кровати.

К счастью, все эти дни я держал комнату в состоянии боевой готовности, так что звонок Рейчел не застал меня врасплох.

Сразу перейдя к делу, она сказала, что у нее все в порядке, что Дефореста не будет в школе и, возможно, будет неплохо, если мы встретимся пообедать и «поболтать». Ее напор сперва меня испугал. Мне не понравилось это «поболтать». Все было как-то уж очень легко. Но я, хладнокровный, как удав, не звонил ей с самого Нянюшкиного воскресенья; так что я поддержал инициативу.

— Можно, я переверну пластинку?

Она имела в виду диск «Битлз» (конец среднего периода их творчества — между милыми-мальчиками-рок-н-рольщиками и туманным оккультизмом). Это представлялось мне безопасным выбором, поскольку не любить «Битлов» (конец среднего периода) значило не любить жизнь.

Все, что мне пришлось сделать в комнате, так это более тщательно убрать постель (посыпав тальком между простыней), правильно разложить пластинки и — это пришло мне в голову в последний момент — оставить на кофейном столике два незавершенных стихотворения, чтобы смущенно убрать их оттуда, когда — и если — я ее сюда приведу.

Я наблюдал за Рейчел, склонившейся перед проигрывателем. На ней был желто-коричневый вязаный свитер без ворота, обтягивающая (и довольно короткая) светлая юбка и коричневые сапоги до колен. Она присела на корточки, и ее зад образовал… если хотите — полукруг задообразной формы над каблуками сапог.

Рейчел вернулась на кровать и, слегка покачивая головой, своим слабеньким, но приятным голоском принялась подпевать нравоучительному Джорджу Харрисону: о расстоянии, которое нас разделяет, о людях, которые упрямо прячутся за стеной иллюзий, и так далее.

Меня все еще бросало в пот, когда я вспоминал пережитый страх и чудесное спасение, произошедшее чуть больше часа назад. Когда я вслед за Рейчел вошел в комнату, первое, что бросилось мне в глаза, было огромное объявление на каминной полке:

РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО,

НЕ ДАВАЙ ЕМУ К СЕБЕ ПРИКАСАТЬСЯ!

У НЕГО НА РЕДКОСТЬ ОТВРАТИТЕЛЬНАЯ БОЛЕЗНЬ.

Объявление, написанное на маленьком пузырьке с таблетками (вложенном в мою дрожащую руку за двадцать четыре часа до этого), было закодированным; надпись на пузырьке гласила:

Флагил. По одной таблетке четыре раза в день.

Я сунул пузырек в карман, пока Рейчел разглядывала свежий номер журнала «Встреча», который я оставил на кровати. Позже я засунул таблетки в шкафчик в уборной («беречь от детей»).

Теперь Рейчел призывала меня послать ей открытку, черкнуть строчку, высказать свою точку зрения и внятно объяснить, что я имел в виду. Ей вторил мальчишеский голос Пола Маккартни. Я же не внял ее просьбам, а вместо всего этого пытался читать статью о взаимодействии жизни и искусства во «Встрече». Рейчел откинулась на кровати. Она замолчала. Посмотрела в окно. И зажгла сигарету, первую с тех пор, как мы сюда пришли, первую за час. Я подглядывал поверх оправы очков. Даже лежа, Рейчел выглядела так, словно она стоит, напомнив мне недавнюю Дженифер. Ее колени были согнуты, так что я мог видеть непрозрачную темно-коричневую верхнюю часть ее колготок и ускользающую тень в глубине.

Было абсолютно естественно взять импровизированную пепельницу-блюдце с кофейного столика и исключительно вежливо перенести ее на табурет возле кровати. Казалось совершенно нормальным постоять немного у окна, можно было ожидать, что я скину «Встречу» на пол, было весьма вероятным, что я присяду в нижней части кровати, и очень даже запросто моя левая нога могла погладить ее сапог. Так все это виделось Рейчел. Для меня же, как и всегда, соблазнение было новым и неожиданным поворотом событий: желанным и, в общем-то, неизбежным, но чужеродным, полностью отделенным от всего того, что ему предшествовало.

Lovely Rita meter maid

Lovely Rita meter maid, —

пропела Рейчел. Затем она прекратила петь.

Должен ли я что-то сказать?

Повисло душное молчание. Диагональные струйки дыма от ее сигареты посверкивали тысячами пылинок в лучах осеннего солнца. Лучи пробивались сквозь листву дерева в саду, просачивались через перила, четвертовали себя в окне, червями вползали в комнату.

Рейчел стряхнула пепел.

Я сжал ее кожаную лодыжку.

Она повернулась ко мне, выпустила дым и улыбнулась.

Ее губы, намазанные чем-то бледно-коричневым, были почти одного цвета с кожей. Я смотрел на них, наклонившись. Эти алмазно-твердые, слегка неровные зубы. Эти бледные десны. Посмею ли я преподнести свой грубый рот в дар этому сокровенному отверстию?

Отверстие продолжало улыбаться, когда я его поцеловал.

Ее губы уступили моим, но вовсе без жадности, так что я сохранял дистанцию, меняя угол каждые несколько секунд. Рейчел пока не двигалась с места. Чтобы совершить необходимый маневр, мне пришлось нависнуть над ее ногами и нижней частью туловища. Я поддерживал себя, не без усилий, единственной дрожащей рукой, опирающейся о кровать рядом с ее поясницей, и это позволяло сохранять расстояние между нашими телами. Свободной рукой я перебирал ее волосы, поглаживал по щеке и водил пальцем вокруг уха. Но долго так продолжаться не могло.

После первого поцелуя есть два варианта действий. Можно отстраниться, ухмыльнуться и изречь что-нибудь (непременно) киношное. А можно двинуться дальше — к ушам, подбородку и шее. Моя поза предполагала первый вариант, поскольку я не мог никуда больше дотянуться, не свалившись на пол или не обрушившись на Рейчел всем своим весом (она, чего доброго, решит, что это я нарочно). Но я предпочел второй вариант, поскольку, по правде сказать, никогда не пробовал первого. Поцелуй продолжался уже более тридцати секунд. Я усугубил его, просунув язык на полсантиметра внутрь. Рот Рейчел приоткрылся примерно на столько же. Ладно.

Я призвал на помощь все силы и опустил свое тело так, что оказался прямо над ней, — теперь я мог опереться еще и на правый локоть, чтобы снять нагрузку с левой руки. Одним движением я перенес все свои шестьдесят кило на правый локоть, перекинул ноги через ноги Рейчел на другую сторону кровати, и, угнездившись таким образом рядом с ней, прервал, наконец, поцелуй и положил голову ей на грудь.

Я слушал, как кашемир шуршит о ее более или менее пустой лифчик. Мой пах и ее юбку разделяло сантиметров двадцать. Я лежал не двигаясь.

Как я и рассчитывал, левая рука Рейчел поднялась и погладила мои волосы. Самодовольно ухмыляясь стенным обоям, я полежал так с четверть минуты, и затем положил руку ей на живот. Приподняв голову, я кротко взглянул на нее. Рейчел созерцала потолок, возможно уйдя с головой в материнские фантазии. Хотя я сомневаюсь.

Тактически это было не слишком удачно. От мечтательной задумчивости легко перейти к сожалениям. Я поднес лицо вплотную к ее лицу, клацнув зубами. И снова я целовал ее, на этот раз гораздо решительнее, уделяя особое внимание углам рта и местам, где десны переходят в зубы: и то и другое — очень эрогенные зоны. Одновременно я «делал» ее левое ухо указательным пальцем правой руки. Если «делать» умело, то можно довести партнера до исступления. Вся штука в том, чтобы едва касаться уха, касаться его так легко, как только возможно для того, чтобы это все-таки называлось касанием. Чем ближе вы будете к тому, чтобы не касаться его, тем лучше. (Я знаю, потому что как-то раз одна замечательная официантка «делала» мне это на автобусной остановке. Я чуть не лишился чувств, впрочем, мне тогда было всего семнадцать.)

Реакция Рейчел была удовлетворительной. Ее язык, как и прежде, находился в состоянии ожидания. Губы, однако, делали свою работу, а сама она издавала должные звуки. Когда я надавил своим вельветовым коленом на то место, где соединялись ее ноги, нельзя сказать, что они так и прыгнули в разные стороны. И, по правде говоря, она пока что не положила и пальца мне на задницу.

Но ничего.

Левой рукой я производил вращательные движения по животу Рейчел поверх свитера, не касаясь ее грудей, но иногда шаловливо приближаясь к ним. Таким образом, я соблюдал тройную цикличность сексуальных действий по принципу контрапункта. Например: всунуть язык, убрать палец от уха; вытащить язык, погладить шею, провести мизинцем левой руки по узкой канавке между ее свитером и юбкой (тактично обходя пупок); поцеловать и чуть лизнуть шею и подбородок, «делать» ухо, ненавязчиво положив руку ей на колено; прекратить «делать» ухо и погладить по волосам, приближаться к ней ртом и подниматься рукой по ее ноге с одинаковой скоростью; когда рот уже совсем близко, долгую секунду держать ее взгляд, пока рука взмывает по самолетной траектории со взлетной полосы ее бедра и приземляется… снова ей на живот в тот самый момент, когда встречаются наши губы. И так далее.

Проделывая все это, я думал о том, как мне повезло, что я оказался не при делах. Вот что сказал мне гомик доктор Торп: «Пускай твоя штучка отдохнет, ты ведь пока не станешь пулять из нее в милых дам? Приходи в следующий понедельник — ладушки? — и мы взглянем на нее еще разок». Повезло, потому что теперь не было ни малейшего шанса, что я зарвусь или меня унесет, если это слово вообще здесь уместно. Теперь можно не бояться, что я стану думать о чьем-либо удовольствии, кроме удовольствия Рейчел. Я издавал вежливые постанывания, но это была профессиональная искренность дегустатора вин в противоположность откровенному подхалимажу алкоголика.

Мой член, конечно, и не подозревал обо всем этом. Однако же, надо отдать ему должное, сей орган накануне вел себя безупречно. Накануне я стоял возле застеленного белой простыней врачебного кресла доктора Торпа, с брюками, гармошкой лежащими вокруг голеней, и мешковатыми, но без пятен, полуспущенными трусами на подрагивающих бедрах. Когда Торп подвихлял ко мне, когда он протянул свою наманикюреную руку, сказав: «Ну-ка, поглядим на старого чудика», — я был уверен, что сейчас он нащупает какую-нибудь известную ему одному кошмарную кнопочку-железу, и мой член бодро взовьется в его руке, а Торп посмотрит мне в лицо с радостным узнаванием. Но все обошлось как нельзя лучше. Я даже подумывал, не купить ли моему «чудику» мешочек конфет за примерное поведение.

Теперь. Я завершил действительно сложную последовательность маневров. Среди прочего были представлены массаж тазобедренной кости локтем, поглаживание ресниц, а также облизывание ушей (при этом я внимательно следил за тем, чтобы не сильно их обслюнявить). Еще я вел разговоры — выдавая в основном совершенно беспардонную лесть, но бескорыстную и всегда к месту, что делало ее, на мой взгляд, гораздо менее неловкой, поскольку из лести рождаются истинные комплименты, и оценить их можно только ретроспективно.

— Знаешь, когда ты смотришь прямо на меня, я все равно вижу белки твоих глаз вокруг радужки. Посмотри на мои. Радужка всегда соприкасается с веком. Твои глаза поразительны. Это первое, что я заметил, увидев тебя. Зачем ты вообще носишь темные очки? — И снова: — Чем ты мажешь губы? По вкусу не похоже на помаду. Трудно понять, где кончаются твои губы и начинается лицо. У тебя такой забавный цвет лица, словно мокрый песок; но очень красиво.

Рейчел, со своей стороны, в какой-то момент сказала:

— У тебя такое вкусное дыхание. — Она засмеялась. — Не сладкое — просто вкусное.

Хотя и совершенно необъяснимо, но это было правдой — девчонки не раз говорили мне то же самое (огурец с перечной мятой — лучшее описание, какое мне удалось из них выжать). Все равно это замечание меня глубоко тронуло. Было бы здорово, так сказать, сдать вахту и полностью отдаться этому ощущению, как чему-то не относящемуся ни к прошлому, ни к Дефоресту, ни к трихомонаде, ни к будущему. Но я должен был сперва заполучить Рейчел, а на остальное и потом будет время.

Я покинул поле тактильной битвы, поднес обе руки к ее лицу, положил ладони ей на щеки и легонько поцеловал в губы. Часто в подобных ситуациях девушки выглядят печальными, даже если они на самом деле не печальны. Именно так Рейчел и выглядела: насупленной, красивой, утомленной, с ясными глазами.

С тех пор как я первый раз ее поцеловал, прошло тридцать минут. Я знаю это, поскольку как раз закончилась пластинка (позже я замерил время звучания для своих записей). Но пластинка не отключилась автоматически, как полагается любой нормальной пластинке: эти бесстыжие «Битлы» надрезали последнюю бороздку, так что

Cussy Anny hople — wan

Cussy Anny hople — wan, —

до бесконечности, пока тебя не задолбает и ты не поднимешь иголку. (Джеффри утверждал, что это какая-то фраза, пущенная задом наперед, но я так и не удосужился проверить.)

С полминуты я притворялся, что не замечаю. Затем воскликнул: «О черт!» Я вскочил, снял иглу с пластинки и сел спиной к Рейчел. Музыка была не более чем журчанием, предназначенным заглушить любые неловкие звуки в процессе моих домогательств. Теперь нас окружала гулкая тишина.

— Ты помял пиджак, — сказала Рейчел. Ее голос звучал словно издалека.

Я посмотрел вниз: пиджак был и вправду помят. Я уперся взглядом в ковер.

— Кстати, где Дефорест? — Я счел, что это прозвучит основательнее, если я останусь сидеть спиной.

— В Оксфорде. Проходит собеседование.

— Да? — произнес я непроницаемым тоном. Интересно, почему я не прохожу собеседования? — И когда он вернется?

— Завтра. Но потом он поедет стрелять в Нортгемптоншир.

— Стрелять? Что это значит?

— На охоту. Ну, знаешь, из ружья.

— Ага. Значит, он этим занимается, да? — Буржуйство и мясоторговля: они наверняка еще и извлекают из этого прибыль.

— Не то чтобы… — Я услышал, как она сдерживает зевок. — Друг пригласил его на уикенд.

Она сделала ударение в слове «уикенд» на первый слог. Влияние Дефореста. Я повернулся к ней, улыбаясь.

— Это значит, что ты сможешь пойти сегодня вечером в кино. В «Классике» идет «Разрыв» Шаброля.

Она прикрыла глаза и печально кивнула. Я наградил ее жарким поцелуем.

Вдруг мы услышали шум со стороны лестницы, как если бы вся победоносная футбольная команда после финала «Кубка» сбегала по ступенькам. У нас с Рейчел едва хватило времени, чтобы сесть прямо с испуганными и виноватыми лицами, прежде чем дверь в мою комнату распахнулась. Над нами нависла круглая голова Нормана. Он не обратил никакого внимания на Рейчел.

— Давай наверх. Твой папаша здесь.

— Что? Здесь?

— Ну да. Давай. — Он повернулся, чтобы уйти.

— Слушай, Норман, подожди секунду, — сказал я. — Ты не мог бы сказать ему, что я болен или что меня нет? Какого черта он вообще приперся? — Я почти не делал поправку на Рейчел, заранее объяснив ей, что моя сестра непостижимым образом вышла замуж за этого бешеного кокни: «Он совершенно безвреден, большой оригинал, конечно же не в ладах с головой, пусть тебя не пугает то, что он говорит или делает» и так далее.

— Нет, тебе нужно подняться. Дженни просила. Она думает, что я его забодаю или что-нибудь в этом духе, если тебя там не будет. Это Рейчел?

— Да. Рейчел, это Норман.

— Привет, — жизнерадостно сказала Рейчел. Она сидела, обняв руками колени.

— Чу. — Брови Нормана поползли вверх, голова запрокинулась: это могло означать либо отвращение, либо зависть — я не мог понять что именно. И еще я не мог понять, как ему удается вести себя столь оскорбительно, никого при этом не оскорбляя.

— Ладно, давайте, — сказал он, — оба. — Норман энергично замахал в сторону двери, подгоняя нас. — Его баба тоже здесь, — добавил он таким тоном, как будто они пришли независимо друг от друга.

— Ты хочешь сказать: его любовница?

Полдесятого: Чарли на верном пути

Только что заходила мать и спрашивала, не хочу ли я поужинать. Я, конечно, сказал «нет» и добавил, что буду очень благодарен, если меня не станут больше беспокоить. Подобные вещи могут легко выбить из колеи. Теперь придется несколько минут полежать на кровати, пока вокруг вновь не сгустится одиночество.

Я полагал, что, несмотря на выказанное дружелюбие, для Рейчел это было уже чересчур, так что я почувствовал облегчение, когда у двери на кухню нас окликнула нечесаная, наспех подкрашенная Дженни. Она готовила большое чаепитие. Я познакомил их, и Рейчел тут же начала помогать: выкладывать закуски, поджаривать тосты, переливать молоко и пересыпать сахар в праздничную посуду.

— Что ему вообще здесь нужно? — спросил я.

— Черт возьми! — сказала Дженни. — Норман, должно быть, с ними наверху. Чарльз, ну пожалуйста, поднимись наверх.

Я хотел знать, как долго они пробудут. Дженни сказала, что недолго, и я вышел.

Отец, сложив руки на груди, сидел, закинув ногу на ногу, в дальнем конце комнаты. Справа от меня сидела миниатюрная блондинка в белой рубашке и черном вельветовом брючном костюме. Слева, спиной к окну, стоял Норман. Стиснув челюсти, он упивался неловким молчанием.

Когда я вошел. Гордон Хайвэй вздрогнул от неожиданности, но, по большому счету, был рад меня видеть. Он встал и указал рукой в направлении своей подружки. Ее звали Ванесса Рейнольдс. Я нагнулся и пожал руку, обильно украшенную драгоценными камнями. Ванесса оказалась лилипуткой с непропорциональным и чересчур смуглым лицом, хотя, в общем, ее нельзя было назвать непривлекательной.

— Нет, не думаю, что мы раньше встречались. — Я сел возле нее.

— Да, я тут рассказывал Норману, — сказал мой отец тоном оратора, — Ванесса только что прилетела из Нью-Йорка. Там тридцать пять градусов в тени! Там жарко, грязно, дорого, страшно — черные совсем одичали, все бастуют, студенты опять волнуются… — Он засмеялся. — Что за проклятая богом страна!

Он продолжал обмениваться политико-экологическими пошлостями с Ванессой до тех пор, пока мы не услышали спасительное: «А вот и мы». Девушки поставили подносы на сервировочный столик между окнами. Я не без гордости представил Рейчел.

Мой отец поведал Дженни и Рейчел, о чем он только что рассказывал Норману и Чарльзу. Рейчел сказала, что была там год назад… да? правда?.. теперь намного хуже… бандитизм… Никсон… массовые беспорядки… Центральный парк… среди бела дня… загрязнение среды…

Мы с Норманом переглянулись. Он еще ни разу не раскрыл рта, я — лишь однажды. Чай пошел по кругу, за ним тосты, от которых мой отец отказался. Он не хотел ни молока, ни сахара. Нет ли лимона? Дженни сбегает вниз. Нет, Рейчел сбегает. Где они лежат? Рейчел вышла из комнаты.

— Они не смогут с этим долго мириться, — говорила Ванесса. — Никсон вот посюда (по горло) в дерьме. — Она подула на чай. Для человека, который так ненавидит Америку, у нее был очень уж средне-атлантический акцент. — Скоро студенты и Пантеры объединятся, и тогда… — Она покачала головой.

Возникла пауза.

— А что ты думаешь об этой ужасающей ситуации, — спросил Норман тоном епископа. — Чарльз, я имею в виду — чем же все это кончится?

Рейчел нарушила всеобщее оцепенение. Она внесла блюдце с единственным кусочком лимона.

— Ах, огромное вам спасибо. — Отец протянул свою чашку, улыбаясь, как окаменелое ископаемое.

— Вот что я тебе скажу, Норман, — начал я. — Думаю, тут очень мало зависит от правительства. Все дело в людях.

— Ах, но что значит «люди»? — забеспокоился мой отец. — Разве люди и правительство, по сути, не одно…

— Вот что я тебе скажу, Норман. Американцы всегда будут в дерьме, независимо от того, кто ими правит. Они…

— Ага, так, значит, ты не любишь американцев, — сказала Ванесса.

— Да, я не люблю американцев.

Рейчел села на стул слева от Нормана.

— Ах, но почему? Ты не любишь их за что-то конкретное? — Отец поднял чашку и теперь переводил взгляд с нее на меня и обратно.

«Прекрати ахать всякий раз, когда открываешь свой долбаный рот!» Меня вдруг бросило в жар. Я не стал долго раздумывать. Я сказал:

— За то, что они агрессивны. За то, что они понимают только крайности. Даже сельские жители, старые фермеры-реакционеры, любят оторвать башку какому-нибудь черномазому, поджарить парочку евреев, выпустить кишки пуэрториканцу. Даже хиппи — и те жрут и убивают друг друг. Целые поколения на бифштексах и мясных консервах, как будто они проводят над собой генетические эксперименты. Неудивительно, что они так агрессивны, с такими-то телами. Это все равно, что быть всегда при оружии. — Комната вздохнула. — И я ненавижу их за то, что они такие большие и потные. Я ненавижу их бицепсы и их загар, их безупречные зубы и ясные глаза. Я ненавижу их…

Я был прерван Ванессой (оскорбительно), ее молодым человеком (повелительно) и Рейчел (весело). Я позволил им себя пожурить безо всякого сопротивления. Эта тирада была придумана не только, чтобы поразвлечь Рейчел. На самом деле, еще прежде чем познакомиться с Дефорестом, я написал на эту тему сонет — и моя речь была частично его переложением в прозе. В стихотворной форме это не казалось таким бредом.

Дженни наконец убедилась, что у всех вдоволь чая и тостов, и могла передохнуть. Она села на пол в ногах у мужа. Норман, который смотрел на меня прямо-таки влюбленными глазами, положил ладонь размером со скрипку ей на голову. Почувствовав руку Нормана, Дженни сдвинула брови, но на ее лице можно было прочесть благодарность. С тех пор, что я здесь (две с половиной недели), я впервые видел, как они касаются друг друга.

Спор продолжался. Я был не в силах уразуметь, как эти трое могли с таким жаром отвергать мою точку зрения, но в то же время расходиться во взглядах между собой. Ванесса решила, что будет уместно все-таки частично разделить мое мнение (она винила систему и «комплекс геноцида»). Рейчел заняла традиционную позицию, направленную против «подобных обобщений». Мой отец взял на себя судейские функции. Я послушал их еще несколько минут, а потом улучил момент и спустился вниз.

После того как я поговорил с Валентином («Отъебись и позови маму») и новой домработницей («Да, мне страшно жаль, но не могли бы вы ее разбудить, это весьма важно — очень надеюсь познакомиться с вами в свой следующий приезд»), к телефону наконец подошла мать. Я дал ей время взобраться по болтающейся во все стороны веревочной лестнице ее сознания — сперва до нее дошло, что на другом конце провода кто-то есть, затем она поняла кто именно, и, наконец, ее речь приобрела внятность.

— Да, дорогуша, нет. Я хотела… я просто хотела спросить, сколько человек приглашает твой отец. Будут Пат и Вилли Френч, это я знаю, но я хотела понять, придет ли… кто-нибудь еще. Потому что тогда мне придется переселить Гиту из зеленой комнаты и перенести вещи Себастьяна…

Я совсем запутался.

— Что еще за Вилли и… Пат, так ты сказала?

— Вилли Френч, журналист, и его… Пэтти Рейнольдс. Она моя очень старая подруга. Она…

Рейнольдс. Я прикрыл трубку рукой и крикнул: «Отец?» Беседа наверху прервалась, а затем, уже тише, возобновилась. Я прислушался. Мать все еще блуждала в дебрях своего монолога, когда голова моего отца появилась над перилами лестницы. Я указал ему на телефон.

— Здесь мать. По-моему, она хочет узнать, привезешь ли ты с собой… — я мотнул головой в сторону доносящихся голосов, — ее на этот уикенд.

Он сошел на площадку возле уборной.

— Да. Понимаешь… — он начал спускаться ко мне по лестнице, — сестра Ванессы…

— Ага. Понятно. Да, мама, Пат приедет со своей сестрой.

— О… Ну, я… они, наверное…

— Прости, мама, я не могу сейчас разговаривать. Да, я, возможно, приеду. Никто ведь не будет спать в моей комнате, так? Я позвоню, если надумаю. Пока.

Отец остановился на середине лестницы.

— Ты ведь приедешь, Чарльз, я надеюсь? Будет сэр Герберт, мой старинный приятель, и, мне кажется, тебе есть смысл с ним повидаться. Он может…

— В следующий раз, — сказал я, — в следующий раз предупреждай ее сам. В этом долбаном доме хватит места на роту солдат. Так что предупреждай ее сам. Тогда ей не придется разгадывать эти жалкие шарады, чтобы понять, где ей положить твою девочку. Хорошо?

— Прекрати, Чарльз, чего ты завелся? Мы с твоей матерью уже давно обо всем договорились. И ровно ничего не случится с моей «девочкой» в «этом долбаном доме». Ты меня понимаешь? Ты меня понимаешь?

Я отвернулся, а затем вновь посмотрел на него. Стоя на ступеньках, он умудрялся выглядеть весьма благообразным и элегантным. Я кивнул.

— Чарльз, ты такой… — Он усмехнулся. — Ты такой ханжа.

Мне стало стыдно. Я попал в свои же силки. Я опустил взгляд и тяжело дышал.

— Пойдем наверх.

Я пошел.

— Гордон, — возмущенно сказала Ванесса, — Рейчел — дочь Элизы Ноес, приемная дочь Гарри Сет-Смита.

Я вошел в комнату вслед за отцом.

— Правда? — спросил он, обходя ноги Дженни на пути к сервировочному столику, где принялся наливать себе чай. — Ну, в таком случае, ты тоже должна приехать к нам на уикенд. Чарльз, почему бы тебе не взять с собой Рейчел? Я уверен, что места хватит на всех.

Рейчел беспомощно смотрела на меня.

— Я виделся с Гарри только на той неделе — он мой старинный приятель и коллега. Давай, приезжай, — продолжал отец.

Рейчел пожала плечами и повернулась в мою сторону.

Вообще-то я не собирался ехать.

— Сможешь? — спросил я.

— Ну, Мамочка, наверное…

— Глупости, — сказал отец. — Я сам ей сегодня позвоню. Чарльз, ты уже начал заниматься в школе?

— Да. Две недели назад.

— Молодец.

Я повел Рейчел на французский фильм — «Разрыв». Это был способ дать ей понять, хотя бы косвенно, сколь неотразим я буду в постели.

Я понял, что действительно есть множество веских причин ненавидеть французское кино: создается впечатление, будто режиссер считает, что чем вульгарнее и беспорядочнее фильм, тем он жизненнее и, таким образом, лучше; а чего стоит привычка впадать в конкретику всякий раз, когда намеки становятся слишком двусмысленными. Мой критичный ум подсказывал мне, что англо-американская традиция связного повествования имеет явные преимущества. И все же мне милее были хрупкие и глубоко личные условности французского — и иногда итальянского — кинематографа: более серьезное отношение к человеческим переживаниям, ревностное внимание к мельчайшим деталям и отдельно взятому моменту.

Именно об этом я и рассказывал Рейчел, да, так ей и сказал, когда мы после фильма не спеша шли по улице. Она согласилась.

В какой-то момент Рейчел взяла меня за руку. (Успокойся, сказал я себе, это тебя ни к чему не обязывает; но ты ей нравишься). Она сказала:

— Что произошло, когда ты позвал своего отца и тот вышел из комнаты?

— Ничего особенного.

— Ты, вообще-то, с ним ладишь? Ты выглядел, ну не знаю, ужасно напряженным, что ли.

Мне польстило ее внимание. Я сказал:

— Смешно. Я и правда ненавижу его, но это не похоже на ненависть. Даже дома. Например, я могу сидеть на кухне и читать, а он пройдет мимо, и я взгляну на него и подумаю: ага, вот он, я его ненавижу, — и, довольный, вернусь к своей книге. Я не знаю, что все это значит.

Рейчел сказала, — только не упадите, — что давно «отказалась» от ненависти к своему отцу. Она больше ничего не объяснила.

Благодаря вероломству девушки, которая отвечала в кинотеатре на телефонные звонки, мы пришли туда как раз вовремя, чтобы захватить последние час с четвертью фильма, который демонстрировался перед основным сеансом. Он назывался «Нудистский рай».

Фильм был жутковатым. Подразумевалось, что это документальная съемка в реальном нудистском лагере. Рассказчик сыпал фактами и цифрами и брал интервью у его обитателей. Камера исследовала территорию и осматривала сооружения. Тусклые цвета, малобюджетный непрофессионализм; качество было просто кошмарным: я не мог понять, то ли сам схожу с ума, то ли все остальные уже спятили; я постоянно озирался, надеясь, что в зрительном зале возникнет наконец стихийный протест. Но хуже всего было то, что создатели фильма смогли позволить себе снимать только актеров и актрис среднего и пожилого возраста.

Я передернулся, когда камера неожиданно показала целый парад старческий гениталий. Хуи были как самокрутки, яйца — как сушеные сливы. Эти места у женщин не сильно отличались от мужских, насколько я мог судить. Впалые ягодицы и сдутые груди можно было увидеть повсюду: у бассейна, вокруг костра (эта сцена сопровождалась песней группы Deep River Boys, под которую нудисты безуспешно пытались синхронно открывать рты), в хижинах, в столовой и так далее.

Я начал всерьез беспокоиться за Рейчел (ведь она была такой аристократичной), когда камера на целых полминуты задержалась на обнаженном теле семилетней девочки. Она отважно запрокинулась назад, чтобы показать: 1) что девочки в нудистском лагере здоровы и могут вставать на мостик; 2) свою промежность, с целью удовлетворить самые глубоко запрятанные склонности некоторых любителей кино. Один из них — бесформенная куча в макинтоше — сидел неподалеку от меня в окружении свободных стульев. Он сидел совершенно неподвижно, как поганка, и даже не дрочил.

Пришло время что-нибудь сказать. Когда закончилась прелестная сцена, в которой мы на протяжении трех минут наблюдали парочку с опасными избытками веса, прыгающую вверх-вниз на батуте, я повернулся к Рейчел и смиренным тоном произнес:

— Полный кинец.

Рейчел начала смеяться, и довольно громко — сгорбившись, прикрывая лицо ладонью.

— Обожаю такие фильмы, — шепнула она. — Сколько еще это продлится? Мы много пропустили?

— Нет, — сказал я, чмокнув ее в губы. — Еще долго.

Я вглядывался в ее профиль. Боже, как она мне нравилась! Это был новый поворот наших отношений. А что же тогда происходило до сих пор? До сих пор это не было похоже на влюбленность, еще меньше на страсть: скорее, нечто вроде суровой неизбежности каждодневной рутины.

В общем, получилось, что фильм про нудистов нас позабавил, а «Разрыв» оставил равнодушными.

Потом, на автобусной остановке, я спросил у Рейчел насчет уикенда. Она уклонилась от прямого ответа, сославшись на то, что, даже если мой отец позвонит, все равно могут возникнуть сложности.

— Мамочка действительно очень беспокоится из-за таких вещей. Может быть, из-за Папочки. Она была тогда такой молодой, и я думаю, она боится, что со мной, ну, случится то же самое.

Я вздохнул.

Ее рука заерзала в моей.

— Но если бы ты пришел и познакомился с ними, чтобы успокоить ее?.. — Она ущипнула мою ладонь.

— Хорошо, — сказал я. — Так и сделаю. Завтра? Просто прийти на ужин, или чай, или вроде того? Ладно. В таких вещах я силен.

— …Хотя Эдем и видится «целью» человеческой жизни, он остается исключительно воображаемой целью, а не социальной компонентой, даже как возможность. Этот довод применим также к литературной утопии, которая является вовсе не мрачным фашистским режимом, как это пытаются представить популяризаторы, а, скорее, моделью гармоничного сознания: жестко дисциплинированного, крайне избирательного в отношении искусства и так далее. Таким образом, Блейк, подобно Мильтону (помедлить), видел сокрытый мир, а также животный мир, в котором нам суждено жить, неизбежным дополнением к человеческому воображению. Человек не может избежать смерти, зависти, боли, похоти — всего того, что Вордсворт называет: «Всё — наше сердце, то, чем мы живем» (озадаченное трехсекундное молчание). Возможно, именно поэтому Блейк рисует только что созданного Адама со змеем, уже обвившимся вокруг ноги.

Так я закончил свое короткое, насквозь вторичное эссе, дополненное сценическими ремарками.

— Да-а, — произнес мистер Беллами. — Какие утопии вы имели в виду?

— Э-э-э. Платон. Еще Батлер.

Он задумался.

— И, конечно же, Бэкон. Шерри?.. Или джин?

— Джин, пожалуйста.

— Розовый?

— Наверное. — Это был самый благоразумный ответ.

Часы на церкви через дорогу пробили шесть. Мистер Беллами захихикал, готовя напитки.

— Как раз вовремя, — сказал он. — Да, «утопия» на самом деле означает просто «нигде». Что ж, мне это понравилось. Одно из самых стильных эссе, которые я слышал за последнее время. Лучше, надо признать, чем большинство студенческих работ.

Меня это не удивляло.

— Похоже, что вы много читали.

— Одно из преимуществ болезненного ребенка.

Он вопросительно поднял брови.

Я пожал плечами.

— Я проводил массу времени в постели, болея. И очень много читал. Все подряд, даже словари.

Мистер Беллами покачивался на пятках, стоя у мраморной каминной доски. У него из носа торчало столько длинных волос, что, наблюдая за ним уже целый час, я не мог с уверенностью сказать, что это не усы. Он выглядел лет на пятьдесят — и вел себя так, будто ему пятьдесят, — но ему было не больше тридцати пяти. Похоже было, что у него есть побочные доходы. Иначе с чего бы он вот так сидел в роскошной гостиной среди книг в тяжелых переплетах, попивая джин, притворяясь учителем английского и мечтая стать преподавателем Оксфорда, чтобы донимать там настоящих, живых пидрил-студентов?

— Очень впечатляет. Думаю, это пошло вам на пользу. Еще джину?

Это был мелкий коротконогий ублюдок, около метра шестидесяти. Косматый коричневый жилет, шишковатое лицо, рыжеватые мочалкообразиые волосы. С его богатством и аристократичностью он мог позволить себе не обращать на все это никакого внимания. Мистер Беллами выглядел совершенно бесполым, казалось, он не станет утруждать себя даже мастурбацией.

Беллами вернул мне стакан. Откуда-то слева он достал книгу и сунул ее мне в руку.

— «Потерянный рай», второе издание. Оно… ужасно красивое, правда? — произнес он трепетным голосом. — Да, я уверен, один из моих далеких предков написал утопический роман. «Оглядываясь в прошлое», вот как он назывался. Но я его не читал.

— Правда. Очень красивое издание, — сказал я, возвращая ему Мильтона.

— Нет. Я хочу, чтобы вы взяли.

Я принялся мотать головой и что-то бормотать.

— Нет, нет, нет. — Он поднял руку. — Я настаиваю. Прочтите, очень неплохо написано.

Было еще достаточно светло, чтобы рискнуть прогуляться пешком до Килбурна. «Тридцать первый» был капризным автобусом, к тому же меня не ждали у Рейчел раньше без четверти восемь. Надо было убить время. Фонари, освещавшие проспект, разгорались все ярче на фоне нарождающихся сумерек.

Я уже был однажды в Килбурне, когда Джеффри затащил меня сюда, чтобы обследовать магазин подержанных гитар. Сейчас, так же, как и в тот раз, он выглядел как маленький городок во время войны: осажденный, заколоченный, люди высыпали на улицу, переживая чувство тотального братства после всеобщего затемнения. Я зашел в полуразрушенный викторианский паб и поспешно выскочил оттуда. Он был битком набит хулиганьем, ирландцами, бритоголовыми и прочими агрессивными меньшинствами. В любой другой день, чтобы подкрепить джин мистера Беллами, я бы рискнул. Но сейчас на мне был темно-серый костюм-тройка — скорее, правда, наводящий на мысль об университете, но все равно весьма вызывающий. Вместо этого я выпил лимонаду со студентами и иностранками-домработницами в мрачноватом кафе рядом с кинотеатром. Там, а также в автобусе двадцать минут спустя я листал книгу, подаренную Беллами, и размышлял о предстоящем уикенде.

Что за игру вел мой отец? В среду, вернувшись из кино, я застал Дженни и Нормана перед телевизором. Они заговорили одновременно: Дженни спросила, не хочу ли я кофе, а Норман спросил, не хочу ли я виски, так что пришлось дипломатично ответить, что мне ничего не нужно.

— Зачем, — вопросил я, — этот старый мудак сюда приперся? Чего он хотел этим добиться?

— У шлюшки этого старого мудака, — сказал Норман, — есть десятилетняя дочь, которую в эти выходные некуда деть, поскольку ее мать уезжает со старым мудаком.

— И он хочет, чтобы ты побыл нянькой?

Норман кивнул.

— И ты будешь?

— Конечно, — сказала Дженни.

— Чего ради?

— Бедняжке некуда больше деваться.

— Ну и?..

Телевизор внезапно затрещал. Дженни взвизгнула.

— Что с тобой? — спросил Норман.

— Ничего особенного. Просто никак не пойму, что это за чертовщина.

— Забавно. Я и сам никак не пойму, что это за хуйня.

Я целый час просидел за своим столом, тряся головой, работая над Письмом Моему Отцу. В полночь я зачеркнул слово «Письмо» и написал сверху «Обращение к».

Я сошел с автобуса и направился к дому Рейчел. В одной из подворотен, за две улицы до цели, я попытался заранее избавиться от вечерней мокроты, выхаркав две лужицы неоднородной зелени. Я привалился к стене и некоторое время наблюдал за человеком, моющим свою машину.

А вот и дом, в который мы с Джеффри нагло вломились два месяца назад. На этот раз я уверенным шагом подошел к двери и деликатно постучал молоточком.

Юная принцесса, переодетая горничной, открывает дверь, вешает пальто, приглашает следовать за ней наверх. Я введен без доклада в комнату, полную людей. Появляется Рейчел, вся в белом, с неясными очертаниями, берет меня за руку. Меня призывают пойти познакомиться с Мамочкой. Вдвоем мы шествуем среди всей этой роскоши. Три женщины в прическах и украшениях. Два смокинга. Крупная седовласая дама протягивает мне руку. «Хайвэй, это Мамочка». Когда я кланяюсь, Мамочка, однако же, смотрит поверх моего плеча. Она произносит: «Минни, ты все-таки пришла. Что же произошло?» С кислой улыбкой я выпускаю ее руку и отступаю, чтобы пропустить Минни. Пора уносить ноги. Спустя две минуты, оказавшись каким-то образом в одиночестве посреди комнаты, прячась, я обнаруживаю стакан в своей руке и руку у себя на плече.

— Приветствую!.. Рад тебя вновь увидеть, Чарльз, — прогнусавил Дефорест Хёнигер.

Гораздо позже, уже сидя за столом, я вдруг понял, что не сплю. К этому моменту я достаточно опьянел и готов был отстаивать левые взгляды. Дефорест не смог бы быть еще милее и радушнее. И, поскольку любой американец — это ходячий кинофильм, он даже не был особенно скучным. Вдобавок всякий раз, когда пустел мой стакан, он забирал его, наливал туда еще виски и приносил назад, не забыв сказать: «Не за что», — опять же, в нос.

В столовой еще одна принцесса в изгнании показала мне мое «надлежащее место», иными словами, «место для наименее важных гостей».

— Спасибо, спасибо, — кивнул я, усаживаясь между тетушкой и сводным братом Рейчел, Арчи. За столом было четырнадцать человек. Я сидел на тихом конце, со стороны Гарри. Рейчел была на шумном конце со своей матерью и Дефорестом.

Гарри, как я теперь видел, был очень высоким мужчиной англо-еврейской внешности со лбом размером с ягодицу и толстыми мокрыми губами. На нем был модного покроя серый костюм и рубашка в тон с галстуком. На первый взгляд он мог показаться шикарным и глупым. На деле же он был обыкновенным и глупым. Очевидно, Гарри натренировал свой громкий помпезный голос имитировать аристократическое произношение еще лет в двадцать (наверняка примерно в те же годы он удлинил свою фамилию на «Сет-»). Тридцать лет спустя он с тем же успехом все забыл. К счастью, он был достаточно самодоволен, чтобы не замечать свою неуместную гнусавость. У Гарри была престранная фигура, хотя и не без симметрии. От ступней до коленей он был худ. От коленей до бедер — толст. От бедер до пояса — очень толст. От пояса до груди — очень-очень толст. От груди до плечей он был очень толст. У него была толстая шея и худое, если не считать арбузных губ, лицо.

Сев, Гарри тут же принялся обсуждать политические новости с красавчиком-предпринимателем справа от него. Затем между ними уселась молодая женщина с лошадиным лицом. Тетушка — тетя Рейчел, а не Арчи, как я позднее понял, сидела справа от меня, слева от Гарри. Она теребила салфетку и прислушивалась к разговору. Гарри изредка поглядывал на меня, видимо, принимая за друга Арчи.

В комнате было темновато — ее освещали всего несколько свечей. Я взглянул на другой конец стола. Рейчел сидела рядом с Дефорестом, Дефорест сидел рядом с ее матерью, которую пытался возбудить своими веснушчатыми нашептываниями. Почему Рейчел не сказала мне, что он тоже придет? У него был такой вид, будто он сегодня собирался еще «и людей посмотреть, и себя показать». Возможно, он свалит после ужина.

Но если бы кто-нибудь в этот момент спросил меня, какого черта я тут делаю, я бы не знал, что ответить. В любом случае, было понятно, что я здесь не только затем, чтобы поглощать еду и расточать улыбки. Арчи потягивал вино, положив локти на стол. Он внушал мне отвращение. Шикарная замшевая ковбойская куртка с бахромой, коричневые вельветовые брюки, сапоги из змеиной кожи. У Арчи была машина — Мини-Ослик.

Ну, тут все должно быть просто.

— Хай, — сказал я тоном хиппи голубых кровей, с обдолбанной улыбкой. — Иисус милосердный, может, ты знаешь, что за прикольный пипл тут собрался? Сколько это еще будет продолжаться, ты не в курсе? — Я отхлебнул вина и усмехнулся. — По крайней мере, бухла здесь навалом.

Арчи взирал на меня в явном оцепенении, как вежливый, но туповатый школьник. Он приподнял брови, а затем отвернулся к соседке, сидевшей по другую руку. Только теперь я заметил, что это была сказочно красивая девушка. Так-так. Когда я заглянул под стол, изящная рука как раз легла Арчи на колено и поползла в направлении его ширинки.

Арнольду Сет-Смиту было семнадцать лет.

Тогда я решил поухаживать за тетушкой Рейчел. С того момента как принесли еду, Гарри и его друг были слишком заняты ее поглощением и потением, чтобы еще и разговаривать, так что нашу с тетушкой беседу мог услышать каждый, кому не лень. Мы покрыли немалый диапазон тем, в следующем порядке: сорта авокадо, нефтяные танкеры, остров Маврикий, гонорары портных, размер комнаты, цены на лондонскую недвижимость, свечи, скатерти, вилки, чайные ложечки. Похоже, у нас было много общего. В какой-то момент мне захотелось выть.

— Так как насчет уикенда? — спросил я мою юную хозяйку, стоя на кухне внизу, рядом с помойным ведром цвета детских какашек, там, где я пытался ее поцеловать в тот вечер, когда мы познакомились. Теперь я ее целовал.

— Я правильно себя вел?

Этот вопрос не был таким уж нелепым, как могло показаться. Половина гостей, включая Дефореста (после недолгого любезничания с Рейчел), поступила мудро, свалив, как только закончился ужин. После этого я получил краткую аудиенцию у опекунов Рейчел. Я просто сидел там, пока они обсуждали друг с другом, куда поедут или не поедут этой зимой. Я ни разу не рыгнул и не пукнул.

— Думаю, все будет в порядке. Гарри работал с твоим отцом, и он о нем высокого мнения.

(Между прочим, ничто не может привести меня в больший ужас, чем необходимость признать, что мой отец рекламный агент или пиарщик. Но, к счастью, он еще и редактор бизнес-журнала, выходящего дважды в месяц. Понятно, что это тоже звучит «не слишком», но в журнале есть великолепный раздел искусства, с отличными статьями о кино, а литературная страничка недавно получила одобрение на форуме выдающихся академиков.)

— …Так что ей особенно нечего возразить.

— Отлично. Дефорест уже знает?

Рейчел помотала головой.

— Погоди, — поспешно сказал я, опасаясь, что она опять загрустит, — у меня для тебя подарок.

Я вышел в коридор и тут же вернулся.

— Вот, хочу, чтобы ты взяла. Нет, я настаиваю.

— Но, должно быть…

— Прочти, — сказал я, — очень неплохо написано.

Снаружи я взглянул на окна гостиной. Гарри, потягивая бренди из стакана размером с кофейник, осаждал молодую женщину с лошадиным лицом. У меня появилось желание заорать что — нибудь оскорбительное или запустить в них кирпич — действием подтвердить свое отвращение.

— Ладно, и так ясно, что ты левый, — пробормотал я сам себе, тормозя такси.

Следующим утром я сбегал на площадь и выдал по двадцать пенсов безногим музыкантам.

— Спасибо, сэр, спасибо. Помоги Ван Гог.

Хотя Ван Гог тут был вообще ни при чем.

Весь день я просидел как на иголках. Непривычное ощущение сделало меня таким безрассудным, что в результате я чуть не огреб от одного из наших ребят.

Урок математики с Носком Мертвеца, или «мистером Гринчерчем», как некоторые его называли, был перенесен на вторую половину дня. (Главный источник раздражения, поскольку я планировал уйти сразу после утренних занятий, чтобы помыться, подушиться и т. д.) А произошло следующее. Носок, вылезая из своего «морриса-1000» (откуда ж еще?), долбанулся головой о дверную раму. К счастью, он был настолько стар, что ничего не почувствовал — да чего уж там — даже не заметил. Кровь стекала по его лицу сбоку, образуя дельту вокруг вислого уха и капая на рубашку. В таком виде он бодро прошаркал в школу. Наконец, встревоженный отвисшей челюстью миссис Таубер и воплями детей, он потрогал голову, затем изучил свою испачканную кровью руку и как подломленный свалился на стул, который, в свою очередь, подломился под ним. Моего учителя спешно доставили в районную больницу, где наложили три шва на его многострадальную голову. Я полагал что если только он не умрет, то пролежит в постели как минимум несколько недель. Не тут-то было. Жадность заставила его прямо из больницы позвонить миссис Таубер и сообщить, что он вовсе не собирается терять гонорар за целый день.

Я ожидал его во временно свободном от мелюзги главном зале. Там были еще трое наших: Бренда, более уродливая из двух девушек; Элвин, жирный, волоокий, в общем-то, безнадежный, но, по крайней мере, дружелюбный; и Дерек. По Дереку явно плакала тюрьма. В свои семнадцать он уже не раз привлекался к суду, в том числе, как говорили, за торговлю наркотиками и мелкое воровство. Лишь благодаря хитроумию дорогих адвокатов с него всякий раз удавалось снимать обвинения. Пока я сидел там за столом, подавленный, стараясь не думать о предстоящем уикенде, мне пришло в голову, что у Дерека страшно неприятное лицо. Ангельские черты были вылеплены на лице дьявола — бескрайняя пустыня хлопьями осыпающейся кожи, оживленная оазисами прыщей. Одни лишь глаза сверкали ничем не замутненной голубизной.

В общем, так мы и сидели. Это произошло около двух. Я сморкался — довольно тихо, как мне казалось, — в носовой платок. Дерек поднял глаза от своего текста.

— Эй, кто-нибудь, заткните его. — Он весь клокотал. — Меня уже блевать тянет. Давай, вали куда-нибудь в другое место.

Я не спеша прочистил нос.

— Что ты сказал?

— Ты, блядь, слышал. Я сказал, что от тебя блевать тянет.

— Да ну? А что, по-твоему, чувствуют другие, когда смотрят на твое лицо? Что, как ты думаешь, творится у них в головах?

Бренда засмеялась, так что я продолжил:

— Посмотри на этот гигантский… архипелаг прыщей на своем носу. Почему бы тебе, черт возьми, не помыть наконец лицо?

— Заткнись, — сказал Дерек с улыбкой робота.

Должен признать, что это был отличный совет.

Но я видел, как ухмыляется Элвин, и вдобавок я вдруг почувствовал себя таким молодым.

— Вот именно — почему бы тебе не помыть его? Трудно поверить, что это такое уж удовольствие — расхаживать со всем этим дерьмом, всей этой грязью на лице. Но давай — продолжай разводить свои прыщи. Скажите-ка, мистер Струп, ответьте, мсье Де Прыщ, как обстоят ваши дела с девушками? Готов поспорить, они…

На мне был двубортный пиджак с широкими, по моде, лацканами. Дерек схватился за них, рывком поставил меня на ноги и занес кулак.

— Пожалуйста, не надо, — завизжал я, — ради бога!

В эту секунду в дальнем конце помещения распахнулась дверь, и в зал вошел мистер Гринчерч.

— Чарльз!

Он вовсе не осуждал нас, а просто позвал меня по имени своим старческим йодлем.

Дерек рефлекторно ослабил хватку.

— Иду, — сказал я. Скинув с себя руку Дерека, я направился за Носком в его маленькую комнатку с пикантным запахом.

Какое странное поведение. Я определенно был не в себе. И не только из-за Рейчел — ведь мой член отдыхал до конца следующей недели, так что ничего нового тут не предвиделось. Возможно, дело было в моем намерении выяснить отношения со своим отцом. Во время урока, притворяясь, что делаю пометки, я составил план на уикенд — деревенские сплетни, речи на лоне природы — и набросал краткое заключение для Обращения к Моему Отцу (в котором было уже две тысячи слов).

Десять ноль пять: роща

Осталось более двух месяцев, и все это нужно вместить менее чем в два часа. Но, по мере того как я становлюсь старше, жизнь становится проще.

Я открываю окно, из которого виден лес. Сейчас декабрь, и очень холодно, так что вскоре приходится его закрыть.

В поезде, когда мы ехали в Оксфорд, Рейчел заговорила о своем отце — очевидно, утром она получила одно из его «вонючих» писем. Она полнее раскрыла тему настоящих ублюдков и проиллюстрировала ее недавней историей. Последний раз Рейчел имела дело с «Жан-Полем д'Эрланжером» (она называла его по девичьей фамилии матери, не спрашивайте почему) этим летом, когда Дефорест вывез ее на пару недель в Париж. Не считая некоторых малоприятных инцидентов, там было «изумительно». Я слегка оживился, когда Рейчел недвусмысленно дала понять, что эти малоприятные инциденты заключались в том, что мсье д'Эрланжер сперва намекал, а затем и четко сформулировал свою безмерную ненависть и презрение к Дефоресту, чье ухо в результате было расплющено в капусту вспыльчивым французом. Рейчел призывала меня узреть в этом свидетельство крайней неучтивости ее отца. Дефорест, как я узнал, отнесся к вопросу с глубоким пониманием и ни разу с тех пор об этом не упоминал.

Когда я спросил, что было в письме, Рейчел целых полминуты глядела в окно на пробегающие пригороды Рединга, прежде чем ответила, что это слишком ужасно, чтобы повторять. Я решил не настаивать, любезно ей уступив. Чтобы убить время и хоть как-то ее развлечь, я стал выдумывать сомнительные истории о злодеяниях моих родителей, выставив отца пьяницей, хулиганом, ночным гулякой, растлителем горничных и так далее.

Мы прибыли первыми.

Обнаружилось, что у матери приступ бешенства. Она пребывала в таком неистовстве, что, не успев поздороваться, мы с Рейчел немедленно спросили, не можем ли мы хоть чем-нибудь ей помочь — пока еще есть время, пока есть надежда. Оказалось, все, что может сделать Рейчел, так это помочь домработнице (весьма симпатичной) почистить картошку. Все, что требовалось от меня, это съездить в Оксфорд и забрать Валентина.

— Но я не умею водить, — сказал я.

— Ты ведь брал уроки.

— Знаю. (В мобильной семье Хайвэев уроки вождения были традиционным подарком к семнадцатилетию.)

— И у тебя был экзамен.

— Знаю. Но я его завалил.

— Но ты снова сдавал.

— Знаю. И снова завалил.

— Ну, теперь уже поздно. Куда я задевала ключи?

Я залез в «мини» своей матери, и, выезжая, чуть было не посадил несчастную старушку на капот.

Проехав по фальшивому платному мосту — плата составляла умопомрачительную сумму в три с половиной пенса, — я разогнался по прямой до шестидесяти километров в час. На подобных скоростях, чтобы машина не развалилась от вибрации, было целесообразно надевать на рычаг коробки передач туфлю с высоким каблуком, которая специально хранилась для этой цели в дверном кармане. Сделав это, я заметил в двухстах метрах передо мной тощую фигуру, которая неподвижно стояла на правой полосе дороги. Дабы вывести ее из задумчивости, я посигналил. В ту же секунду фигура рванула через дорогу, будто спасаясь от смертельной опасности, теряя по пути шапку, покупки и единственный коричневый шлепанец, прыгая к противоположной обочине, как лягушка, подгоняемая электрическими разрядами. Я сбросил передачу, замедлил ход и плавно остановился возле нее.

— Ничего бы не случилось, — сказал я, возвращая ее принадлежности, — вы могли бы просто вернуться на тротуар. Вы в порядке?

Она смотрела перед собой невидящим взглядом и думала: чтоб я сдохла, если еще хоть раз выйду на улицу.

Я запарковался перед школой Валентина, одной из лучших оксфордских начальных школ, которая, несмотря на это, сильно смахивала на отель из набора для игры в монополию, но только крупнее, грязнее и с настоящими окнами. Валентин (а точнее, его дурацкое имя) уже был в списках одной второразрядной общественной школы, когда мой отец решил его туда не отдавать. Я пытался сформулировать вредительскую сущность подобной политики, шагая по аллее, отделяющей школу от площадки для игр, где Валентин, предположительно, играл в футбол. Я с теплотой в сердце предвкушал, как оторву его от любимой игры. Мой шаг замедлился.

Прошла ли уже моя одержимая ненависть к Валентину? Более или менее. Те времена позади. А сколь невыносимо было смотреть, как он вваливается в дом с толпой своих друзей; выбирать ему по просьбе родителей игрушки в каталоге; видеть, как мать наряжает его взрослым (метр с кепкой) пижоном (мы с ним перешли на длинные брюки одновременно: мне было тринадцать, ему — четыре); смотреть, как он, не держась за руль, катит по улице на своем спортивном велосипеде, напевая «Hey Jude». И я не оставался в долгу: ломал его велосипед, сдабривал его витаминный напиток свежей мочой, плевал ему в тарелку и даже обдумывал трюк с использованием творожной массы, но все-таки решил, что самовыражение не должно заходить так далеко. (Как правило, я и сам не одобряю подобного поведения, но здесь — как бы получше выразиться? — дело касалось семьи.)

В правом углу игровой площадки, в двадцати метрах от меня, четверо мальчиков, и мой брат в их числе, стояли полукругом напротив пятого. Пятым был Жирняга. Он ежился от страха. Я занял наблюдательную позицию за стойкой футбольных ворот.

На Жирняге был вязаный свитер, сандалии, надетые поверх носков, и короткие штаны с заплатками (остальные были в длинных брюках). Явно не салонная стрижка нависала над лицом, которое давно уже свыклось — скорее даже, почти примирилось — со страхом.

Оглядев своих друзей и убедившись в их безусловном одобрении и поддержке, один из мальчиков шагнул вперед и отвесил Жирняге оплеуху. Трое других присоединились. Я подождал еще, слабо надеясь, что Валентин вытворит что-нибудь особенно гнусное, а затем громким криком оповестил их о своем присутствии.

Я подошел.

— Убирайся, — сказал я Жирняге, рассчитывая, что мое вмешательство будет воспринято так, будто я усмиряю чересчур расшалившихся детей, а вовсе не спасаю кого-то от взбучки. Жирняга подхватил свой ранец и шапку и засеменил прочь, а дойдя до ворот, припустил бегом.

— Убирайтесь, — сказал я трем другим. Поколебавшись, они тоже пошли. Немного запоздало я проорал им вдогонку:

— Мой брат не желает водиться с придурками вроде вас! — в надежде, что в понедельник они еще ему за это накостыляют.

— Привет, Валентин. Как прошел день? Понравилось играть в футбол?

Он совершенно не был смущен: стоял, уперев руки в боки, и жевал жвачку.

— Чего вы к нему привязались? Что он вам сделал?

— Я почти его не бил, — сказал мой брат. — Другие били больше.

— Но что он такого сделал? За что они его били?

— Его все бьют.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Тогда я схватил его за плечо и стукнул кулаком в лоб. Но без особой убежденности.

Мы с Рейчел неподвижно лежали на моей кровати. Близилось время ужина. (Те, кому еще нет двадцати, не обязаны соблюдать условности: не считая участия в общих трапезах, они могут уходить и приходить, когда им вздумается.) Моя комната, одна из трех длинных чердачных комнат с низкими потолками, была в порядке, особенно если учесть, что у меня не было возможности ее подготовить к приходу Рейчел. Стены отражали мои мимолетные увлечения разных лет: плакаты Джимми Хендрикса, Одена и Ишервуда, Распутина, репродукции Лотрека и Сезанна. Книжный шкаф повествовал о моей юности: «Так держать, Дживз», «Черная беда», «Суть дела», «Поздние люди», «Влюбленные женщины», «Горменгаст», «Колыбель для кошки», «Посторонний». Комплект шахмат, рисунок младшей сестры, открытки на каминной доске. Все было напоказ — чего уж тут добавить? Между тем одно жизненно важное изменение было внесено перед нашим приездом. В то утро, еще до школы, еще прежде чем побежать откупаться от безногих музыкантов, я сделал панический телефонный звонок. Я позвал Себастьяна и, посулив ему десяток сигарет, упросил пойти и поменять эту хренову лампочку в моей долбаной комнате. Там была такая розоватая лампочка в светильнике у кровати, специально для того, чтобы каждая деревенская девушка, которую мне удавалось приманить, моментально врубалась, насколько я сексуален. Себ, как и было поручено, вкрутил обычную лампочку. И правильно — не стоит пугать бедную городскую девушку своей эксцентричностью.

Когда я привез Валентина, большая часть гостей была уже в сборе. Я присоединился к Рейчел и домработнице на кухне, а затем был призван в качестве грубой силы таскать стулья и двигать обеденный стол. Я показал Рейчел ее комнату на втором этаже, а затем мы поднялись ко мне на третий. После недолгого и ленивого взаимного ощупывания я завел вялый разговор. Начинало темнеть. Мы говорили о наших отцах, сойдясь в том, что мужчинам живется проще, чем женщинам.

— Женщинам приходится иметь дело с детьми, месячными и прочим, на них вся ответственность. — Я вздохнул. — Если девушка спит со всеми подряд — она шлюха, если парень, то он — крутой. И общество, и природа, похоже, сговорились против…

— Ты так думаешь? Не, я не согласна, — пробормотала Рейчел мне в подмышку. — Ты, наверное, скажешь, что это сплошная… морока, но рожать детей — это единственное, чего не могут мужчины, а женщины — могут. И они должны этим гордиться. Это уравнивает счет.

Я хотел было заклеймить эту точку зрения как догму, навязанную сексистами, и все такое, но вместо этого сказал:

— Я вовсе не думаю, что это одна морока. Но что это значит: уравнивает счет?

— Смотри. Давай по-честному — к тридцати пяти женщина, как правило, выглядит просто ужасно. Жухлое лицо. Про фигуру забыто, волосы поблекшие и сухие. Мужчинам же время даже идет на пользу. По крайней мере, — она зевнула и крепче прижалась ко мне, — их лица не жухнут, как у женщин. Так что хорошо, что женщины могут заниматься семьей. Как твоя мама.

На Рейчел было короткое красное платье — без колготок. Я положил руку ей на ляжку, туда, где начиналась задница, на кромку ее шелковых трусиков.

— Может быть, — сказал я, чуть-чуть отодвигаясь, чтобы дать место эрекции. — В смысле, чтобы им было чем заняться? Но тогда моя мать в полном дерьме. Что ей останется, когда вырастет Валентин?

— Мм. Пожалуй.

— В любом случае, я рад, что ты приехала.

Она что-то сонно промычала в ответ.

Я извинился и отправился вниз, чтобы отхаркаться и помочиться. Спускаясь, я по непонятной причине чувствовал себя как-то нервно и словно бы уязвленно.

В проходе, ведущем к уборной, я встретил отца. На нем была черная рубашка по последней моде (распространенной, конечно, только среди мудаковатых стариков), и он как раз раскатывал рукава. Он выглядел не просто хорошо, он выглядел изысканно.

— Ага, Чарльз, — сказал он, пытаясь придать голосу непринужденность, — я тут узнаю от твоей матери, что ты ударил Валентина. По голове. Это верно? Ты не должен этого делать. Это крайне опасно. Только не по голове. Надеюсь, это понятно? Ладно, нахлобучка закончена. Увидимся за ужином. — Он улыбнулся и попытался пройти мимо меня.

— Я бы вообще не стал его трогать, но он со своими друзьями избивал другого мальчика.

Отец теребил рукав, чтобы не встречаться со мной взглядом.

— Рискну допустить, что это так, но твоя мать и я…

— Отлично. В следующий раз, когда застану его за этим, то просто сломаю ему руку. И что это значит: «твоя мать и я»? Когда в последний раз…

— Чарльз, бога ради! — Он выглядел растерянным, сбитым с толку, как в тот раз у Нормана. — Ты же не станешь утверждать, что в его возрасте всегда вел себя примерно? — Он извлек из брючного кармана наручные часы. — Может, когда станешь старше, ты увидишь — увидишь, что неправый, который пытается выставить себя правым, неизменно оказывается еще более не прав. — Он застегнул часы на запястье. — Может, когда станешь старше, ты поймешь.

— Неплохая телега, — сказал я. — Но довольно бессмысленная в твоих устах. Может, ты и старше, но моя мать не…

— Да какое твое дело?! — Отец замолчал, но вскоре продолжил, уже мягче. — Я не вижу большого смысла в этом разговоре. — Он вынул из кармана связку ключей и стал помахивать ею из стороны в сторону. — Мы потом будем жалеть о сказанном. Чарльз…

— Все, я понял. — Жестом руки я отверг любые последующие возражения или вопросы. — Не беспокойся, я буду нем. Молчание — золото.

В уборной я помочился, откашлялся, привел себя в чувство, пропев несколько раз: «Наплюй на него, наплюй на него», — и пытался не плакать. Когда я вернулся, в комнате было темно. Рейчел спала. Я подошел к окну и стал смотреть на лес. Постепенно моя грудь перестала ходить ходуном. Я все равно не знал бы, что сказать Рейчел. Я лег рядом с ней, выгнув грудь, чтобы притупить боль в легких, и стал ждать, пока кто-нибудь не позовет нас ужинать. Долго ждать не пришлось.

Я не сводил глаз со старого козла все время, что сидел за столом, но смотреть, в общем-то, было не на что. Он был слишком занят, строя из себя Гордона — светского льва, Гордона — хлебосольного хозяина, чтобы у него еще оставалось время быть блудливым мужем или коварным ловеласом. Тем не менее он сидел между своей подружкой и ее сестрой-близнецом, тогда как моя мать на другом конце стола пыталась совладать с сэром Гербертом и Вилли Френчем — журналистом. Мы с Рейчел сидели друг напротив друга где-то посередине стола. Рейчел держалась вполне уверенно и независимо; и все же я не мог подавить в себе желания поправить или просто перебить ее всякий раз, когда она раскрывала рот.

А тем временем между сэром Гербертом и Вилли шел блестящий спор на тему современной молодежи. Я никак не мог определиться, кто из этих двоих мне более отвратителен. «Кушать подано» в отставке. Сэр Герберт наводил на мысль о мусорщике, который разбогател, выиграв в спортлото. Брыластое пористое лицо, над которым торчали клочки белесых волос, не вязалось с элегантным английским костюмом и крахмальным воротничком. В одном из ушей, по форме напоминающих вопросительный знак, пузырился крем для бритья. Ростом сэр Герберт не дотягивал и до полутора метров. С другой стороны, глядя на Вилли, вы бы могли поспорить, что он только что слез с мотоцикла, на котором носился всю жизнь на бешеной скорости. Его густые рыжие волосы были зачесаны назад в волнистую гриву; глаза тоже имели рыжеватый оттенок. Все это не давало ему преимущества в споре, хотя симпатии публики были на его стороне, чему способствовало еще и его пулеметное заикание. Сэр Герберт в лучшем случае позволял ему произнести «Я…» или «Ч…».

Герби выставил на обсуждение очередной неразрешимый парадокс, заключающийся в том, что вызывающая «неконвенциональность» молодежи на самом деле была не чем иным, как особым видом «конвенциональности». В конце концов, не стал ли вчерашний нонконформизм сегодняшним конформизмом? Кем являются все эти молодые люди, как не ортодоксами, если они претендуют на низвержение ортодоксальности?

До чего свежо, до чего ново!

Сэр Герберт обвел сидящих за столом таким самодовольным взглядом, что даже мой отец притих и заинтересованно сдвинул брови. Затем Герб решил испросить моего мнения, похвалив мой эксцентрично-строгий наряд, мои извращенные хорошие манеры, мою дерзкую опрятность. Мой ответ не был настолько уж неприличным, чтобы не привести его здесь полностью. (Он звучит так гладко, поскольку, по большому счету, это плагиат из Обращения к Моему Отцу.) В качестве извинения я стиснул лодыжку Рейчел между своих ног. Затем я сказал:

— Я совершенно с вами согласен, сэр Герберт, хотя должен признаться, что никогда не смотрел на проблему под этим углом. Мне пришло в голову, что мы могли бы провести аналогию еще дальше — например, к вопросам нравственности. Так называемая новая философия, «вседозволенность», если угодно, рассмотренная в правильной перспективе, оказывается лишь новым пуританством, где тебя обвинят в самоугнетении или в узости мировоззрения, если ты осмелишься выступить против супружеской измены, промискуитета и прочего. Тебе не позволено самостоятельно мыслить, так что в результате ты снова идешь наперекор своим инстинктам — умеренному чувству собственничества, или, скажем, этической щепетильности — в точности так, как пуритане заставили бы тебя отрицать противоположные инстинкты. Любая система основана на упрощении и, таким образом, не имеет ничего общего с реальными человеческими потребностями: так что, черт подери, назначьте мне стипендию…

В таком вот роде.

Вилли проявил свое намерение обсудить со мной эту тему, многократно произнеся: «Н…» Через пару минут Герберт предположил: «Не?» Вилли кивнул.

— Не дэ-дэ-думаешь ли ты, что абсолютная вседозволенность пэ-пэ-пэредпочтительнее абсолютной репрессивности, включая са-са-самоугнетение?

Сэр Герберт, благодаря выпивке и закуске потерявший на время способность производить членораздельные звуки, вернулся к спору.

Я одарил ледяным взглядом отца и пожал плечами, посмотрев на Рейчел. Она тоже смотрела на меня и на ее лице отражались смешанные чувства.

Следующий день, суббота, был, как я теперь вижу, эпохальным.

Воспользовавшись преимуществом тинейджерского положения, мы с Рейчел после ужина решили не принимать участия в общественной жизни и пошли спать, каждый в свою комнату. Я чувствовал приближение кашля, так что сослался на усталость.

Это была одна из таких ночей: моя кровать — американские горки, постель — смятый ком, мой мозг — испорченный коммутатор стихов — речей — эссе — планов, веером выплевывающий точки и запятые.

— Что с тобой? — спросил кто-то.

— О господи. Себастьян? Что со мной? Я разваливаюсь на части.

— Понятно. — Он зажег свет в коридоре и встал, привалившись к двери. — Уже три часа ночи. Ты кричал.

— Да? Правда? Что именно?

— Не разобрал. Давай сигареты.

— На столе. Не говори матери, что это я дал.

Он исчез.

До семи я читал, как в телевизор, смотрел в окно на рассвет, затем умылся, побрился и спустился вниз. Кошачье дерьмо на полу в кухне, тяжелый винный запах из столовой — все задевало и царапало мои истонченные чувства.

Я сварил кофе, налил апельсинового сока и, как был, в банном халате, понес все это в комнату Рейчел. Она спала в позе эмбриона: белая хлопковая ночная рубашка, колени у груди, большой палец маленькой коричневой руки, как и положено, засунут в рот. Весьма мило, надо признать. Я раздвинул занавески и чуть-чуть ее потормошил.

— Сколько времени? — спросила она.

— Почти полдевятого.

Выпив кофе, Рейчел потянулась и улыбнулась мне. Я произнес что-то, вроде «Жизнь начинается», — и пододвинулся поближе к ней.

— Это поют птицы? — спросила она.

— Нет, это пищит батарея. И раз уж мы все равно об этом заговорили — ты спала с Дефорестом?

— Мм?

Она спала.

— Только с ним или еще с другими?

— Только с ним.

Я сказал:

— Ничего.

Вскоре после завтрака взрослые в танкообразном «даймлере» свалили на другой конец Оксфорда, чтобы пообедать там с какими-то второстепенными оксфордскими шишками. Им предстояло провести полдня, восхищаясь колледжами. Когда они уехали, я спросил Рейчел, не хочет ли она съездить в город или, может, покататься на лодках. Рейчел сказала, что ей и здесь отлично.

Дом фактически не имел сада: за небольшой лужайкой позади дома начинались поля. Но зато в нескольких метрах от передней двери была роща, и мы отправились туда. Я никогда не забуду этой прогулки. Лес не отличался особой красотой: лишь изредка в нем попадались толстые дубы, да вдоль дороги, ведущей в деревню, выстроились каштаны. В основном же там росла высокая пожухшая трава, кудрявые кусты и сотни неказистых маленьких деревьев, не выше пяти метров. Но за каждым поворотом тропинки меня поджидало мое детство, каждый прутик или пучок травы казался знакомым и подавал мне знаки. Истощенный бессонной ночью, мой мозг искрился и шипел как шампанское, переполняемый воспоминаниями и предчувствиями, пока мы, спотыкаясь, молча шли по тропинке.

Мы дошли до места, где ореховое дерево лежало между двумя разлапистыми рододендронами. Место было укрыто от ветра, но не от солнца. Мы сели. Я взял Рейчел за руку и оперся спиной о ствол, понимая, что в моей голове роится слишком много мыслей, чтобы я мог сказать ей что-нибудь внятное. Я сидел, позволив лучам солнца рисовать картины на моих прикрытых веках, забавляя себя внезапно пришедшей на ум фантазией — сказать Рейчел, что я ее люблю. Обстановка располагала. Девушкам это всегда приятно, по крайней мере, если ты не требуешь немедленного ответа. Продлись, мгновение, еще хоть на мгновение.

Я открыл глаза и дал им немного поблуждать, а затем опустил, чтобы они могли, наконец, сфокусироваться на скрученных палых листьях и травинках.

— Пойдем, я тебе что-то покажу. Тут в кустах есть такая ниша, где я любил сидеть и курить, когда был помладше.

Я встал, прошел немного, затем, опустившись на одно колено, отвел ветки в сторону. Рейчел смотрела через мое плечо. Внутри, под навесом из листьев, мы увидели: пивные бутылки, консервную банку, скомканную газету, посеревшие салфетки, сморщенные, похожие на мертвых маленьких медуз, презервативы.

Рейчел застонала.

— Популярное место, — сказал я. Распрямляясь, я выпустил ее руку. Она пошла вслед за мной по направлению к дому.

Ранним вечером, сидя на диване в гостиной, мы ласкали друг друга так, как это бывает только у тинейджеров, — довольно мягко и сдержанно, по большому счету. Время от времени я вдруг становился брутальным и настойчивым или прерывал ее на полдороге демонически-огненным (вероятно, нелепым) взглядом. Все это уже начинало казаться мне несколько ненатуральным — но что мог поделать бедный мальчик?

Послышался шум машины. Старики вернулись? Мы отодвинулись друг от друга, но не слишком далеко. На звук дверного молоточка кто-то пошел открывать. Стук в дверь гостиной предварил появление Дефореста. Он улыбнулся всепонимающей улыбкой и прошествовал к дивану, все время глядя прямо перед собой в направлении каминной полки, как будто проявляя терпимость и давая нам время одеться. Помню, я едва не поперхнулся нервным смешком, заметив, что на нем брюки-гольф.

Никто не проронил ни слова.

Все еще глядя на каминную полку, Дефорест опустился на краешек кресла, маленькие ступни вместе, руки на коленях. Я взглянул на Рейчел, как бы спрашивая: «Ничего, если я спрячусь под диван, пока он не уйдет?» Затем Дефорест закрыл лицо ладонями и сидел так секунд пять. Потом он убрал руки и посмотрел на Рейчел: зло и одновременно пристыжено, как школьник, пойманный на воровстве.

— Что такое? — испуганно спросила Рейчел.

— Ты в порядке? — вступил и я. — Могу я чем — то помочь?

Храбрый ребенок может вынести что угодно, но только не сочувствие, и маленькая квадратная голова Дефореста вдруг задергалась, а все его тело мелко задрожало. Он заплакал.

Рейчел вскочила с дивана и опустилась рядом с ним на колени. Ее груди оказались на его коленях, рукой она обняла его за ноги, а другой рукой гладила по лицу и волосам.

— Дефорест, Дефорест, ш-ш, ш-ш-ш, Дефорест, ш-ш-ш, — шептала она.

Не в силах поверить увиденному, я громко произнес:

— Я пошел на кухню.

Десять минут спустя Рейчел последовала за мной. Я спросил, как дела у Дефореста, и она ответила, что он уже в порядке, но ей, наверное, лучше поехать в Лондон вместе с ним. Я сказал, что не хотел бы этого. Она сказала, что должна.

Как вертушка музыкального автомата движется вдоль ряда вертикально стоящих пластинок, прежде чем выбрать одну из них, так и я перебирал в мозгу варианты ответа. В конце концов, глядя в пустоту перед собой, я произнес:

— Я знаю, что произойдет. Через минуту ты отсюда выйдешь, и больше я никогда тебя не увижу.

Как описать, что я пережил за остаток этого дня? Мое сердце облилось кровью и заледенело.

Чарльз слушал, как замирает вдали звук машины, а затем начал подниматься по лестнице, переставляя ноги, как престарелый тяжеловес. «Семь часов вечера», сообщили ему часы. В родительской спальне он порылся в выдвижных ящиках, исследуя пузырьки с лекарствами. Назад в гостиную. Там он проглотил пригоршню снотворных таблеток, запив их тепловатой водкой. Он пожаловался зеркалу, что теперь ему стало только хуже.

Чарльз поднялся в комнату Рейчел. Комната выглядела точно так же, как и двадцать пять часов назад, когда он впервые ввел туда девушку. Он методично, но безуспешно искал записку, гласящую: «Я так тебя люблю. Р.» Затем он пнул одну из железных кроватных ножек, не так сильно, как мог бы, но достаточно сильно, чтобы вскрикнуть от боли и удивления.

Уже в своей комнате он снял ботинок. Ноготь большого пальца правой ноги остался у него в руке. Несколько секунд поразмышляв над этим, Чарльз находчиво приклеил его на место с помощью цветной липкой ленты.

Он отыскал свой «Блокнот Рейчел» (не путать с «Папкой Рейчел») и что-то в нем записал. Упал на кровать, но минуту спустя поднял голову На лице была злость, а в голове все кружилось. То сидя, то лежа, он избавился от большей части одежды. Через каждые несколько секунд он изрыгал проклятия или хватал ртом воздух, задыхаясь своим горем.

Давайте так и оставим его, постепенно затемняя сцену: сидящего в кресле в коматозном состоянии; совершенно нагого, не считая наручных часов, единственного носка и алой подушечки, прикрывающей бедра.

На следующее утро первым делом я обежал дом, распространяя легенды о том, что произошло с Рейчел. Семейная трагедия, финансовый крах, непоправимая утрата, нападение Кинг-Конга и так далее, — из-за всего этого она и уехала. Я врал напропалую, совершенно не заботясь о том, что рано или поздно меня могут разоблачить. Мне было необходимо сохранить лицо только до конца уикенда, а потом уже никто не будет столь бестактен (да и никому не будет до этого дела), чтобы возвращаться к этой теме.

Теперь моей главной заботой было налиться до такого состояния, чтобы я смог позвонить Рейчел. Благодаря капризу моего отца воскресные газеты не допускались в кухню до вечера; наверное, это казалось ему страшно занятным и очень цивилизованным — целый день болтаться по гостиной с газетой. Но спиртное хранилось именно в гостиной, и Вилли Френч, в силу профессионального интереса, а также сэр Герберт, в силу преклонного возраста, наверняка проторчат там по крайней мере до двух.

На самом деле все было не так плохо. Совершив набег на кладовку, я провел вторую часть утра с половиной бутылки (изысканного, как мне казалось) южноафриканского шерри. Я составлял схематические планы Телефонной Беседы — весьма самонадеянные планы, надо признать. Мое поведение предыдущей ночью теперь представлялось мне чересчур драматизированным. Даже Рейчел не могла всерьез повестись на это гротескное Дефорестово представление. Ее поступок был всего лишь приступом минутной слабости.

Конечно, малышка, писал я, тебе тоже пришлось несладко.

Но как знать? Ведь вчера я был просто уверен, что никогда ее больше не увижу.

Я спустился в гостиную, прокрался незамеченным за спиной страдающего несварением сэра Герберта (который воевал со своей газетой, вцепившись в нее, словно в гигантского ската), и стащил бутылку портвейна с полки с напитками. В «детской» на чердаке, где квартировал Себастьян, был старенький телевизор, и я решил, что если немного его посмотрю, то это, может, приведет меня в чувство. Себастьян поехал в Оксфорд смотреть Фильм Для Взрослых («любой Фильм Для Взрослых», — сказал он) и после фильма пошляться со своими прыщавыми дружками, высматривая девчонок. Валентин играл в футбол во дворе, где, судя по его жалобному скулежу, пытался быть одновременно судьей и капитаном обеих команд. Я заперся, заставил себя принять этого алкогольного сиропа и стал набрасывать бессвязные фрагменты «Речи на Воссоединение».

Воскресное телевидение в провинции — нечто крайне неоднородное.

Телевикторина «Дуэль университетов»: соперники внушали тревогу своей эрудицией, но, с другой стороны, были умиротворяюще тошнотворны. Игра-лохотрон, где в промежутках между сетами обыкновенные маразматики вперемешку с пидорами-знаменитостями дегустировали и обсуждали вина. Комедийное шоу, изображающее попытки трех красоток и одной страшилки оплатить счет за электричество и не пустить парней к себе в постель.

Затем последовала спортивная программа — не воскресного типа, где вечно настороженный пожилой комментатор, опираясь на стол, пытается удержать вас в курсе событий, а заранее смонтированный фильм-репортаж о теннисном чемпионате, недавно прошедшем где-то в Южном полушарии. Я уже собирался переключать, когда мелкоголовый американец сообщил, что сейчас будут показывать женский полуфинал.

Должен сказать, что я высоко почитал теннисисток. Когда они только выходят на корт, улыбаясь, в своей безупречной форме, они выглядят малоинтересными, очень далекими от нас, однако после часа потения и злобы… Пару лет назад я смотрел выступления теннисистки, принадлежавшей к подвиду обезьянообразных человеков: у нее было короткое квадратное туловище, руки как ноги и злобное, перекошенное лицо. Она завладела мной на все две недели «Уимблдона». Не проходило и дня, чтобы я в мечтах не прижал ее после игры где-нибудь в уголке в раздевалке, содрал с нее потные трусы и, под ее звериные крики, исторг в нее свое семя.

Ни одна из нынешних спортсменок не дотягивала до этого стандарта. От возбуждения я пропустил начальную перекличку и долгих двадцать минут пребывал в неведении, нежно называя их про себя: «двадцативосьмилетняя австралийка» и «молодая уилтширская домохозяйка», пока не выяснил имена, — столь заняты были эти елейные комментаторы многословным сокрытием того, что они ни бельмеса не смыслят в своем деле. Между тем из этих двоих я однозначно предпочитал гигантскую австралийку — англичанка совершила ошибку, пытаясь придать своей внешности выраженную женственность (несомненно, для того чтобы показать своей старшей сопернице, что вовсе не обязательно выглядеть орангутангом, если хочешь нормально играть в этот долбаный теннис). Жена уилтширского дантиста подскакивала к сетке, чтобы ударить с лету, и делала пируэты при подачах. С другой стороны, порожденная Дарвином учительница физкультуры, чьи мышцы блестели от пота, а воздух над ней дрожал, как над раскаленным асфальтом, доблестно бросала свое тело через весь корт — когда отбивала проходные удары и когда подпрыгивала на метр, чтобы смешать с дерьмом прошлогоднюю четверть-финалистку с ее дохлыми высокими подачами. Эта мать двоих детей стенала, как трагическая героиня, всякий раз, когда проигрывала очко; экс-чемпионка среди юниоров выказала эмоции только однажды — после неверной подачи (издав нечеловеческий вопль, чем заставила комментатора умолкнуть секунд на десять). Наконец я узнал их имена: миссис Джойс Парки и мисс Лурлен Боун. Мисс Боун разгромила Джойс во втором сете. Джойс, дрожа у сетки в ожидании решающего очка, получила могучий крученый мяч сверху и даже пальцем шевельнуть не успела. Она покинула корт в слезах, так и не подойдя к Боун пожать руку.

— За тебя, Лурл, — сказал я, подняв стакан.

Дальше показывали крикет, но это было печальным зрелищем, особенно после той гладиаторской битвы невинности с опытом.

Я собрал свои записи, глотнул еще портвейна и спустился в родительскую спальню.

Трубку взяла мать Рейчел. Она хотела знать, кто это, но ничего не ответила, когда я, с пьяной медоточивостью в голосе, назвал свое имя. И вот за эти пятнадцать секунд тишины, страх, от которого я весь день прятался, наконец-то меня нашел. В зеркале отражается мое осоловевшее лицо. Из окна слышен детский плач. У меня на коленях раскрытая папка, листки, исписанные безупречным мелким почерком.

Рейчел здоровается и начинает рассказывать об аварии, в которую они с Дефорестом чуть было не попали на пути назад. Я пытаюсь понять, что же происходит, хочу ее перебить — голос не слушается. Прекрати же. Она прекратила. Но меня не слышно. Нельзя ли погромче? Вдох — выдох. Рейчел спрашивает, здесь ли я еще.

— Прекрати. О чем ты говоришь? Скажи…

— Я не слышу.

— Погоди.

Кладу телефон на кровать и машинально вынимаю из нагрудного кармана листок бумаги. Там написано: «Разумеется, тебе нужно было уехать. Обо мне не беспокойся. Мне жалко Дефореста. Как он?» Набираю в грудь воздуха на два десятка слов и беру трубку.

— Послушай. Пожалуйста, скажи, что ты собираешься делать? Не надо мне рассказывать про эти… дурацкие аварии, скажи мне…

Едва успеваю зажать трубку рукой, чтобы она не услышала моих рыданий. Когда я снова подношу телефон к уху, Рейчел говорит:

— Чарльз, прости меня. Прости меня, прости меня.

Десять тридцать пять: Упадок

Я взвешиваю в руке Блейка издательства «Лонгман». На внутренней стороне обложки замечаю надпись карандашом, сделанную Рейчел: «Чарльзу с любовью от Рейчел». Указательным и большим пальцем я беру стирательную резинку, постукиваю резинкой по столу.

Элейн, подружка моего старшего брата, сидела на диване, держа в руке стакан виски со льдом. Вот что она мне говорила:

— Джерри, тот котяра, с которым я трахалась до Марка, такой, типа, поэт, внештатный лектор и всякое прочее, у него была тема, что мы все, ну, типа, дети, порой нежные, иногда, может, прикольные, но все равно наебываем и убиваем друг друга почем зря. В общем, Джерри ушел в эти апокалиптические противопоставления, типа, Бог и Дьявол, созидание и напалм, любовь и наркота, ебля и жестокость, рождение и смерть, молодость и дерьмо.

— Врубаюсь, — соврал я.

— Его стихи становились все мрачнее, а кислотные трипы все чаще превращались в измены, он перестал читать лекции, кричал по ночам, стремался ходить один в туалет, становился все более странным и менее адекватным, почти не ел. Я понимала, что с ним происходит, но…

— Ну да, полная фигня. Тебя…

— Точно. И для меня это тоже было вроде наркотика. — Она засмеялась. — Иногда он растворялся во мне целиком, любил меня, говорил, что я красивая (это было правдой), а иногда было видно, что я ему до лампочки. — Она снова засмеялась. — Мы занимались этим, может, раз в неделю, да? Ему больше нравилось трахать головой стену, чем меня.

— Отлично понимаю, о чем ты говоришь.

За полчаса до этого я наблюдал из окна уборной, как отец провожает сэра Герберта, Вилли Френча и женщин (которых он наградил совершенно одинаковыми поцелуями). Когда они уехали, мать, в светло-вишневом брючном костюме с зеленой окантовкой и золотыми пуговицами, встала с ним рядом. Отец обнял ее за плечи, и она поспешно ответила, обвив его рукой вокруг талии. Они обменялись фразами, которых мне не было слышно. Но по повороту головы моего отца я мог с уверенностью сказать, что он старался быть мил.

Они все еще стояли там, когда из-за поворота подъездной аллеи появились две машины. Из первой, «MG» моего брата Марка, вылезли сам Марк — лыбящаяся жопа — и Элейн. Из второй, «ягуара», нарисовались двое красавчиков-гангстеров и высокая девушка; я заметил, как у нее из-под юбки (шириной с ремень) мелькнули алые трусики. Под впечатлением этого я поспешно подрочил, не получив ни малейшего удовольствия, и спустился к остальным. Мое лицо все еще горело, хотя это могло быть и от кашля. Я всегда много кашляю, когда плачу.

Мой отец, брат и все остальные вошли в гостиную. Они говорили о том, что можно усовершенствовать в доме. Марк строил планы ландшафтного строительства на заднем дворе. Затем он подвел своих друзей к полке с напитками и налил им джина. Они шутили и смеялись, и было похоже, что им неплохо вместе, как и должно быть у высоких, здоровых людей, если с ними все в порядке. Элейн подчеркивала свою независимость, продолжая экспериментировать с потоком сознания.

— Привет, народ, — сказал мой брат, усевшись перед нами на скрипучий кофейный столик. — Что с тобой, Чарли? Дерьмово выглядишь. Нет, правда.

— Я и чувствую себя дерьмово, — ответил я.

Элейн начала с шумом высасывать последнюю жидкость из кубиков льда, так что Марк забрал у нее стакан и снова наполнил джином.

— Элейн, я должен поговорить с отцом по важному делу, поэтому Трейси и прочие остаются ужинать, хорошо? Мы поедем назад…

— Послушай, я же говорила тебе, мне нужно быть…

— Да. Говорила. — Он подошел и уронил ей на колени связку ключей. Затем потрепал меня по волосам. — Ничего, не вешай жопу. — Он направился к окну, где присоединился к остальной компании.

— Почему ты не пошлешь это жирное дерьмо куда подальше? — спросил я громко.

— Твоя правда.

Я попросил ее подвезти меня до Лондона, и она согласилась.

Элейн неотрывно смотрела на Марка, который, пританцовывая на месте, хвастался своему Папе, как быстро он может доехать сюда из Лондона и вернуться обратно.

— Этот ебаный… — она осеклась. — Черт. Прошу прощения.

— Да нет, все нормально.

Итак, начался новый этап моего перехода к зрелому возрасту. Оглядываясь назад, я думаю, что без этого можно было обойтись, все это выглядит ничего не стоящим и маловажным. Последующие три недели можно назвать Упадком, или обыкновенной деградацией. Единственная претензия на оригинальность здесь только в том, что я не прекратил свою работу. Конечно, я перестал ходить в школу, но, невзирая ни на что, занимался по утрам математикой и каждый вечер как минимум час изучал Вергилия. Сверх того, я добросовестно читал литературу тошноты, меланхолии и абсурда — Сартра, Камю, Джойса. Я блуждал по убеленным сединой греко-римским трагедиям в переводах «Пингвина». Я вновь открывал для себя Лира, а также Гамлета и Тимона. Я впитывал наивную сексуальность Шелли и Китса и брал в оборот «Волю в Дурмане» Харди. Я занимался исследованиями.

В остальном же я старательно избегал мытья, культивировал бессонницу, не чистил зубы, выкуривал в день по двадцать сигарет «Капстен» с повышенным содержанием никотина. Я пачкал ногти горелыми спичками; я обрек свои ноги гниению заживо; я пестовал зловонное дыхание и разил им без промаха. Я шел гулять, одевшись не по погоде, часами сидел в подземке, глотая копоть, брызгал кашлем в тусклые витрины магазинов. Я пил виски и играл с Норманом в карты ночи напролет. Я никому не звонил, и никто не звонил мне. Я ложился пьяный, спал, не раздеваясь, и каждое утро просыпался, объятый ужасом. Взросление давалось мне нелегко.

Чтобы расплатиться с Норманом по карточным долгам, я даже пошел работать, не на железную дорогу, разумеется, а просто вылизывать тарелки в один ресторанчик, всего на неделю, по вечерам, по фунту стерлингов за смену. Ресторан был столь солидным заведением, что моим чуть ли не единственным занятием во время работы было сидеть на кухне, оборудованной по последнему слову техники, курить сигареты и слушать ворчание Джо, нашего повара. Джо, молодой самолюбивый повар, в основном готовил бифштексы с жареной картошкой всяким случайно забредшим сюда пакистанцам и был уже сыт этим по горло. Он мечтал стряпать экзотические блюда в каком-нибудь стильном ресторанчике. В этой связи, когда кто-нибудь заказывал бифштекс с картошкой и суп, Джо норовил харкнуть в него, дабы выразить свое презрение к подобному отсутствию фантазии у клиента, к тому же он где — то слышал, что стильные повара всегда харкают в суп, как только подворачивается возможность. Посуду после этого мыл я.

В мой последний вечер у нас был всего один заказ: бифштекс, жареный картофель и суп. По зрелому размышлению Джо, чтобы я не скучал, предложил мне самому туда харкнуть. Я харкнул от души.

Джо посмотрел в тарелку, затем на меня.

— Это нельзя подавать, — сказал он.

Поворотный момент, момент развязки, оказался не менее банальным, чем сам Упадок.

В понедельник ближе к вечеру я бесцельно катался по кольцевой линии подземки. На одной из станций вошел еще не старый горбатый бродяга, который давно уже примелькался мне в городе. (Я видел его столь часто, что при встрече мы чуть ли не кивали друг другу.) Поскольку от его ног мало что осталось, он прыгал по городу на двух обшарпанных костылях. Эти упражнения заставляли его потеть, и он изрядно пованивал, достаточно для того, чтобы заслужить от меня прозвище Ходячая Подмышка.

Подмышка влез в вагон, и я помог ему усесться напротив меня. Похоже, он был в затруднении: сопя и шмыгая носом, он рылся в мокрых карманах. Затем он поднял с пола газету и, очевидно, собрался высморкаться в ее юмористическую страницу. Всегда имея носовые платки про запас, я подумал, что от меня не убудет, если выделить один ему, что тут же и сделал.

Любой другой человек на моем месте смутился бы и тут же пожалел о содеянном; для меня же все это было относительно нормальным. Но кое-что в этом банальном акте милосердия меня действительно смутило: пугающее чувство родства с безногим бродягой. Мы будем сегодня ночевать под мостом, ты и я, казалось, говорил я ему, глядя, как он сморкается в мой платок.

Я сошел на следующей остановке, приехал домой, помылся, обрызгал себя одеколоном, сменил одежду, произвел генеральную уборку комнаты и позвонил доктору и дантисту. В тот вечер Норман сидел один за столом на кухне, тасуя карты и неуверенно поглядывая в мою сторону. Однако я призвал все свое мужество и, сославшись на усталость, пошел спать. Норману пришлось отправиться к себе в комнату и всю ночь скандалить там с Дженни.

Во вторник я решил появиться в школе. Все вели себя так, будто я вовсе не пропустил три недели занятий, или, скорее даже, вообще никогда здесь не учился. Носок Мертвеца завязывался в узлы, пытаясь объяснить, почему икс в степени ноль всегда равен единице. Миссис Трейгер на глиняных ногах поведала мне, почему она считает, что Дидона сама виновата в том, что ее обломал Эней. Дерек забыл, что собирался мне вломить. Я заполнил формы, позволяющие сдавать вступительные экзамены в Оксфорд 21-го и 22-го ноября. До них оставалось еще четыре недели.

Позже я сидел с чашкой чая за своим письменным столом. Обычно в это время солнце как раз заглядывало в комнату, и я, размякнув под его лучами, проводил время, созерцая забор и угольный сарай. Порою в голове внезапно возникала блаженная пустота — минуты, может, на полторы или две — и я закрывал глаза и просто дышал, испытывая одну только благодарность неизвестно к кому.

С наступлением сумерек на меня накатывала особая печаль, и это было связано с Рейчел. Я не очень-то ревновал к Дефоресту и вовсе не был уверен, что Рейчел поступила со мной жестоко. Но у меня на всякий случай уже был заготовлен план избавления. Холодно и беспристрастно я обдумывал подробности самоубийства, и делал это отнюдь не в самые тяжелые свои минуты. Пузырек таблеток. Записка: «Никого не виню. Просто я думал об этом и понял, что жить не стоит. Могло бы стоить, но — не стоит. Разве нет? В любом случае, прощайте. Ч.» Меня останавливали только две вещи: нежелание доставлять хлопоты Дженни и Норму и отсутствие надежного литературного агента-душеприказчика для моих «Блокнотов».

Я пытался писать Рейчел письма, но, как бы ни были они художественны и изысканны, я не видел смысла их отправлять, поэтому просто подшивал их в папку. Похоже, я не умел использовать слова, не превращая их в литературу. Вдобавок еще телефон сломался. Я хотел послать ей пузырек с моими слезами на закате, «Ромео и Джульетту» Чайковского, «Яркую Звезду» Китса, видеозапись, изображающую, как я укладываюсь в постель и кашляю, совсем одинокий.

Здание муниципалитета Кенсингтона выглядело вполне подходяще для экзаменов. Я не решился войти внутрь, но когда оттуда около четверти шестого, пошатываясь, вышел негр с блуждающим взглядом, которого, несомненно, только что отымели по полной программе, принимая у него экзамен, я решил к нему докопаться. Изобразив американский акцент, я выжал из него максимум сведений о контроле, местах для сидения и прочем.

Зайдя в какой-то солидный бар, я торжественно выпил оранжада. Пока я пил, мне пришло в голову позвонить Глории. Еще на первой неделе Упадка я побывал у голубого доктора, и он дал понять, что у меня все чисто и больше не обязательно ходить к нему, чтобы он меня лапал. (Возможно, я себе льщу; мой конец так сжался от страха, что навряд ли смог возбудить в нем что-нибудь, кроме смеха.) Да, Глория. Тряхнем стариной.

И я, конечно же, позвонил ей, как только вернулся домой. Я вынужден был говорить сексуальным шепотом, поскольку из столовой доносились голоса — в основном голос Нормана. Сперва пришлось ждать, пока пацан, который, как правило, отвечает на телефон (у соседей) бегал через улицу, чтобы позвать Глорию. Затем, когда она подошла, я отпустил пару сальных шуточек, чтобы ее рассмешить, и только тогда спросил, что она делает вечером. Глория внезапно стала очень серьезной. Она сказала этому мелкому матерщиннику и бандюгану, чтобы перестал щипать ее за зад и отвалил.

— Так как насчет этого? — спросил я.

Понизив голос, Глория сообщила, что ей страшно жаль, но так вышло, что как раз сейчас за ней ухаживает (прямо так и сказала) — Терри Трихомонада, между прочим, — и в этой связи она не имеет никакого желания подвергать опасности свое счастье. Она была уверена, что я отнесусь с пониманием.

Потея от стыда, я дополз до кухни и плюхнулся на табуретку.

— Зайди, пожалуйста, и поздоровайся кое с кем, — позвал меня Норман.

Я сунул свою покрытую пятнами рожу в дверь: Норман сидел на диване, обнимая за плечи сразу двух девушек. Это были Дженни и Рейчел.

— Боже.

— Давай, мудик, попей с нами чайку.

— На, держи, — Дженни протянула мне чашку.

— Видал? — Норман был доволен. — Встретил ее на нашей улице. Вышел купить газет, смотрю — идет. Она сказала, что ей надо домой, — он стиснул ей плечи, — но я сказал, что ей необходимо зайти и попить чайку.

Рейчел смотрела на меня с виноватой беспомощностью, как в тот раз, как когда мой отец спрашивал ее про уикенд.

— Так поздно из школы? Ты ведь вроде заканчивала в четыре?

— Я оставалась дописывать реферат.

Значит, к Дефоресту не спешила. Я поймал себя на том, что смотрю на нее, глупо улыбаясь.

— Правда? О чем?

— «Даниэль Деронда». Читал?

— Нет конечно, — соврал я.

Норман нахмурился:

— Я смотрел об этом по второму каналу Би-Би-Си. Неплохо, а? — Он взглянул на часы. — Эй, послушайте. На хер весь этот чай. Я принесу выпить.

— Может, не надо, — заныла Дженни.

Норман остановил ее взмахом руки.

— Я щас.

Дженни стала собирать грязную посуду. Рейчел ей помогала. Я смотрел в окно. Вскоре, дребезжа, как тележка молочника, вернулся Норман: с переполненным подносом, напоминающим Манхэттан в миниатюре, засунув по бутылке вина в каждый брючный карман, и еще одну — спереди под ремень.

Прошло время, прежде чем я набрался смелости рассмотреть ее карие глаза, лицо цвета мокрого песка, волосы, в которых можно увидеть свое отражение, нос, тоже весьма блестящий, и губы, накрашенные коричневой помадой. Свободное платье почти скрадывало ее грудь, но грациозно колыхалось на тонких, как у Бемби, бедрах.

Одиннадцать десять: Записки о Рейчел, том 2

Дошли и до «клубнички». Та еще работенка — беспрерывно метаться между трудом «Завоевания и Методы: Синтез» и «Записками о Рейчел». Мои архивы и впрямь нуждаются в серьезной реорганизации. Как вам такой способ провести свой двадцатый день рождения?

Уверен, что Норман спланировал все от начала до конца. Сперва он всех напоил. Для Рейчел он выбрал джин с тоником, упирая на то, что это чисто женский налиток, даже не спорьте, и беспрестанно ей подливал. Затем он велел ей позвонить домой и сказать, что она остается здесь ужинать. Рейчел протестовала до тех пор, пока Норман не предложил:

— Давай номер. Я сам позвоню.

Рейчел позвонила сама.

Потом, не прошло и пяти минут, Норман заявил, что они с Дженни идут в ресторан и что в холодильнике полно сосисок, если мы захотим есть. Он подмигнул мне, а Дженни пожала плечами. Пока она обсуждала с Рейчел способы приготовления сосисок, Норман кивнул мне, ткнул пальцем в сторону бутылки с вином, затем посмотрел на Рейчел и плотоядно облизнулся.

Но я чувствовал себя все более по-дурацки. Она не хотела быть здесь. Когда мы останемся одни, я, конечно же, извинюсь, предложу вызвать такси, попытаюсь оправдаться, сославшись на устрашающую напористость Нормана. Когда этот антрепренер уже был на пороге, он напоследок заставил меня поморщиться от своей очередной сальности:

— Веди себя хорошо, — сказал он, — а если не получится хорошо, веди себя осторожно.

Дженни последовала за ним с таким видом, будто получила за это взятку.

— Пока, — сказала Рейчел.

Было около полвосьмого, и в комнате уже сгустился сумрак. Свет фонарей с улицы играл дымом от сигареты Рейчел, как бы напоминая, что мы остались одни.

— Ты правда можешь остаться?

Она кивнула.

Я налил еще выпить, решив побаловать себя неразбавленным джином. Ну и что дальше? Я взвесил в уме несколько гамбитов — не стоит и пытаться; просто я чувствовал себя усталым.

— Как дела у Дефореста?

Она не ответила.

Из женских романов (в моей комнате валялась парочка) я почерпнул, что синдром уступчивой мягкотелости больше не считается привлекательным, — силу набирает синдром самоуверенной независимости.

— Расскажи мне, как дела у Дефореста, — продолжал я настаивать.

Опять тишина. Что же ей нужно? Особый подход? Я решил прибегнуть к старым добрым проверенным способам.

— У Блейка в «Песнях опыта» есть такие стихи, — сказал я монотонным голосом:

Любовь корыстна и жадна!

Покоя нас лишая,

Все под себя гребет она —

С ней Ад и в кущах Рая.

По правилам, Рейчел должна была процитировать следующую строфу, но она, вероятно, ее не знала.

— Я рад, что ты здесь, ведь я так по тебе скучал. Но мне все же нужно кое-что от тебя услышать, хотя твой ответ может мне и не понравиться. — Я глотнул джина. — Вот еще строфа:

Любовь прекрасна и скромна.

Корысти ей не надо;

За нас в огонь пойдет она —

С ней Рай и в бездне Ада![15]

Рейчел терпеливо выслушала эти идиотские душеизлияния и печально кивнула. (И не важно, что там говорят: поэзия, если ты можешь заставить себя что-нибудь продекламировать, беспроигрышна. То же самое и с цветами. Сунь им букетик, прочти стишок — и они у твоих ног.) Итак:

— Я собиралась тебе позвонить.

— Правда? Но когда я позвонил тебе в то воскресенье, ты рассказывала мне о машинах, дорогах и прочем.

— Нет, я собиралась вчера тебе позвонить.

Я был благодарен ей, и она поняла это по хрипоте в моем голосе:

— Для чего?

Она не могла или не хотела отвечать. Но все и так было ясно. Я собирался сказать: «Прости, мне надо несколько минут побыть одному». На деле же я произнес:

— Погоди — только схожу отлить.

За две минуты я побрызгал под мышками, посыпал тальком в паху, отхаркался, как смог, в раковину, поправил покрывало на кровати, зажег огонь, раскидал по полу обложки от пластинок и журналы левого толка, выкинул какие-то замызганные трусы и вонючие носки прямо в окно, задернул шторы, убрал «Записки о Рейчел» со стола и помчался наверх, даже не особенно запыхавшись.

— Давай… давай спустимся вниз.

Она встала и требовательно посмотрела на меня. Не сумев придумать ничего более уместного, я просто подошел к ней и поцеловал.

— С Дефорестом не вышло, или как?

— Ничего хорошего.

Моя левая рука соскользнула с ее ягодицы и схватилась за бутылку с вином.

— Пойдем вниз — там поболтаем.

Но мы отвлеклись еще на один поцелуй и вскоре уже, обнявшись, сидели на диване и разговаривали.

Дефорест за время моего Упадка, кажется, вышел из игры. Конечно же, ненормальная сука не сказала ему, что собирается поехать ко мне, и это бесило его больше всего. Кроме того, хотя Дефорест и не заговаривал об этом, Рейчел чувствовала, что он уверен, что я в тот раз ее трахнул. Я был польщен, узнав, что Рейчел в один прекрасный момент заявила ему, что вовсе не трахалась со мной (хотя Дефорест и не ждал подобных откровений). Он вроде бы ей поверил, но через пять минут разрыдался. Псих. Это было десять дней назад. Что произошло потом? Он дважды разбивал свою машину; непрерывно плакал; ушел с работы; однажды заявился к Рейчел в класс и вытащил ее оттуда прямо во время занятий. Рейчел имела потом неприятный разговор с директором школы и решила, что с нее хватит. В заключение она высказалась в том смысле, что не хочет делать несчастными сразу двоих, так что лучше она осчастливит хотя бы одного, если сможет.

— Меня? — спросил я без выражения.

— Если ты меня еще хочешь.

Вот так.

Что касается композиции, комедия шагнула далеко вперед со времен Шекспира, который в финале своих легкомысленных историй мог поженить любое старое дерьмо с любой престарелой блядью (возьмите хотя бы Клавдио и Геро из «Много шума из ничего»), и это сходило ему с рук. Но финальный поцелуй давно уже ничего не символизирует, а пьяная свадьба больше не может быть метафорой страсти. Теперь поцелуй стал началом комедийного действия, а вовсе не его концом, лишь дающим надежду на новое действие, к которому зритель в любом случае не допускался. У нас уже выработалась привычка заходить все дальше и дальше за посулы вечного счастья: как результат — упадок человеческих отношений, но зато каждый может увидеть себя со стороны, может учиться на своих ошибках.

Итак, на этой стадии, с устраненными препятствиями (Дефорест, Глория) и при наличии непосредственно любовного акта, комическое действо подходит к счастливой развязке. Но кто теперь этому верит?

Готовы?

Дня начала я решил испробовать кое-что весьма замысловатое. Я поднялся, налил выпить. Пока мы пили, не отводил от Рейчел глаз, затем забрал у нее стакан. Для этого трюка нужно хотя бы метр восемьдесят роста, но я все равно решил попытаться: опустился перед ней на колени и притянул ее голову к себе… Плохо, не хватает роста — ей пришлось сложиться пополам, груди на коленях. Я подался вперед и принялся обрабатывать уши и шею, лишь изредка скользя по ее губам. Затем, когда боль в коленях стала нестерпимой, я вместо того чтобы грубо завалить ее на диван или тащить в свою комнату, стянул Рейчел на пол, так что она оказалась наполовину на мне, наполовину рядом со мной. (Там были голые доски, и мое решение должно было выглядеть достаточно спонтанным.) Я схватил ее за бедро, чтобы зафиксировать в этом положении.

Едва ли стоило заниматься ее грудями. Практически одновременно я задрал ей юбку, втиснул свою правую ногу между ее ногами, а моя рука приземлилась на ее мягкий живот. «Делая» одно из ее ушей, я скосил глаза на пол. Вторая фаза.

Веду руку вверх по ее смуглой ляжке, огибаю бедренную кость, рука уже на ягодице, ползет вниз по задней стороне ноги, разворот в районе колена, снова вверх, и так много раз, то нахально приближаясь к ее промежности, то стыдливо держась от нее на почтительном расстоянии. Вот рука зависает на четверть минуты в воздухе и наконец опускается, мягко, но уверенно, прямо ей на пизду.

Рейчел начинает громко дышать — но рука мастера, не дожидаясь ответных действий, уже вновь отправилась исследовать ее ляжки. Я наращиваю темп поцелуев, облизывая уголки ее губ змеиным язычком. Это должно быть так эротично. Как только она терпит?

Тем временем моя вездесущая рука останавливается у кромки ее трусиков, раздумывает и, наконец, выбирает обходной путь. Я пытаюсь ощутить ее тело своими пальцами, ощупываю каждую пору на коже, хочу прочувствовать весь простор ее живота. Рот тем временем действует сам по себе, на автомате. Коленом я слегка надавливаю ей между ног и сам удивляюсь тому, с какой готовностью Рейчел их раздвигает. Рука тем временем миллиметр за миллиметром продвигается к цели.

Приблизившись вплотную, рука останавливается, чтобы принять стратегическое решение. Пришло ли время для атаки? Готов ли мой оркестр играть туш? Чего мне и вправду хотелось больше всего — да, чего мне и вправду хотелось больше всего на свете, так это выпить чашку чая и хорошенько подумать. Я украдкой посмотрел на лицо Рейчел и вот что я там увидел: зажмуренные глаза, раздвинутые губы, скромных размеров лоб, на котором было написано желание; но я не смог прочесть там непринужденности.

Вы не найдете ее и здесь. И все это уже начинает меня беспокоить. Я запутан, напуган. Я в отчаянии. Мы подошли к самой сути, и что же? Я пытаюсь посмотреть со стороны, отделить сознание от тела — тут же возникает страх безумия, ощущение, что я мечусь как белка в колесе. Как здорово было бы просто сказать: «Мы занялись любовью, а потом уснули». Да только ничего подобного не было; все происходило совсем иначе. Свидетельство передо мной. (Если эти записи когда — нибудь попадут в руки одному из наших уважаемых докторов, у него не будет выбора, кроме как отрезать мне голову и отослать ее на судебную медэкспертизу, — и я не стал бы его винить.) Я знаю, как это должно быть, — я читал Лоренса. Но я знаю также, что чувствовал и о чем думал; я знаю, что это был за вечер: совокупность унылых подробностей — и ничего больше; бессмысленный, истощающий, техничный бег с препятствиями. Не надо обманывать себя. Я думал позабавиться. Не вышло. Я весь в поту. Мне страшно.

Вернемся к происходящему на полу столовой — мои пальцы ждали указаний. От них поступали сигналы, что я имею дело с лобковыми волосами равносторонне-треугольного типа, самого лучшего типа — это не какой-нибудь там ирокез, клиновидные бачки или редеющий клок щетинок и завитушек. Итак, побуждаемая — как знать — приступом неподдельного любопытства, непосредственной близостью таинственного магнита, моя рука начала постепенное нисхождение.

И вот что мне подумалось. С появлением «Тропиков» Генри Миллера стало очень трудно сказать новое слово в вопросе о пизде. (Точно так же юные поэты вроде меня самого навсегда осмеяны теми явлениями, о которых в наш циничный век уже невозможно писать: небо на закате, прекрасный взгляд, роса, все, что касается любви, разница между космической реальностью и тем, как ты порой чувствуешь себя с утра.) Помню, я подслушал в одном оксфордском баре, как некий студент — немец, насколько я понял, — говорил другому студенту, что шведки — они, в общем-то, ничего, но у них слишком большие щели. В другой раз, в том же заведении, я беседовал о сексе с одним парнем из Ньюкасла, который с пеной у рта отстаивал точку зрения, что оксфордским девчонкам далеко до ньюкаслских, поскольку их щелки слишком малы. Нарциссическая чушь. Размер не важен, если, конечно, вы не страдаете от проблем, неведомых автору данного опуса.

Но это вовсе не значит, что все пизды одинаковы. Что касается Рейчел, то ее пизда была наиболее приятной из всех, какие я когда-либо встречал. Не похожая ни на мокрую мочалку, ни на гамбургер в бумажном пакете, ни на засаленный карман пальто, или разрезанный мышиный желудок, или слипшийся ком сосудов, труб и желез, — она была бесконечно влажной, но не мокрой, обладала изысканной формой, сохраняя при этом должную аморфность — чернила и бархат, запрятанные среди лобковых волос, которые были так же похожи на мои, как персидский ковер на половичок у двери. И она была теплее, чем я; на самом деле она была просто горячей.

Тем временем я погружал туда то один, то сразу два пальца, сантиметр за сантиметром, с каждым разом все глубже и глубже, не забывая поглаживать клитор. Рейчел покрякивала и издавала трели: тем не менее, когда я прижал губы к ее уху, а свою могучую эрекцию (а то как же!) к ее бедру, слова, которые я произнес, прозвучали неожиданно:

— Где расстегивается это платье?

Она мгновенно замерла. Ее глаза распахнулись.

— Я не принимаю таблетки.

— Правда? — сказал я.

И тогда мы сделали то, что тинейджеры делают довольно часто. С подачи Рейчел мы решили, что можем запросто съездить в круглосуточную аптеку и — пускай они подавятся — купить там презервативы. Справившись с замешательством, я вскоре пришел в должное расположение духа. Выпив вина и одевшись, мы отправились в путь.

Даже скинувшись, мы не могли позволить себе такси — Рейчел надо было оставить на дорогу домой, да и мне казалось разумнее поехать на автобусе. Лето еще не ушло настолько далеко, чтобы было действительно темно, вдобавок хулиганы никогда не пристанут к тебе, если ты с девушкой.

Сейчас это кажется мне невероятным, но по дороге мы говорили о Дефоресте и о его нечастых и сомнительных подвигах в постели. (Мы, конечно, смеялись над ним, но совершенно беззлобно: пример юношеской жизнерадостности, которая после нынешней ночи станет для меня недоступной.) Его основной, хотя, конечно же, не единственной проблемой было то, что он кончал раньше, чем или Рейчел, или он сам успевали хлопнуть в ладоши. Он натягивал презерватив и задвигал ей с таким видом, будто бы только что вспомнил, что в это самое время ему надлежит быть совершенно в другом месте, и там его ожидают крайне важные дела — похороны матери, например. (Я просто пытаюсь передать словами то, что Рейчел изобразила на своем лице, показывая Дефореста.) Затем он сморщивал свою конопатую физиономию и замирал, лежа на Рейчел, а его конец тем временем выскальзывал и пропадал из виду недели на две, пока Дефорест не завершал полный цикл своих оправданий, объяснений и извинений. Все это меня смешило, но я старался не слишком бурно веселиться, отчасти из уважения к терпимости Рейчел, а также восхищаясь ее невозмутимостью. Но я просто рыдал от смеха, когда она рассказывала об одной из уловок, к которым Дефорест прибегал, чтобы продлить наслаждение. Он брал в постель учебник истории, который — так было задумано — изучал, пока Рейчел извивалась, лежа под ним. Когда ее возбуждение достигало максимума, Рейчел давала ему знать. После этого Дефорест откладывал «Англию Тюдоров» в сторону и награждал Рейчел четырьмя или пятью секундами конвульсий, прежде чем окончательно растаять. Нечего говорить, что это не срабатывало, хоть однажды Дефорест и показал рекордное время — одну минуту.

Не знаю, был ли у Рейчел умысел, но в результате я почувствовал самодовольство. Пару раз в своей жизни мне тоже доводилось преждевременно кончить, но лишь тогда, когда мне просто лень было озаботиться тем, чтобы этого не случилось. Обычно я регулировал параметры своего возбуждения, но для Дефореста у меня не нашлось бы готового рецепта.

— У тебя когда-нибудь был оргазм? — спросил я, когда мы сошли с автобуса.

— Ни разу, — сказала Рейчел.

— Я об этом позабочусь.

Но вскоре мне пришла в голову одна неприятная мысль. Ну да: я никогда раньше не пользовался резинкой. С девчонками, которые не принимали таблеток, я практиковал прерывание полового акта и кончал прямо им на живот или же на простыню, в зависимости от места, где это происходило, и того, насколько мне нравилась та или иная девушка. (Здесь не было четких правил, однако же всякий раз что-то подсказывало мне, как именно поступить.) Я неплохо усвоил учение от «Дюрекс», неоднократно мочась и дроча в презервативы, когда был помоложе. Более того, я прочел немало литературы по этой теме. Крайне важно было сжать кончик, чтобы оттуда вышел воздух, иначе презерватив может лопнуть, и не пытаться надеть его наизнанку, потому что тогда он, как правило, выпрыгивает, и ты как дурак ползаешь по полу, разыскивая его в темноте по всей комнате.

Аптека представляла собой кусочек Америки — неоновый лабиринт целлофанового изобилия, демонстрирующий пирамиды разнообразных средств для минимизации запахов, смягчения волос, запугивания прыщей, перевоспитания ног, отбеливания красных ушей. Мы остановились в дверях — застенчивая парочка, опоздавшая на официальную вечеринку. Суета и сверкание этого места заставили меня почувствовать, что я пьян и голоден. Охранники, домохозяйки и немощные старики бродили вдоль полок. В дальнем конце четверка торчков дожидалась, пока им вернут их фальшивые рецепты.

— И где же? — спросил я уголком рта. Рейчел взяла меня под руку, и мы двинулись вперед. Было ощущение, что здесь продается только жидкость для снятия лака да ракетки для бадминтона. Чувствуя, что наше веселье идет на спад, я указал на довольно убедительный с виду прилавок. Им заведовал мужчина средних лет с прогрессивной внешностью. Интересно, что там на самом деле продается? Мазь от чесотки? Детская присыпка? Притирка для увеличения полового члена? Вибраторы?

— Подойдем вместе или хочешь подождать?

— Я с тобой, — сказала она.

Я заготовил дебильную улыбку.

Но в тот момент, когда я уже направился к прилавку, прогрессивного вида мужчина уступил место седоволосой женщине в леденящей униформе. Ну вы даете, хотел сказать я, неужели вы сами не видите, как это смахивает на сценку из американского бульварного романа?

— Могу я вам чем-то помочь, юноша? — Она изобразила дежурную улыбку, обнажив угнетающе — искусственные зубы, тускло-белые, как газета трехнедельной давности.

— Надеюсь, что да. Нельзя ли получить пачку презервативов, пожалуйста?

Она взглянула на Рейчел.

— Конечно, сэр. «Лура» или «Пенекс»?

— «Пенекс», пожалуйста, если не трудно.

— За двадцать пять или за тридцать пенсов?

— Думаю, за тридцать, пожалуйста, если можно.

Когда она отвернулась, я почувствовал, как рука Рейчел проникла под клапан моей куртки. Она ноготком царапнула мне спину, заставив меня передернуться. Рейчел зафыркала, давясь смехом. Продавщица посмотрела на нас. Я встретился с ней глазами. Хриплым голосом я сказал:

— Давайте лучше две пачки.

— Прошу прощения?

— Я дико извиняюсь. Нельзя ли получить две пачки, пожалуйста?

— Разумеется, сэр.

На обратном пути я развлекал Рейчел поддельными фактами из моей интимной биографии. К данному моменту у меня было десять девушек. Я собирался удвоить, а может быть, даже и возвести в квадрат эту цифру. В конце концов я разделил ее на два. Все пять, и я подчеркнул это, были важными и серьезными отношениями. Очень жаль, но у меня нет времени на отношения другого рода. Прошу прощения, но мне не интересно просто заниматься сексом, большое спасибо, хотя надо признать — и мне неприятно об этом говорить, — что большинство ребят, которых я знаю, хотят, мягко говоря, кое-чего другого, — нет, я к ним, должно быть, несправедлив. Конечно, я пробовал и это, просто из любопытства. Странно, но — не знаю, как и сказать, — женское тело оказывалось… пустым, если тебе не нравилась его обладательница. Конечно же, особо красивые девушки в процессе этих экспериментальных отношений получали свою порцию удовольствия — ведь они так сексуальны. И это можно понять. (Одна или две, и я не стесняюсь ей об этом сказать, были весьма разозлены, даже впадали в истерику. И это тоже можно понять. Но мне приходилось им объяснять — тактично, насколько это вообще возможно. Нет, черт подери, оставьте свои деньги при себе; парни не могут ничего симулировать.)

Что такое хороший секс? Ну, хороший секс не имеет никакого отношения к искусности, к тому, как много ты знаешь разных французских штучек (как бы убедительно вы не жрали друг за другом дерьмо, etc.). Нет: если есть влечение и желание, этого уже достаточно.

Мое сердце стучало как барабан, когда я вел Рейчел вниз по лестнице, мимо уборной в спальню.

В комнате, казалось, пахло каждым носком, который я когда-либо снимал, всей ушной серой, что я размазывал под кроватью, каждой козявкой, приклеенной к стене, и всем тем дешевым тальком, который я распылил в воздухе, чтобы все это скрыть. Наследие Упадка. Или просто мои обостренные чувства.

Пока я пытался приглушить свет с помощью шарфа, обмотанного вокруг настольной лампы, Рейчел великодушно сняла пальто. Мы сидели на полу у огня и пили вино, которое я захватил из столовой. Сияние пламени выставляло нас в выгодном свете. Оно придавало лицу Рейчел еще большую восточность, смягчая черты, уменьшая нос и заставляя ее глаза светиться. В противоположность этому мое лицо должно было выглядеть еще более угловатым и мрачным, еще более изможденным и… зловещим, линии скул — более выраженными, а рот — еще чувственнее. Пора переходить к делу, подумал я.

— Чарльз, — сказала Рейчел, — когда я рассказывала о Дефоресте, тогда, в автобусе, надеюсь ты не решил, что я совсем бессердечна. На самом деле у нас с ним очень теплые отношения. Просто…

— Лишь осмеянием ты бесов изгоняешь, — произнес я голосом гипнотизера, — и только в смехе ты спасение найдешь. Не обременяй себя чувством вины. Давай разденемся.

Когда ноют яйца, иногда выдашь и не такое. Одна из проблем чрезмерной образованности — когда ты лучше владеешь языком, нежели своими эмоциями, — это то, что любой поворот разговора, любое изменение внутреннего настроя открывает перед тобой целый веер вербальных улиц, с массой переулков и тупиков — и нет никаких указателей, только искренность и хороший вкус, а в этом-то я никогда и не был особенно силен. Но я уверен, что могу отправиться по любой из этих улиц, и повсюду меня будут встречать цветами.

В данном случае я изображал мудрого Френчи, придворного поэта и бражника; так что «давай разденемся» было вполне естественным, можно сказать, неизбежным. Я полностью разделся и почувствовал себя сиротливым и несчастным. В эту трудную годину нам лучше держаться вместе.

Стоя в сторонке, я наблюдал за методично обнажающейся Рейчел. Она через голову сняла платье и расстегнула лифчик. Я все еще прятался за стулом, когда Рейчел в одних трусах прошла к кровати и юркнула под одеяло. Только не снимай их, бога ради; чтобы возбудиться, для меня теперь важна каждая мелочь, любой примитивный стимул. На тот момент, когда я прошествовал через комнату и лег на краешек кровати, мой сучок был размером с зубочистку, он не достал бы до колена и кузнечику.

Из-под одеяла виднелась лишь ее голова. Некоторое время я целовал голову Рейчел, зная из множества источников, что это эффективнее любых хитроумных ласк. Результатом я остался доволен. Мои руки, однако, вели себя как опытный образец автоматического манипулятора, который был продан прежде, чем конструкторы довели его до ума. Так что, запустив одну из рук под одеяло, я сперва дал ей там нагреться и освоиться и только потом отправил обследовать низ живота Рейчел. Трусы на месте? Трусы на месте. Я откинул с нее одеяло, чувствуя, как в моей голове роятся заметки, инструкции, директивы, советы, подсказки, бессмысленные каракули.

Прелюдия состояла из работы-над-ушами, хрипло-нежных нашептываний, ласкания подмышек (это подействовало на меня особенно благотворно), поглаживания ляжек и задницы. Звездный час для Рейчел настал, когда Чарльз — сбежавший робот — сел в кровати, наклонился, положил ладони ей на бедра и стал буквально сдирать с нее трусы. Вскоре она начала проявлять признаки нетерпеливой неловкости (приметой чего, как водится, послужила приподнятая правая коленка), и тогда я, внимательно глядя ей в лицо, сильными рывками стянул с нее трусы и отбросил подальше, куда-то на середину комнаты.

— Не пора ли надеть эту штуковину?

«Пенекс ультралайт» продается в скучных розовых упаковках, по три штуки в пачке. Сидя на кровати, отвернувшись от Рейчел, которая, чтобы чем-то себя занять, гладила меня по спине, я извлек резинку и уставился на нее. Эластичное кольцо размером с крупную монету, с непристойным пупырышком посередине. Непослушными пальцами я раскатал презерватив.

— Секундочку.

Но было похоже, что мне понадобятся как минимум три руки, чтобы его надеть: две, чтобы держать резинку, и одна, чтобы направлять член. Через тридцать секунд мой член был уже величиной с детский мизинец, и то, что я делал, напоминало попытки запихнуть зубную пасту обратно в тюбик.

— И как же, черт подери, надеваются эти штуки? — Я осуждающе смотрел на презерватив. — Нет, ну как, ну как их надевают?

Рейчел решила посмотреть.

— Дружок, — сказала она, — не надо было раскатывать его заранее.

Последовали новые ласки, пустые, формальные ласки, повторная проверка ее тела по описи.

На этот раз, под чутким руководством Рейчел, держась за пупырышек большим и указательным пальцами, другой рукой я раскатал скользкую резину по своему члену.

— Ага, теперь понятно, — сказал я.

После всего этого потения и дрочения стоило ли даже пытаться найти в себе хоть на волосок страсти, хотя бы шепоток истинного желания, направленного на этот сосуд клокочущей вагинальной жидкости?

Опираясь на локти, я взгромоздился на Рейчел и просунул колено между ее ног, там, где они сходились. Я взглянул вниз — член в этом розовом чехле выглядел крайне неестественно, нелепо, как декоративная собачонка в своей дурацкой одежке. Затем я вновь принялся обрабатывать уши и шею, и, наконец-то занялся ее грудями, исходя из предпосылки, что они должны находиться в непосредственной близости от красновато-коричневых сосков.

— Да, — сказала Рейчел.

А, привет. Ты еще здесь?

Ну да. У нее тоже есть груди. А то я чуть не забыл. Я, на пробу, укусил сосок; она клацнула зубами. Я потерся щекой о другой сосок; она, в свою очередь, потерлась промежностью о мою коленку. Я обхватил сосок губами; в ответ она схватила меня за голову.

Чувствовалось, что в ней возник определенный ритм. Самое время поддержать его. Я сползал по ее телу, не отрывая от него руки и губы, пока мое лицо не оказалось у нее между ног. Там было слишком темно (и слава богу), чтобы разобрать, что именно находится у меня перед носом — похоже было на какой-то поблескивающий мешочек, пахнущий устрицами. Как снайпер, целящийся во врага из-за кустов, сквозь лобковые волосы я наблюдал за ее лицом.

Наконец, когда в ритме стали появляться синкопы и ее движения начали подгонять сами себя, создавая иные, совершенно новые ритмы, и когда до поры сокрытый в ней трепет, прежде лишенный ритма, стал накладываться на простые возвратно-поступательные движения ее тела… тогда я вытер рот о ее ляжку, как о салфетку, и потянулся вверх, предусмотрительно подведя руки под ее коленки, чтобы они поднялись вместе со мной. Моя левая рука, действуя снизу, направила сырую сосиску в зияющий провал у нее менаду ног. Голова Рейчел откинута? Проверено. Глаза закрыты, рот улыбается? Проверено. И в тот момент, когда я проник в нее, она поцеловала меня в губы, отбросив все комплексы, трогательно и демократично разделив со мной собственный солоноватый желатин.

В тот момент — клянусь — я честно пытался забыться в ее объятьях, полностью раствориться в простых движениях, сбросить с наших тел покров нарочитости. Все без толку. Истинная сексуальная раскованность для мужчины равнозначна оргазму, и, таким образом, ему дозволено почувствовать ее лишь в завершение. Непринужденность возможна для него только в праздности или насилии. (И в таком случае, конечно же, меня нельзя ни в чем обвинить.)

Наступает момент, и я, сжигая предохранительные пробки своих нервов, подаюсь назад и выхожу из нее. Рейчел затихает, продолжая подрагивать. С влажными от потрясения и боли глазами я кладу голову ей на грудь. На долгие девяносто секунд человек и его сфинктер сходятся в поединке. Я побеждаю.

Далее мы проходим по старому доброму списку сексуальных позиций. Например: я кладу ее ноги себе на плечи; встаю на колени, складывая ее почти втрое; лежу прямо, как гладильная доска. Переворачиваю ее, вхожу сзади. Вхожу сбоку. Ставлю ее на четвереньки; мои бедра шлепают по ее ягодицам. Но опять же, сексуальна сама смена позиции, а вовсе не позиция, и бог запретил мне насладиться сексом.

И вот я снова лежу на ней — никаких тонкостей и изысков, лишь тяжкий труд в поте хуя своего. Дважды два — четыре. Трижды два — более того — шесть. Хватит целовать ее в губы, займись ушами. Дай мне кончить. Прекрати вообще двигаться и поцелуй ее медленно, медитативно, так, чтобы она прочувствовала это и поняла, что тут происходит: ее целуют. Вытащив на девять десятых, щекочу клитор своим детородным органом, чувствую, как она вся сжимается, плотоядно улыбаюсь в полутьме. Вынимаю настолько, что внутри остается лишь головка, чувствую, как напрягаются все ее мышцы, а руки умоляюще притягивают меня к себе, но продолжаю ускользать, и вдруг — шшух. Она мгновенно деревенеет, но сразу же расслабляется. Двигаюсь, как поршень, — давай, наяривай, кобелек! Замедляю темп. Теперь три медленных удара, затем три быстрых, затем снова три медленных. Медленно и пристойно, затем быстро и зло, затем снова медленно и пристойно. Она вдруг вскрикивает, приподнимает и еще шире раздвигает ноги, издает звуки с другого конца света, руки трут мои ягодицы. Не надо. Дважды тринадцать двадцать шесть, трижды тринадцать сорок девять, тринадцатью двадцать шесть сорок два. (Что касается физического аспекта, все это совершенно невыносимо.) Производственные травмы, прыщи, пчеловодство, гной, говно, «Тампакс», экзамены… Выбери поэта — ведь я не надеюсь перевернуть русалок со спины и не надеюсь что ты уберешь с меня руки и не думаю что они запоют на окровавленных простынях ведь там ничего не останется и не надеюсь что боль обернется болью. Тело хлещут гигантской плетью, а богомола скоро съедят вместе с пряжками. Я взрослею я взрослею она вонзила ногти и слышно ее ржание дай мне силы… О народ мой не торжествуй пред миром и будь чист пред муравьями в том саду конец всему конец любви пяти десяти в сортире вопиющего в пустыне плюющий яблока увядшее зерно. (Я уже кончаю, невидимая сперма заполняет резиновый наконечник; но кому какое до этого дело.) Швыряю себя вперед с удесятеренной силой, агонизируя, со скрежетом сталкивая наши гениталии.

Затем меня, беспомощного, бросало на волнах ее оргазма, который бился и бурлил, словно разрываемый тысячами враждующих подводных течений. И она кончила, затихнув под моим бездыханным телом.

Ее глаза лучились. Она улыбалась, чуть виновато и немного стыдливо. Я попытался что-то сказать, но мне удалось только пошевелить губами. Но она все видела, хотя и было темно.

— И я тебя люблю, — сказала она.

Теперь я немного успокоился. Возможно, «Записки о Рейчел» не в таком уж и беспорядке. Немного работы с «Завоевания и Методы: Синтез» и моим каталогом?.. Когда мне стукнет двадцать, все это будет уже в прошлом. Тинейджер имеет право на некоторый беспорядок, да и, в любом случае, завтра — начало новой эры.

— Произошло что-то особенно страшное?

— О боже, — сказал Алистер Дайсон, зубной врач, обмахиваясь моей медицинской картой. — Чем питалась твоя мать, когда носила тебя? Кусковым сахаром с кремом?

— Бананами с мороженым? — подхватил я.

— Нет, — он зажег сигарету. — В мороженом есть кальций.

— Совсем плохо, да?

Я отлично знал своего дантиста. Я его знал, поскольку с тех пор как мне исполнилось десять, ездил к нему из Оксфорда по шесть раз в году, для того чтобы он мог вставлять и вынимать все эти идиотские скобки, пластинки и прочее дерьмо, с помощью которого он пытался приручить мой рот. Алистер был одним из самых молодых косметических дантистов в Лондоне. (В его кабинете стояло новейшее и наиболее устрашающее оборудование, включая футуристическое белое зубоврачебное кресло, которое уже помнило форму моего тела.) Мне он нравился; он меня забавлял. Я также уважал его за то, что он был единственным (как мне казалось) английским практикующим врачом, изобретательно пользующимся демоническим аспектом своей профессии, о котором так много пишут в современных американских книжках-ужастиках. Например, он трахал всех хоть сколько-нибудь приемлемых своих пациенток. Но ему уже было, наверное, лет тридцать пять.

— Да нет, ничего нового. Понадобится другой суппорт для этого переднего нижнего и, как обычно, с десяток пломб. Нет. Ничего нового. Просто у тебя ломкие зубы. Пломбы не держатся. Остерегайся твердой пищи. Никакой морковки или яблок. Особенно яблок.

— Но разве одно яблоко в день не…

— Чушь собачья. Имбирное пиво раз в два года даст тот же эффект — это если говорить о витаминах. А что касается укрепления зубов — то ты все равно уже опоздал.

— Как мило.

— Аккуратнее с бифштексами. И даже не помышляй о жвачке, если, конечно, не хочешь, чтобы она захрустела у тебя на зубах.

— В двадцать пять, — сказал я, — я смогу есть одни супы.

— Ты будешь питаться через соломинку.

— Или внутривенно.

— Ничего, скоро я тебе уже не понадоблюсь — когда у тебя останутся голые десны.

— Не хочу даже слышать об этом.

Мы засмеялись. Он выкинул окурок в окно.

— Ты беспокоишься?

— Как-то не слишком. А что, другие беспокоятся?

— Да. И они так серьезны. Ты — счастливое исключение. Я уже устал рассказывать всем этим теткам, что их рот — шкатулка с жемчугом, тогда как они не хуже меня знают, что чем скорее перейдут на протезы, тем лучше во всех отношениях. Особенно для меня. — Он достал книжечку бланков для рецептов.

— «Мандракс»?

— Пожалуйста.

— Тридцать?

— Если можно. И нельзя ли меня поскорее назначить на эти пломбы? Сделаем только самые срочные. Остальные могут и подождать, верно?

— Это твой рот.

— Да. Просто у меня в следующем месяце вступительный в Оксфорд.

— Ну? Осторожнее с «Мандраксом», если так. Скажи Джуди, чтобы тебя записала. Придется встретиться как минимум дважды. Был у врача насчет астмы и прочего?

— Да, пару часов назад. — Мы одновременно пожали плечами. Доктор Будрис просто послушал как я дышу, пощупал мои яйца, попросил харкнуть на стеклышко и вынес вердикт в старческо-оптимистическом духе. Да я никогда ему и не верил.

— Ничего особо впечатляющего. Он то и дело вздрагивал и морщился, когда слушал меня стетоскопом. Он пишет обо всем моей матери. Думаю, ему кажется, что мне все еще девять лет.

Без всякой связи мне вспомнилось время, когда я приезжал в Лондон к дантисту вскоре после того, как начал носить длинные брюки. Я тянул с поездкой долго, как только мог, поскольку думал, что теперь уже не смогу там плакать, — а я неизменно плакал, вовсе не считая это неуместным, когда носил короткие штаны. Но я плакал и в длинных.

— Скоро мне будет двадцать. Может, тогда он скажет мне правду.

Алистер открыл мне дверь.

— Будет очень мило с его стороны.

Одиннадцать двадцать: «Селия срет» (Настоятель собора Сент-Патрик)[16]

Чарльз смотрит на стенные часы: события наращивают темп.

— Алло? Западный 28–14? Кто-нибудь меня слышит? Кто это?

Даю отбой и снова набираю.

— 937-28-14. Алло? Алло! Это…

Даю отбой и снова набираю.

— Алло? Гордон…

— Послушай. Мне все равно…

Даю отбой и снова набираю.

— Если ты…

Даю отбой и снова набираю. Занято. Даю отбой и снова набираю.

— Это оператор. Мы…

Даю отбой.

— Хорошо, спасибо, миссис Сет-Смит. А как ваше?

— Очень хорошо. Почему ты не поднимаешься? Рейчел у себя в комнате.

— Спасибо. Уже иду.

Поднимаясь, я размышлял о том, как матери Рейчел удается так мало заботиться о своей внешности, при том, что тщеславие из нее так и прет. Старые черные вечерние платья, которые она всегда носит, выглядят так, будто их обсыпали сигаретным пеплом и хорошенько пожевали. Ее волосы напоминают волосы моего отца в те времена, когда он отчаянно пытался скрыть свою лысину от себя самого. И что мешает ей сбрить эти усы в форме велосипедного руля? Они не могли стать такими без тщательной культивации: подстрижены, выщипаны, концы нафабрены. Может, она считает, что иностранкам все позволено (в том числе и джунгли под мышками), а может, Гарри поощряет все это, чтобы оттенить свой имидж дамского угодника, отрастившего пузико?

Рейчел не было в комнате. Я сел на кровать посреди всех этих осликов, мишек и кукол, выстроенных как на параде. Приходилось притворяться, что они мне нравятся и что еще больше мне нравится Рейчел — за то, что ей нравятся эти игрушки. Так что я решил не упускать возможности посчитаться с ними.

— Как поживает наш Пушистик? — сказал я. — Где твоя мамочка, Ебанашка? Передай-ка нашему дгужочку Обжоре, пускай не сует свой ебальничек…

Беззвучно напевая, в комнату вошла Рейчел, на ходу расчесывая волосы и мотая головой. Я обнаружил, что от избытка энтузиазма увлекся и напрочь открутил ухо какому-то мелкому уродцу. Поспешно сунув ухо в карман, я вскочил на ноги. Рейчел коротко вскрикнула, больше для порядка, и бросилась мне навстречу.

Со дня Контакта прошло уже больше недели. На этот раз, в четверг, я пришел к Рейчел после урока с Беллами. (Последнее время, приходя к Беллами, я обнаруживал его хлещущим джин в явном сексуальном возбуждении; наш урок обычно сводился к тому, что он призывал меня прекратить какую-либо работу, поскольку я такой чудесный и замечательный, такой заебатый умник и невъебенный красавец, etc.) Мне нравилось бывать здесь, да и Рейчел говорила, что это утешение для ее матери. Миссис Сет-Смит «с большой теплотой» относилась к Дефоресту и была «страшно огорчена», когда Рейчел его обломала (ее огорчение наверняка и рядом не стояло с огорчением самого Дефореста).

Я властно обнял ее, и мы стали целоваться со страстью, возможной только у тинейджеров. На ней было короткое платье, так что я не преминул залезть под него рукой и сжать ягодицу. Рейчел сразу же обмякла и тяжело задышала, как это бывало всякий раз, когда я делал что-нибудь в этом роде. Мы опрокинулись на кровать, из-за чего страшилки, наваленные там, дружно завизжали от возмущения.

— О, Чарльз, Чарльз, — сказала она, не прекращая меня целовать, — угадай что?

— Что?

— Мамочка с Гарри уезжают. На две недели.

— Куда?

— В Париж.

— Когда?

— В следующую среду Это мой день рождения. Они хотят, чтобы я тоже поехала.

Я сел.

— Ну и?..

Не считая двух вечеров у дантиста, каждый вечер мы проводили в постели. Смотавшись из школы в три, мы встречались у входа в Холланд-парк и шли ко мне, иногда через парк, иногда в обход. Затем, уже дома, внизу, я заходил и задергивал шторы, чтобы создать в комнате уютный полумрак, когда дневной свет ожидает за окном, готовый ворваться внутрь по первому зову. Рейчел входила вслед за мной. Я раздевал ее между объятиями, затем раздевался сам. Мы срывали с кровати все покрывала и падали на заляпанную простыню. Потом она вытягивалась, и я доводил ее до оргазма. Затем себя. Далее я еще раз доводил ее до оргазма при помощи руки, а Рейчел тем временем рассказывала мне, как приятно, и спокойно, и хорошо, и правильно я позволяю ей себя чувствовать. Еще через полчаса: в уборной надеваю новый презерватив и бритвой перерезаю горло использованному, чтобы его было легче спустить в унитаз. Затем по новой.

Когда домашние обстоятельства Рейчел позволяли — примерно через день, — она оставалась допоздна. К пятичасовому чаю мы одевались и шли наверх. Дженни к тому времени стала показываться чаще, и они замечательно ладили с Рейчел. Частенько, внося свою лепту (что приходилось потом объяснять Рейчел), я умиротворял Нормана, играя с ним в карты, пока девушки готовили чай. В шесть с четвертью или около того, когда Норман выставлял выпивку, мы с Рейчел спокойно и, в общем-то, без особого смущения, извинившись, уходили вниз. Там мы лежали на кровати и разговаривали. О ее жизни. О моем детстве. О наших отцах. Мы могли еще раз заняться любовью. Или еще несколько раз. Я мог еще раз довести ее до оргазма рукой (которая после этого выглядела так, будто я два часа мыл посуду на кухне у Джо). Около полуночи мы обычно одевались, выпивали по чашке кофе и выходили на улицу, стоя там, как привидения, пока не подъезжало случайное такси.

— Я могу попросить отца, чтобы он позвонил.

— И он позвонит?

— Конечно. Он из кожи вон вылезет ради чего-нибудь такого. Молодость для него — фетиш, даже если на меня ему наплевать. От этого он почувствует себя молодым и сексуальным.

— Мм. Но все равно.

— Мм, пожалуй, твоя мать поймет, что его все равно не будет рядом, чтобы нас блюсти. Да и Норман вряд ли… Наверное, они думают, что ты хочешь поехать из-за своего отца.

— Чего?

— Париж. Твой отец.

— Да. Думаю, да.

— Придумал. Скажем, ты как раз не хочешь ехать именно из-за этого. Тягостные воспоминания и прочее дерьмо — сплошное расстройство. В этом роде.

Тут я увидел на лице Рейчел выражение сдержанного страдания, которое появлялось всякий раз, когда речь заходила о ее отце.

— Или это не сработает? Слушай, ладно — давай я просто скажу им, что ты хочешь остаться со мной. На дворе семидесятые, в конце концов. Они что, не понимают, что родителям уже непозволительно так печься о своих детях?

Хотя в моем тоне и можно было заподозрить воодушевление, я почувствовал облегчение, когда Рейчел замотала головой. Не хочет — не надо, а то я мог бы попробовать. Во второй раз, придя к ним на ужин, я зарекомендовал себя наилучшим образом, просто по мере сил стараясь выглядеть как можно более нудным и уродливым. Если и есть что-нибудь, что родители девушки не хотят в тебе увидеть, так это как раз то, что увидела в тебе их дочь. Всем своим поведением я пытался сказать: «Смотрите, ребята, я — не мужик!» Я им не понравился — это верно, но Гарри так хотелось, чтобы его имя стояло рядом с именем моего отца, да и, можно подумать, Арчи был чем-то лучше меня, со своими внезапными переходами из состояния ступора в состояние неуемной болтливости и обратно, и вообще…

— У нас всегда есть Нянюшка.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я слегка напугано. Похоже, она затевала очередной визит. Мне уже дважды удавалось отмазаться.

— Я могла бы притвориться, что остаюсь с ней. Она меня прикроет.

— В этой ее единственной комнате?

— Я часто оставалась с ней, когда она жила в Блумсбери. А моя Мамочка никогда не бывала в Фулеме.

— Ага! Тогда это должно отлично сработать.

Мы все тщательно спланировали. Затем я сказал:

— Подумай, как здорово мы проведем время.

Но даже тогда, как явственно следует из моей записной книжки под номером 3А, некая часть меня думала совсем о другом. Часть меня думала о том, как хорошо я подготовился бы к экзаменам, если бы Рейчел уехала во Францию (автоматическая стипендия? телеграмма от премьер-министра?), и какие цветистые письма я смог бы ей туда писать.

Наверное, я слишком долго был один. Ибо для меня так важны мои сокровенные часы в уборной: совершенно невозможно, чтобы Рейчел видела меня там, на полу — как я корчусь и извиваюсь, пригвожденный к грязному линолеуму. Как я смогу объяснить ей свое трехчасовое зависание в душе, свое бесконечное сидение на толчке? Ведь самые лучшие вечера, когда я мог ощутить покой в своей душе, я проводил скрючившись на унитазе, роняя себе на ноги крупные слезинки. (Только там меня охватывало истинное ощущение сопричастности жизни; только там я мог по-настоящему — до глубины — прочувствовать что каждый из нас несет в себе вину.) С Рейчел я уже не смогу засыпать на подушке из носовых платков, или харкать в специальную кофейную чашечку, что я держу под кроватью, или хотя бы прокашлять всю ночь напролет, приветствуя рассвет горловыми овациями. О мои четырнадцатичасовые чтения, моя беспомощная горячка, блаженство изнеможения, наслаждение одиночеством. И экзамены через две недели.

Быстренько подрочив прямо на Рейчел и вытерев ее туалетной бумагой, я спустился выпить колы с ее родителями, а затем отправился домой. Рейчел сказала, что мне лучше поменьше светиться у них дома, если мы намерены следовать «Нянюшкиному» плану. Моим заданием было спросить Дженни и Нормана, не будут ли они против.

И я бы обязательно спросил, да только, когда я пришел домой, они как раз ссорились.

Я мирно пил чай. Моя сестра, в красной ночкой рубашке, вихрем ворвалась на кухню.

— Привет, — сказал я.

Сдерживая слезы, ослепительная в своем праведном гневе, она подошла к комоду и выдвинула ящик, в котором хранились ее документы и сертификаты. Дженни достала оттуда то, что искала, и обернулась к Норману, вошедшему следом. У него был вид скептически настроенного покупателя, пришедшего посмотреть на аппарат, который — будьте уверены — не сможет работать да и, в любом случае, никому не нужен.

— Привет, — сказал я.

Дженни подскочила к Норману, размахивая листком бумаги у него перед носом. Рядом с мужем она казалось очень маленькой.

— Погляди. Погляди! Это правда. Ты что, не видишь? Ты, здоровый… неимоверный паршивец, это правда!

Словно в замедленной съемке, я наблюдал, как Норман протянул руку, вытащил у Дженни листок, скомкал его в кулаке и уронил на пол. Несколько секунд Дженни глядела на бумажный шарик так, словно от горя не могла вымолвить и слова. Затем, совершенно внезапно, ладонь Дженни врезалась Норману в щеку. О нет, подумал я, сейчас он сделает из нее котлету. Дженни застыла, ее ладонь все еще лежала на побелевшем лице Нормана. Он подождал, пока она сама не убрала руку.

— Отправляйся спать, Дженифер.

Вслед за звуком стремительных шагов послышался замирающий крик:

— Ты — уби-и-ийца!

Норман со вздохом подобрал бумажный комок, засунул руки в карманы и прислонился спиной к стене.

Было непонятно, знает ли он, что я здесь.

— Сыгранем в карты? — спросил он.

Я был слишком напутан, чтобы посметь отказаться.

— Две вниз, одна наверх, — продолжал он монотонным голосом, — черные козыри. Делаем ставки.

Юношеская неискушенность во взрослых делах приводит к нечувствительности — и я был твердо настроен, несмотря на двойственное отношение к нашему плану, узнать насчет Рейчел прямо сегодня, пока рефлексия не взяла надо мной верх.

После часа игры я сказал:

— Я щас. Только просрусь по-быстрому. Буквально минуту. Не смешивай карты.

Наверху я постучал в дверь спальни.

— Дженни?

— Я здесь.

В гостиной, пламенеющей, как обычно, в свете уличных фонарей, Дженни сидела в одном из кресел, развернутых к окну. Я подошел и присел на корточки возле нее. Мягким голосом я сказал сестре о том, что Рейчел, возможно, поживет у нас некоторое время. Она глядела в окно прямо перед собой.

— Пускай, — проговорила она.

— Не думаю, что с ней будет много беспокойства. Она сможет тебе помогать.

— Ничего, все нормально.

— Да и вы вроде бы подружились.

— Мм.

— Я думал, тебе понравится, если она будет поблизости. Вы сможете болтать о том о сем. Еще одна девушка — ты ведь знаешь, я считаю, что девчонкам обязательно нужны подружки, чтобы говорить о прическах, детишках и всяком таком. Потому что вид у тебя какой-то несчастный.

— Ты уже сказал ему?

— Норману? Нет.

— Пожалуйста, не говори. Не сейчас. Скажешь ему ближе к делу, но только не сейчас.

— Ладно. Но почему?

— О, я не знаю, но, пожалуйста, не говори ему.

Я положил руку ей на запястье. Я положил свою руку ей на запястье, как, наверное, коллекционер прикасается к куску мрамора, чтобы убедиться, что он на положенное количество градусов холоднее воздуха в комнате.

— Хорошо, — сказал я.

— Отлично. Она может жить тут сколько захочет.

— 937-28-14?.. О боже.

Даю отбой и снова набираю.

— Алло? В общем, слушай, тут…

Даю отбой и снова набираю.

Занято.

Даю отбой.

Обращение к Моему Отцу (бывшее когда-то Письмом Моему Отцу) умещалось теперь на тридцати страницах. Оно лежало в моей комнате на письменном столе, в почтовом конверте, с подписанным адресом и наклеенной маркой. Несколько исправлений и уточнений в последний момент задержали его отправку.

Я виделся с Рейчел лишь дважды в последние шесть дней перед ее предполагаемым переездом. Ничего удивительного: мне еще надо было прочитать изрядное количество материалов к экзаменам, и немало бумажной работы следовало проделывать каждый день, чтобы пополнять «Записки о Рейчел» актуальными событиями, — все эти мои новые эмоции надо было тщательно документировать и подшивать в дело. Первая Любовь — сами понимаете.

Вряд ли я смогу сказать здесь новое слово. И все же, если мне позволят процитировать «Записки о Рейчел»? «Такое ощущение, словно бы нормальная жизнь (Джен + Норм, школа) течет где-то в параллельном измерении, и я могу в ней участвовать или не участвовать, как в голову взбредет. Хочу, чтобы Р. видела и переживала все, что я делаю, глядела мне через плечо; хочу все время чувствовать ее присутствие (не то же самое, что быть с ней); и я его чувствую».

И отчасти я воплощал это, действуя так, словно она все время была рядом. Если бы она и вправду наблюдала за мной в течение тех двух недель, мне было бы нечего скрывать. Я чувствовал себя в одиночестве, только когда закрывал за собой дверь в уборную. Я пребывал в состоянии, когда кажется, что у тебя в области солнечного сплетения находится хрупкая емкость с едчайшей кислотой; когда ты знаешь, что можешь расплакаться по малейшему поводу; когда любой придурок запросто выводит тебя из равновесия. Все это подробно описано в моих дневниках.

Во вторник вечером, накануне переезда Рейчел, — виски и карты, виски и карты. И я до сих пор не сказал Норману того, что хотел.

Около восьми, почему-то в компании своего младшего брата Тома, нарисовался Джеффри. Норман поприветствовал их с пьяным благодушием и немедленно созвал семинар по «трем картам».

Я был рад видеть Джеффри, ведь я считал, что ему давно уже надоело мое беспокойное общество и мои заумные телеги. Но я вовсе не был рад видеть Тома — подобие моего Себастьяна: шестнадцать, обильная прыщавость, запашок, сальные волосы и прочие признаки подростковости. Я смотрел на него, позевывая со скуки, пока Норман объяснял правила игры.

— Как дела, Том? — спросил я.

— Ништяк.

— Ну-ну.

Том (начинающий доморощенный хиппи) теребил свои дурацкие шарфики, банданы и медальончики, болтающиеся на прыщавой шее, — они были нужны ему для того, чтобы обозначить симпатии к сексу, наркотикам, Кубе, а также чтобы никто не усомнился в том, что он настоящий хиппи, несмотря на противоречивое свидетельство короткой стрижки, почти новых, совершенно не вытертых джинсов и обыкновенной, хоть и грязноватой, рубашки.

Том слушал Нормана не слишком внимательно.

— Послушай, — сказал Норман, — когда ты кладешь черную двойку… Да еб твою мать!

Том беспомощно взглянул на старшего брата.

— Очень сложные правила.

Норман был достаточно пьян, чтобы не раздражаться по пустякам, но в то же время достаточно стар, чтобы относиться к подобным юнцам с подозрением и враждебностью. Он был склонен считать их поведение безусловно оскорбительным и в их обществе чувствовал себя неуютно. Я решил проявить дипломатичность и стал исподтишка кидать сочувствующие взгляды каждому из них: что-возьмешь-с-этих-битников — Норману, быдло-оно-и-есть-быдло — Тому, и нечто уже более человеческое — Джеффри. Я встал за спиной Нормана и принялся помогать ему объяснять правила, опираясь на его плечо и подмигивая приятелям. Я пустил по кругу бутылку виски. Вскоре Джеффри начал прилагать усилия. Том стал произносить: «Дык» и «Врубаюсь», — а Норман принялся украшать свой урок похабными анекдотами. Я немного выждал, а затем тихонько вышел из комнаты.

— Конечно, ведь завтра у тебя день рождения. Как раз в тему. Что чувствуешь, когда тебе уже почти двадцать?

— То же, что в восемнадцать или девятнадцать.

— Но ведь ты уже не будешь тинейджером.

— Ну и что? Какая разница?

— Нет? Я уверен, что для меня это будет колоссальной разницей.

— Почему?

— Начало конца. Нет. Начало ответственности. Придется уже принимать себя всерьез.

— Да? А мне все равно.

— Черт. Я еще ничего тебе не купил. Тебе это очень важно?

— Конечно нет.

— С твоей мамой все в порядке?

— Думаю, да.

— Ну ладно, увидимся завтра. Около шести?

— Ага. Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

Вернувшись в столовую, я застал Нормана в одиночестве. Я спросил, где остальные. Том блевал в туалете наверху. В отличие от Джеффри — тот блевал в туалете внизу.

— С чего это они? — спросил я.

— Виски, — рассудительно произнес Норман. — Этот ушлёпок совсем не знает меры.

— Тут не просто виски. Должно быть, еще и снотворного наглотались.

Норман пожал плечами.

— Ну и мудаки. Пойдешь смотреть, как они?

— Нет. Ну их на хуй. Заебали. Сами справятся.

— Дело твое.

Мы играли в полном молчании. Я позволил Норману выиграть три партии подряд и затем сказал:

— Рейчел, наверное, завтра переедет сюда пожить. Ее родители уезжают в… Корнуолл на пару недель.

— Да? А чего она с ними не едет?

— Она не хочет. И я не хочу, чтобы она ехала.

— Ясный пень. — Норман подлил виски. — А что это была за баба, которую ты приводил сюда раньше?

— Глория?

— Ага. С виду на ней клейма негде ставить.

— Да, но это было просто так — потрахались и разбежались. С Рейчел иначе. Первая любовь и все такое.

Несуществующие брови Нормана поползли вверх.

— Да ладно пиздеть, — сказал он.

Затем послышались звуки легких шагов. В дверях появилась голова Дженни.

— Кто-нибудь пользовался телефоном в моей спальне?

— Я, — сказал я.

— Ты не положил трубку на место.

— О, прости. — Но она уже ушла.

— Понимаешь, о чем я? — спросил Норман. — Сука, сука, сука.

— Понимаю. Но от этого никуда не денешься. Все равно рано или поздно придется на ком-то остановиться.

— С какой стати?

— Потому что иначе, — я говорил и сам удивлялся, — у тебя поедет крыша или ты начнешь бояться, что у тебя поедет крыша, а это еще хуже. Ты не можешь все время спать один… Извиняюсь. Похоже, я нажрался.

— Теперь еще и ты? — Он смотрел на меня с любопытством.

— Короче, я уже спросил Дженни, не против ли она.

— И че она сказала?

— Она за. — Я решил говорить начистоту. — Ебаные карты. — Я выложил на стол очередной десятипенсовик. — Просто Дженифер выглядит последнее время какой-то подавленной. Она всегда была человеком настроения, это правда. Бывало, в общем-то, и похуже, чем сейчас. Вообще мрачно зависала. Просто мне интересно, есть ли что-нибудь конкретное, из-за чего она так переживает. Тем более, зная ее…

— Да? Зная ее — что? Если тебе интересно, я могу сказать.

— Э-э, то есть не надо говорить, если ты не хочешь.

— Да мне похуй. Только не начинай…

Мы услышали, как что-то скатилось по лестнице. В комнату ввалился Том.

— Отлично выглядишь, — сказал я.

— Где Джеф? — спросил Том.

— Блюет внизу.

— Прости, чувак. Я больше не могу. Я сваливаю.

— Подожди минуту. Я его позову. — Я встал.

— Не надо, я пошел.

Я вышел в коридор вслед за несчастным Томом.

— Не парься. Щас я его позову.

Он выставил перед собой ладони, как эстрадный актер, пытающийся утихомирить аплодирующую публику.

— Всё пучком, — заявил он.

Мимо нас проскочил Норман.

— Дженни!

В туалете я опустился на колени. Джеффри бессильно пошевелил пальцами в мою сторону, давая понять, что узнал меня.

— Черт. Я тебя запарил.

— Отнюдь, — сказал я, помогая ему дойти до моей комнаты. — Рад тебя видеть.

— А где Том?

— Он свалил. Что ты ему дал?

— Половинку трипа, «секонал» — не помню сколько — и два колеса «могадона». Он в порядке?

— Да. — Я сел на кровать. — Как там Шейла?

— В том-то и дело. Она меня послала. Два дня назад. — Он помотал головой, словно бы не веря. — Послала. Ну не прикол?

— Хочешь яблоко?

С Джеффри произошло следующее. Шейла вернулась с работы (она была секретаршей) и обнаружила его неподвижно лежащим навзничь на полу спальни — по динамику от проигрывателя возле каждого уха, истлевший косяк в одной руке, опрокинутый стакан возле другой, из уголков рта сочится слюна. Он бухал с самого утра. Он бухал с самого утра уже с сентября. Придя в себя, Джеффри обнаружил на груди конверт. Там было вкратце обрисовано положение вещей и лежала пятифунтовая банкнота.

— Я считаю, что не успел еще с ней натрахаться.

— Как так?

— Да я все время бухал. — Он постучал по пепельнице сигаретой. Но с нее ничего не упало.

— И у тебя не стоял?

— Не стоял. И я постоянно блевал в постели.

— Часто?

— Чаще, чем не блевал. — Он потряс головой. — А как у тебя с этой еврейской цыпой?

Я уже хотел было все ему рассказать, но вдруг подумал, что это может его вообще подкосить.

— Она оказалась вовсе не еврейкой.

— Трахнул ее?

— Ну да. В общем — неплохо. Немного скучновато. Ну, ты меня понимаешь. Ничего особенного.

Боюсь, что последующие две с половиной недели видятся мне сейчас как в тумане. Дни очень быстро стали походить один на другой. Несколько страниц в моем дневнике вообще пусты, а в «Записках о Рейчел» за этот период можно увидеть лишь жалкую кучку голых фактов да мой неизменный поток сознания. Однако это побуждает меня к структурному рассмотрению произошедшего — наилучший способ смотреть на вещи, как я считаю. Все даты на месте, так же, как и большинство моих мыслей и ощущений. И у нас осталось всего полчаса.

Делаю глоток вина. Переворачиваю страницу.

Все началось очень мило.

Затаскиваем багаж на кухню. Нас с Рейчел встречают Норман и Дженни. Они стоят в торжественных позах у окна; у каждого в руке по бутылке шампанского, третья стоит на столе в окружении полудюжины бутылок «Гиннеса» для Нормана — чтобы он мог запивать шампанское. Мне даже стало неловко от того, насколько это меня тронуло. Но еще более сильные чувства я испытал, глядя на то, как Рейчел улыбается, на ее взрослую дамскую сумочку и на потертый чемодан: от нее исходило ощущение независимости, отдельности. Рейчел обладала индивидуальностью — и Джен с Нормом были рады засвидетельствовать ей свое почтение. У нее были свои вещи, и она была самостоятельным человеком. Она не была лишь совокупностью моих навязчивых идей; она просто выбрала быть со мной.

Мы пропели: «С днем рождения, Рейчел», — для смеха зажав носы.

Шампанское не просто напиток — наркотик. В ретроспективе произошедшее кажется странным, каким-то слишком уж детским: все равно как прижатая после школы в уголке толстушка — одноклассница — я, задрав ей юбку, разглядываю голубые панталончики, ты ощупываешь ее неубедительные груди, она польщена и унижена (но кому есть дело до ее ощущений?); или как старшая сестра (или мать) вашего друга, мелькнувшая голышом на пути из ванной; или как вечеринки, на которых пивные рты и помятые тела сталкиваются, будто автомобили в замедленной съемке; даже, скорее, как эти бесконечные подростковые посиделки вчетвером, когда моя рука сползает по ее блузке, а твоя рука уже почти заползла ей под юбку, но зато у тебя сильнее сопротивляется — кто быстрей? По крайней мере, так чувствовал себя я, единственный тинейджер в комнате, из всех присутствующих — самый восприимчивый к несоответствиям.

Прежде мы всегда группировались однополыми парами. Теперь же мистер и миссис Энтвистлы сидят в одном углу дивана, а Чарльз Хайвэй и Рейчел Ноес — в другом. Все обнимаются, кричат и смеются, пьяные в дымину. Но потихоньку крики и смех умолкают. Я замечаю, что рука Нормана блуждает по грудям Дженни, а сама Дженни уступает всеобъемлющему напору Норманова тела, скупым поцелуям его непомерного рта. Со звуком выстрела отлетает от платья пуговица. Дженни, с беспомощным выражением на лице, оказывается на полу под Норманом.

Мы с Рейчел выходим.

Еще минимум полчаса после того, как мы с Рейчел закончили заниматься любовью, сверху слышится бычье дыхание Нормана и кукареканье Дженни. Затем тишина.

— Боже, — с уважением сказал я.

— Еще бы — это впервые за месяц.

— Правда?

— Она так сказала.

— А, ну да. Вы же девчонки. Я все время забываю. Конечно, она тебе рассказывала. Полагаю, она сказала тебе, из-за чего?

— Как бы не так. Вообще-то, она уже собиралась. Но тут вошел он.

— Но ты догадываешься, кто из них «зачинщик»?

— Не особо. Но скорее он.

— Похоже на то. Ну и дела. Извини, у меня затекла рука.

— Так лучше?

— Ага.

Мы еще раз занялись любовью. В конце концов, ей уже было двадцать. Я заполучил свою Взрослую Женщину.

Одна хорошая вещь касательно первой недели.

Я познал удовольствие от чистоты (Рейчел мылась по меньшей мере дважды в день, так что мне тоже приходилось мыться хотя бы раз), и даже не столько от чистоты, сколько от самого желания иметь чистую одежду и опрятную комнату. Я понял, что уже привык любить свой бардак; не знаю, было ли это попыткой выразить в символической форме мой внутренний беспорядок. Так или иначе, я проводил немало времени в постели и обнаружил, что неплохо отдыхаю с этой коричневатой штуковиной подле меня. Превосходное состояние ее тела, похоже, передавалось и мне, и благодаря передышке, которую даровала мне моя грудь (потребовавшая до сих пор лишь один полуночный поход в уборную), я получил некоторое представление о том, что значит обладать организмом, которому можно без боязни смотреть в глаза.

Две не столь хорошие вещи, которые (честно признаюсь) меня в то время не слишком взволновали.

Никакой искренности. Я думал, что, переспав с Рейчел и приложив такие усилия к завоеванию ее благосклонности, я смогу подвалить к ней и сказать: «Ну ладно. Ты молодец, но ты поверхностна и примитивна, и твое жеманство не знает границ, а твоя личность — не многим больше, чем совокупность детских притязаний, очаровательных, но абсолютно пустых, лишенных субстанции. Например: ты не хотела обманывать Дефореста насчет Блейка, однако же ты обманула свою мать насчет Нянюшки. Пускай так было надо. Но подвигло ли это тебя к пересмотру моральных ценностей? Можешь не отвечать. Жизнь, дорогая Рейчел, гораздо в большей степени эмпирическая или даже тактическая штука, чем ты, возможно, готова признать.

Я? Ну, я заблуждающийся, расчетливый, зацикленный на самом себе — на самом деле очень близкий к безумию: я другая крайность — никогда не сдаюсь на милость своей спонтанности. Ты доверяешься толчкам и порывам своего эго; я же стараюсь их подчинить. Несомненно, у нас есть чему поучиться друг у друга. Мы влюблены; мы добрые, ты и я, не мрачные и незлобивые. Мы поладим».

Может, со временем я смогу ей это сказать. Может, получится, когда мне будет двадцать.

Пока что — лишь истовые признания и многословное взаимное восхваление. Мы никогда не спорили и не смеялись друг над другом. (Однажды я передразнил ее надутые губы; она отпрянула от меня с обиженным недоумением, так что мне пришлось тут же переделать свою гримасу, заявив, что это губастый Норман, и мне послышались его шаги на лестнице.) Ни один из нас не испражнялся, не плевался, ни у кого не было ни ягапы, ни козявок. (Хотелось знать, как она будет отмазываться, когда у нее начнется менструация, которая и так уже явно задерживалась.) Мы были красивы и великолепны, и у нас будут вдвойне красивые и великолепные дети. Наша физиология работала только во время оргазма.

И тут я подхожу ко второму пункту.

Не то чтобы мы сильно сдерживали себя в постели, хотя Рейчел редко проявляла активность. Она всегда была настолько захвачена процессом получения удовольствия, что было бы невежливо ожидать, что она будет делать что-то еще. Ее ноги оставались там, куда я их клал, руки произвольно болтались вокруг моей шеи. Время от времени она играла моим членом, но лишь играла, ничего определенного. Секс был для нее Диснейлендом: территория организованных чудес и узаконенного баловства. Очень эмоциональным, конечно же, но все эмоции были однотипными. Хотя — чего уж там — хотел ли я и впрямь показать ей другую сторону, то, как я это вижу? Дионисийский секс в туалете: вломиться, сорвать одежду, проделать все то, что только можно вообразить-терзать-пинать — кататься-давить-хлюпать-бить струей, снова, до изнеможения, потом снова. Нет. Да она бы наверняка и не позволила.

Три важных события.

Первое.

Понедельник, утро, пять дней спустя. Перед школой Рейчел собиралась пойти навестить Нянюшку, чтобы обеспечить ее сообщничество в той паутине лжи, которую я сплел. (Конечно, Рейчел ухитрялась играть свою роль самым слащавым и тошнотворным образом.) Она встала около восьми, чтобы успеть помыться и накраситься, и у нее еще осталось время принести мне чашку чая и раздвинуть занавески перед прощальным поцелуем. Так что в течение получаса я валялся, наслаждаясь сексуальностью теплой и неожиданно просторной кровати. Когда примерно в половине девятого я вылез из-под одеяла, то заметил под креслом бесхозные трусики. Я зажег огонь и поднял их, чтобы понюхать и поцеловать.

Некоторое время я их нюхал и целовал. Затем вывернул наизнанку. Я увидел: 1) три лобковых волоска в форме огромных запятых, 2) темно-коричневую полоску дерьма размером с палец.

— Ага, попалась! — вслух сказал я. — Значит, им тоже это не чуждо.

Весь остаток дня меня неотвязно преследовало желание устроить Рейчел, когда она вернется, очную ставку с ее трусами. «Эге, Рейчел. Заходи, заходи. (Я сижу в кресле, руки скрещены на груди. Экспонат А разложен на столе, как мышь, подвергнутая вивисекции.) Подойди поближе, если тебе не трудно, и скажи, что ты видишь. Итак: этим утром, примерно в восемь тридцать пять… Ты имеешь что-нибудь сказать? Ладно, отрицать бесполезно; доказательства налицо. Ты… срешь!»

С каким горьким чувством непоправимой утраты я бросил трусы в корзину с грязным бельем и как угрюмо и неохотно я взглянул в глаза Рейчел, когда она вернулась! И тогда я исполнил свой коронный тинейджерский номер — «Не в духе».

Я был в ударе. Наши отношения до этого момента были такими прямолинейными и идеализированными, сверкали такой белизной, что, когда они впервые соприкоснулись с моим откровенно подавленным настроением, у нас не было средств к его преодолению.

В тот вечер Рейчел боялась лишний раз вздохнуть. Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть выражение ее лица, когда я произнес: «Правда?» — и уткнулся в книгу прямо посреди ее разглагольствований на тему как-поживает-Нянюшка и как-мило-с-моей-стороны-до-сих-пор-ее-(Рейчел) — любить. Испуганное и ошеломленное лицо, как если бы она услышала чей-то вопль или кто-то шепнул ей на ухо ужасающую непристойность. Я сгорбился за столом, пытаясь скрыть нервную дрожь. Глядя в тот момент на мое лицо, вы бы подумали, что я каждую секунду ожидаю, что Рейчел подойдет сзади и треснет меня по голове — или пощекочет. Очень странное выражение; крайне неприятное, как мне кажется.

И, ближе к полуночи, когда Рейчел нерешительно легла в постель подле меня, я лишь произнес: «Очень устал», — и отвернулся. Впервые мы не занимались любовью перед сном (обычно делали это как минимум дважды). У меня, конечно, возникла чудовищная эрекция, и я был бы вовсе не прочь кое-чем заняться. Но нужно было испытать свое самообладание. Пять минут прошли в напряженном молчании. Затем она начала плакать.

Я резко перевернулся, поцеловал ее, извинился, погладил по груди, вытер слезы, обнял, стал шептать, что, мол, да, моя мать позвонила мне, рыдая; я сам не знаю, почему это меня так расстроило — просто Говнюк привел еще одну шлюшку, чтобы унизить свою жену. Сможет ли Рейчел меня простить?

Она все еще всхлипывала, но уже совсем чуть-чуть, когда семьдесят минут спустя я довел ее до восьмого оргазма, а затем разделил с ней девятый. В ту ночь я был способен и не на такое — безмозглая похотливая дубинка.

Я заснул под ее россказни об отце. Жан-Поль — вы будете смеяться — получил почетное ранение во время гражданской войны в Испании, воюя (этого Рейчел могла бы и не говорить) за Правое Дело.

Второе.

Был ли Второй Инцидент результатом Первого — вопрос к психологам, а не к литературным критикам.

Я проснулся, ощущая нижней ягодицей горячую влагу.

— Что происходит? — спросил я дрожащим голосом.

О, Господь Всемогущий (так я подумал на самом деле), я обмочил кровать. (Не стану притворяться, что не страдал этой проблемой в ранней молодости. Но мой отец притаранил откуда-то одно хитроумное сволочное приспособление: я ложился спать на специальной простыне с какими — то проволочками и с металлическими кольцами, надетыми мне на член, — и часа в три ночи просыпался на вокзале, под перезвон колокольчиков и вой сирен, под вспышки огней и жужжание зуммеров.)

Рейчел неловко жалась возле зажженного огня.

— Ты не поверишь, — сказала она тоном человека, который решился говорить начистоту, — но я обмочила кровать.

Я вылез из кровати и подошел к ней. Мы оба были совершенно голые.

— Не волнуйся, — сказал я. — Ерунда. Да я сам делал это каждую ночь чуть ли не до восемнадцати лет. Постоянно. По большому счету, чуть ли не до прошлой недели. Да брось ты. Не беспокойся.

На следующий день начинались мои экзамены. В течение всей недели она ухаживала за мной, как человек-невидимка: ставила еду прямо перед моим носом, каждое утро выкладывала мою одежду и заправляла ручки чернилами, а по ночам была не более чем осязаемой тенью, в которую я мог погружаться, как мне нравилось — ну, может, не совсем как мне нравилось; скорее, как мне нравилось думать, что она думает, что мне нравится. Я втихомолку принимал «Мандракс», который выписал мне дантист, — одна таблетка в пол одиннадцатого вечера, полчаса с книжкой, быстрый душ, вялая прелюдия, возня с презервативом, два основополагающих оргазма Рейчел, урезанный паек нежностей, сон.

Я размышлял над Вторым Инцидентом, когда у меня не было более важной пищи для размышлений — по дороге в школу и мочась в сортире. Похоже, это ее тяготило. Она стала дерганой, нервной и неуверенной в себе, что, в общем-то, естественно для человека, из которого все его достоинство вытекло в виде горячей зловонной струи. Что она теперь чувствует, ложась спать? И мне тоже было стыдно: стыдно, как человеку, пришедшему с девушкой, которая пернула в людной комнате; стыдно, как при виде своей пьяной матери; стыдно, как когда ваша жена надела платье, для которого она уже слишком стара и которое не скрывает ее дряблую пигментированную грудь. И я пытался представить себе ее возбуждение после такой эмоциональной и сексуальной встряски. Я пытался представить, какой коварный, какой убедительный сон она видела: по пояс в море… присев за кустами… добежав до спасительного унитаза, где, наконец, избавилась от своего напряжения и паники. Это было ужасно.

Третье.

В среду были экзамены по математике и по латыни. Я сдавал их в школе. Никто за нами не следил. Миссис Таубер лично принесла мне кофе и учебник математики утром, а днем — чай и словарь латинского языка. Мне показалось, что я неплохо справился.

На следующий день вместе с экзаменами в Оксфорд начались и месячные Рейчел, предвестником чего был бойкий прыщик у нее на носу.

Реальность такова, что парни могут позволить себе время от времени выглядеть непрезентабельно; они просто делают вид, что у них настали тяжелые времена, что они мало спят, и вообще, блин, они совсем не тощие — они стройные. Но красивая девушка — и тут нет ее вины — это безупречная девушка. И у меня случались прыщи — а как же? — пока мы с Рейчел жили вместе. И все же: парни останутся парнями; девушки должны быть девушками.

Третий Инцидент оставил во мне больший осадок сомнений, чем Первый или Второй. Это было приглашением к откровенности, пускай и завуалированным, а я отверг его. (Я, конечно, легко мог бы обсудить с ней и два первых инцидента — но после этого у меня бы еще долго не вставал.) Здесь же, однако, был более чем благовидный предлог для того, чтобы объяснить Рейчел, что наличие тела — это единственное оправдание, единственно возможная причина для существования иронии; что тело принадлежит сверкающему никелю и белому фаянсу уборной так же, как и приглушенной, более снисходительной теплоте спальни; и никому не дано знать, что может произойти с его телом в любой момент и что это тело извергнет из себя в один прекрасный день. Взгляни хотя бы на меня.

Если бы в ее характере было побольше жизненности, это приглашение могло бы оказаться более твердым. Но видеть ее жалкое смущение и душевные страдания под жизнерадостной, все еще якобы безупречной поверхностью… В любом случае, я считаю, что утром, открыв глаза и обнаружив пузырящийся прыщик в нескольких сантиметрах от своих губ, я должен был сказать: «Какая красота!» А увидев его полчаса спустя, затененным и закрашенным, мне надо было крикнуть: «Только погляди! У тебя на носу нет никакого прыща!» А вечером, когда Рейчел провозгласила: «Проклятие на мне!» (перефразируя «Леди из Шалотта»)[17], в ответ непременно должно было прозвучать: «Не может быть! Смотри-ка, и вправду — прямо на носу, жирным шрифтом!»

(Джеффри, кстати сказать, однажды утверждал, что — конечно, на втором месте после «просраться» — он не знает более ярких эмоциональных переживаний, чем когда любимая девушка выдавливает тебе угри. Вот так.)

В муниципалитете Кенсингтона, где проходили вступительные экзамены в Оксфорд, я сидел за столом, сгруппировавшись, как регбист в нападении. Время от времени меня захлестывало (невысокими) волнами личностного кризиса, сэры Герберты, подходя по трое, подозрительно заглядывали через плечо, а мой почерк с каждым параграфом изменялся до неузнаваемости. Посматривая на часы, я всякий раз думал: «Рейчел, Рейчел»; или альтернативно: «Кто я? Кто я такой, черт бы меня подрал?!»

Вопрос по практическому критицизму. Я разъяснил сонет Донна, а также, в попытке скрыть свое непонимание, нагородил лес слов по поводу помпезной «Погребальной песни» некоего Джона Скелтона. Был еще очерк Д. Г. Лоренса о том, каким пылким и правдивым человеком был Д. Г. Лоренс: этот характерный пример сопливой графомании позволил мне проявить характерное знание предмета. Наконец, я обругал постыдную лирику Джерарда Мэнли Хопкинса, намекнув (я сам это понял только в последний момент, перечитав написанное), что пришло время сжечь все дошедшие до нас издания стихов этого мелкого педика; в попытках улучшить свой текст я ограничился исправлением нескольких «и» на «но» и заменой претенциозного «более того» на «однако».

Отвечая на общий вопрос по истории литературы, я решился попытать удачу и три часа писал об одном только Блейке, в надежде, что мои блестящие знания будут оценены по заслугам, несмотря на одностороннее раскрытие темы. Рискованно, я знаю; но я лишь вскользь коснулся остальных авторов, поскольку мое знакомство с обязательной литературой было, мягко говоря, поверхностным: практически нечитанные «Книги предсказаний», Мильтон, Данте, Спенсер, Вордсворт, Йетс, Элиот, и (да-да) Кафка. «Одобряем, одобряем», — шептали в моих ушах оксфордские профессора.

На протяжении всего экзамена я тешил себя разными выходками в надежде деморализовать своих собратьев-абитуриентов. Едва взглянув на вопросы, я разразился хохотом; я резво поскакал за дополнительными листами уже через полчаса после начала; выйдя с экзамена и дрейфуя в толпе, я бормотал что-то вроде: «…Халява… как конфетку у ребенка… два пальца об асфальт… занефиг делать…»

По прихоти какого-то профессора последний вопрос требовал от студента написания двухчасового эссе на тему единственного слова. Можно было выбрать из трех: Весна, Память, и Опыт. Я выбрал последнее. Библия, «Рассказ продавца индульгенций», Гамлет-Лир-Тимон, опять Мильтон, снова Блейк, Хаусман, Харди, Хайвэй и в завершение — находясь уже в полубредовом состоянии — призыв к тому, чтобы сын человеческий возлюбил, наконец, своего ближнего, а иначе, сука, пускай пеняет на себя.

Когда я вынырнул на поверхность и меня, влекомого толпой толстоногих девчонок и оцепенелых пакистанцев, опустошенного пятнадцатью часами словоблудия и месяцами беспорядочных устремлений, моргающего и со слезящимися глазами, вынесло на сверкающую огнями улицу, там — окутанная белым дымом — меня ждала Рейчел. Я целовал ее долгую минуту, и толпа вокруг нас распадалась надвое. Мы шли в сторону парка, похожие на двух инвалидов, поддерживающих друг друга, чтобы не упасть. Там мы легли на холодную траву, укрывшись от неверной осенней погоды толстыми пальто. В ушах у нас звенели песни птиц, наивно полагающих, что лето еще продолжается, крики детей, и — нам особенно повезло — стрекотание камеры какого-нибудь извращенца. В нос лезли запахи деревьев, земли и наших тел. О моя юность.

Пять дней спустя, если верить моему дневнику, вечером накануне возвращения ее родителей из Франции, Рейчел сбежала по лестнице и ворвалась в мою комнату.

— Угадай что? — сказала она.

— Что? — Кандидат в Оксфордский университет сидел одетый в футболку и штаны цвета хаки, а его угреватый нос нависал над газетой. Я выбирал фильм, чтобы пойти с Рейчел в кино. Нечто вроде отвальной.

— У Дженни будет ребенок!

— Какой ребенок?

— Ее ребенок.

Ну да, ну да.

— Постой, не рассказывай, — сказал я. — Норман хотел, чтобы она сделала аборт. Я прав?

— Но теперь он говорит, что все в порядке.

— Поэтому он и был убийцей.

— Что?

Разумеется, раз уж обе они девчонки, Рейчел не успела у нас появиться, как Дженни доверила ей все свои секреты. Она была беременна еще до того, как я приехал.

— Боже, — сказал я, — через шесть месяцев я стану дядей.

— Как это здорово!

— Ага. Но почему ты мне не говорила?

— Она просила никому не рассказывать.

— Да уж. Но почему ты мне не говорила?

— Да ладно тебе.

— Мм. Надеюсь, теперь у них все наладится. Норман, должно быть, пришел к какому-то решению. Может, он не хотел себя связывать. Почему он передумал, не знаешь?

— Без понятия. Дженни просто прибежала ко мне и сказала, что он разрешил ей оставить ребенка.

Сейчас Кевин Энтвистл шовинистически пинал мою сестру везде, куда только мог дотянуться у нее в матке, причесывал шевелюру, покуривал, собирался пойти посрать. Я бы обязательно поднялся к ним, чтобы поздравить и все такое, но они, похоже, ушли куда-то ужинать.

— Ну ваще! Чтоб я сдох! Он, видно, решил, что пришло время. Может, тут еще и чувство вины.

(Опять ошибка, между прочим. Совсем не поэтому.)

Когда две пары живут вместе — неважно насколько случайно — и с одной из них случается нечто подобное, нечто эпохальное, кажется, что другая пара должна перейти на новый уровень самосознания или, по крайней мере, испытывать потребность в переоценке своих отношений. Хотя никакой логики в этом вроде бы нет. В любом случае, именно этим я объяснял себе тягостные сомнения и неопределенность, сидя рядом с Рейчел в промозглом кинозале.

Черт меня подери, если сегодня я, как обычно, зарулю в спальню, вновь натяну мерзкий холодный кондом и совершу этот чинный, благочестивый обряд. Я был по меньшей мере наполовину честен, когда, еще до Контакта, сказал, что достаточно лишь влечения и желания, а французские штучки мне без надобности. И все же, все же… Нет. Сегодня, дружище, трахать будут тебя. Тебя будут сегодня баловать. Для начала у тебя отсосут. Затем ты будешь иметь ее в задницу, пока она не запросит пощады. Дальше, независимо от того, захочет она или нет, а особенно если не захочет, она будет… дайте-ка подумать…

Какая наивность! А тут еще этот фильм — он назывался «Дневная красавица». Это была история красивой девушки, вышедшей замуж за человека настолько деликатного, любезного и преуспевающего, что у нее не было иного выхода, кроме как ходить вечерами в бордель, где ее трахали толстые китаезы, клыкастые гангстеры и где она, в общем, неплохо проводила время. Не забудьте еще, что я читал много американской беллетристики и что Норман незадолго до этого рассказывал мне о девушке, которая так любила у него отсасывать, что они решили, что им удобнее спать валетом, ее ноги у него на подушке.

— Бунюэль расширяет понятие мнимого сострадания, в результате чего оно включает в себя деструктивную тиранию непроизвольных побуждений, — объяснял я, пока мы шли домой. — Почему ты не принимаешь таблетки?

Мы продолжали идти, наше дыхание испарялось в ноябрьскую ночь. Это была тема, которую мы до сих пор обходили молчанием. Ее рука заерзала в моей.

— Мне не нравится чувствовать… — Рейчел поколебалась, затем продолжила, — что мое тело — это вроде машины, что я сама вроде машины… — Рейчел поколебалась, затем продолжила, — которую программируют. Положи это в меня, и получишь… — Рейчел поколебалась, затем продолжила, — получишь задуманный результат.

Ого. О чем это она? Говорит так, словно заполняет анкету. «А как насчет меня? — хотелось мне крикнуть. — Что, по-твоему, чувствую я, надевая на себя этот унитаз в миниатюре?» (Вдобавок, это неоправданно дорого. Через неделю после Контакта я побывал в Сохо и закупил по бросовым ценам презервативы «Снайпер» — с тех пор я каждый день перекладывал по три штуки в одну из розовых пачек из-под «Пенекса». Я ведь понимал, как она будет огорчена, если узнает, что я трахаю ее по дешевке. Есть ли предел моей тактичности?)

Очевидно — нет. Вместо того чтобы сказать: «Ты быстро привыкнешь», или «Фигня», или «Пора взрослеть», — вместо всего этого я остановился под фонарем на площади, погладил ее по щекам, ткнулся носом ей в ухо и прошептал:

— Думаю, я тебя понимаю.

Но в этот вечер…

Обычно я сползал по ее заторможенному телу, целуя груди, живот, бедра, чтобы воткнуть свою голову ей между ног и расшевелить этот труп с помощью языка (который к тому времени уже превратился в мускулистый окорочок). В результате каждодневных тренировок мои действия достигли такой скоординированности, что, когда я вновь поднимался по ее телу, мой (предварительно вытертый) рот и (снаряженный) член одновременно попадали в свои цели.

Но в этот вечер я расположил свои бедра возле ее головы, свою же голову направил к ее ногам и стал, сопя, сползать по кровати, уперев ноги в стену над подушкой для придания всей конструкции дополнительной опоры. Выполнено блестяще. Когда мой язык проник внутрь нее, я скосил глаза. Вот он, прямо возле ее лица. Но она взяла его большим и указательным пальцем, как если бы это был кусочек сахара. Мои глаза полезли на лоб, когда она начала гонять крайнюю плоть взад-вперед. Если уж ты можешь ссать в мою кровать (подумал я), не говори мне, что ты не можешь сосать мой хуй. Так что я уткнул его ей в щеку, практически возле носа. Рейчел взяла его в рот и почти тут же вытащила — с гримасой отвращения, по которой можно было прочесть: «Еще хуже, чем я думала».

Однако именно я испытывал стыд, чувствовал себя гнусной скотиной и ощущал свою неправоту. В подтверждение этому, когда я встал, чтобы подышать прохладным воздухом у окна, на ее лице были слезы.

Место действия: актовый зал подготовительной школы Эдисона, где учится Рейчел.

В ближнем углу — группа студентов-мужчин в смокингах. Они пьют шампанское и переговариваются. Уборщица, миссис Докинс — толстуха с неизменно плохим настроением, которая так ни разу и не назвала меня «милым», — ходит вокруг, наполняя стаканы и отряхивая смокинги. Я сижу посреди зала на стуле с прямой спинкой, взлохмаченный, с бутылкой пива в руке. Рейчел — в дальнем конце, на помосте. Судя по позе, она в глубокой медитации, — в противном случае ей должно быть крайне неудобно сидеть: совершенно голая, она сидит на подушке, опершись спиной о стену, обе ноги на весу, руки поддерживают прижатые к груди колени, влагалище вывернуто. Возле нее — перевернутая шляпа-котелок.

Я подхожу и киваю Рейчел. Она смотрит прямо перед собой. Она меня не видит. Я поднимаюсь на сцену и встаю, облокотившись на пианино, в нескольких метрах от нее. Я замечаю в котелке несколько монет: в основном медяки, какая-то иностранная монета, единственный пятидесятипенсовик. Я потягиваю пиво и жду.

Теперь, по двое и по трое, соученики Рейчел начинают отделяться от своих друзей и подходить к сцене. Они невнятно и с сомнением в голосах обсуждают морского паука Рейчел. Двое поднимаются наверх. Один из них, маленький рыжеволосый парень, подмигивает мне. Я мигаю в ответ. Рейчел широко улыбается в направлении их животов. Затем, все еще попивая шампанское, они начинают говорить увереннее. Рыжий тыкает ей в промежность лакированной туфлей. Другой нагибается, чтобы осмотреть ее зубы и десны. Они приходят к единому мнению. Рыжий ставит стакан на подоконник, снимает ремень, складывает, кладет в карман, спускает штаны и пристраивается к Рейчел.

Я делаю большой глоток пива.

Некоторое время он раскачивается и затем обмякает. Он встает, немного пошатываясь, и приводит себя в порядок. Второй парень, намного выше и симпатичнее первого, начинает производить действия в том же порядке, но в последний момент замирает. У него есть идея получше. Подойдя вплотную, он крепко берет Рейчел за уши и направляет свой торчащий из-под рубашки массивный прибор ей в рот. В таком положении, совершив десяток толчков, он кончает ей на лицо. Рейчел шепчет слова благодарности. Они швыряют в котелок по монете и спускаются со сцены. Их место занимают другие. Процедура повторяется.

Тем временем я потягиваю пиво, смотрю на них, смотрю на стену, насвистываю мелодию.

Подходит последняя группа молодых людей. Похоже, они пьянее других. Но они почему-то тихо останавливаются возле сцены. Вдруг один из них громко втягивает воздух, оглядывается, как бы не в силах поверить, и складывается пополам от смеха. Вскоре, конечно же, все начинают смеяться вместе с ним. Они кружатся и раскачиваются, беспомощно хватаются друг за друга, ухая, улюлюкая, показывая пальцами.

О нет. Только не мы, дружище. Ты, видно, шутишь, счастливчик. С ней? Вот с этой?

Рейчел, не мигая, улыбается.

Она недостаточно красива и она мочится в постель.

Их смех сменяется моим собственным.

— Чарльз, Чарльз, Чарльз, — твердит Рейчел, — проснись.

Я просыпаюсь.

— Что тебе приснилось?

Я переворачиваюсь на спину. Реальная белизна потолка окончательно меня будит.

— Я шел по бесконечной дороге, усаженной деревьями. Ночью. Над моей головой звезды выстраивались в… незнакомые созвездия. Камни посверкивали у меня под ногами. Вдали я увидел твой силуэт, но… когда я попытался к тебе приблизиться..

— Это Невиль Беллами. Я звонил вчера миссис Таубер, она сказала — ты нездоров. Тебе уже лучше?

Все в порядке.

— Да? Я понял, что это был приступ астмы. Нет? Это был?..

— Да.

— О тело, тело! Лучше бы его вовсе не было, разве не так? Гы-гы-гы. Жизнь была бы так блаженно легка. Гораздо лучше совсем без него. Ты не согласен? Ты так не чувствуешь?

— Нет. (Можно привести много доводов в защиту такого подхода; но тогда мозгу было бы нечем себя занять.)

— Нет? Может и нет… гм. Чарльз! Твои экзамены! Как они?

— Хорошо.

— Молодец. А собеседование?

— В понедельник.

— Совсем скоро. Ну, в таком случае тебе просто необходимо заглянуть ко мне. Выпьем по стаканчику, поболтаем, может, я тебе чего подскажу…

— Да, пожалуй. — Я не мог не почувствовать себя польщенным.

— Если ты уже выздоровел. Почему бы не завтра? В обычное время?

— Минутку, э-э, мне надо подумать. Давайте я посмотрю, как буду себя чувствовать, и, если не приду, то позвоню.

— Отлично. Ты знаешь мой телефон. Тогда пока.

Как только мистер Беллами положил трубку и взялся за свой член, я поспешил на кухню.

— И что дальше?

Дженни выложила на стол пачку салфеток.

— Ну вот. — Дженни села и принялась качать головой. — Тогда он сказал, что уже поставил меня на очередь в частной клинике и обо всем договорено. И тогда я сказала… — Она прекратила качать головой, чтобы на некоторое время уставиться в пустоту. — Короче, последовала омерзительнейшая сцена, и было похоже, что он не отступится.

— Это случилось в тот вечер, когда я спросил, сможет ли Рейчел у нас пожить?

— Наверное… да. Когда у нас был твой друг — Джеффри? — и этот мальчик заблевал весь унитаз в нашей уборной, Норман как раз пришел, когда я его отмывала, и сказал, что отменит очередь и что ему нужно еще время, чтобы подумать.

— И что дальше?

— В среду, когда Рейчел зашла в гостиную, чтобы попрощаться, только она вышла, как он сказал, что все в порядке и он не против. — Она подняла руки над головой и потянулась. — Вот, собственно, и все.

Дженни лучилась радостью, но мне были нужны подробности. (Не то чтобы я не был в достаточной мере сконфужен тем, что она мне уже рассказала. Однако я принял стратегическое решение по поводу всего этого, и мне необходимо было пополнить «Блокнот Дженни» последними сведениями.)

— Почему он передумал?

Она захлебывалась счастьем.

— Не знаю!

— Но почему он сперва не хотел? — продолжал я давить. — Просто не хотел пока связывать себя детьми или что?

— Нет. Он сразу же сказал, что мы можем усыновить или удочерить одного… или двух, если мне хочется. — Дженни нахмурилась, как будто до сих пор этот вопрос не приходил ей в голову. — Я думаю, — сказала она, осторожно подбирая слова, — я думаю, он боялся, что со мной что-нибудь случится.

— Мм.

(Верно, между прочим. Но не совсем так, как ей казалось.)

— Когда Рейчел снова приедет к нам жить?

— О… Скоро.

Я рассудил, что мне стоит немного поплакать, и как раз тер кулаками глаза, чтобы они покраснели, когда в комнату вошла Рейчел. Она выглядела еще элегантнее, чем обычно, стоя в дверях со своей стильной дамской сумочкой и в темных очках, свидетельствующих о ее скорби. И тут, не успел я, в соответствии с планом, спрятать лицо в ладонях, как слезы сами покатились у меня из глаз.

Рейчел пришлось лечь рядом со мной и целых пятнадцать минут меня утешать, пока я не позволил ей уйти.

Смешно, честное слово — ведь я предвкушал это всю неделю. Почитать книжку, подрочить, поковырять в носу, распространяя запахи и никого не стесняясь. Когда я вечером ей позвонил (ответил Гарри, отточивший в Париже свои дурные манеры) и Рейчел начала плакать, я почти ничего не почувствовал, ничего такого, о чем стоило бы писать домой.

Кроме того, у меня был еще повод для беспокойства — астма. Сей недуг, похоже, вступил в сговор с другими палками в моих респираторных колесах. Он открыл новые горизонты приступам кашля. У меня появлялось тянущее ощущение в солнечном сплетении (в общем, довольно приятное) и чувство сдавленности в горле (опять же, весьма сексуальное), но все же я должен был от этого избавляться, и единственным способом избавления был непрестанный кашель: каждый раскат смягчал диафрагму, пока в глубинах моей груди не возникал блаженный волнующий хрипловатый резонанс, после чего кашель становился уже излишним. Один особо замечательный приступ закончился тем, что у меня изо рта вылетел громадный сгусток мокроты и смачно шлепнулся о стену уборной — почти в двух метрах от меня. Я сфокусировал взгляд; он был непомерен; он был похож на утяжеленное лассо, каким пользуются американские ковбои. Очень скоро, подумал я, очень скоро старушки начнут спотыкаться, когда я буду просто кашлять им под ноги.

Состав моей мокроты тоже стал значительно богаче: из меня вылетали липкие соленые крендельки, жареные личинки, чулочки эльфов. И это не давало мне спать, и заставляло чувствовать себя стариком, и вызывало одышку на ступеньках, и цементировало мои ноздри так, что я все время ходил с открытым ртом, как малолетний дебил.

Были, конечно, и приятные вещи. Осталось проделать еще немало серьезной работы, в основном по заметанию следов — я злоупотреблял ссылками на бесконечное количество авторов, о которых едва ли что-то слышал, не говоря уж о том, чтобы читать. И у меня была масса времени, чтобы пропитаться тревогой по поводу предстоящего собеседования. Добавление разнообразных риторических трелей к Письму Моему Отцу тоже временами приносило облегчение.

Вдобавок Рейчел каждый день меня навещала. Она приносила подарки или какие-нибудь фрукты (одни только бананы и виноград, после того как увидела яблоки, коричнево засыхающие на тарелке). Еще Рейчел приносила из библиотеки книги, о которых я просил. Она выглядела удивительно независимой и подолгу не засиживалась. Стихи слагались почти что сами собой.

Мы много говорили о тех временах, когда я был здоров и на горизонте не маячило собеседование. Ведь я собирался участвовать в национальном конкурсе короткого рассказа, объявленном одним из иллюстрированных журналов. На призовые деньги мы сами сможем провести несколько дней в Париже.

Без двадцати: собачий зной

Я допиваю остатки вина — очень неплохого вина, между прочим. Но, боюсь, оно не произвело должного эффекта.

Мой отец в гостиной один, перед ним машинописный текст и стакан содовой.

— Привет, — говорю я. — Думал… разжиться виски.

— Привет. — Он смотрит так, словно пытается поймать мой взгляд в комнате, полной народу. — А почему бы тебе не выпить со мной?

— Э-э… Мне вообще-то нужно еще кое-что написать. Но сколько ты здесь еще пробудешь?

— Тридцать, сорок минут.

— Ну, тогда, может, я приду попозже. Валентина нет, верно?

Отец настороженно вскидывает голову:

— Верно.

— Просто хочу взять кое-что у него в комнате.

— А, понятно. Надеюсь, увидимся вскоре после двенадцати.

Комната Валентина была когда-то моей. Мы поменялись, когда мне было пятнадцать. Думаете, я противился этому? Ничуть не бывало. Я приветствовал перемены. В то время чердаки казались мне до ужаса романтичными.

В темноте я встаю коленями на подоконник и впускаю внутрь ледяной воздух. Я вспоминаю опыт, сформировавший мою гетеросексуальную ориентацию. Это не займет и минуты.

Первое постбронхитное лето Хайвэев.

Мать переживала климактерический всплеск, и отец убедил ее в одну из суббот устроить у нас на лужайке вечеринку — в терапевтических целях и чтобы завести новых друзей среди местных. Матери помогала Дженни и… Зуки, ее подруга из Суссекса, приехавшая погостить. Зуки сразу произвела на меня особое впечатление. Я только что прочел «Мельницу на Флоссе» и был мучительно влюблен в Мэгги Талливер (самый сексуальный персонаж в литературе), чью волшебную цыганскую красоту, как мне казалось, разделяет Зуки. Более того, девушка с таким именем — так представлялось подростку — должна быть готова на все; для девушки с подобным именем не было никаких запретов.

Мать командовала приготовлениями в состоянии буйной истерии. Мальчикам было предписано сидеть в комнатах, чтобы не путаться под ногами. «Кого они пригласили, черт подери, — ворчал мой старший брат, — Марию Антуанетту?» Я наблюдал из окна. Чтобы обеспечить бесперебойную подачу горячей воды, прямо под окном установили трехконфорочную газовую плиту. А каков был стол: песочные замки тортов, влажные напластования хлеба и ветчины, руины печенья, мраморная пирамида вареных яиц!

В четыре часа на лужайке собрался шабаш ведьм; некоторые, дыша по-собачьи, встали в очередь за чаем; другие, сидя в шезлонгах, глазели на груду садовых инструментов, словно в киноэкран. Не позднее четверти пятого мать лишилась чувств: либо вечеринка усугубила ее инстинкт внутривидового отторжения, либо транквилизаторы, в течение дня нейтрализуемые адреналином, обрушились на нее всей своей вялой массой. Ее привели в себя и помогли добраться до комнаты. Дженни осталась развлекать ведьм. Ответственность за раздачу чая и горячей воды перешла к Зуки.

На Зуки было легкое ярко-красное платье с глубоким вырезом. И вот, если Зуки наклонялась, а она была вынуждена постоянно это делать, и если я в тот момент вытягивал шею, а я постоянно это делал, мне была видна львиная доля ее высоких, смуглых и крепких маленьких грудей, а однажды я на мгновение даже увидел темный сосок. Я просидел на подоконнике больше часа, держа для отвода глаз в руках книжку. И по мере того как Зуки все больше суетилась, и на ее лбу и плечах проступал пот, и она все чаще убирала волосы с глаз — ее движения казались мне все более замедленными, они постепенно теряли всякую связь с наполнением чашек, тяганием чайников и лужайкой. Слабое голубое свечение газовой горелки обволакивало Зуки горячей дымкой, мерцая, поднималось по внешней стене и вливалось мне в рот тяжелым воздухом. Затем ее тело принялось корчиться и извиваться; я не мог сфокусировать на ней взгляд, хотя кроме нее там больше ничего не было.

Когда вечеринка стала близиться к концу и Зуки присоединилась к ведьмам, я скатился с подоконника, бросил книжку и закружил по комнате, буквально ломая себе руки. Я не мог понять, как вообще когда-то мог играть в «Эрудит», или читать книгу, или причесываться, или чистить зубы, или обедать, если в мире есть такое лицо и такие груди. Я распластался на кровати и лежал там содрогаясь, пока не почувствовал холод, хотя было очень жарко, и не услышал женские голоса, будто бы зовущие меня из сада.

На следующий день я проснулся весь в поту, и меня лихорадило, так что я решил остаться в постели. (Вдобавок как бы я смог взглянуть Зуки в глаза?) Все считали, что у меня рецидив бронхита, но я-то знал, что это не так. Нет. Гомик встретил достойную девушку и отверг прошлое.

Стоя на коленях, я могу разглядеть в свете окна гостиной небольшой серый участок внизу, где трава так до конца и не восстановилась после того вращающегося газообразного вечера. Я закрываю окно с чувством осознания некой завершенности. Мне кажется, я вижу, чем все обернется. Проходя по узкому коридору мимо комнаты матери, я слышу ее голос: «Гордон?», — но, мгновение поколебавшись, на цыпочках продолжаю свой путь — нужно держать сюжет.

Позапрошлый вечер — вечер накануне моей поездки на собеседование в Оксфорд был квинтэссенцией безумия.

Днем мы пили чай вчетвером. Меня все обхаживали, и это было приятно: Джен сказала, что встанет пораньше и приготовит мне «достойный завтрак», Норман предложил утром подкинуть меня на вокзал, Рейчел неоднократно подчеркивала, что это собеседование будет обыкновенной формальностью. Позже мы с ней заперлись внизу и на полчаса залезли в постель. Я полагал, что это, возможно, моя последняя тинейджерская поебка: наши тела — гладки, как шкурка гриба, наше дыхание — неуловимо, наши запросы — бесхитростны, наши оргазмы — синхронны. И когда я снял кондом и, замотав в салфетку, положил на дно корзины для бумаг, я не таил злобы и не чувствовал себя обманутым. Мы одевались молча, и тишина ласкала нам слух. Я чувствовал себя сильным, провожая Рейчел на автобус в угасающем свете воскресного дня.

В семь часов я уже сидел за своим письменным столом и в последний раз просматривал подшивку с названием «Собеседование»: шестьдесят страниц ценных советов и рекомендаций, систематизированные в разделах — Акценты, Избегать Подробного Обсуждения, Одежда, Женщина-профессор — с подзаголовками — «Моргание», «Вхождение», «Скрещивание Ног», «Косвенная Лесть», etc. Но я не мог толком сосредоточиться. На этом этапе я либо представлял, что блестяще написал экзамен и затмил сами первоисточники, а литературные критики прежних лет рядом со мной теперь отдыхают, либо начинал поглядывать в окно, опасаясь увидеть там санитаров в белых халатах (поднятых университетом по тревоге), вооруженных сетью и хлороформом. Не буду ли я по приезде обманом завлечен в туалет и избит там университетскими надзирателями? Или на вокзале меня встретят вице-канцлер с мэром, провезут по улицам города в открытой машине, а я буду махать рукой толпам людей и смеяться, отряхивая серпантин и конфетти со своих волос?..

— Алло? — произнес строгий женский голос. — Какой номер вам нужен?

— Э-э, Западный 28–14.

— И ваш номер?..

Я назвал.

— В чем дело? — спросил я. — Проблемы с оплатой?

— Абонент просил проверять все звонки на этой линии.

— Что же случилось? Извращенцы?

Девушка рассмеялась, и ее голос стал мягче:

— Вообще-то я сама точно не знаю. По-моему, кто-то звонил им днем и ночью, а затем вешал трубку. Еще он звонил из автомата и оставлял трубку снятой.

— С ума сойти. Ну, я думаю, со мной они захотят говорить.

— Одну секунду.

— …Гордон Хайвэй у телефона.

— Отец? Это Чарльз.

— Чем могу помочь?

Не многим, как выяснилось. Я хотел узнать, не удалось ли выжать какую-нибудь информацию из сэра Герберта. Отнюдь. Мой отец был вынужден сказать, но, конечно, не прямо, а обиняками, что у Герби есть нужные мне сведения, но его друг Гордон забыл, блядь, его об этом спросить.

— Ага… — сказал я. — Кстати, я звонил домой — думал ты там.

— Нет, нет. На следующей неделе мне не нужно быть в офисе, так что я собирался ехать домой завтра. Может, тебя подбросить?

— Нет, спасибо.

— Понятно. Прости, что не смог… погоди. Ванесса хочет тебе что-то сказать.

— Привет! У тебя какой факультет? — спросила Ванесса.

Я назвал.

— Верно. Они избрали нового парня.

— И что за новый парень?

— Ничего о нем не знаю. Кроме того, что он крут.

Дрожащими пальцами я листал страницы подшивки «Собеседование». По прошествии трех четвертей часа я заучил наизусть Высокопарные Обобщения, Волен, но Недоволен и параграф под заголовком «Жесты искренности». Затем я обратился к Изменению Внешности по Ходу Дела. Этот раздел заканчивался так:

17. Входить без очков: надеть: а) если профессору за 50, б) если профессор сам в очках.

18. Пиджак расстегнут; если старый пердун — входя, застегнуть среднюю пуговицу.

19. Волосы прикрывают уши; если старый пердун — входя, пригладить за ушами?

Сноска отсылала к Акцентам 7. Там я прочел:

Входи в доверие постепенно. Если сильно зверствует (сноб v.[18] деревенщина), закашляйся в начале второй фразы и скажи: «Простите, я чуть-чуть волнуюсь» — голосом, идентичным голосу самого профессора.

Я закусил губу. Где-то здесь должен быть общий знаменатель. Ну конечно! Ведь все профессора — гомики, не так ли? Может, стоит рискнуть — оставить одежду аккуратной стопочкой за дверью и зайти голым? Или надеть прозрачные брюки без трусов? Или хотя бы войти с членом, торчащим из ширинки. Хотя бы. Или…

Зазвонил телефон. Джен с Нормом ушли куда — то ужинать, поэтому я отложил подшивку и поскакал наверх, чтобы ответить. Может, это Рейчел?

Это была не Рейчел. Это была Глория.

— Боже! Как твои дела, черт бы тебя побрал? — воскликнул я.

Ее дела были не так уж плохи. Она стояла в телефоне-автомате за углом, и спрашивала, можно ли заскочить на полчасика или около того. Можно?

— Да, конечно. Увидимся через минуту.

Я встал в дверях, заводя часы, чтобы чем-нибудь занять руки.

— И мне это все так надоело! Он (Терри) не оставлял меня в покое ни на секунду, все время за мной шпионил, бесился, если я хотя бы заговаривала с другим парнем. Знаешь, поначалу это еще может нравиться, но очень скоро задалбывает до смерти. — Глория издала истерический смешок, прикрыв рукой мелкие неровные зубы.

— Бедняжка. И что ты сделала?

Она изучала свой джин.

— Послала его к черту.

— И что он на это ответил?

— Он меня побил. И сказал, что я шлюха. Вот и все.

Я произнес речь на идиоматическом языке низов среднего класса о вреде ревности в любых ее проявлениях. (Тем временем Глория, неотрывно глядя мне в глаза, сняла свой кожаный жакет, обнаружив под ним обтягивающую красную футболку, которая, на мой взгляд, дисгармонировала с ее микроскопическими шортами из коричневой замши. И хотя было очевидно, что она носит трусики, было столь же очевидно, что на ней нет ни колготок, ни лифчика.) Когда моя речь уже подходила к концу, опять зазвонил телефон.

— …Если не хочешь обречь себя на несчастье. Никуда не уходи.

Я припустил по лестнице.

Пиканье телефона-автомата. Терри? Нет, Рейчел.

— Чарльз? О, Чарльз, ты ни за что не поверишь, что случилось.

— Ну?

— Мамочка обо всем узнала. Она узнала про Париж.

— Как?

— Она поехала навестить Нянюшку — и все открылось.

— Но как?

— Не знаю! — Рейчел чуть не плакала, но все же продолжила: — Мамочка пришла, увидела, как мала комната Нянюшки, спросила, где я спала… Я не знаю.

— Понятно. Ты сейчас где?

— У Нянюшки. Мамочка выгнала меня из дому.

— Приезжай лучше ко мне.

— Давай. Но мне нужно тут еще немного побыть, — сказала она, оживившись, — потому что Нянюшка в плохом состоянии. Она считает, что это все из-за нее и…

— Это и вправду из-за нее…

— Который час? Слушай, я приеду около девяти. Ладно?

Спускаясь по лестнице, я вдруг на секунду замер, задумавшись.

Глория, сняв туфли, лежала на кровати. Я сел рядом.

— С тобой так приятно поговорить, Чарльз. Ты всегда знаешь, как меня утешить.

Было ровно восемь часов и три минуты.

Восемь ноль пять. Замысловато сплетенные тела. Пальцы Глории теребят пряжку моего ремня. Мои пальцы блуждают между замшей и влажным хлопком. Слюнявые поцелуи.

Восемь пятнадцать. Глория настроена серьезно: она встает и стягивает с себя футболку. Я безучастно расстегиваю рубашку. Затем прекращаю. Но Глория расстегивает свои миленькие шортики; они падают на пол, и она делает шаг наружу. Эти великолепно безыскусные, антихудожественные гигантские груди! Глория улыбается.

— Чарльз, я не принимаю таблеток.

— Еще одна… я хочу сказать — одна резинка у меня найдется.

Я снова засомневался, почувствовав отрезвляющий холодок. Глория большими пальцами оттянула спереди свои трусы. Они оттопырились так, словно внутри был здоровенный мужской член, а то и два.

— Да, резинка у меня найдется, — сказал я.

Восемь двадцать пять. После чреватой растяжением шейных мышц позиции «шестьдесят девять» и после недолгого пребывания у нее внутри без защиты я схватил маленькую розовую коробочку и извлек оттуда последнего троянца. (Не волнуйтесь — это мой эквивалент сигаретной пачки «на показ»; основной запас я держу в другом месте.)

Восемь тридцать пять. «Да, мне тоже было здорово. — Я говорю искренне. — Нет, спасибо, я хочу бросить. Глория, дело в том, что вот-вот должны прийти моя сестра с мужем. Тебе не доводилось беседовать с Норманом, нет? Понимаешь, у него очень пуританские взгляды — чопорность и все такое. Очень строгое воспитание. Поэтому он может…» — «Наверное, без пяти, нет — без десяти девять». — «Да, конечно. Никаких причин для паники. Просто он может напрячься. Ты же знаешь этих аристократов. Они никогда не в состоянии расслабиться. Вдобавок у меня завтра собеседование. В Политехническом в Лидсе».

— Да и мне все равно пора. Рада, что повидала тебя.

— И я тоже.

Презерватив примкнул к своему (ненамного) более тяжелому близнецу.

Восемь сорок пять. Глория хихикает, натягивая футболку на свои груди. Я тоже хихикаю, чтобы не обосрать от страха весь пол.

Восемь пятьдесят пять.

— Пока, моя сладость. Я позвоню тебе завтра.

— Спасибо, что ты был таким милым.

Я практически выталкиваю ее за дверь.

— Я? Это ты была милой.

Она снова хихикает и наконец уходит.

Безвольно повиснув на перилах, я наградил себя десятью секундами непрерывного глубокого дыхания. Затем спустился вниз. Я метался с высунутым языком, посыпая тальком простыни и гениталии, проверяя, нет ли на подушке следов косметики, обеими руками запихивая салфетки в корзину для бумаг и ногой загоняя под кровать стакан Глории. Я благодарил бога за то, что днем переспал с Рейчел: отсюда и устричный запах, и смятая постель. Полоща рот ментоловой жидкостью, я выискивал посткоитальные пятна. Лицо по цвету напоминало малиновое варенье. Я погрузил его в раковину, наполненную холодной водой. Если Рейчел что-нибудь скажет, мне останется только, заикаясь, поведать ей, как я страшно волновался из-за того, что случилось.

— Правда? Нет, это… я п-п-просто страшно волновался из-за того, что случилось. Что именно с-с-сказала твоя мать?

— Боже, в это трудно поверить, я знаю. Но тебе не стоит волноваться, любимый. Это не твоя вина.

— Я чувствую свою ответственность.

— Чепуха. Во-первых, это была моя идея… Но это было ужасно. Она просто зашла ко мне в комнату и сказала, довольно спокойно: «Я знаю, что ты не жила у Нянюшки. Может, скажешь, где ты была, или мне вызвать полицию?»

— Полицию. Чертовщина какая-то. Да кем она себя мнит? Она что, не видит, что ты уже выросла? Тебе уже двадцать, черт подери, и она не может…

— Я говорила тебе, что она просто бесится из-за некоторых вещей. Думаю, что Папочка… — Рейчел переплела пальцы и потупилась.

— И что ты ей сказала?

— Рассказала всю правду.

— Ты не могла что-нибудь придумать? Нет. Пожалуй, нет.

Она прижалась ко мне, дрожа и тихонько всхлипывая. Я обнял ее за плечи и допил джин. Я заметил, что фонари золотят пыль на окнах гостиной, словно бы ее посыпали для красоты.

Когда мы уже спускались ко мне, зазвонил телефон.

— Это может быть Мамочка, — сказала Рейчел.

Это была не Мамочка.

— Это Беллами. Чарльз, это ты? — спросил он пьяным, булькающим голосом. — Надо полагать, у тебя не вышло.

— Да. Простите.

— Ничего. Значит, завтра собеседование? Тогда — ни пуха! Может, мм, после того как… это… Чарльз, я буду рад тебя видеть. Я хочу…

— Нет. Простите. Всего доброго. — Я прервал его короткими гудками.

— Кто это был?

— Ошиблись номером.

Вы, верно, подумали, что Рейчел в такой вечер будет подавлена, но, когда мы залезли в постель, она дрожала от возбуждения. «Защити меня, — шептала она в темноте, — пожалуйста, защити меня». В ответ на эту просьбу, я замысловато обвил ее своими конечностями. Но она не прекращала шептать.

— Минутку, — сказал я.

Упаковка от «Пенекса» была, конечно, пуста, так что я полез в коробку от «Снайперов». Хотя это и не к чему, думал я. Если я и кончу, то одной лишь кровью.

Коробка была тоже пуста.

— Черт. Закончились.

— Нет, — сказала Рейчел. — Один должен быть. Я видела днем. Там было два.

Голосом, который мог бы принадлежать моему младшему брату, я спросил:

— Ты уверена?

— На сто процентов.

Я повернулся спиной и притворился, что роюсь в ящике стола.

— А, ну да. Вот он. Ой! Упал в корзину для бумаг! Черт!

Мои пальцы наткнулись на смоченного Глорией троянца, отодвинули его в сторону, и стали углубляться дальше в пучины салфеток, банановых шкурок и сигаретного пепла, пока не на шли презерватив, который я использовал с Рейчел днем. Да, у меня свои нормы, спасибо. Прошу прощения, но я не отступлюсь от своих принципов. Верно, кондом Глории был бы приятней, поскольку кондом Рейчел была намного грязнее, мокрее и, главное, холоднее. Однако воспользоваться им было бы, скажем так, невежливо, да что уж там — крайне оскорбительно для честной девушки.

К счастью, у меня все же было подобие эрекции, чему я обязан исключительно нашей давней дружбе с Рейчел. С расширенными от ужаса глазами я натянул презерватив.

— Готово.

Рейчел откинула одеяло, чтобы пустить меня к себе.

* * *

Двадцать минут спустя, за соседней дверью, я стоял, глядя в зеркало над раковиной. Лицо в зеркале было таким бессмысленным и равнодушным, что выглядело совсем незнакомым. Но пока я смотрел, оно начало приобретать осмысленность, затем превратилось в ухмылку, затем — в улыбку. Послушай, малыш: тинейджеры проделывают подобные штучки постоянно. Запомни: ты молод лишь однажды. Ведь молодость существует не для чувства вины, а для животной похоти; не для сожаления, а для ликования; не для стыда, а для раскрепощающего, грубого цинизма. Как ты сам это выразил в строчках из «Один лишь Змей улыбается», написанных под воздействием сенной лихорадки:

В лице — угар.

Поебок списки.

Как обелиски.

Течет Нектар.

В сортире вой —

В горячей дымке,

В веселой шапке —

невидимке: собачий зной.

Настоящий тинейджер — это эго, высаженное на необитаемом острове, но оно не ждет спасения от проходящих кораблей; у него достаточно сил, чтобы оставаться наедине с собой. Для нее, для Рейчел, день за днем, ты продавал свою юность. Помни об этом.

Я подмигнул своему отражению и потянулся за бритвой. Теперь надо перерезать кондому горло, чтобы все (двойная порция) вылилось в унитаз. Деликатный момент, поскольку, как правило, я занимался в уборной либо своим членом, либо режущим лезвием, но не обоими сразу, и сейчас я намеревался их совместить. С зажмуренными глазами я нащупал пупырышек — давай, оттяни его, посмотри вниз и режь. Тянулось весьма туго (сжатие в результате чрезмерного использования?) и я чувствовал непонятную боль. Поднеся бритву, я открыл глаза. Вместо резины я увидел свою крайнюю плоть, зажатую между большим и указательным пальцами.

Моей первой мыслью, когда лезвие звякнуло о пол, было, что я чуть не сделал себе обрезание. Второй мыслью было: куда все подевалось?

Я нашел резиновое колечко на основании члена, затерявшееся среди волос.

Он порвался. Рейчел беременна.

Время было детским, даже если про меня этого уже не скажешь.

Рейчел сидела, опершись спиной о подушку, и курила — как парень.

— Где был?

— Слегка освежился.

Она подвинулась, давая мне место.

— Рейчел, ты хочешь чтобы я сказал тебе что-то, из-за чего ты будешь сильно беспокоиться, даже если потом может оказаться, что беспокоиться не стоило? Даже если в этом может не быть необходимости?

— Конечно. И теперь тебе придется сказать, в любом случае.

— Даже если я мог бы сказать тебе позже, когда волноваться будет уже не о чем?

Она поцеловала меня в щеку.

— Да. Потому что я тоже хочу тебе кое-что сказать.

— Правда? Что?

— Сначала ты, потом я.

— Нет, сначала ты. Давай. Обещаю не сердиться, что бы там ни было, — с чрезмерным, может быть, пылом сказал я.

Она сделала затяжку. Изо рта и ноздрей у нее шел дым, когда она сказала:

— Все, что я рассказывала тебе о своем отце — ложь. Я никогда в жизни его не видела, не говорила с ним и не слышала о нем.

Я глядел в потолок.

— Что, все эти истории про Париж?..

Она помотала головой.

— И он никогда даже не звонил тебе и ничего такого?

— Все ложь.

— Ни единого письма?

— Ничего. Ни разу.

Я пошевелил ногой.

— Боже.

Она торопливо меня поцеловала.

— Это так глупо, но я всегда это делаю. Не знаю почему. Как-то само получается.

— Но почему?

— Не знаю. Просто я чувствую, что это делает меня более…

— Что? Более… значительной?

— Может быть. Нет, не то. Просто тогда я чувствую себя не такой жалкой.

Ее голос зазвучал по-новому.

— Не такой жалкой, — повторила она.

— …Ну, детка, прекрати, не плачь. Честное слово, я совершенно не сержусь.

Пока Рейчел плакала у меня на плече, я пересматривал фикцию по имени Жан-Поль д'Эрланжер. Тут, по меньшей мере, была пара удачных моментов. Например, мне нравились их гневные телефонные разговоры. К тому же впечатляло, как искусно она заметала следы: все эти тонко продуманные замечания насчет того, как все были тактичны и как мило было с их стороны не поднимать этой темы. Возможно, Дефорест до сих пор пребывал в неведении. Но Страстный Парижский Художник — и вся эта дешевая чушь насчет гражданской войны в Испании: ну, право же… вы только вообразите!

Со свежим любопытством, с обновленным ощущением сокрытой в ней тайны, я поцеловал влажные уголки глаз Рейчел. Потому что — чего уж там — она ведь сумасшедшая. Я врал, фантазировал и обманывал; мое существование также было призматической паутиной лжи — но для меня это было гораздо в большей степени — чем? — гораздо в большей степени литературой, отвечало скорее интеллектуальным запросам, нежели эмоциональным. Да, в этом-то и разница. Я снова обнял ее. Какой любопытной штучкой она была! Мне казалось, я лежу в постели с кем-то другим.

Спустя час Рейчел выиграла раунд в пользу того мнения, что я ее люблю и не слишком сильно презираю. Тогда она спросила:

— А о чем ты собирался мне рассказать?

Какая-то часть моего мозга, должно быть, по инерции все время продолжала думать об этом. Когда я заговорил, у меня не было никаких сомнений.

— А, ты об этом. Ну, звучит глупо, по большому счету. Просто мне кажется, я… завалил экзамены и не поступлю в Оксфорд. Похоже, я недооценил сложность поставленной задачи.

Пока Рейчел изливала на меня поток своих уверений, ветер снаружи, не переставая дувший на протяжении всего вечера, начал издавать зловещие звуки, ворча за дверью и сотрясая оконные рамы.

Полночь: совершеннолетие

Итак, мне девятнадцать, и я сам не всегда понимаю, что делаю; ворую мысли из книжек, отражаюсь в чужих глазах, не обгоняю на улице стариков и калек, боясь огорчить их своей резвостью, люблю наблюдать детей и животных за игрой, но буду не прочь посмотреть, как избивают нищего или как машина переедет маленькую девочку, ведь все это — опыт; не люблю сам себя, но высмеиваю людей, менее умных и красивых, чем я. Но в этом ведь нет ничего особенного?

Теперь я складываю «Записки о Рейчел» в аккуратную стопку. Стрелки будильника образуют неумолимо сужающуюся асимметричную букву V. Через семь минут они соединятся.

Конечно, проснувшись на следующее утро, я был словно в бреду. (Я до сих пор еще, сорок часов спустя, до конца не отошел; на мой взгляд, изнеможение — самый дешевый и доступный наркотик из тех, что есть на рынке).

Рейчел, которая обычно тут же просыпалась, стоило мне только пошевелиться, проспала всю мою шумную возню с одеждой и бумагами для собеседования. В три ночи, за пять часов до этого, я пообещал, что попрощаюсь, прежде чем уйти. Но, похоже, тут не было большого смысла.

Внезапно я решил, что вместо этого лучше возьму с собой «Записки о Рейчел».

Норман сидел на кухне один, всецело захваченный волшебством газетных страниц. Джен, очевидно, отвергла всякую мысль о причастности к моему завтраку.

— Когда твой поезд?

— В девять ноль пять.

(Моя фамилия располагалась посередине алфавита, так что я счел, что мне незачем быть там раньше десяти тридцати).

— Куча времени, — сказал Норман.

В молчании мы выпили чая с хлебом-с-маслом — кофе был завтраком для пидоров, а тосты — для леваков. У меня ныли зубы, а язык, казалось, зарос волосами.

Без двадцати девять:

— Ну, двинули. В этом костюме ты выглядишь полным мудаком. Где ты его взял? На армейской распродаже? Вот, держи, тебе письмо. Из-за границы.

«Лотус-кортина» Нормана с ревом понеслась вверх по улице, его синий шерстяной пиджак болтался сзади на крючке над окном. В машине пахло бензином, новой пластмассой, прозрачными нейлоновыми рубашками и застоявшимся старческим потом. Я взглянул на конверт и засунул его в карман. Коко.

— Готов?

Пять секунд пробуксовки на месте, и мы катапультировались с горы.

— Дженни устала? — провизжал я, когда на повороте нас протащило юзом на всех четырех колесах.

— Да. — Он сбросил скорость с восьмидесяти километров в час до нуля на светофоре. — Ей сейчас не стоит рано вставать.

При первом же намеке на желтый свет Норман рванулся вперед, шныряя между машинами, как слаломист.

— И сколько еще осталось?

— Конец мая.

— Ты рад?

Он пожал плечами, со скрежетом воткнул вторую передачу, надавил сигнал (который исполнял первые четыре ноты из «Неге Comes the Bride») и пронесся, едва не задев грузовик слева от нас, в результате чего какой-то пешеход смиренно упал на колени.

Снова светофор.

— Почему ты сомневался насчет ребенка? — Норман яростно газовал и бормотал угрозы в адрес водителя молоковоза, стоящего рядом. — Не хотел себя связывать или что?

Дорога освободилась, и нас с силой вдавило в сиденья.

— Тебе приходилось, тебе приходилось трахать бабу, которая рожала?

— Нет.

Он не услышал и повернулся ко мне с раскрытым ртом. Я помотал головой.

— А мне… — он вильнул, втиснулся между такси и почтовым микроавтобусом и вошел в поворот, оторвав два колеса от земли, — а мне, блядь, приходилось. И это совсем не пустяк. Не чувствуешь, что вообще куда-то засунул.

Норман, завизжав тормозами так, что запахло паленой резиной, остановился перед зеброй, позволил фигуристой блондинке прошествовать через дорогу и снова бросил машину вперед, сорвав пуговицы с пальто и расплющив носки ботинок у двух таиландских старичков.

— Это как размахивать флагом в открытом космосе. — Снова светофор. Я хотел спросить Нормана, не читал ли он Суинберна, но он продолжил: — И их кишки тоже болтаются и шлепают друг о друга. Но Джен будет в порядке после одного, а может, и двух. А ведь я говорил ей, что она может кого-нибудь усыновить, но — хуй там — бабы любят рожать! Их пизды, — он выключил обогреватель ударом кулака, — превращаются в кашу. Сиськи, — мы рванули со светофора, — воняют прокисшим молоком. И свисают. Плоские как блин.

— Правда?

— Ха! Кошмарные сиськи. Но я подумал: хуй с ним. Джен в порядке. Крепкая баба. И я не так уж и часто с ней теперь трахаюсь. Высажу тебя здесь. Когда ты вернешься?

— Не знаю, — сказал я, и в моем голосе прозвучало удивление. — Может, к вечеру. Скажи Рейчел, что к вечеру. Спасибо, что подвез.

Дверная ручка выскочила из моей руки, едва ее не вывихнув. Норман, нависнув над рулем, неуклонно набирал скорость, а тем временем похожая на шахматную доску компания монашек вытекала впереди на проезжую часть.

Весь час, что я ехал в поезде, подшивка материалов к собеседованию пролежала на моих коленях, и я ни разу в нее не заглянул. Меня трясло так, что соседи, наверное, думали, что я придуриваюсь, и мне дважды пришлось бегать в туалет, реагируя на внезапные внутренние позывы. Неужели это могло быть для Нормана единственной причиной? Я, бывало, представлял себе нечто подобное, но лишь как некую теоретическую возможность для особо извращенных умов; мне и в кошмаре не могло привидеться, что я столкнусь с этим в реальной жизни. А Норман — такой сильный, уверенный в себе и свободный. Или, может, все мы такие же эмоциональные монстры? Было ли странным, что Норман не желал всю оставшуюся жизнь мочить свой конец в остывающем пироге из потрохов? Представьте себя на его месте.

Роясь в карманах в поисках носового платка, я наткнулся на письмо от Коко. Я с трудом вспомнил, кто это такая. Так или иначе, она извинялась за то, что ввела меня в заблуждение, сославшись на страну Несбыландию; это было выражение, которым Коко с подружками пользовались для приблизительного обозначения сферы человеческих фантазий или желаний; на самом же деле такого места не существовало. Что касается другого моего вопроса (смогу ли я ее трахнуть, когда она будет в Англии): «…Я не вполне уверена, что буду готова…» В качестве ответа я начерно набросал прозаический парафраз «Его робкой возлюбленной» Марвелла: «Если бы у нас было все время мира, твоя приличествующая скромность была бы вполне приемлема. Мы бы могли не торопясь все обдумать» etc., etc. Обычно подобные упражнения меня одновременно успокаивали и взбадривали. Но на этот раз не случилось ни того ни другого.

Я бродил по поезду взад и вперед, шатаясь в такт раскачивающимся вагонам: распотрошенные газеты, таящие инфекцию пирожки и несгибаемые сандвичи, одноразовые стаканчики с сероватым чаем, чумазые дети в сопровождении женщин, которых можно было принять за футболистов на пенсии, одинокие мужчины с постными лицами.

Я постучался и вошел в кабинет доктора Чарльза Ноуда. Я вовсе не был обнаженным, и адамово яблоко едва не выпрыгивало у меня изо рта. Если верить доске объявлений у входа, собеседование началось десять минут назад; сверкающий, неуместно нарядный привратник (к которому я попеременно обращался то «сэр», то «ваша светлость», как янки) лично сопроводил меня до нужной лестницы и объяснил, как найти кабинет. Я вошел, выкрикивая извинения.

Друг напротив друга, перед незажженным электрокамином, сидела парочка хиппи. Один из них, вероятно доктор, помахал мне рукой и, не поднимая глаз, сказал:

— Комната напротив. Пять минут.

В комнате напротив сидел еще один хиппи.

— Привет, — сказал я. — Что здесь происходит? Ты следующий?

— Как твоя фамилия?

— Хайвэй.

— Все верно. Я за тобой.

— Доктор Ноуд — это тот, у которого волосы подлиннее?

Он покивал, глядя прямо перед собой.

— Говорят, он клевый парень. Может быть, самый клевый в Оксфорде. На сегодняшний день. — Он снова начал кивать. — Семинары по Берримену. Снодграссу, Секстону. Чуваки вроде этих.

— Боже! О чем ты будешь ему рассказывать?

Он сжал кулак и покрутил им в воздухе, словно лениво угрожая кому-то.

— Если бы он дал мне рассказать о Роберте Дункане… Или, может, о Хехте…

Кто были все эти люди? Я не учил ни экстремистов, ни ливерпульцев.

Когда я расстегнул четыре верхние пуговицы на рубашке, снял галстук и повязал его вокруг лба, надел пиджак наизнанку (подкладка, слава богу, местами была порвана) и засунул брюки в ботинки, хиппи спросил:

— Эй, ты чего это делаешь?

— Что-то жарковато, — сказал я.

— Да ну?

— Скажи-ка лучше, сколько ему лет. Не знаешь?

— Двадцать пять. Шесть. Он очень активный.

— Активный?

— Касательно реформ.

— Что это значит? — Позволить девушкам находиться в мужском общежитии до полуночи вместо одиннадцати тридцати? Подавать завтрак на десять минут позже? — Какого рода реформы? Политические?

— Ага. Именно что политические.

— О черт.

Дверь открылась.

— Хайвэй? — Второй хиппи сигналил бородой.

Я подскочил к нему.

— Это я.

— Ты следующий.

— Ну, как там было? — прошептал я.

Гэтти, так его должны были звать, остановился на ступеньках.

— Думаю, неплохо. Не бойся, он довольно дружелюбен. Просто лапа.

— О чем вы с ним говорили?

— О русских неосимволистах.

Доктор Ноуд сидел теперь на жестком подоконнике в дальнем углу комнаты, и декабрьский сквознячок шевелил беспорядочные завитки его волос.

— Вас не смутит свежий воздух? — спросил он без тени какого-либо прононса; его произношение было похоже на мое собственное.

— Отнюдь. Не возражаете, если я к тому же сниму пиджак?

— Отнюдь.

Я видел свои экзаменационные листы, лежащие у него на коленях. Они были сплошь исчирканы красным.

— Садитесь, — сказал он.

На пол. Нет, слишком откровенно — это будет уже перебор. Из дивана, двух кресел и табуретки я выбрал табуретку. Ведь Ноуд, продолжавший просматривать мою работу (впрочем, без излишней многозначительности) был в одежде городских партизан: неоднородно окрашенный в защитные цвета (зеленый и хаки) брезентовый костюм; солдатские ботинки свиной кожи; берет. Лицо и прическа Иисуса. Чтобы не стучать зубами, я тихонько мычал мелодию «Интернационала».

— Мистер Хайвэй… вы любите литературу?

Та-ак. Что за странный вопрос? Спроси еще:

«Какие книги вы прочли в последнее время?» или: «Какие у вас проблемы?»

Я улыбнулся.

— Что за странный вопрос?

— Прошу прощения? — Он взглянул на меня. — Но если я правильно понял вашу работу…

Меня бросило в пот. Я достал носовой платок.

Ноуд заговорил.

— Например. Отвечая на вопрос по литературе, вы жалуетесь, что Йетс и Элиот… «в свои поздние периоды предпочитали холодные достоверные факты, которые могли бы работать только за пределами нашего беспорядочного мира. Они расчетливо апеллируют к вымышленной концепции бесконечности…» etc., etc. Это, затем, позволяет вам написать роскошно звучащую строчку о «мнимой бесчеловечности» обольщения машинистки в «Бесплодной Земле»[19] — этой мыслью вы обязаны В. В. Кларку — и эта «бесчеловечность», непонятно с какой стати, внезапно оказывается «слишком безнравственной». Опять же, в вопросе по критицизму вы высмеиваете Лоренсовскую «неправдоподобную сексуальную мощь», используя статью Мидлтона Марри о «Влюбленных женщинах», также забыв на него сослаться. А уже в следующей строчке вы нападаете на его «упрощенческое приравнивание искусства и жизни».

Он вздохнул.

— Когда вы пишете о Блейке, вы не долго думая пересказываете строчки из «Грозного образа» про «автономные вербальные конструкции, которые неизбежно оторваны от жизни», тогда как в вашем эссе вы восторгаетесь «настойчивостью… с которой Блейк развивает и облагораживает наши эмоции, обходя стороной бутафорию и мишуру». Кстати, вы пробовали когда-нибудь обходить стороной мишуру? Или, если уж на то пошло, кого-нибудь настойчиво облагораживать?

Донн вначале оказывается молодцом благодаря своему «эмоциональному мужеству» и тому, как он «протягивает свои эмоции сквозь саму ткань стиха», а затем он уже вовсе не молодец, поскольку вы обнаруживаете… и что же вы обнаруживаете? — а, вот: «Нарочитое вознесение словесной игры над истинным чувством, подгонка своих эмоций под стихотворный размер». Так чему же верить? Честное слово, я не стал бы придираться, но эти высказывания взяты из одного и того же абзаца и относятся к одной и той же строфе.

Я не стану продолжать… У литературы есть своя собственная жизнь, понимаете? Непозволительно использовать ее так… безжалостно, в своих личных интересах. Или, может быть, я несправедлив?

В дверь постучали.

— Одну минуту, — отозвался он.

Я смачно харкнул в носовой платок и принялся изучать его содержимое. Ноуд встал, и я поднялся вслед за ним.

— Это и впрямь настолько?.. — я пожал плечами и уставился в пол.

Он протянул мне мои экзаменационные листы.

— Не хотите ли взять с собой? Я тут разобрал одно из ваших наиболее картинных эссе, возможно, вам интересно будет это прочесть. Сможете взглянуть на свою работу новыми глазами, посмотрите, с чем вы не согласны.

Я затряс головой.

— Ладно. Теперь. Я хочу, чтобы в последующие девять или десять месяцев вы заставили свою мысль хорошенько поработать — в любом случае, я намерен вас взять; если не я, то кто-нибудь другой все равно вас возьмет, и будет только хуже. Прекратите читать критиков и, ради всего святого, прекратите читать всю эту структуралистскую муру. Просто читайте стихи и старайтесь понять, нравятся ли они вам и почему. Ладно? Авось, остальное придет позже. Через несколько дней получите письмо. Попросите Лея зайти.

Очертания Оксфорда манили фальшивой безмятежностью в виде золотых камней на фоне ярко-голубого неба, от чего я, конечно же, отказался. Интересно, почему этот город считал себя столь неотразимым? Не задирай голову и твердо стой на ногах, и я не знаю, кто тогда сможет не заметить уродливую, обыкновенную, механичную, беспорядочную уличную жизнь магазинов, химчисток и банков. Как только ты перестаешь следовать глазами за архитектурными контурами, все становится таким же, как везде. Но Оксфорд думает иначе; в жизни не видел места, столь занятого собой. И ни один прохожий даже не взглянул на меня, когда я шел к вокзалу.

Проходя по Джордж-стрит, я остановился, поставил сумку на землю и поправил галстук. Затем я сделал то, что, как мне кажется, намеревался сделать с самого начала. Я свернул на Глостершир-Грин и спросил, когда будет ближайший автобус в деревню. Ближайший был через пятнадцать минут. Я почувствовал голод — такой, какого никогда еще не испытывал, — поэтому зашел в кафетерий и взял какую-то жидкую бодягу и омлет из ленточных червей (или омлет с беконом, как гласило меню). Затем я поехал домой.

Мать со своим младшим сыном топтались в коридоре возле задней двери. Она чистила Валентину ботинки, а он тем временем обеими руками ковырял в носу, отдавая дань справедливости каждой из ноздрей. Они поприветствовали меня, как если бы я выходил в магазин и теперь вернулся.

— Привет, — сказал я. — Я был на собеседовании — и меня приняли!.. Я поступил. В Оксфорд.

Похоже, на Валентина мои слова не произвели особого впечатления, тем более что он как раз пытался извлечь из носа особо замысловатую козявку. Но мать сказала:

— Это весьма неплохо, так ведь?

— Да.

— Твой отец — Валентин, дорогуша, не надо этого делать — будет доволен.

— Когда он приедет?

— Около шести, так он сказал. Гм. Чарльз, с обедом у нас не очень, поскольку, я боюсь, что…

— Не беспокойся, я сам о себе позабочусь.

Наверху я сел писать Письмо Рейчел. Три часа работы, и я закончил чистовой вариант. Передо мной лежит экземпляр, сделанный под копирку. Он гласит:

Моя драгоценная Рейчел, Я не знаю, как кому-либо когда-либо удавалось написать подобное письмо — любой, кому удавалось, просто трус, дерьмо и бесчестный человек, так что я могу лишь минимизировать все три качества, если буду искренен, насколько это возможно. Несколько недель назад у меня появилось чувство, что то, что я чувствовал по отношению к тебе, меняется. Я не был уверен, что это было за чувство, но оно не проходило и не сменялось ничем другим. Я не знаю, как и почему это происходит; я знаю, что, когда это происходит, — это самое печальное на свете.

Но изменился я сам, а не ты. Так что позволь мне надеяться, что ты (как и я) чувствуешь, что это того стоило, или что позже окажется, что это того стоило, и позволь молить тебя о прощении. Ты — самое важное, что когда-либо со мной случалось.

Ч.

Эти повторяющиеся «чувство» и «чувствовать», а также «меняться», «сменяться» и «изменяться» рождали приятное ощущение спонтанности. «Я сам» смотрелось несколько самодовольно; возможно, просто «я» было бы убедительнее и… скромнее. Но, насколько мне известно, Рейчел — не слишком привередливый читатель.

Чтобы избавиться от помарок, я переписал письмо еще раз. Ответ Коко придется оставить как есть.

Когда я был уже на пути к выходу, зазвонил телефон. Я знал, что звонят мне. Не желая пачкать конверты, я оставил их на столе в гостиной.

— Ну и как было?

— Мм? А, нормально. Меня приняли.

— Голос у тебя не слишком довольный.

— Да нет, на самом деле я рад.

— Почему ты не вернулся домой?

— Сам не знаю. Чувствую себя каким-то разбитым.

— И когда ты приедешь?

Я стиснул зубы.

— Не знаю точно. Я чувствую себя как-то… немного… странно.

Рейчел втянула воздух.

— Чарльз, что это значит?

— Прости. Собеседование было каким-то мучительным. Каким-то не таким, как я ожидал.

— Но тебя приняли?

— Ну да. Ты разговаривала со своей матерью?

— Да, она звонила сегодня утром, чуть ли не извинялась. Арчи заедет за мной вечером. Думаю, мне лучше вернуться. Как ты считаешь?

— Да, конечно. Это самое правильное. Слушай, прости, что я такой офигевший. Ни о чем не беспокойся. Скорее всего, я вернусь завтра. А если нет, то позвоню. Ладно? Я люблю тебя. Пока.

Я почти ничего не чувствовал, шагая по дороге в сторону деревни; я с уважением глядел на сельскую природу, однако мне не удалось заметить торжественного сочувствия в ее безмолвии или упрека в ее молчании. Обычно эта дорога прокручивала передо мной километры отснятых кадров моего прошлого: десятилетний мальчик с ясными глазами, бегущий на автобус в Оксфорд; сальный половозрелый подросток, вышедший побродить в дурном настроении или подрочить где-нибудь в лесочке; юноша, премило читающий Теннисона летним вечерком, или пытающийся подстрелить птицу из маломощного ржавого ружья, или за оградой смолящий бычки с Джеффри, а затем харкающий в канаву. Но сейчас я просто вышагивал по дороге, и моего детства нигде не было видно.

Когда мистер Бладдерби узнал счастливые новости, он поставил мне выпивку, и я минут двадцать болтал с ним и его женой, а письма жгли мне карман. У хозяина лопнуло еще несколько кровеносных сосудов, миссис Бладдерби лишилась матери, двух передних зубов и трети своих волос, но все же я был удивлен тем, как мало они изменились. Казалось, прошли годы с тех пор, как я был здесь последний раз. Нет, не годы. Дни? Нет, и не дни. Казалось, меня не было здесь три месяца.

После захода на почту, когда я возвращался домой, ощущение опустошенности начало проходить. Так что, завидев меня, некоторые деревья принимались пожимать друг другу руки, а ветер шикал на меня, когда я, весь в слезах, подходил к дому.

Письмо Моему Отцу — какой это все-таки замечательный документ! Внятный и в то же время изысканный, настойчивый, но без ворчливости, конкретный, но не сухой, изящный? — да, напыщенный? — нет. Ах, если бы только всезнайка доктор Ноуд мог это прочесть! Единственный вопрос: что же мне делать с этим письмом?

Старый плут на самом деле приехал только во вторник, этим утром. На всякий случай я захватил Письмо с собой, когда пошел проведать его в кабинете.

— Я был на собеседовании. Я поступил.

Похоже, отец и вправду обрадовался. Он подошел и похлопал меня по плечу. Впервые за долгие годы мы касались друг друга. Я вспыхнул.

— Жаль, что еще рано для выпивки, — сказал он.

— Да. Дело в том — но это, в общем, не так уж важно… — я хотел спросить, возьмут ли меня на другой факультет. Я знаю, что этот лучше, но мне не слишком понравился преподаватель, который проводил собеседование. У него масса дурацких идей. И он говорит «авось».

— Авось? Но…

— Нет, он употребляет слово «авось». Меня-то однозначно приняли.

Он улыбнулся — так же, как; улыбался на лестнице у Нормана, здесь — в проходе возле уборной, и сотни раз прежде: моим настроениям, моим мнениям, запискам с объяснением, почему я не могу прийти на урок физкультуры, которые я приносил ему на подпись, любому проявлению моей эксцентричности. Теперь мне было все равно.

— Так, — произнес отец. — Он дает тебе стипендию?

Я сказал, что не уверен.

— Если да, то это может значить, что тебя хотят принять на другом факультете, и он хочет взять тебя прежде, чем это сделают они. — Отец засмеялся, так что я решил, что мне тоже будет уместно засмеяться.

— Он сказал только, что если он меня не возьмет, то возьмет кто-нибудь другой.

— Значит, возможно, он намерен дать тебе стипендию, и в этом случае я позвоню сэру Герберту, и посмотрим, что он посоветует. Да?

— Да. Отлично.

Воцарилось молчание, но оно не было напряженным.

— Отец, только не подумай, что я снова пытаюсь наезжать — я спрашиваю вовсе не из недовольства, — но что, как ты думаешь, будет с тобой и с матерью? Я не провоцирую — просто хочу знать. Я осознаю, что был… но думаю, что теперь смогу понять тебя лучше.

Отец сел и жестом предложил мне последовать его примеру. Он скрестил свои коротенькие ножки и сложил пальцы в замок; он выглядел настороженным, как если бы пытался оценить, насколько я искренен. Затем, откинув голову, Гордон Хайвэй сказал:

— Я полагаю, что останусь с твоей матерью по меньшей мере до тех пор, пока Валентин не станет взрослым, а возможно… возможно и дольше. Вполне вероятно, что мы не расстанемся никогда.

— Вы не думаете о разводе?

— Не сейчас. Как ты знаешь, это крайне дорогое и… хлопотное предприятие, к которому не прибегают без веских причин. А брак — это всегда компромисс, и я уверен, что теперь ты и сам это понимаешь. Это касается любых долгосрочных отношений — а каждый просто обязан рассматривать брак в долгосрочной перспективе. Нет, я полагаю, мы с твоей матерью никогда не разведемся. — Он несколько смущенно пожал плечами. — Это экономически нецелесообразно и в моем возрасте, как правило, излишне.

Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, что одна из самых гадких вещей, не дающих молодому человеку жить спокойно, — это неопределенное давление, которое он испытывает, — давление, вынуждающее его постоянно вести подрывную деятельность, осмеивать увертки взрослых, избегать компромиссов, идти напролом, etc., когда на самом деле он знает, что идеализм более чем бесполезен, и ничего не может с этим поделать. Тинейджер обычно может рассматривать собственное поведение отдельно от поведения других; но у меня уже не оставалось моральных сил.

Да и вообще — завтра мне двадцать. Сделаю аккуратную стрижку, раскатаю отвороты на брюках, куплю шерстяную кофту, новые носки и туфли.

— Понятно, — сказал я. — Да, звучит резонно.

— А как насчет тебя?

— А?

— Как у тебя с твоей юной леди?

Между словами «с» и «твоей» он сделал паузу; однако я все равно был удивлен и даже где-то тронут — не самим вопросом, а тем, что он его вообще задал.

— Все кончилось. Я потерял к ней интерес. По ряду причин.

Он потер свои щеки.

— Да, конечно, когда такое случается — всегда бывает грустно, но постарайся не унывать. Это приходит и уходит. Все — опыт.

— Можешь не объяснять. Конечно, — это опыт. Но почему… — я почувствовал неловкость актера, декламирующего плохо написанный текст, — почему это приходит так долго, и уходит так быстро?

Отец густо рассмеялся.

— Мой дорогой мальчик, если б я знал ответ на этот вопрос, я был бы счастливым человеком. — Он шлепнул себя по ляжкам. — Ну ладно! Я рад, что между нами произошел этот разговор. Он разрядил атмосферу. Увидимся за ужином?

— Возможно. Мне нужно еще кое-что сделать. Написать письма и все такое.

— Конечно.

Мой предпоследний тинейджерский опыт имел место в шесть тридцать вечера, почти пять с половиной часов назад. Я как раз вернулся из паба, неся по бутылке вина в каждом кармане, и воевал с входной дверью. Внезапно я услышал звук колес въезжающей на гравий машины. Я оглянулся и увидел фары в конце подъездной аллеи.

Красный «ягуар» подъехал к дому. Темные очки Рейчел глядели прямо на меня. Дефорест был так озабочен тем, чтобы не глядеть прямо на меня, что даже задел бампером одну из каменных ваз у крыльца.

— Привет, — сказал я.

Дефорест решил остаться в машине.

В деловитом молчании я провел Рейчел в свою комнату. Она села на кровать и вытащила из сумочки на коленях сигарету, лишь на мгновение отведя от меня глаза. Я не чувствовал ни страха, ни удивления. Я притворился, что чувствую и то и другое.

— Ты получила мое письмо?

— Да, получила. — Она старалась говорить официальным тоном, как если бы в своем письме я угрожал судебным разбирательством, а она намеревалась разрешить все наши проблемы на месте. — Да, получила, и поэтому приехала сюда, чтобы тебя увидеть. Или ты думаешь, что можешь…

Но она быстро сбилась. Она наклонила голову, придерживая рукой со скомканной салфеткой свои темные очки. Ее очертания словно бы уплывали вдаль.

Теперь я подхожу к корзине для бумаг и достаю оттуда единственный окурок. На нем остатки коричневой помады. Ведомый любопытством естествоиспытателя, я облизываю помаду. Чувствую вкус пепельницы и кидаю окурок обратно. Тем не менее я считаю, что это был весьма чувственный и авантюрный поступок.

* * *

Я терпеливо ждал, пока она начнет плакать, чтобы я мог, наконец, выйти из-под прицела этого тяжелого, мучительного взгляда.

— Почему… — Она глотнула. — Почему ты этого хочешь?

Ее нос блестел.

— Не знаю. Но я так решил. Прости.

— И это… — Она сдернула очки, чтобы вытереть глаза. Она плакала. Я приблизился. Рейчел плакала в салфетку, затем мне в плечо, затем снова в салфетку. — Это страшное письмо. — Она содрогнулась.

Я заволновался.

— Что же в нем такого страшного? Оно не должно было быть страшным. Почему?

Она помотала головой.

— Стиль или содержание? Я понимаю, что оно могло показаться немного коротким, даже, может быть, чуть-чуть бесцеремонным. Но это оттого, что мне было очень тяжело его писать.

— Так холодно, — сказала она, как если бы рассказывала о своей поездке в Исландию.

— Ну, возможно, все что угодно могло бы показаться холодным после того, — я кашлянул, — что между нами было.

Осталось три минуты. Я возвращаюсь к корзине для бумаг и отыскиваю там салфетку Рейчел, вымазанную тушью для ресниц, — она завалена грудой платков, пропитанных моими собственными соплями и слезами. Я рассматриваю ее и позволяю бесшумно упасть обратно. Теперь я накрываю ее Письмом Моему Отцу.

— Но, Рейчел. Я думал об этом и понял, что не сумею дать тебе то, чего ты хочешь, и то, что тебе нужно. Не знаю, может, Дефорест сумеет?

Если бы только у него было не такое дурацкое имя!

Рейчел наградила меня яростным взглядом поверх салфетки, и я подумал, что будет лучше, если я тоже заплачу. Но это создаст больше проблем, чем разрешит.

— Что я могу сказать? — спросил я.

Я хотел, чтобы она ушла. Я не мог ничего почувствовать, пока она была здесь. Я хотел, чтобы она ушла и позволила мне спокойно ее оплакать.

Пять минут спустя она ушла. Она ушла, так ничего и не сказав мне обо мне самом, так и не спросив, знаю ли я, в чем мои проблемы, так и не закатив мне скандала. Однако она оставила подарок, и весьма существенный. Аннотированный Блейк.

И это навело меня на мысль, что я ни разу ей ничего не подарил. Так ведь?

С шести пятидесяти до шести пятидесяти пяти я бился в конвульсиях, и из моих глаз сыпались искры: позывы на рвоту без рвоты, рыдания без слез; я думал: я бьюсь в конвульсиях и из моих глаз сыплются искры.

К семи я уже чувствовал себя нормально. Я поразмышлял на тему Оксфорда и начал обдумывать, что напишу для конкурса короткого рассказа.

Сейчас я подхожу к письменному столу и достаю из ящика чистый блокнот. Интересно, что я теперь за человек. Я пишу:

В зеркало на туалетном столике Руфь видела своего идиотского медвежонка и свою идиотскую куклу-уродца, сидящих на кровати и глядящих ей в спину. Она положила письмо обратно в конверт, а конверт положила обратно в ящик стола. Она взглянула вниз на безнадежные, бессмысленные развалы косметики, а затем опять подняла глаза. Она подалась вперед и пальцами прикоснулась к едва заметному бугорку на подбородке. Она улыбнулась. Если это не предменструальный прыщик, подумала она, то что же это?

Я прочитываю абзац с начала до конца. Дважды. Он не слишком убедителен.

Я подхожу к окну и замечаю, что уже больше двенадцати. Я сажусь на стул и заправляю ручку чернилами.

Примечания

1

Highway — шоссе (англ.).

2

Hamartia (гр.) — в драматургии: фатальная ошибка, часто приводящая к смерти героя.

3

Филип Ларкин (1922–1985) — английский поэт.

4

Перевод А. Сергеева.

5

Крутое яйцо, запеченное в колбасном фарше.

6

Пурпурное сердце — стимулятор из группы амфетаминов с добавлением малой дозы снотворного; название дано по сердцевидной форме и пурпурному цвету пилюли.

7

Перевод С. Степанова.

8

На двоих (фр.).

9

Фирменное название укрепляющего молочного напитка одноименной компании.

10

Шестнадцатый округ в Париже.

11

Нортроп Фрай (1912–1991) — канадский литературовед, автор монографий о Дж. Мильтоне, У. Блейке, Т. С. Элиоте.

12

Вид крепкого пива.

13

Следовательно (лат.).

14

Смесь пива с лимонадом или безалкогольным имбирным пивом.

15

Перевод С. Степанова.

16

«Селия срет» — цитата их стихотворения Джонатана Свифта «Будуар Леди». Свифт являлся настоятелем собора Сент-Патрик в Дублине.

17

«Леди из Шалотта» («Владычица Шалотта») — поэма А. Теннисона.

18

От versus — против (лат.).

19

Поэма Т. Элиота.

Content

Мартин Эмис
Записки о Рейчел

Семь часов: Оксфорд

Семь двадцать: Лондон

Без четверти восемь: «Коста Брава»

Восемь тридцать пять: Записки о Рейчел, том 1

Девять: уборная

Полдесятого: Чарли на верном пути

Десять ноль пять: роща

Десять тридцать пять: Упадок

Одиннадцать десять: Записки о Рейчел, том 2

Одиннадцать двадцать: «Селия срет» (Настоятель собора Сент-Патрик)

Без двадцати: собачий зной

Полночь: совершеннолетие

Примечания